Чужая реальность

Arno Strobel

Der Trakt

Перевод: Иван Висыч

Арно Штробель

Чужая реальность

(2010)

Оглавление

Глава 01.

Глава 02.

Глава 03.

Глава 04.

Глава 05.

Глава 06.

Глава 07.

Глава 08.

Глава 09.

Глава 10.

Глава 11.

Глава 12.

Глава 13.

Глава 14.

Глава 15.

Глава 16.

Глава 17.

Глава 18.

Глава 19.

Глава 20.

Глава 21.

Глава 22.

Глава 23.

Глава 24.

Глава 25.

Глава 26.

Глава 27.

Глава 28.

Глава 29.

Глава 30.

Глава 31.

Глава 32.

Глава 33.

Глава 34.

Глава 35.

Глава 36.

Глава 37.

Глава 38.

Глава 39.

Глава 40.

Глава 41.

Глава 42.

Глава 43.

Глава 44.

Глава 45.

ГЛАВА 01.

Когда Сибилла увидела, как её мальчика втянули на переднее сиденье чужой машины, она окаменела. На мгновение ей показалось, что сердце остановилось.

Она ещё услышала сдавленный крик Лукаса — а потом из салона высунулась татуированная рука и рывком захлопнула дверь. Сибилла успела заметить, что синяя татуировка покрывала всё предплечье до самой тыльной стороны ладони.

Секундой позже машина рванула с места, визжа покрышками. Оцепенение наконец отпустило — и Сибилла с криком бросилась бежать.

Корма автомобиля стремительно уменьшалась. Лёгкие горели, она хватала воздух ртом, но никак не могла вдохнуть достаточно глубоко, словно кислород отказывался проникать в грудную клетку. Дорога перед глазами поплыла мутными разводами, превращаясь в бесформенное месиво. Торопливым движением она провела предплечьем по глазам и сосредоточилась на тяжёлом ритме собственных ног.

Ещё через несколько секунд автомобиль исчез за поворотом.

А вместе с ним — её ребёнок.

— Лукас…

Сибилла остановилась. Она ощущала неприятное тянущее чувство в разных точках головы и груди. Жжение в лёгких прекратилось, боль в ногах тоже исчезла.

Всё вдруг стало странно ирреальным. Её восприятие, словно натянутое до предела и отпущенное, отлетело прочь от чудовищной сцены и на мгновение закружилось в призрачном промежутке между сном и явью.

Сибилла растерянно открыла глаза и встряхнула головой, пытаясь запустить застывшие мысли. Она лежала в затемнённой комнате, пронизанной зеленоватым мерцанием.

Сон. Всего лишь сон.

Но облегчение приходило нехотя — тупое чувство страха всё ещё не разжало своей жестокой хватки. И она не знала, где находится.

Она повернула голову. Взгляд упал на два монитора, установленных на стойке рядом с больничной кроватью. Яркие точки нервно бежали слева направо по зелёному фону, волоча за собой хвосты, как маленькие кометы. Из каждого прибора сбоку выходил жгут, который через несколько сантиметров рассыпался на бесчисленные тонкие провода, исчезавшие под одеялом прямо у её тела.

Она приподняла голову и снова почувствовала то самое тянущее ощущение, от которого проснулась.

Осторожно ощупав кожу головы, она обнаружила, что часть проводов закреплена прямо там. Невидимая рука сжала горло. Дышать стало трудно. Она чувствовала, как глухая паника начинает закипать где-то под поверхностью сознания.

Сибилла закрыла глаза и сосредоточилась на дыхании: вдох — ровный, глубокий, — мысленно проследила поток воздуха через лёгкие, ощутила, как кислород возвращает телу покой и силу.

Давление на горле чуть ослабло.

Почему я в больнице? Приборы наблюдения… Как… как я сюда попала? И зачем? А… Лукас — что с Лукасом? С ним всё хорошо?

Она отчаянно надеялась, что он дома, с отцом, — что бы с ней самой ни случилось.

Авария. Наверняка я попала в аварию — другого объяснения нет.

Осторожно Сибилла приподнялась. Один из проводов, как тонкая холодная змейка, неприятно скользнул по обнажённой коже спины — там, где больничная рубашка разошлась. Поёжившись, она откинула белую простыню.

Ноги были голыми. Повреждений не видно. Она пошевелила пальцами, стопами, подтянула колени и снова вытянула ноги. Затем приподняла полотняную рубашку и посмотрела на свою обнажённую грудь и присоски под ней, к которым крепились четыре провода.

И здесь — никаких повреждений. Трусики, которые на ней были, ослепительно белые. Наконец, кончиками пальцев обеих рук она осторожно ощупала лицо и тоже не обнаружила ничего необычного.

Она медленно опустилась на подушку.

Ладно, Сибилла, только без паники. Что бы ни произошло — ты, очевидно, обошлась без серьёзных травм.

Но что?.. Кошмарный сон вспыхнул в памяти и мгновенно прогнал по телу горячую волну. Что, если это был вовсе не сон? Что, если она потеряла сознание от изнеможения, когда бежала за машиной, в которой этот тип с татуировкой увёз её ребёнка?

Она распахнула глаза. В считаные секунды лоб покрылся испариной. Паника, которая совсем недавно уже подступала, возвращалась гигантскими шагами.

Думай, Сибилла, ты должна думать. Разве такое возможно?

Нужно было взять себя в руки и вспомнить подробности. Но картины оставались обрывочными, размытыми. И было что-то другое, что пробивалось на передний план памяти.

Устремив взгляд в потолок, на который лёг фосфоресцирующий налёт от зелёного свечения мониторов, она попыталась сосредоточиться: что она делала последним, прежде чем очнулась в этой комнате?

Я… — воспоминание было совсем близко, на расстоянии вытянутой руки, — и оно не имело отношения к Лукасу.

Она снова закрыла глаза, и наконец перед внутренним взором замелькали первые сцены — пока смутные, слишком быстрые, чтобы ухватиться за какую-нибудь из них. Но потом, медленно, стали проступать узнаваемые фрагменты, выстраиваясь в последовательность.

Вечер. Я ужинала с Элькой в греческом ресторане в Прюфенинге и иду домой пешком. Почти полночь, а всё ещё очень тепло — не меньше двадцати градусов. Элька предложила подвезти, но я захотела пройтись.

Она моргнула.

Короткая дорога… через маленький парк… высокие живые изгороди. Скудный свет полумесяца, молочно-процеженный сквозь тонкие облака, превращает их в угольно-чёрные стены. За спиной — хруст ботинок по гравийной дорожке… я оборачиваюсь… —

Дыхание Сибиллы участилось. Она судорожно пыталась вспомнить дальше. Услышала собственный стон и рывком открыла глаза.

Что произошло в том парке? На неё напали? Может быть, её даже…

Торопливым движением рука нырнула под одеяло, скользнула по плоскому животу вниз — туда, где она, возможно, должна была чувствовать боль, если…

Всё казалось невредимым.

Она убрала руку и ощутила острую боль там, где простыня задела тыльную сторону ладони. Подняв руку, она рассмотрела почти идеально круглый кровоподтёк с маленькой тёмной точкой посередине — след неаккуратно поставленной капельницы.

Итак: она лежит без видимых повреждений в больнице и, судя по всему, была под капельницей. Ни единой живой души поблизости, у которой можно спросить. Даже Йоханнеса нет.

А кстати — если на неё напали или она попала в аварию, — почему Йоханнес не стоит встревоженный у кровати, на случай если она очнёт…

Потому что он должен присматривать за Лукасом. Лукас.

Но где врачи и медсёстры, которые за ней ухаживают? И который, собственно, час?

Кнопка вызова. У каждой больничной кровати есть кнопка. Она искала над собой, за собой, рядом с собой — кнопку или что-нибудь похожее на кнопку вызова медсестры.

Ничего. Она откинулась на подушку.

Что это за странная палата — без окон и без малейшей возможности для пациента дать о себе знать?

Как в склепе, — подумала она и невольно громко застонала.

Воображаемая рука на горле снова сомкнулась — и на этот раз всерьёз. Воздух, который Сибилла втягивала частыми короткими глотками, уже не мог пробиться до лёгких. Повинуясь порыву, она хотела вскочить и сорвать с себя всё, освободиться от всякого груза в надежде, что тогда сможет снова дышать.

Мне нужно… —

Звук открывающейся двери заставил её испуганно обернуться. С правой стороны комнаты на фоне хлынувшего света обозначился тёмный силуэт. Зрелище было жутковатое — словно вырезанная из чёрной бумаги фигура. Но по крайней мере, она была больше не одна.

Давление на горло ослабло, удушье отступило.

— Вы проснулись. Как чудесно, — произнёс низкий, приятный мужской голос, и тёмная фигура двинулась вперёд.

Двумя секундами позже Сибилла с бьющимся сердцем различила узкое лицо мужчины лет пятидесяти, увенчанное густой шапкой чёрных волос. Он улыбался ей.

Почти хрупкая фигура, никак не вязавшаяся с этим глубоким голосом, была облачена в белый врачебный халат минимум на два размера больше, чем нужно. Плечевые швы свисали до середины плеч, рукава были многократно подвёрнуты. Из нагрудного кармана торчала головка стетоскопа. Бейдж на кармане гласил: «Д-р Э. Мюльхаус».

Мужчина остановился и с интересом разглядывал её, словно ожидая реакции.

— Где… где я? Что случилось?

Собственный голос показался ей тонким и надтреснутым.

Улыбка мужчины стала шире.

— В больнице. Вы только что очнулись после глубокой потери сознания. Я вам сейчас всё объясню, но сначала важно, чтобы вы ответили мне на несколько вопросов.

Сибилла покачала головой — насколько позволяли провода.

— Нет, прошу вас, скажите мне, что со мной. Что произошло?

Изящная рука осторожно легла на её ладонь с кровоподтёком.

— Скоро. Но сначала ответьте, пожалуйста, на мои вопросы.

Сибилла уронила голову на подушку и уставилась в потолок.

— Ладно. Спрашивайте.

— Назовите, пожалуйста, ваше имя.

— Сибилла Аурих.

— Где вы живёте?

— В Прюфенинге.

Мюльхаус кивнул, по-прежнему улыбаясь.

— Посмотрите, пожалуйста, на меня внимательно. Вы меня знаете?

Она изучила его лицо.

— Нет, насколько мне известно. К чему этот вопрос? Я должна вас знать?

Он покачал головой.

— Нет, фрау Аурих, весьма маловероятно, что вы меня знаете. Я — главный врач этой клиники, и своими вопросами я лишь пытаюсь выяснить, всё ли с вами в порядке. Что, по всей видимости, так и есть.

— Ничего не в порядке! — взорвалась Сибилла, и сама услышала, как визгливо прозвучал её голос. — Я очнулась в этой тёмной комнате без окон и до сих пор не знаю почему! Я… я обвешана проводами, как измерительный прибор, здесь нет даже кнопки вызова, и… Господи, скажите же мне наконец, что со мной произошло!

