Елена Хаецкая Чудовище южных окраин

1. ДОЖДЬ

Я сказал ему:

— Исангард! (Это его так зовут). Люди — существа грубые и толстокожие, им такая погода, может, и нипочем. Но я выносить ее не в состоянии.

Он отмолчался. Я зарылся в свой плащ и надвинул капюшон на глаза. Если от дождя никак нельзя укрыться, то, по крайней мере, можно на него не смотреть.

А он шел и шел себе. И я за ним плелся, непонятно зачем. Тропинка липла к ногам, а по краям ее качалась высокая крапива, из которой высовывались всякие сучья и коряги. Над нами шумели деревья и завывал ветер.

Я сказал ему в спину, по возможности сдержанно:

— Я Пустынный Кода. Я не люблю, когда сыро.

Вообще-то он не урод. Не такой, во всяком случае, урод, как другие люди. Ростом он повыше меня (я у него помещаюсь под мышкой), глаза у него хоть и маленькие, но темные, спокойные. Терпеть не могу эти бешеные светлые глаз — а здесь такие у каждого второго. Тощий он, все ребра видны даже сквозь одежду, но выносливый и упрямый. Это мне в нем очень нравится. Я-то совсем не выносливый. А когда он улыбается, видно, что один зуб у него косо обломан.

Но в тот день он был страшно злой и поэтому казался мне уродом, не лучше остальных людей. Он пробормотал что-то насчет распустившейся нечисти, избалованной донельзя, и я сообразил, что он имеет в виду меня. Я очень обиделся и даже решил зареветь, но он ведь шел впереди слез моих все равно бы не увидел.

Я Пустынный Кода, это нечто вроде гнома, если кому-то непонятно. Я обитаю в пустыне и терпеть не могу сырости. А эти Южные Окраины, куда нас с ним занесло, — только и радости, что называются «Южные», а на самом деле это обыкновенный север. Гнусный, мокрый север, к тому же сплошь заросший крапивой в человеческий рост. Людей здесь мало, потому что такие жуткие условия жизни даже людям не по зубам. Они отсюда постепенно уносят ноги. А остаются жить здесь только патриоты-самоистязатели. (Можно себе представить, что это за публика).

Я его спросил:

— Почему это называется «юг», объясни.

Он сказал, что все на свете относительно. Относительно Северного Берега это самый настоящий юг.

Словом, мы попали в отвратительную местность. Люди здесь под стать климату. Самая скверная репутация у племени аланов, а наиболее невыносимым характером из всех аланов природа-матушка наделила моего Исангарда. От него даже его соплеменники стонали. Отсюда легко понять, как мне везет в жизни.

Впрочем, стонали от него лет семь назад, когда он был еще двадцатилетним поганцем. За эти годы он изрядно состарился. К тому времени, как мы оказались у него на родине, я знал его уже года четыре. Я многим был ему обязан, но дело даже не в этом. Просто у меня, кроме него, никого не было.

Я ковылял за ним, как за путеводной звездой, если только бывают такие грязные и оборванные путеводные звезды. Я тихонько ныл и подскуливал, но он плевать на это хотел, я понимал это по его равнодушной спине. Холодный дождь поливал нас обоих с неиссякаемым упорством, деревья раскачивались в вышине. Поперек скользкой глинистой тропинки лежали палки. Они так и норовили уцепить нас за ноги. Я несколько раз споткнулся и, наконец, полетел носом в грязь. Это было не столько больно, сколько обидно. Я даже не стал подниматься, так и остался лежать в луже, безмолвно глотая слезы. А он, оказывается, слушал, как я шлепаю сзади, хотя и не подавал виду, потому что как только я упал, он сразу обернулся. Постоял, посмотрел со стороны, как я реву, потом понял, видно, что вставать я не собираюсь, и подсел рядом на корточки. Я уставился на него в надежде, что он все-таки возьмет меня на руки, и нос у меня задрожал от сильных переживаний.

Он погладил меня по голове и сказал:

— Бедняга. Даже уши посинели.

Тут я зарыдал уже в голос, и он, подумав, взвалил меня себе на шею. Я вцепился в него и сразу затих. Он потащил меня дальше. По его мнению, дороги на то и существуют, чтобы выводить куда-нибудь. А мне почему-то казалось, что здесь, в Южных Окраинах, ни к чему хорошему эти дороги привести не могут.

Через полчаса деревья расступились и показалась поляна. Здесь дорога обрывалась внезапно и окончательно, словно желая показать нам всем, что свое дело она сделала. Дальше начинался лес — грозный, шумный, неприступный. Несколько пустых домов безмолвно мокли под дождем. Мы увидели два сгнивших стога, повалившийся плетень и заросли одичавшей малины. Ягод висело очень много, и все они раскисли от воды. Малину я люблю, она сладкая, а среди нечисти полно сладкоежек, и я не исключение. Но эту малину даже мне есть почему-то не захотелось. Исангард же вообще не обратил на нее внимания. Он озирался по сторонам.