Она ничего не могла поделать со слезами, катившимися по щекам.

Доктор Мюльхаус понимающе кивнул и поднял руку.

— Фрау Аурих, скажите: что последнее вы помните?

Всхлипывая, она рассказала ему про вечер в греческом ресторане и обратный путь через парк. Когда она закончила, Мюльхаус удовлетворённо кивнул. Он подтянул стул, стоявший у изголовья, и сел.

— На вас напали в парке. Ударили тупым предметом и ограбили, — объяснил он.

Увидев, как Сибилла вздрогнула, он быстро добавил:

— Вас не изнасиловали. Но удар по голове оказался настолько сильным, что вы очень долго не приходили в сознание. Вы на… —

— Как долго? — перебила она.

Он посмотрел на свои ухоженные ногти, прежде чем снова встретился с ней взглядом.

— Очень долго, фрау Аурих. Без малого два месяца.

Его взгляд изменился — теперь он смотрел пристально, оценивающе, как исследователь, наблюдающий реакцию подопытного животного на инъекцию.

Сибилле показалось, будто больничная кровать вместе с ней начала раскачиваться. Она прижала ладонь ко рту и прошептала сквозь пальцы:

— Два месяца? Боже мой.

Доктор Мюльхаус сидел рядом — молча, почти неподвижно, — пока Сибилла пыталась осмыслить услышанное.

Восемь недель без сознания? Что могло произойти за восемь недель? Что с…

— Где мой сын? Он с мужем? С ним всё в порядке? И с Йоханнесом тоже?

Выражение лица врача изменилось мгновенно, словно кто-то переключил невидимый тумблер, — и невидимый кулак с размаху вошёл Сибилле под рёбра.

— Что с вами? Почему вы так странно на меня смотрите? Что-то случилось с Лукасом?

Доктор Мюльхаус засунул руки в карманы распахнутого халата, свисавшего по обе стороны стула почти до пола, и слегка склонил голову набок.

— Расскажите мне о мальчике, — попросил он тоном, который Сибилле совершенно не понравился.

Так разговаривает отец с маленьким ребёнком, которого хочет утешить. Или психиатр — со своей пациенткой.

Рывком она села. При этом сорвала несколько проводов, закреплённых на голове какой-то субстанцией, крошки которой посыпались на одеяло. Кажется, она выдрала и несколько волос, но проигнорировала короткую боль так же, как и удивлённый взгляд врача.

— Почему вы не отвечаете на мой вопрос? Что с моим мальчиком?

Мюльхаус, казалось, взвешивал, сколько может ей сказать, а кровь тем временем бешено пульсировала в её жилах. Наконец он произнёс тем же психиатрическим голосом:

— Фрау Аурих, вам нужно набраться терпения. Удар по голове и долгое пребывание в коме… Возможно, ещё не раз случится, что вы будете путаться. Но со временем… —

— Что вы несёте, чёрт возьми, и почему не отвечаете ни на один мой вопрос?! — перебила она и тут же испугалась, что он вообще замолчит, если она разозлится ещё сильнее.

Она закрыла глаза, глубоко вздохнула и сложила руки — словно для молитвы.

— Пожалуйста, — тихо произнесла она. — Пожалуйста, скажите мне, что с моим сыном всё хорошо.

Мюльхаус наклонился вперёд и положил свою ладонь на её руки.

— Фрау Аурих, я не могу объяснить, почему… я имею в виду — откуда взялись эти мысли. Возможно, их спровоцировал удар по голове, но… Фрау Аурих, вы заблуждаетесь. У вас нет сына.

Она уставилась на него, а её рассудок одновременно пытался осмыслить то, что она только что услышала, — и отторгнуть это. Секунды текли, утрачивая свою значимость. Она не знала, сколько они просидели друг напротив друга в молчании, пока наконец разум не предложил ей приемлемое объяснение для невозможной ситуации.

— Доктор, я не знаю, откуда у вас информация обо мне, но она явно неполная. Моего сына зовут Лукас, ему шесть лет. Вернее, если я действительно так долго пролежала в коме, как вы утверждаете, ему уже семь. Он родился девятнадцатого августа две тысячи первого года в… — она на мгновение запнулась, прежде чем продолжить; всё ощущалось так странно, — …в Мюнхене, клиника «Рехтс дер Изар». Гинеколога звали доктор Блезиус. Мы тогда снимали квартиру в Богенхаузене.

Когда она упомянула их прежнее жильё, её охватило странное чувство. Словно она сказала что-то, чего вовсе не собиралась говорить. Она тряхнула головой, будто пытаясь прогнать эту непонятную мысль, и подняла взгляд на врача, всё так же молчаливо сидевшего у кровати.

Что я… —? ГДЕ мы жили? Она не могла вспомнить. Удар по голове… Впрочем, это неважно.

— Вам достаточно, доктор Мюльхаус, или желаете услышать ещё? Вы полагаете, я всё это только что выдумала?

Мюльхаус покачал головой из стороны в сторону и обнажил в неудавшейся улыбке ряд ухоженных зубов.

— Нет-нет, фрау Аурих, я уверен, что то, что вы мне рассказали, вы считаете реальным. Но это не меняет того факта, что всё это — результат удара, нанёсшего ущерб вашему мозгу. Видите ли, — он откашлялся, — человеческий мозг способен на совершенно невероятные вещи. Но столь же невероятны фокусы, которые он может с нами вытворять, когда повреждён. И чем скорее вы это примете, тем выше шансы на быстрое и полное выздоровление. Вам ни в коем случае не следует… —

Не говоря ни слова, Сибилла откинула простыню и задрала тонкую рубашку. То, что при этом она обнажила грудь перед врачом, её не волновало. Быстрыми движениями она сорвала с тела все провода. Присоски оставили красные пятна на коже.

Доктор Мюльхаус не шелохнулся, зато яркие точки на мониторах разразились бешеной пляской, сопровождаемой пронзительным высоким писком. Когда Сибилла спустила ноги с кровати, Мюльхаус без малейшей спешки обошёл койку и привычными движениями выключил приборы. Зеленоватое мерцание тотчас исчезло, и комнату освещал теперь лишь свет из коридора да маленький настенный светильник за изголовьем кровати.

— Я сейчас оденусь и покину эту странную больницу, — заявила Сибилла, стараясь не выдать страха и вложить в голос решимость. — Вы уже сообщили моему мужу, что я пришла в себя? Или вы собираетесь убеждать меня ещё и в том, что я не замужем? А полиция? Разве не нормально, что полиция приезжает сюда и задаёт мне вопросы?

— Мы… мы, разумеется, сообщим вашему мужу, что вы пришли в сознание, фрау Аурих. И полиции тоже — как только я сочту вас способной давать показания.

— Я чувствую себя хорошо и хочу видеть моего сына.

Почти вызывающее спокойствие, которое Мюльхаус демонстрировал всё это время, наконец стало его покидать.

— Прежде всего вам нужно одно — абсолютный покой, — произнёс он заметно более жёстким тоном.

И прежде, чем Сибилла успела что-либо возразить, он повернулся и вышел из комнаты.

Глазам потребовалось время, чтобы привыкнуть к слабому свету маленького светильника. Она почти ничего не различала на стенах, но рядом с дверью наверняка должен быть выключатель.

Решительно она двинулась вперёд, но через два шага резко остановилась.

Восемь недель комы… Как возможно, что я встала без труда? Почему я могу нормально ходить — как будто легла всего несколько часов назад?

Мне нужно выбраться отсюда. Вполне возможно, что они вообще не станут звонить Йоханнесу, и он так и не узнает, что она очнулась и с ней всё в порядке. Если он вообще знает, где я.

Двумя широкими шагами она оказалась у двери и принялась ощупывать стены по обе стороны в поисках выключателя. Тщетно. Тогда она нащупала дверную ручку — но там, где ожидала её найти, пальцы скользнули лишь по узкой продолговатой прорези цилиндрового замка.

Она опустила руки и прижалась лбом к прохладной гладкой поверхности двери.

Заперта.

С момента пробуждения в этой комнате её жизнь, казалось, состояла из одних странностей. Этот врач, якобы многонедельная кома, затемнённая палата, в которой её держат взаперти…

Может быть, меня похитили? Накачали наркотиками, пока не поместили в эту комнату? Это объяснило бы и кровоподтёк на руке. Но тогда зачем мониторы, к которым её подключили? И к чему этот жуткий фарс с Лукасом, которого якобы не существует?

Сибилла отклонилась назад и уставилась на тёмную плоскость двери без ручки.

Лукас!

Ей нужно немедленно к сыну. Вся покорность разом испарилась. Она сжала кулаки и принялась молотить по двери изо всех сил, но толстое дерево поглощало удары почти целиком. Ничего, кроме глухого гула. Она продолжала бить и кричала что есть мочи.

Бессчётное количество ударов спустя она опустила саднящие руки, развернулась и привалилась спиной к двери, тяжело дыша.

Медленно сползла по ней вниз — и села на пол.

— Лукас, — прошептала она со слезами на глазах. — Лукас.

ГЛАВА 02.

Она не знала, сколько времени просидела на полу, привалившись спиной к двери, когда ощутила резкий толчок в спину.

Сибилла вскочила мгновенно, сделала несколько быстрых шагов прочь от двери и обернулась. Доктор Мюльхаус сначала заглянул в узкую щель и лишь затем вошёл в комнату, закрыв за собой дверь.

Ключ, — подумала Сибилла. — У него при себе ключ.

Должно быть, он прочёл раздражение на её лице, потому что примирительно поднял руку и произнёс мягким голосом:

— Фрау Аурих, прошу вас, сохраняйте спокойствие. Я хочу вам помочь — вы должны мне поверить.

— Помочь? Вы заперли меня здесь и лжёте мне в лицо. Это и есть ваша помощь? Верните мои вещи и немедленно выпустите меня отсюда. Это единственная помощь, которую я от вас хочу.

Он покачал головой с серьёзным видом.

— К сожалению, ваше состояние этого не позволяет.

Заметив, как напряглось тело Сибиллы, он поспешно добавил:

— Если вы будете благоразумны и станете сотрудничать со мной, вы очень скоро выйдете отсюда. Обещаю.

— Где мой сын? И где мой муж? — спросила Сибилла настойчиво.

Мюльхаус покачал головой и с театральным вздохом шумно выдохнул.

— У вас нет сына, фрау Аурих. И пока вы этого не осознаете, я при всём желании не могу вас отпустить. Вы представляете опасность для себя и для окружающих. Поэтому — отдыхайте, прошу вас.

С этими словами он медленно повернулся к двери.

Если он сейчас уйдёт — всё кончено. Думай о своём ребёнке!

Три шага отделяли Мюльхауса от двери. Сибилла в отчаянии оглядела полутёмное помещение, не имея ни малейшего представления, что именно ищет.

Два шага.

Лукас…!

Ещё шаг. С отчаянной решимостью она бросилась вперёд и со всей силы врезалась в спину врача. Щуплое тело швырнуло на дверь, и он рухнул на пол.