С первого взгляда было ясно, что деревня брошена. Черные дома, стоявшие крыльцо к крыльцу в одну линию, уже начинали уходить в землю, хотя в целом они были еще крепкими и могли простоять здесь не один год. Только у одного провалилась крыша, и из дыры торчали бревна. Я прислушивался, как мог, но не слышал ни одного голоса: домовые либо ушли, либо вымерли. Потом мы натолкнулись на колодец с журавлем. Нам это было без надобности: в такую погоду пить неохота. И, наконец, в окне последнего дома мелькнул тусклый свет.

Исангард спустил меня на землю и поднялся по ступенькам на крыльцо. А мне вдруг стало не по себе. С чего это здесь горит свет, если деревня брошена? Я хоть и нечистая сила, но не до такой же степени, чтобы тягаться с вампирами и прочей дрянью, которая имеет привычку вить гнезда в подобных местах.

— Уйдем отсюда, — сказал я жалобно. — Не нарывайся на неприятности, Исангард.

Он тут же постучал в дверь. Ему никто не ответил, и я обрадовался.

— Нет здесь никого, — сказал я. — Видишь сам. Пошли отсюда.

Но он тихонько приоткрыл дверь, и на крыльцо тут же высунулся остроухий пес. Морда у него была веселая, и весь он был такой молодой и дурашливый. С собаками мой Исангард всегда очень вежлив. Я даже думаю, что когда-то он был собакой. Он позволил псу обнюхать свои руки, после чего животное совершенно растаяло и начало ластиться и подпрыгивать, норовя лизнуть его в физиономию. Я вытаращил на пса свои круглые желтые глаза, и пес завял. Он опустил хвост и уплелся в глубину дома. Исангард пошел за ним.

Притолока была настолько низкой, что даже ему пришлось немного нагнуть голову, чтобы не посадить себе шишку на лоб. Я шмыгнул следом, и мы оказались в просторных и совершенно темных сенях. На бревенчатых стенах угадывались разнообразные предметы, вроде вил и хомутов, санки, корыта и еще какая-то дрянь, а также большое количество пауков. Я их шкурой чувствую.

От сеней еще более низкая дверца, обитая драной клеенкой, из-под которой вылезала грязная вата, вела в так называемые жилые помещения. Давясь от отвращения, я пролез и туда.

Исангард поздоровался. Как мне показалось — наугад, потому что в первую минуту я никого не увидел.

Комната была крошечная, наполовину перегороженная печкой. На стене висел облезлый ковер, а над ковром коптила тусклая керосиновая лампа. Окошко, похожее больше на бойницу, было затянуто грязной марлей — от комаров. Выцветшие и очень пыльные бумажные цветы были заткнуты между бревен над окном.

На провалившейся тахте под ковром сидели двое.

Во-первых, там был бродяга, вроде нас. Шляются по всему северу такие вот неприкаянные личности, обвешанные оружием с головы до ног, в поисках с кем бы подраться, кого бы пограбить. Сельский труд вызывает у них отвращение, и оно, в общем-то, вполне закономерно, если вдуматься: работаешь, работаешь, ковыряешься в земле, света белого не видишь, а потом явился такой вот балбес — и ограбил. Я так это понимаю.

Я попробовал прочитать его мысли, чтобы не тратить времени на выяснения, кто он такой да что здесь делает, но натолкнулся на преграду. Я успел услышать только обрывок, вроде «нелегкая принесла», после чего все мгновенно стихло. Перестать думать он не мог, такое никому не под силу. Значит, он почувствовал, как я залез к нему под черепушку, насторожился и принял меры. Ай-ай-ай. Стало быть, это не простой балбес. Я присмотрелся к нему повнимательнее. Бог он, что ли… Больно гнусный вид у него для бога. Скорее, какой-нибудь захудалый великан, потому что для порядочного великана ростом он явно не вышел.

Да, и во-вторых, там была девушка. Такой невинный стебелек, сероглазенький, с жалобным ротиком.

С ними-то Исангард и поздоровался, как выяснилось.

Я вышел вперед и сказал:

— Я Пустынный Кода. Здесь очень сыро, я не привык. А это Исангард. Он тоже мокрый, как собака. Он устал еще сильнее, потому что нес меня на руках. Хотя он привык. Он человек.

Потом, кстати, оказалось, что из нас четверых в этой хибаре только один Исангард и был человеком. То, что бродяга был не просто бродягой, это я сразу уловил. Но и девица оказалась не таким уж стебельком.

Выслушав мою речь, она встала с тахты и ласково взяла меня за подбородок.

— Ух, какие глазищи, — сказала она, обращаясь к своему приятелю. — Посмотри, Гримнир…

Честно говоря, я оскорбился. На Восточном Берегу такая кроха умчалась бы от меня куда глаза глядят и потом неделю ходила бы обвешанная колокольчиками, дабы отогнать мое зловредное влияние.