Сибилла хотела воспользоваться его замешательством и наброситься на него, но Мюльхаус лежал неподвижно. Похоже, он потерял сознание.

Она застыла над ним, широко расставив ноги, тяжело дыша.

Он не шевелится, я его… —

Дрожащей рукой она потянулась вниз и приложила два пальца к его сонной артерии. Пульс прощупывался отчётливо.

С облегчением Сибилла отступила на шаг, смахнула слёзы и уставилась на серые очертания неподвижного тела.

Ключ!

Нужно было торопиться — такой шанс больше не представится.

Искать долго не пришлось. В том же кармане халата, где торчал стетоскоп, который она небрежно швырнула на пол, обнаружилась связка из четырёх ключей. Короткая волна торжества захлестнула её, когда связка легла в ладонь.

Она обошла Мюльхауса. Он лежал так, что дверь можно было приоткрыть лишь немного — ровно настолько, чтобы протиснуться. Прикасаться к нему ещё раз она не желала ни при каких обстоятельствах.

Лихорадочно она принялась перебирать ключи. Уже второй подошёл. Когда дверь распахнулась внутрь, Сибилла едва сдержала ликующий крик.

Осторожно сделав шаг вперёд, она высунула голову наружу. Резкий холодный свет ряда неоновых ламп под низким потолком заставил её зажмуриться. Когда она осторожно разомкнула веки, перед ней открылся голый коридор метров пяти в длину.

Комната, в которой она была заперта, находилась в торцевой стене. В противоположном конце виднелась ещё одна дверь. Серые, лишённые всяких украшений стены между ними — ни окна, ни двери.

Не слишком похоже на типичный больничный коридор, — подумала она, делая ещё один шаг в коридор.

Её пробрала дрожь, и она осознала, что на ней нет ничего, кроме тонкой больничной рубашки. На мгновение мелькнула мысль вернуться и поискать свою одежду, но она тут же отбросила её. Если этот тип очнётся, пока она будет рыться в комнате, — всё окажется напрасным. Во второй раз застать его врасплох точно не удастся.

Нужно исчезнуть как можно быстрее. Всё остальное — потом.

Стараясь не издать ни звука, она притворила за собой дверь — чтобы Мюльхаус не смог преследовать её, когда придёт в себя.

Звук босых ступней по ледяному бетонному полу казался ей противоестественно громким, и последние шаги она преодолела на цыпочках.

Дверь в конце коридора тоже была без ручки. На этот раз подошёл лишь последний из опробованных ключей.

С пульсирующим стуком в висках она молилась лишь об одном — не столкнуться ни с кем из коллег этого доктора Мюльхауса, — и потянула дверь на себя.

Помещение за ней было метров десять в длину и почти столько же в ширину — как большой подвал. Голые неоновые трубки, неуютный свет, ни единого окна. На полу в кажущемся беспорядке стояли ящики разных размеров. Больше в комнате не было ничего.

Сибилла перевела дух и пересекла её быстрым шагом. Пройдя через проём на противоположной стороне, она оказалась в тесном, мрачном лестничном пролёте с голыми бетонными стенами.

С бешено колотящимся сердцем она без колебаний поставила босую ногу на нижнюю ступень.

Четыре коротких марша — примерно по десять ступеней каждый — и путь упёрся в серую стальную дверь. Секунд двадцать и два ключа спустя её ослепил солнечный свет, хлынувший через распахнутую дверь в лестничную клетку.

Тепло обволокло тело нежной лаской, и по коже разлилось блаженство. Она стиснула зубы, чтобы не закричать от счастья.

Перед ней раскинулся одичавший сад, обрамлённый деревьями и живыми изгородями. Дорожка из выветренных, местами разбитых бетонных плит, между которыми пробивались сорняки, вела к просвету в изгороди шириной около метра на противоположной стороне.

Сибилла обернулась. Задний фасад трёхэтажного здания состоял в основном из рядов окон и в самом деле выглядел как больница. Больница, в подвале которой её держали взаперти.

Она побежала по неровной плиточной дорожке и дважды вздрогнула, наступив на мелкие камешки.

Улица за территорией была ей незнакома, но с огромным облегчением она заметила, что машины, припаркованные поблизости, имели регенсбургские номера.

По тротуару ей навстречу шла пожилая пара. Сибилла сделала два быстрых шага назад, в сад, и спряталась за изгородью.

Пока она ждала, когда те пройдут мимо, мысли лихорадочно закружились.

Лукас… Йоханнес… Мне просто нужно добраться домой. Как угодно.

Как только она убедится, что с сыном всё в порядке, они с мужем вместе пойдут в полицию.

Она запнулась. При мысли о Лукасе и Йоханнесе вновь нахлынуло это странное чувство — почти нечистая совесть, — настолько пронзительное, что под ложечкой болезненно потянуло.

Что за чёрт… —

По крайней мере в одном этот доктор Мюльхаус, похоже, был прав: с ней что-то не так.

Моя голова…

Но зачем он пытался внушить ей, что у неё нет сына? Может, хотел оградить Лукаса от безумной матери? Может, она опасна и есть причины держать её под замком?

Чепуха. Этого не может быть.

Невнятное мужское бормотание вырвало Сибиллу из раздумий — пара прошла по ту сторону изгороди. Она подождала ещё минуту, затем решилась выйти на улицу.

Быстро осмотрелась в обе стороны. Никого. Можно двигаться.

Хотя она понятия не имела, где находится, ей нужно было добраться до дома, не привлекая слишком много внимания в больничной рубашке. Может, удастся попросить кого-нибудь о помощи или одолжить мобильный телефон?

Ступая осторожно, чтобы не наступить на камень или осколок стекла, она то и дело поглядывала на дома и просторные палисадники. Большинство фасадов украшали каменные орнаменты вокруг окон, дверей и под карнизами.

Через две минуты она вышла к перекрёстку и с облегчением узнала широкую оживлённую улицу, пересекавшую дорогу. Адольф-Шмецер-штрассе — налево она вела к Остентору.

Теперь она знала наверняка: она действительно была в подвале больницы. Раньше она проезжала мимо этого здания от силы два-три раза и никогда не бывала внутри, но это была больница — в этом она не сомневалась, — и, кажется, частная клиника.

До дома — километра четыре.

На противоположной стороне перекрёстка трое подростков заметили её и остановились. Они тыкали пальцами в Сибиллу и орали через дорогу что-то непристойное. Это заставило и других прохожих уставиться на почти раздетую женщину.

Одни лишь бросали недоумевающий взгляд и торопливо шли дальше. Другие останавливались и бесцеремонно пялились.

Сибилла почувствовала себя беззащитной, как никогда в жизни. Она попятилась и упёрлась спиной в стену. Прижалась к ней, стиснула бёдра и попыталась натянуть коротенькую рубашку хотя бы настолько, чтобы прикрыть бельё. Подростки восприняли это как повод для нового приступа гогота.

Паника подступила к горлу. Ей ни за что не добраться до дома. Она не прошла и пятисот метров, а уже стала причиной столпотворения.

Сибилла испуганно вздрогнула, когда прямо перед ней затормозил красный автомобиль и коротко просигналил. Первым порывом было бежать, но какой в этом смысл?

Стекло со стороны пассажира поползло вниз. Она помедлила мгновение, затем мелкими шажками подошла к машине, наклонилась и заглянула внутрь.

За рулём сидела грузная женщина лет шестидесяти — с короткими волосами самого ядовитого красного цвета, какой Сибилла когда-либо видела на чьей-то голове, — и в немыслимых очках с зелёной оправой в стиле шестидесятых. Женщина смотрела на неё с тревогой.

— Боже мой, деточка, ну как можно так разгуливать? Ты же нарвёшься на неприятности.

Сибилле понадобилась лишь секунда, чтобы понять: это её шанс быстро и без лишнего шума добраться домой. Мысли понеслись вихрем.

— Да, я знаю, — ответила она. — Я… поссорилась с мужем и выбежала из дома в чём была. Просто бежала и бежала, а теперь…

— А теперь ты, как я погляжу, стала местной достопримечательностью, — заметила женщина, покосившись в сторону горланящих подростков. — Давай, садись!

Она перегнулась через пассажирское сиденье и открыла дверцу изнутри. Её необъятная грудь при этом упёрлась в рычаг переключения передач.

Сибилла замешкалась лишь на мгновение, затем запрыгнула в машину и захлопнула дверцу. Секундой позже автомобиль резко тронулся, и водительницу, по-видимому, мало заботило, что ехавший сзади шофёр вынужден был ударить по тормозам и яростно замолотил по клаксону.

Сибилла вытерла пот со лба и закрыла глаза.

И тотчас увидела лицо белокурого мальчика. Он улыбался ей — и в его улыбке сияла самая очаровательная щербинка, какую только можно себе представить.

ГЛАВА 03.

Он провожал взглядом машину, в которую она только что села и которая при отъезде едва не спровоцировала аварию. Когда автомобиль растворился в потоке других транспортных средств и уже невозможно было различить его среди мелькающих кузовов и бамперов, Ганс вытащил телефон из кармана и нажал кнопку повторного набора.

Его собеседник, должно быть, ждал звонка с трубкой в руке — он ответил после первого же гудка.

— Это я, — коротко произнёс Ганс и в нескольких словах передал отчёт.

Когда он закончил, на том конце раздалось:

— Хорошо, Ганс. Тогда езжай к дому.

На этом разговор оборвался.

Ганс захлопнул телефон, сунул его обратно в карман джинсов и зашагал прочь.

Его машина стояла на парковке перед клиникой. По дороге назад он едва не наступил на банановую кожуру, которую кто-то беспечно швырнул на тротуар. В последний момент он заметил её и поставил ногу рядом.

Продолжая идти, он задумался о том, что произошло бы, если бы он всё-таки поскользнулся, упал и что-нибудь сломал. Событие, чреватое, быть может, далеко идущими последствиями. Для Доктора. Для неё…

Ганс часто размышлял о подобных вещах. Вся жизнь состояла из событий. Из людей, животных и предметов, которые каждую секунду в миллиардах лучей неслись навстречу друг другу. Каждое столкновение было событием, и каждое в отдельности заслуживало того, чтобы о нём задуматься, — ведь стоило хотя бы одному элементу сойти со своей траектории, и это могло изменить мир.

Вот, допустим, собака. Ей предначертано столкнуться на тротуаре с клочком бумаги, увядшим кленовым листом, множеством пылинок и, может быть, несколькими комочками грязи. Но если эту собаку внезапно пинком вышвырнут на проезжую часть, то предначертанное событие не состоится — вместо него произойдёт совсем другое столкновение. Быть может — между собакой, множеством других мелких вещей и автомобилем, на переднем пассажирском сиденье которого сидит мальчик, которому суждено через сорок лет стать хорошим канцлером.

Но он уже не сможет им стать, потому что водитель, пытаясь увернуться от собаки, врежется лоб в лоб во встречную машину.

А сорок лет спустя канцлером, возможно, изберут того, в ком безумие, притаившееся под тонкой коркой гениальности, только и ждёт момента, чтобы вырваться наружу и обрушить великое бедствие на весь мир. И всё лишь потому, что элемент «собака» был изъят из одного маленького события.

Ганс размышлял об этих вещах, потому что ему нередко приходилось изменять события, воздействуя на один или несколько составляющих их элементов.

Нет, он не швырял собак на проезжую часть. Такое не пришло бы ему в голову даже во сне — он очень любил животных. Скорее это были человеческие элементы, которые он заблаговременно устранял из вполне возможной цепочки событий.

Он дошёл до своей машины. Усевшись за руль, на мгновение замер и спросил себя: когда же придётся оказать на неё решающее воздействие?

Она была тем самым элементом, который Доктор называл «Джейн Доу».

— Джейн, — пробормотал Ганс и подумал о корпусе.

ГЛАВА 04.

— Скажи мне, где ты живёшь, деточка. Я отвезу тебя домой. Помиришься ещё со своим принцем.

Сибилла открыла глаза и посмотрела на женщину.

Несмотря на весьма экстравагантный цвет волос и совершенно немыслимые очки, та вызывала у неё необъяснимую симпатию.

Сибилла объяснила, где живёт, и женщина кивнула:

— Знаю такое место. Меня, кстати, зовут Розмари Венглер, — сказала она и так долго с ухмылкой поглядывала на Сибиллу, что непременно врезалась бы в машину впереди, если бы та не заметила краем глаза стремительно надвигающуюся тень и не крикнула: «Осторожно!»

Резко затормозив, они остановились всего в нескольких сантиметрах от синего «Гольфа», и Розмари продолжила болтать как ни в чём не бывало:

— А мои любовники зовут меня просто Рози.

Сибилла повернулась к ней.

— И ты, разумеется, тоже можешь.

Хотя Сибилла чувствовала себя ужасно, и тревога за сына едва не сводила её с ума, она не смогла сдержать улыбку.

— Меня зовут Сибилла, — сказала она. — Я вам очень благодарна за помощь.

Рози отмахнулась:

— Ой, да брось. Мы, молодые девчонки, должны держаться друг за дружку, разве нет?

Бросив короткий взгляд на пассажирку, она рассмеялась:

— Шучу.

Оставшуюся часть пути Рози говорила почти без умолку, и хотя Сибилла слушала её большей частью вполуха, она успела узнать подробности о любовниках Рози, о приливах жара после климакса и о бутике в старом городе Регенсбурга, где продавались чудесные платья «для девушек в теле» — как та выразилась.

При этом Рози не задала Сибилле ни единого вопроса о ней самой, и та была бесконечно этому рада.

Наконец они остановились перед нарядным белым домом, который Сибилла и Йоханнес купили два года назад у молодой пары, не сумевшей выплачивать ипотеку после того, как муж потерял работу.

Сибилла разглядывала фасад через боковое стекло и чувствовала, как учащается сердцебиение.

Йоханнес. Лукас.

Она надеялась, что оба дома. Звук рвущейся бумаги заставил её обернуться.

— Держи! — Рози протягивала ей маленький клочок, который, судя по всему, вырвала из блокнота, лежавшего у неё на коленях. — Мой номер телефона. Если он опять начнёт тебя доставать и тебе снова захочется прогуляться полуголой — звони. Я тоже разденусь, и мы закатим кутёж на двоих.

Сибилла взяла записку.

— Вы очень…

— На «ты».

— Спасибо тебе, Рози.

Она открыла дверцу и уже собралась выйти, когда Рози окликнула:

— Подожди!

Неуклюже, с громким кряхтением перегнувшись назад, она стащила с заднего сиденья тёмное пальто в «ёлочку» и протянула его Сибилле.

— Я всегда вожу его в машине. На всякий случай. Для лета, конечно, не слишком подходит, но всё лучше, чем вот это. — Она кивнула на больничную рубашку.

Сибилла приняла пальто, и Рози тут же спросила:

— Какой у тебя размер обуви?

— Тридцать восьмой. А что?

Вместо ответа Рози нагнулась, пошарила где-то в ногах и тут же протянула ей пару обуви. Это были плоские бирюзовые мокасины, на вид удобные.

— Вот, они, правда, сороковой размер, но сойдёт. Лучше великоваты, чем малы.

Сибилла заколебалась. Рози решительно положила мокасины поверх пальто.

— Бери, не ломайся. Я и босиком поведу. А теперь иди к своему мужу.

Сибилла взяла руку Рози и на мгновение сжала её. Потом вышла из машины, нагнулась и натянула мокасины на босые ноги.

Пальто она застегнула на все пуговицы, несмотря на летнюю жару. Оно было ей как минимум на три размера велико и тяжело давило на плечи.

Шум отъезжающей машины она уловила лишь краем сознания, потому что именно в этот миг странное чувство снова протянуло к ней свои когти. Предчувствие — тягостное, неотвязное, — что что-то совершенно, непоправимо не так.

Даже собственный дом вдруг показался ей чужим. Словно она смотрела не на привычное жилище, в котором они с Лукасом и Йоханнесом пережили столько счастливых часов, а на копию — внешне похожую, но полную мелких ошибок, не имеющую к ней и к её семье никакого отношения.

Что с тобой происходит, Сибилла Аурих?

Страх, что она действительно теряет рассудок — или уже потеряла его, — был настолько осязаемым, что хотелось кричать.

В одну секунду ей показалось, что она не в состоянии больше стоять на месте. Она собралась с духом и двинулась к входной двери.

В саду, куда можно было пройти по узкой дорожке вдоль правой стены дома, под цветочным горшком лежал запасной ключ, но она решила, что лучше позвонить. Пусть она была твёрдо уверена, что не пролежала два месяца в коме, — она понятия не имела, сколько времени провела вдали от семьи. Ей не хотелось до смерти напугать Лукаса или Йоханнеса, внезапно возникнув посреди гостиной.

Робко, словно боясь что-то разрушить, Сибилла нажала на кнопку звонка рядом с дверью. Раздался привычный мелодичный гонг, и сердце забилось так неистово, что ей почудился шум крови в ушах.

Пожалуйста, Господи, пожалуйста, пусть они будут дома.

Когда из глубины дома послышались шаги, глаза её увлажнились от волнения. Дверь открылась, и перед ней стоял Йоханнес.

Не дожидаясь его реакции, она воскликнула: «Ханнес!» — и бросилась ему на шею. Она хотела обнять его, прижаться к нему, целовать, впитать в себя его близость…

Но вместо того, чтобы обрадоваться, вместо того чтобы заключить её в объятия и прижать к груди, он оттолкнул её с такой силой, что она едва не упала.

— Вы с ума сошли?! — закричал он. — Кто вы вообще такая и что вам нужно?!

Сибилла стояла как парализованная. Она не могла ни шевельнуться, ни вымолвить слова. В голове мгновенно образовался вакуум, в котором слова схлопывались прежде, чем мысль успевала оформиться.

Головокружение заставило образ Йоханнеса раскачиваться перед глазами. Он машинально одёрнул свитер — красный, с V-образным вырезом, — тот самый, который она подарила ему в прошлом году на тридцати восьмилетие.

Он смотрел на неё как на инопланетянку, скользя взглядом по мешковатому пальто, бирюзовым мокасинам и обратно — к её лицу.

— Вы из какой-нибудь секты, что ли? — спросил он.

Сибилла не сводила с него глаз, по-прежнему не в силах пошевелиться.

— Извините, но вам лучше…

— Ханнес! — выдавила из себя Сибилла. Голос прозвучал так хрипло, что показался чужим ей самой. — Но… Ханнес, что… Это же я, Сибилла.

Он поднял брови, и на лбу его пролегли глубокие складки.

— Сибилла? Какая Сибилла? И с чего вы называете меня Ханнесом?

Оцепенение и ужас слетели с неё в одно мгновение. Вместо них с вулканической силой поднялась яростная, жгучая злость.

— Слушай, Ханнес! С меня хватит этого бреда! — закричала она на мужчину, за которым была замужем и который вдруг делал вид, будто видит её впервые в жизни. — Вы тут все с ума посходили?! Посмотри на меня, Йоханнес Аурих! Перед тобой стоит твоя жена — Сибилла Аурих, урождённая Фрис. Замужем за тобой с двадцать пятого июня тысяча девятьсот девяносто девятого года. Только что очнулась в каком-то подвале, где её пытались запереть. А теперь скажи мне, пожалуйста, что ты, чёрт возьми, прекрасно знаешь, кто я, и просто неудачно пошутил. И давай наконец войдём в дом — мне плохо, и у меня много вопросов. И ещё — я хочу немедленно увидеть Лукаса. Где он? С ним всё в порядке?

Йоханнес смотрел на неё с открытым ртом.

— Вы… вы — кто?

Он прижал ладонь ко лбу и снова и снова качал головой.

Она заплакала. Медленно сделала шаг к нему, и слёзы чертили по её щекам мокрые щекочущие дорожки.

— Ханнес, я не знаю… ты… ты пугаешь меня. Очень пугаешь. Пожалуйста, прекрати. Я не знаю, что именно со мной произошло. Помню только, что в тот вечер после встречи с Эльке шла через парк. И на меня напали. Следующее, что помню, — два часа назад я очнулась в подвале больницы. Пожалуйста, Ханнес, я больше не выдерживаю. Пусти меня хотя бы к Лукасу.

Только теперь он, кажется, осознал, что она подошла совсем близко. Он сделал большой шаг назад, слегка наклонился вперёд и упёрся руками в бёдра — так, словно выдохся после долгого бега.

Медленно поднял голову и произнёс тихо:

— Кто вы такая и что за чудовищную игру вы тут затеяли? Моя жена… Сибилла действительно подверглась нападению. Никто не знает… Она с тех пор пропала.

Его голос стал ещё тише:

— Это было почти два месяца назад.

ГЛАВА 05.

Ноги Сибиллы подкосились. Не разом, не вдруг — а так, словно кости её были вылеплены из воска, который слишком сильно нагрелся. Не в силах ничего с собой поделать, она, будто в замедленной съёмке, осела на корточки, а затем и вовсе опустилась на песочного цвета брусчатку дорожки.

Два месяца. Значит, Мюльхаус и вправду сказал правду.

По крайней мере, в этом. Но как такое возможно? И почему Ханнес утверждает, что не знает её?

— Ханнес, я не понимаю, что с тобой происходит, но… может, я попала в аварию и теперь действительно выгляжу иначе. Если тебе трудно меня узнать — дай мне хотя бы шанс доказать, что это я. Задай мне какие-нибудь вопросы, пожалуйста!

Она ждала. Он молчал.

— Ханнес? Спроси меня о чём-то, что может знать только… только твоя жена Сибилла. Хорошо?

Он по-прежнему не реагировал, и она повторила:

— Пожалуйста.

Он всё так же смотрел на неё в упор, и секунды растягивались в вечность, пока наконец он не опустил голову и не издал короткий смешок — совершенно безрадостный.

— Это какой-то дурной розыгрыш.