— Я Пустынный Кода, — прохрипел я своим самым низким голосом. — Я насылаю бедствия и ураганы, я источник зла и коварства…

Девица, улыбаясь, перевела взгляд на Исангарда, и я чуть не помер от злости, увидев, что и он улыбается с самым дурацким видом.

— Вы, наверное, хотите чая, — сказала она. — Располагайтесь, здесь вы дома.

— Чей это дом? — спросил Исангард.

— Мой.

Девушка повернулась к окну и взяла с узенького подоконника две треснувшие чашки в грязных коричневых разводах. На подоконнике рядом с ними дремала ядовито-зеленая ящерица. Девушка сняла корзинку, свисавшую на веревке с потолочной балки, вытащила оттуда несколько кусков хлеба. Я слушал, как крутой кипяток льется из чайника в чашки и как потрескивает битый фарфор под горячей струей, и недоумевал: такая эта девчушка хорошенькая, а живет в гнусной дыре, где пахнет кислятиной и перепревшим сеном.

Дождь, как будто надумав что-то новенькое, внезапно переменил направление и косо забарабанил прямо в окна. Ящерица недовольно шевельнулась и опять замерла.

Чай мне не понравился. Он имел запах того же сена, к тому же, на поверхности чашки плавала радужная пленка, совсем как в болотной луже. Зато он был горячий, и я немного согрелся.

От наших с Исангардом мокрых плащей начал распространяться запах псины. Я и не обратил внимания на такую мелочь, но Исангард чувствовал себя паршиво. Ему девчонка эта понравилась. А мне она совсем не понравилась. Кикимора, что ли.

— Я Имлах, — сказала она, и я насторожился. Мне показалось, что она прочитала мои мысли. — А это Гримнир, странствующий воин.

Исангард сообщил им, что он уроженец Южных Окраин, что он тоже странствующий воин и что странствовать ему ужас как надоело.

В темном углу невидимо зашуршала кошка. Лампа коптила отчаянно. Гиблое здесь было место. Я не люблю нелюди, а эти двое были нелюдь. И они вцепились в моего Исангарда, я это видел. Им что-то нужно было от него.

Мы пили чай молча и очень громко глотали в полной тишине. Тишина эта была удручающей. К тому же, и кошка действовала мне на нервы. Наконец, я не выдержал и потребовал, чтобы меня уложили спать. Исангард извинился и попросил разрешения сопроводить меня на чердак, поскольку я могу упасть, когда буду карабкаться по лестнице. Все-таки он славный парень. Знает, что я боюсь высоты. Сам-то он ничего не боится, и когда-нибудь это погубит нас обоих.

Мы вышли в темные сени. Здесь дождь стучал намного громче, чем в комнате, и было побольше воздуха.

— Исангард, — сказал я шепотом, — уйдем отсюда. Здесь плохое место.

Он хмыкнул.

— Ревнуешь? — спросил он. — К этой девочке?

Я помотал головой. Не такой я дурак. Одно дело — мужская дружба, другое — разнообразные девчонки.

Он потрогал мои уши, обнаружил, что они полыхают от жара, и, кажется, испугался, что я заболел. А я не заболел, я просто очень рассердился.

— Нелюдь она, — сказал я. — И мужик этот тоже не человек, Исангард. Надо удирать отсюда, пока не поздно. Они втравят тебя в поганое дело. Послушай, что тебе говорит специалист.

Конечно, спорить с ним бесполезно. Я даже думаю, что этот Гримнир, или как его там, уже успел ему что-то внушить. Исангард пощекотал меня за ухом и сопроводил на чердак, где велел спать и ни о чем не думать. И ушел.

Я долго лежал на прелом сене, стараясь поменьше его нюхать, и слушал дождь, который к вечеру поутих и теперь деликатно бродил по крыше. Беда была в том, что я ничего не мог здесь натворить. Землетрясения, которые так эффективны на Восточном Берегу, здесь невозможны. Район абсолютно не сейсмичен. Ни чума, ни холера, ни оспа мне не помогут: нет ни большой скученности населения, ни жаркого климата, ни чужеземных кораблей — ну просто ничего. Я без всего этого как без рук. Что еще бывает? Ураган? Исключено. Пыльная буря? Ой, мама, мамочка, какая еще пыльная буря…

Мерзкая мокрая капля, просочившись сквозь крышу, стукнула меня по носу. Я даже подскочил. Наводнение! Я сосредоточился, пытаясь найти ближайшую реку и разлить ее. Река ответила мне из-под болота. Я напрягся и весь вспотел от усилий. Вода начала подниматься. Мне нужен был бурный поток, смывающий все на своем пути. Но я добился лишь того, что болото стало непроходимым, а низины наполнились лужами. И все.

И тогда я тихо, жалобно заплакал. Я всего лишь Пустынный Кода, маленькая нечисть, и теперь, когда мой единственный друг попал в лапы этих двух коварных личностей, я остаюсь на земле совершенно один. Пожалуй, мне не стоит на ней оставаться. Я начал перебирать в мыслях различные способы самоубийства и незаметно для себя заснул.

Загрузка...