Но когда он снова поднял на неё глаза, лицо его было каменным.

— Скажите мне, где Сибилла хранит свой альбом с монетами.

Она улыбнулась — с облегчением.

— Альбом с монетами? У меня никогда такого не было. В доме есть только один — твой. Он лежит в комоде в спальне, в самом нижнем ящике.

— На какой ноге у меня родимое пятно?

— На левой, на пятке. Оно немного увеличилось, и ты ещё в прошлом году собирался его удалить. Но каждый раз находил новую отговорку, лишь бы не идти к дерматологу.

На его лице отразилось изумление.

— Дальше, Ханнес, — поторопила она, а сама непрестанно думала о Лукасе. Ей нужно было попасть в дом.

— В тот день, когда Сибилла исчезла, я утром прочитал ей вслух одну статью из газеты. Э-э… о чём там…

— Это была не статья. Ты читал мне гороскоп. Тебя это рассмешило, потому что на тот день мне была предсказана встреча с большой любовью.

Сибилла увидела потрясение на его лице и выждала мгновение, прежде чем спросить:

— Ты мне веришь теперь? Ханнес?

Он, казалось, вёл внутреннюю борьбу с самим собой. Не отрывая от неё взгляда, он наконец произнёс монотонным, бесцветным голосом:

— Входите.

— Спасибо. О, Лукас. Наконец-то. Лукас!

Она вошла в дом, сняла в прихожей пальто Рози и повесила его на вешалку. И тут заметила, что всё ещё сжимает в руке записку с телефонным номером Рози. Сама не понимая почему, она не хотела с ней расставаться. Недолго думая, сунула бумажку сбоку под резинку трусиков.

Обернувшись, она увидела Йоханнеса прямо перед собой: он стоял и, вытаращив глаза, смотрел на тонкую рубашонку на ней.

— Я объясню тебе потом, — сказала она и прошла в гостиную. — Ханнес… где Лукас?

Он замешкался.

— Лукас?

Господи, Ханнес, что с тобой?

— Да, Лукас. Наш сын.

— А, ну да, э-э… Лукас, его нет дома, — ответил он запинаясь. — Он у друга.

— С ним всё в порядке? У кого он? Можешь позвонить туда, пожалуйста? Я хочу с ним поговорить.

— Он… у одного мальчика, с которым познакомился буквально на днях. Очень милый. Хорошая семья, очень хорошая.

Сибилла не смогла сдержать тихого стона. Её поражало, как странно Ханнес говорит, как нелепо себя ведёт. Она словно блуждала по чужому миру, в котором ни единая мелочь не стояла на своём месте.

Она постаралась, чтобы голос звучал как можно увереннее:

— Предлагаю вот что. Я поднимусь наверх и надену что-нибудь нормальное, а ты тем временем позвонишь этому мальчику и скажешь Лукасу, что его мама вернулась. А потом я хочу с ним поговорить.

Он кивнул, и она вышла из гостиной.

На середине лестницы, ведущей из прихожей наверх, ей пришлось остановиться и прислониться к стене — голову охватило сильнейшее головокружение.

Моя голова… Что за кошмар.

Она окинула взглядом несколько ступенек, отделявших её от второго этажа, и ощутила острую, почти нестерпимую потребность войти в комнату сына и взять в руки что-нибудь принадлежащее ему, пахнущее им.

Решительно она одолела оставшиеся ступени, но, оказавшись в маленьком коридоре первого этажа, замерла. Чего я хочу? Куда…

Она вдруг почувствовала себя так, словно выпила слишком много — настолько много, что вещи, секунду назад казавшиеся отчаянно важными, в следующее мгновение становились настолько пустяковыми, что о них просто забывали.

Сибилла забыла войти в комнату сына. Она отвернулась и пошла в спальню.

Перед зеркальной дверцей широкого шкафа она впервые с тех пор, как вернулась к жизни, увидела себя — и нашла женщину, глядевшую на неё оттуда, странно чужой.

Нет, она себя узнала — лицо было знакомым. Но воспринималось оно так, будто принадлежало близкой подруге или сестре. Светлые, до плеч, мягко вьющиеся волосы, бесспорно, были её, как и россыпь веснушек вокруг носа. В зеркале она казалась выше своих ста семидесяти сантиметров, но это, вероятно, объяснялось тем, что дверца слегка отклонялась вперёд.

В зеркале — определённо она. И для своих тридцати четырёх лет выглядела вполне неплохо. Но… как-то странно. Так же странно, как всё вокруг в эту минуту.

Она открыла дверцу шкафа, натянула джинсы и белую футболку — и обнаружила, что за последние два месяца, похоже, заметно похудела. Брюки были как минимум на размер велики и болтались на бёдрах мешком.

Но при этом были и коротковаты. Должно быть, Йоханнес тем временем их постирал и выбрал не ту программу. Неважно. Наконец-то не нестись полуголой по округе, как сбежавшая из психиатрии пациентка. Она накинула сверху тонкую хлопковую куртку и снова влезла в мокасины Рози — те оказались на удивление удобными.

Уже направляясь к двери, она скользнула взглядом по прикроватной тумбочке на стороне Ханнеса — и остановилась как вкопанная. На тумбочке стояла фотография. Она знала этот снимок.

Наше свадебное путешествие. Крит.

Ханнес тогда сунул камеру в руки молодому, очень красивому греку и попросил его сфотографировать их вдвоём.

С нежной улыбкой она подошла к тумбочке, взяла деревянную рамку и поднесла к глазам.

Почти в тот же миг фотография выскользнула из её враз обессилевших пальцев и упала на ковёр — лицевой стороной вверх.

Сибилла стояла, уставившись на снимок, и прислушивалась к себе. Она искала признаки того, что её психика не выдерживает, что нервный срыв уже стучится в дверь.

Медленно опустившись на корточки, она рассмотрела изображённую сцену в деталях. Обстановка совпадала. Ханнес выглядел точно, как сейчас — только чуть моложе.

Но женщина, которую он обнимал, — это была не она.

Эта женщина тоже была блондинкой, однако совершенно очевидно — другой человек. У Сибиллы возникло отчётливое ощущение, что она уже видела это лицо, но она не знала ни имени, ни того, где и когда они могли встретиться.

Откуда эта женщина на фотографии с нашего свадебного путешествия? Рядом с Йоханнесом. Моим мужем.

Она чуть приподнялась и села на край кровати.

Что ж, подведём итог. Из моей жизни выпали последние два месяца. Я была заперта в подвале больницы и ударила там врача. Я бежала полуодетая по улицам Регенсбурга и позволила милой, но чудаковатой пожилой даме довезти себя домой — чтобы здесь мой собственный муж заявил мне, что он не мой муж, а я — не я.

Мне удалось убедить его хотя бы выслушать меня. И вот я у себя в спальне — и вижу фотографию, на которой мой муж запечатлён в нашем свадебном путешествии. С другой женщиной. На том месте, где стояла я.

Стена спальни, на которую был устремлён её взгляд, расплылась от подступивших слёз. Сибилла поднялась и вышла из комнаты как лунатик. Сухой хруст под ногой — она наступила на фоторамку — почти не дошёл до её сознания.

Когда она вошла в гостиную, Йоханнес сидел в её телевизионном кресле.

Она заметила, что он вздрогнул — возможно, из-за того, что в этих чересчур широких и коротких брюках она выглядела нелепо.

— Ты уже позвонил? — спросила она.

Не спрашивать его про фотографию. Лучше не надо.

— Да, — ответил он слишком поспешно. — Родители того мальчика скоро его привезут. Через несколько минут он будет здесь.

При этом он улыбнулся — абсолютно неуместно.

Сибилла опустилась на диван.

— Хорошо. Да, это хорошо, — произнесла она, хотя в эту минуту не было решительно ничего, что она могла бы назвать хорошим.

Эта фотография, его странное поведение… Ощущение, что Ханнес разыгрывает перед ней спектакль, всё больше превращалось в уверенность. Возможно, ей придётся воспользоваться первой же возможностью, чтобы исчезнуть вместе с сыном. Обо всём остальном можно будет подумать, когда она и Лукас окажутся в безопасности.

Но куда? И как? У меня совсем нет…

Старая сахарница. Наверху, в кухонном шкафу!

Уже больше двух лет она каждый месяц откладывала понемногу, потому что хотела подарить Йоханнесу на его сорокалетие в будущем году исполнение его давней мечты — лётную лицензию на сверхлёгкие самолёты. Что ж, теперь ему, пожалуй, придётся обойтись без неё.

Как можно более непринуждённо она сказала:

— Пойду возьму себе попить. Тебе принести что-нибудь?

— Нет… нет, спасибо.

В кухне первым делом она бросила взгляд на настенные часы: 12:40.

Ещё минуту назад она даже не знала, утро сейчас или день. Она подошла к шкафчику рядом с раковиной и открыла его. С колотящимся сердцем отодвинула в сторону несколько консервных банок, надеясь, что Йоханнес за это время не обнаружил тайник.

Жестянка с пёстрыми цветами на крышке стояла на прежнем месте — в самой глубине полки. Сибилла вытащила её и открыла нервно подрагивающими пальцами.

С облегчением она увидела пачку купюр. Запустила руку внутрь, рассовала деньги по карманам джинсов, закрыла банку и поставила обратно. Она не знала точно, сколько успела скопить, но там должно быть около тысячи евро. На первое время хватит.

Она открыла холодильник — и тут услышала шаги в прихожей и приглушённый гул голосов.

Сердце подпрыгнуло. Лукас, Боже мой, наконец-то!

Она рассмеялась — радостно, свободно — и уже рванулась из кухни, но у самой двери отшатнулась назад.

В прихожей стояли двое мужчин и смотрели на неё с суровыми лицами. Тот, что прямо перед ней, был коротко стрижен, светловолос. Резко выступающие скулы придавали его худощавому, слегка загорелому лицу подчёркнуто мужественный вид. На вид ему было чуть за тридцать.

Второму она дала бы лет сорок пять. Тёмный, тронутый серебром венчик волос окаймлял уже вполне наметившуюся лысину.

— Вот она! Это та самая женщина! — произнёс Йоханнес, указывая на неё.

Голос его звучал истерически.

— Ханнес! — вырвалось у неё. — Где Лукас? И кто эти…

— Добрый день, — перебил её младший из двоих. — Криминальный комиссар Мартин Виттшорек. Мой коллега — старший криминальный комиссар Оливер Гроэ. Будьте добры, назовите своё имя.

— Меня зовут Сибилла Аурих, и я здесь живу, — ответила она, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Но что вы тут делаете? С моим мальчиком что-то случилось?

— Мы ничего не знаем о вашем мальчике, — сказал Гроэ. — Мы здесь, потому что нам позвонил господин Аурих.

Йоханнес? Зачем?

Ну конечно! Я пропадала два месяца, он должен был сообщить в полицию, и, разумеется, теперь они хотят меня допросить.

— Я расскажу вам всё, что знаю. Но, пожалуйста, — моего сына вот-вот привезут. Позвольте мне сначала увидеть, что с ним всё хорошо.

Гроэ нахмурился.

— Всё, что вы знаете — о чём именно?

— Ну, о моём похищении.

Полицейские переглянулись, а затем бросили на Йоханнеса трудночитаемый взгляд.

— Я же говорил вам: эта женщина сумасшедшая, — заявил Йоханнес. — Она знает о нас невероятные подробности. Она наверняка замешана во всём этом. Она чуть не заставила меня поверить, что… что моя жена вернулась и по каким-то причинам выглядит по-другому. Она даже говорит точь-в-точь как Сибилла. Они, должно быть, всё это время её допрашивали, чтобы выведать все эти вещи.

Но, — выражение его лица изменилось, — моя жена устроила ей ловушку.

Не только двое полицейских — сама Сибилла теперь смотрела на него вопросительно. Секунды тянулись, и казалось, он смакует этот момент, глядя ей прямо в глаза.

— Сибилла, очевидно, внушила этой даме, что у нас есть сын по имени Лукас. И та клюнула.

В это мгновение мир провалился за чёрную пелену.

Ещё не открыв глаза, она услышала голос:

— Она приходит в себя.

Звук был ватный, приглушённый — словно кто-то говорил сквозь стену.

Она лежала в своей гостиной, на диване. Младший из полицейских — она забыла его имя — сидел рядом на краешке. Повернув голову, она увидела Йоханнеса, стоявшего у камина со вторым сотрудником. Они о чём-то шептались.

— Как вы себя чувствуете? — спросил мужчина рядом с ней.

— Плохо, — ответила она и осторожно приподнялась.

Полицейский встал и снова сел, когда она подтянула ноги и убрала их с дивана.

Она запустила растопыренные пальцы обеих рук в волосы и посмотрела на него. Как ни странно, он был ей симпатичен.

— Прошу вас, скажите мне, что произошло? Мой муж ведёт себя так… Вы знаете, где мой ребёнок?

Он качнул головой из стороны в сторону.

— Вообще-то мы надеялись, что вы нам объясните, что означает ваше появление здесь. То есть сначала вам придётся ответить на наши вопросы. Что же касается вашего ребёнка — чтобы я мог что-то вам сказать, мне нужно для начала узнать, кто вы.

Сибилла провела ладонью по лицу — так, будто стирала грязь. Потом вздохнула.

— Опять всё сначала. Я же вам уже сказала: меня зовут Сибилла Аурих, я живу в этом доме, пусть даже мой муж это отрицает. А теперь я хочу наконец узнать, где Лукас. Слышите? Я хочу к своему ребёнку. Немедленно.

Голос её набрал силу.

Комиссар быстро взглянул на коллегу. Тот кивнул, и тогда он произнёс — спокойно, ровно:

— Вы не Сибилла Аурих. Мы ведём это дело с момента исчезновения госпожи Аурих два месяца назад и за это время видели немало её фотографий. Не только здесь — у друзей и родственников тоже. На всех снимках была одна и та же женщина, и это определённо не вы.

Он помолчал.

— И ещё одно мы знаем почти наверняка: у Сибиллы Аурих нет детей.

— Нам придётся вас забрать, — добавил комиссар Виттшорек; его имя как раз всплыло у неё в памяти.

Забрать.

Сибилла никак не отреагировала. Её разум лихорадочно искал выход из этой ситуации, у Сибиллы Аурих нет детей, другое объяснение — любое, кроме того, что она лишилась рассудка.

Но ничего не приходило на ум.

ГЛАВА 06.

Доктор оказался прав — Джейн позволила привезти себя к тому дому.

Ганс даже не знал её настоящего имени. Это было досадно. Доктор сам дал ей имя Джейн Доу — так в Америке называли неизвестных женщин или неопознанные женские трупы. Ганс никогда не ставил под сомнение решения Доктора, но это имя вызывало в нём глухое сопротивление, с которым он ничего не мог поделать.

Уже полчаса он сидел в своей машине, припаркованной чуть поодаль у обочины, и наблюдал. Вошла ли в дом Джейн он не видел — приехал слишком поздно, — но ни на секунду не усомнился, что она находится внутри.

А потом появились двое полицейских.

Предсказания Доктора оправдались в каждом пункте с абсолютной точностью. Впрочем, Ганс и не ждал иного: всё, что Доктор замышлял, всегда срабатывало именно так, как тот себе представлял.

До тех пор, пока перед домом что-нибудь произойдёт, могло пройти немало времени. Ганс откинулся на спинку сиденья. При этом ни одно, даже малейшее движение в окрестностях дома не ускользало от его внимания.

С Доктором Ганс впервые встретился в 2002 году, через несколько недель после того, как добровольно покинул Иностранный легион — отслужив более двадцати лет на действительной службе.

В девяносто первом он воевал в Персидском заливе против Хусейна, потом — в Сомали, позднее — в Косово, Боснии и Македонии. А потом вдруг оказался непригоден для войны.

Во время уличных боёв в Грбавице — яростно оспариваемом квартале Сараева — его завалило в подвальном этаже многоэтажного дома. Трое суток он пролежал под обломками, в непроглядной, чернильной тьме, какую только можно себе вообразить: правое предплечье и таз переломаны в нескольких местах, на раненом бедре — тяжёлая бетонная глыба.

Поначалу он кричал. Не от боли — это из них выбили ещё во время подготовки. Нет, он пытался привлечь внимание товарищей, чтобы те его вытащили и он как можно скорее мог вернуться в бой.

В какой-то момент из его горла перестали вырываться звуки, и он просто ждал. Ждал и ждал.

А потом, после бесконечно долгого времени в крохотной чёрной пещере из обломков, где воздух загустел настолько, что при каждом вдохе вползал в трахею, словно старое масло, и склеивал лёгкие, — посреди этой кромешной тьмы он ощутил нечто, чего нельзя было увидеть.

Быть может, как следствие чрезвычайных обстоятельств, его чувства обострились до такой степени, какая дарована лишь единицам среди живущих. Внезапно, одним ослепительным озарением, ему открылась истинная природа его окружения, его жизни — как скопление событий, состоящих из бесчисленных элементов, тысячекратно сталкивающихся друг с другом в каждую секунду.

Это откровение было столь ошеломляющим, что он расхохотался — хрипло, надсаженным голосом, — и смех его отразился от бетонных обломков.

Так, впервые в жизни, он начал размышлять о вещах по-настоящему важных.

А потом его поразила ослепительная вспышка света. Товарищи нашли его.

Долгое время он провёл в госпиталях. Даже после того, как кости более или менее срослись. Снова и снова беседовал с врачами, снова и снова отвечал на одни и те же странные вопросы.

В конце концов ему разрешили вернуться.

Но все вокруг изменились. Его капитан объявил, что войны для него кончились. Отныне его ждут новые обязанности — в канцелярии. А товарищи? Они вдруг перестали его слушать. Стоило ему попытаться поделиться своим новым знанием, как они просто уходили, оставляя его стоять одного, будто прокажённого.

С грубыми шрамами на предплечье он ещё мог что-то сделать. Со шрамами внутри — нет.

После долгих лет унижений он покинул подразделение и товарищей из Второго пехотного полка Иностранного легиона, не имея ни малейшего представления о том, что станет с его жизнью дальше.

Согласно кодексу Légion étrangère, он до конца своих дней оставался частью большой семьи, и Легион выплачивал ему скромную пенсию — за более чем восемнадцать лет службы. Но что ему это давало?

Вернувшись в Германию, он обнаружил, что жизнь невыносимо тяжела, когда некому отдавать тебе приказы, на которые можно положиться. У большинства людей не было ни чести, ни достоинства.

Когда после кабацкой драки с тремя хлипкими молодчиками он угодил в лапы немецкой Фемиды, в его жизни появился Доктор.

Незадолго до судебного заседания по обвинению в причинении телесных повреждений этот человек возник на пороге его аскетичной, безупречно прибранной квартиры на окраине Мюнхена. Сказал, что, возможно, может предложить ему работу, — есть ли интерес?

Доктор излучал власть — Ганс почувствовал это с первого взгляда. И ещё он почувствовал, что счастлив сидеть напротив такого человека. Он едва не вскочил, чтобы ответить: «Oui, mon Capitaine!»

На суде Доктор выступил в его защиту и объяснил судье, что у подсудимого есть постоянное место работы — должность начальника охраны. Обязанности, скрывавшиеся за этой формулировкой, состояли в безоговорочном исполнении поручений, которые Ганс получал исключительно от Доктора.

Ганс выпрямился. Наискосок через улицу отворилась входная дверь, и полицейские вышли из дома вместе с Джейн.

Один из них схватил её за руку и повёл к машине, на которой они приехали. Джейн выглядела растерянной и напуганной.

Ганс несколько раз провёл ладонями по лицу, а потом — по голове с миллиметровым белокурым ёжиком, точно так же, как делал всегда, снимая свой képi blanc.

Когда они тронулись, он выждал ещё мгновение, завёл мотор и последовал за ними.

ГЛАВА 07.

Сибилла сидела на заднем сиденье машины, которую вёл комиссар Виттшорек, и смотрела в боковое окно. В конечном счёте она не стала сопротивляться, когда полицейские предложили ей проехать с ними.

Может, так даже лучше. Может, они наконец прольют свет на эту чудовищную ситуацию.

Йоханнес остался дома. Взгляд, которым он проводил её, когда она выходила из дома, был полон ненависти. Но сейчас ей было всё равно.

За окном тянулись бетонные лица пригородных домов. Сквозь треск и шипение помех до неё долетали обрывки голосов из динамика где-то в передней части салона — словно кто-то говорил в жестяное ведро на другом конце света. Неразборчиво. Не для её ушей.

Фасады домов расплывались перед глазами. Она отступала из мира, который по непостижимым причинам перестал быть её миром. Мысли вращались только вокруг одного.

Лукас.

Она видела его перед собой — он лежал на полу гостиной, на мягком одеяле. Тогда они ещё снимали квартиру на втором этаже многоквартирного дома.

Она слышала его нетерпеливые вскрики, когда он раз за разом пытался подняться на ноги и снова шлёпался на попу. Ему было мало — хотелось быстрее. Ему всегда хотелось быстрее. Когда она кормила его и не успевала вовремя набрать кашу на ложку, он хлопал по ней своими маленькими, сладкими пальчиками и яростно отчитывал её на своём младенческом языке.

Позже, когда он учился кататься на велосипеде, — та же история: всё было слишком медленно. Как он плакал, когда не получилось с первого раза! Ей приходилось бежать рядом, придерживая его за багажник маленького велосипеда, — снова и снова. Уже стемнело, когда наконец получилось и он смог сам нарезать круги по двору.

Картинки расплылись — Лукас. Мой Лукас — и уступили место другой сцене.

Наша прогулка на кораблике, тогда… Лукасу только-только исполнилось три, он сидит на плечах у отца и смотрит с разинутым ртом на проплывающий берег. Над палубой натянута длинная верёвка с разноцветными флажками, которые танцуют на ветру. Мой сын…

Она отчётливо видела лицо своего мальчика — на нём была написана та незамутнённая, распахнутая восторженность перед миром, на какую способны только дети.

Луч её памяти скользнул к мужчине, на чьих плечах сидел Лукас, — и она вздрогнула. Там, где должны были быть глаза, нос и рот Ханнеса, на неё смотрело бесконтурное овальное пятно. Она попыталась разглядеть в воспоминании детали, но образ становился всё более размытым, чем сильнее она вглядывалась.

И вдруг — исчез совсем.

Вместо картинки — только белый шум. Рябь пустого экрана.

Рябь.

— Что с вами? Вам нехорошо?

Сибилла распахнула глаза. Гроэ обернулся к ней, а взгляд Виттшорека метался между зеркалом заднего вида и дорогой.

Видимо, она громко застонала.

— Нет… То есть да. Всё в порядке.

Гроэ смотрел на неё в упор, и в его взгляде не было ни капли сочувствия.

— Пожалуйста, — произнесла она умоляюще, — отвезите меня в больницу возле Остентора. Я покажу вам подвальную комнату, где меня держали. И этого доктора Мюльхауса… Господи, ведь если человек сошёл с ума и воображает себя кем-то другим, он же не может помнить каждую мелочь из этой воображаемой жизни! А мой сын… Лукас… его рождение, крещение… — Понимаете, я помню каждое мгновение его жизни! Я не могу выдумать собственного ребёнка, чёрт возьми! Я не знаю, что со мной произошло, но мой мальчик — он-то тут ни при чём. Помогите мне. Пожалуйста.

— Вы подозреваетесь в причастности к исчезновению фрау Аурих, — бесстрастно объяснил Гроэ. — Сначала мы поедем в управление и запишем ваши показания. А потом посмотрим.

— Конечно, я причастна к исчезновению! — вспыхнула Сибилла. — Потому что я и есть Сибилла Аурих, которая исчезла! Господи, это же полное безумие.

Гроэ с тяжёлым вздохом отвернулся и уставился вперёд. Через некоторое время Виттшорек бросил на него взгляд и сказал:

— Что мешает нам ненадолго заглянуть в больницу? По крайней мере, в этом вопросе мы получим ясность. Это может сэкономить нам кучу времени.

Гроэ промолчал. Потом снова обернулся к ней.

— Ладно. Но пока мы туда едем, расскажите нам во всех подробностях, что якобы с вами делали в этой больнице.

Сибилла торопливо кивнула, начала рассказ со сна и закончила десять минут спустя — в тот самый момент, когда Виттшорек повернул ключ зажигания и мотор заглох. Она описала все события этого дня в мельчайших деталях, однако по какому-то безотчётному наитию умолчала об имени Рози.

Теперь она смотрела в боковое стекло. За окном стояла больница.

— Что ж, давайте посмотрим, что там с этим подвалом, — сказал Виттшорек и ободряюще ей подмигнул.

Сибилла была ему благодарна.

Она потянулась к двери, но та не открывалась. Гроэ открыл ей снаружи и произнёс:

— С нетерпением жажду увидеть ужасную темницу, в которую вас заточили.

У информационной стойки в вестибюле больницы им приветливо улыбнулась молодая круглолицая женщина с тёмным каре, стоявшая за П-образной стойкой. Тонкая дужка гарнитуры тянулась вдоль её щеки ко рту.

Гроэ вытащил удостоверение из заднего кармана и протянул ей.

— Старший комиссар Оливер Гроэ, уголовная полиция. Мы хотели бы поговорить с доктором Мюльхаусом.

Дежурная улыбка исчезла с её лица, сменившись выражением рвения. Набирая номер на огромном телефонном коммутаторе, она спросила:

— Мне нужно уточнить, на месте ли он. По какому вопросу?

— Вас это не касается, — отрезал Гроэ, и она обиженно уставилась на клавиатуру.

После короткого разговора по телефону девушка сообщила:

— Доктор Мюльхаус будет через несколько минут. Можете пока присесть вон там.

Гроэ молча развернулся и направился к группе оранжевых пластиковых стульев посреди холла. Виттшорек улыбнулся девушке и поблагодарил, что явно её смягчило — она улыбнулась в ответ.

Сибилла не могла усидеть на месте. С каждой минутой нервозность нарастала. Интересно, как этот Мюльхаус отреагирует, когда она снова возникнет перед ним. Шишка у него наверняка знатная.

Оглядываясь в очередной раз, она заметила мужчину с тёмными волосами, закрывавшими уши по бокам. Он стоял у стены рядом с маленьким больничным киоском и неотрывно смотрел на неё. Ему было лет тридцать пять, спортивное телосложение, светлые хлопковые брюки, белая футболка.

Когда она посмотрела ему прямо в глаза, он не отвёл взгляда. Если она правильно разглядела на таком расстоянии, в его глазах было что-то вроде сочувствия. Или жалости.

Это он на меня смотрит? Я его знаю? Или должна знать?

Пульс Сибиллы участился. Она повернулась к Виттшореку, сидевшему через два стула от неё, и хотела обратить его внимание на незнакомца, но комиссар кивнул в сторону информационной стойки.

Там высокий, полноватый мужчина в белом халате разговаривал с молодой сотрудницей, которая как раз указывала в их сторону. Он кивнул и направился к ним.

Мюльхаус, видимо, послал одного из своих врачей за нами.

Мужчина остановился перед ними и обратился к старшему комиссару:

— Добрый день, — произнёс он приветливо. — Мюльхаус. Чем могу помочь?

Сибилла уставилась на него. Этот кошмар. Она вскочила и выпалила:

— Вы… вы не тот доктор Мюльхаус, которого я имела в виду! Где другой доктор Мюльхаус? Который был здесь сегодня утром? Главный врач?

Мужчина вопросительно посмотрел на полицейских. Гроэ поднялся и сказал:

— Я старший комиссар Гроэ, мой коллега — комиссар Виттшорек. Мы отнимем у вас совсем немного времени, доктор Мюльхаус. Вы знаете эту женщину?

Врач внимательно оглядел Сибиллу и покачал головой.

— Нет, не знаю.

Его взгляд вернулся к её глазам.

— Что вы имели в виду под «другим доктором Мюльхаусом»? Кроме меня, здесь никого с такой фамилией нет. А руководитель клиники — профессор доктор Кляйншмитт.

Гроэ бросил на коллегу торжествующий взгляд.

— Ну что, убедились? Можем ехать?

— Нет! — в ужасе крикнула Сибилла. — Пожалуйста! Значит, кто-то другой выдавал себя за доктора Мюльхауса. Тот человек — стройный, невысокий, лет пятидесяти, чёрные волосы. Подвал! Нам нужно спуститься в подвал, и тогда вы увидите, что я говорю правду.

Виттшорек обратился к высокому мужчине:

— Можно ли взглянуть на подвальные помещения?

— Это нелепо, — вмешался Гроэ, не дав доктору Мюльхаусу ответить.

Виттшорек проигнорировал замечание и вопросительно посмотрел на врача. Тот был явно озадачен.

— Ну… да, конечно. Что вы хотите увидеть? Патологоанатомическое отделение? Морг? Водолечебницу? У нас здесь два подвальных этажа. Что именно вы ищете, если позволите спросить?

— Нам нужно с задней стороны, — быстро сказала Сибилла, — через сад. Помещение, которое я имею в виду, можно попасть, по-моему, только через лестничную клетку с тыльной стороны здания.

— Ну всё, хватит! — Лицо Гроэ побагровело.

Виттшорек спокойно произнёс:

— Раз уж мы здесь, не повредит осмотреть подвал.

— Если хотите, я вызову завхоза, — предложил Мюльхаус. — Уж если кто и знает тут каждый подвальный закуток, так это он.

Сибилла с надеждой посмотрела на Виттшорека. Тот бросил короткий взгляд на коллегу и кивнул. Гроэ театрально закатил глаза, но больше ничего не сказал.

Доктор Мюльхаус развернулся и, развевая полами халата, зашагал к информационной стойке.

Сибилла опустилась обратно на стул — и вспомнила о мужчине у киоска. Место, где он стоял, было пусто. Она обшарила взглядом весь вестибюль, но его нигде не было.

Наверное, показалось. Просто хотел пофлиртовать.

С тяжёлым вздохом она опустила голову и уставилась в пол у своих ног.

Не прошло и двух минут, как перед ними появился завхоз. Мужчине могло быть сорок пять, а могло и пятьдесят; ростом он был примерно с этого так называемого доктора Мюльхауса, но значительно худее. Серый халат, надетый поверх джинсов и красной клетчатой рубашки, висел на его костлявых плечах, как на проволочной вешалке, придавая ему нескладный вид.

Он приветливо поздоровался и представился: Хайко Файт.

После того как Виттшорек объяснил ему, что они ищут, доктор Мюльхаус попрощался, сославшись на ожидающих амбулаторных пациентов. Виттшорек, Гроэ и Сибилла последовали за завхозом на лестницу, откуда он повёл их сначала на этаж ниже, а затем — через коридоры и помещения, похожие друг на друга как близнецы.

Сибилла потеряла ориентацию почти сразу. Ощущение, что она никогда не выберется отсюда сама, усиливалось с каждой новой дверью и каждым новым коридором.

Наконец Файт остановился перед массивной железной дверью и попытался её открыть. Ему пришлось несколько раз с силой дёрнуть за ручку, прежде чем дверь поддалась со скрежетом. Они прошли внутрь и оказались на тёмной лестничной клетке, которую Сибилла узнала.

Они вышли на маленькую площадку посередине, между четырьмя короткими лестничными пролётами. Во время утреннего побега Сибилла не заметила эту дверь, что, впрочем, её не удивило.

— Сюда! Нам вниз! — взволнованно воскликнула она и протиснулась мимо Файта.

Не оглядываясь, она сбежала по ступеням двух пролётов. За спиной слышались шаги остальных.

Внизу она остановилась у входа в большое подвальное помещение и заглянула внутрь. Всё выглядело точно так же, как несколько часов назад.

С облегчением она указала поверх ящиков на закрытую дверь напротив и сказала, обращаясь к Гроэ:

— За ней — небольшой коридор, ведущий в комнату, где меня… Сейчас вы сами увидите, что я не врала.

Быстрым шагом она пошла между ящиками, за ней — Файт и оба полицейских. Эта дверь тоже оказалась не заперта, но когда Сибилла открыла её, перед ней зиял тёмный коридор. Она замерла и беспомощно оглянулась на завхоза.

Файт кивнул и прошёл мимо неё. Через мгновение под потолком вспыхнули неоновые лампы, заливая короткий коридор холодным светом.

Сибилла обратила внимание, что дверь на противоположном конце была необычно широкой — почти угрожающей, как глаз циклопа.

— Вот оно, — прошептала она, но не двинулась с места.

Когда и спустя несколько секунд никто так и не шевельнулся, Гроэ проворчал:

— Мы так и будем пялиться на дверь или всё-таки посмотрим, где эта дама якобы была заперта?

Хайко Файт подчинился, подошёл к двери, повернул облезлый латунный набалдашник, заменявший с этой стороны ручку над замком, и толкнул створку. Дверь поддалась.

Сибилла почувствовала, как участилось сердцебиение. Вполне возможно, что лже-доктор Мульхаус всё ещё там, внутри. Может быть, он до сих пор без сознания. Или даже…

— Ну вот, как я и предполагал, — Гроэ оборвал ход её мыслей.

Он протиснулся мимо неё и первым вошёл в помещение — сразу после того, как Файт нащупал выключатель. При виде нескольких ящиков, расставленных в совершенно пустом пространстве, Сибиллу покинули последние силы.

Это. Не. Может. Быть.

Гроэ стоял прямо перед ней, буравя её взглядом.

— Если вам в ближайшее время не придёт в голову исключительно убедительное объяснение всему этому, в вашем будущем я вижу лишь два варианта: камера в тюрьме или палата в психиатрии.

Сибилла просто откинулась спиной к голой стене и уставилась в пустоту, не в силах произнести ни слова. Тем временем Виттшорек медленно пробирался между ящиками, время от времени приседал на корточки и разглядывал пол — так, словно искал следы на месте преступления.

— Когда вы в последний раз спускались сюда, господин Файт? — донёсся до неё голос комиссара.

Завхоз задумался.

— Хм… Месяца два-три назад, не меньше. Сюда редко кто заглядывает.

— А кто ещё имеет доступ в это помещение?

— Да кто угодно. Снаружи дверь никогда не запирается. Только если вы внутри и без ключа — тогда лучше следить, чтобы она не захлопнулась.

Он широко ухмыльнулся.

— Если мы тут задержимся, стоит подпереть дверь ящиком. Ключ висит наверху, у меня в кабинете, в ключнице.

Сибилла очнулась от оцепенения.

Я не врала. Чёрт возьми, я не врала…

Не успев толком осознать, что делает, она оттолкнулась от стены. Бросила быстрый взгляд на Виттшорека — и по его лицу поняла, что он осознал её намерение в ту же самую секунду, что и она сама.

Но то ли он решил, что стоит слишком далеко от двери и уже ничего не успеет, то ли сознательно наблюдал, не двигаясь, — Сибилла отвернулась и двумя широкими шагами оказалась в коридоре. Изумлённый возглас Гроэ потонул в грохоте захлопнувшейся двери.

Тяжело дыша, Сибилла развернулась и во второй раз за этот день бросилась бежать из больничного подвала.

Свернув в несколько коридоров и ответвлений, которые, как ей казалось, она совсем недавно проходила в обратном направлении, она заблудилась. Толстые трубы и кабельные жгуты, тянувшиеся по потолку прямо над головой, на пути туда она не замечала.

Продолжая бежать по коридору, а затем свернув направо, не особенно раздумывая, она вспомнила слова врача наверху, в приёмном холле: «Что желаете осмотреть? Патологоанатомическое отделение или морг?»

Без паники, морг наверняка заперт. По крайней мере, на двери точно будет табличка. Непременно. Думай о хорошем! Лукас…

Она осторожно продвигалась дальше. Странные звуки доносились не только из труб над головой — впереди и позади что-то потрескивало и поскрипывало. С тех пор как слово «морг» засело у неё в голове, каждый такой звук приобретал зловещий оттенок.

Через несколько шагов она обернулась, и сердце заколотилось в груди, хотя она понятия не имела, кто или что могло за ней следовать.

Мне нужно выбраться отсюда, чёрт возьми… Лукас…

Стоило ей представить лицо сына, как мысли о морге и любых посторонних звуках мгновенно утратили всякое значение.

Она должна была выбраться из этого лабиринта и найти мальчика, которому, быть может, грозила опасность. Шаги её ускорились.

Миновав несколько дверей она оказалась в светлом, приветливом лестничном пролёте, ещё четырнадцать ступеней — и вот уже приёмный холл больницы.

Подчёркнуто неспешно Сибилла пересекла фойе, надеясь, что выражение её лица выглядит по возможности безразличным. Когда наконец она очутилась перед массивным зданием, то глубоко вдохнула и огляделась по сторонам.

Прежде всего — прочь от этой проклятой больницы.

Она решила свернуть налево, чтобы выйти на Адольф-Шмецер-штрассе, где Рози подобрала её в прошлый раз.

Рози!

Сибилла вспомнила, что записка с номером телефона по-прежнему спрятана в нижнем белье. Она понятия не имела, что делать дальше, но рядом с этой слегка сумасбродной женщиной она хотя бы на время окажется в безопасности.

Так или иначе, ей нужно было узнать, где сын и что с ним. Найти телефонную будку — нет, сначала магазин, где можно разменять деньги: монетный автомат вряд ли примет двадцатиевровую купюру.

Примерно в ста метрах от большого перекрёстка, к которому она несколькими часами ранее вышла с параллельной улицы, ей попался продуктовый магазинчик — одна из тех уютных, всё более редких лавочек в старом стиле.

За небольшим прилавком стоял на удивление молодой человек и приветливо ей улыбался. Ему было от силы лет двадцать восемь, и, вероятно, он принадлежал к тем немногим сыновьям, которые соглашаются принять родительское дело.

Рядом с современным кассовым аппаратом под подобием плексигласового колпака громоздились бутерброды. Увидев их, Сибилла осознала, что с момента пробуждения ничего не ела.

Тошнотворную пустоту в желудке она все последние часы подавляла — или же она растворилась в той непрерывной тяжести, что давила на солнечное сплетение с тех пор, как один кошмар стал сменяться другим.

Она выбрала бутерброд с сыром, расплатилась двадцаткой, а когда ссыпала сдачу в карман джинсов, молодой продавец проводил её столь бурным прощанием, будто она только что скупила полмагазина.

— И заходите ещё! — крикнул он ей вслед, когда она уже переступала порог.

Сибилла дошла до перекрёстка и повернула направо — так не нужно было переходить на другую сторону. По дороге она то и дело откусывала от бутерброда и с удивлением обнаруживала, каким восхитительным может оказаться простой хлеб с сыром.

Около километра она шла вдоль вереницы жилых домов, чей фасад лишь изредка перемежался витринами магазинов, — пока наконец не нашла то, что искала.

Сибилла уже много лет не пользовалась уличным телефоном и удивилась: аппарат висел не в закрытой кабине, а просто на розовой стойке у края тротуара.

Бросив быстрый взгляд по сторонам, она расстегнула джинсы и двумя пальцами нашарила в белье то место, куда спрятала записку с номером Рози. К счастью, бумажка не сместилась, искать долго не пришлось. Цифры слегка расплылись — должно быть, записка пропиталась потом, — но номер ещё вполне можно было разобрать.

Гудок прозвучал лишь дважды.

— Розмари Венглер, добрый день!

От облегчения Сибилла шумно выдохнула.

— Привет, Рози, — произнесла она робко. — Это я, Сибилла… Аурих. Ты помнишь… ты ещё помнишь, кто я?

Рози ответила раскатистым смехом:

— Разумеется, помню! Уже пора? Снова хочешь на маленькую прогулку? Скажи, где встречаемся. Я только быстренько разденусь до трусиков и приеду за тобой. Вот будет потеха!

Сибилла, несмотря на всю невозможность ситуации, в которой оказалась, и в самом деле улыбнулась.

— Нет, никаких прогулок, и одета я совершенно нормально. Просто дело в том, что…

Она замялась, и Рози закончила за неё:

— …что ты опять поцапалась со своим ненаглядным? Угадала? Хочешь, я приеду и возьму молодого человека в оборот? В переносном смысле, разумеется.

И снова раздался её глубокий, утробный хохот.

— Нет, всё… всё гораздо хуже. Я не могу сейчас объяснить, но я в большой беде и, кроме тебя, не знаю, к кому обратиться. Не могла бы ты… я была бы очень благодарна, если бы мы могли увидеться.

— Ты в беде? Скажи Рози, где ты, и через несколько минут она будет рядом.

— Примерно там, где ты меня сегодня уже подобрала.

— Хм, — протянула Рози, — дай мне двадцать минут!

И повесила трубку.

Слава богу. Хоть один человек, который мне верит.

Теперь Сибилле нужен был телефонный справочник, но у этих современных стоек его, очевидно, уже не было. Зато над аппаратом она обнаружила крупную наклейку с номером справочной службы.

Опустив монету в прорезь, она попросила соединить её с больницей, что поначалу оказалось непросто. Поскольку она не знала ни названия, ни адреса клиники, то спросила о больнице вблизи регенсбургских Восточных ворот. Женщина на другом конце провода объяснила, что ей необходимо название улицы или больницы.

Лишь когда Сибилла сказала, что это экстренный случай, та согласилась попробовать. После бесконечно долгой паузы она наконец вернулась и сообщила, что больница, которую ищет Сибилла, — по всей видимости, частная клиника Монзерт. И продиктовала номер.

Сибилла набрала, и через секунду ответил женский голос, который она тут же узнала — голос сотрудницы справочной стойки.

— Здравствуйте, — сказала она. — Это Сибилла Аурих. В подвале вашего здания, в который можно попасть со стороны сада, заперты ваш завхоз и двое полицейских. Спросите доктора Мульхауса, какой именно подвал имеется в виду. Ключ висит в кабинете завхоза.

— Я давно в курсе, — после секундной паузы отчеканила женщина. — Кто вы такая? Та самая женщина, которая…

Договорить она не успела: Сибилла повесила трубку, потому что её внезапно осенило, откуда той уже было известно о запертых в подвале.

Мобильные, разумеется.

Оба полицейских наверняка имели при себе телефоны, и, судя по всему, даже в подвале ловилась сеть.

Развернувшись и направившись обратно к перекрёстку, где Рози должна была её забрать, Сибилла поняла, что лишь по чистой случайности её не схватили ещё в больнице.

Перед глазами снова встало лицо Виттшорека в тот момент, когда она выскакивала из подвала. Он догадался, что я собираюсь сделать? А если так — почему не попытался остановить меня, а молча наблюдал, как я запираю его вместе с неприятным коллегой и завхозом?

Неужели он хотел дать мне возможность доказать, что я говорила правду? Но это же не входит в его обязанности… И как мне доказать, кто я такая, если даже собственный муж утверждает, что я лгу?

Почему, Ханнес, почему?

Чем больше Сибилла об этом размышляла, тем твёрже убеждалась: Ханнес знает, где находится Лукас. Но зачем её похитили и каким-то загадочным образом два месяца продержали в искусственной коме? И кто тот человек, что выдавал себя за доктора Мульхауса? Врач ли он вообще — и каким образом сумел стремительно и бесследно убрать всё оборудование из подвала?

Она дошла до перекрёстка и прислонилась к стене дома — на том же самом месте, что и несколько часов назад.

Столько вопросов — и пока ни единого ответа. Зачем всё это? И почему именно я — Сибилла Аурих, рядовая служащая в офисе страхового маклера, без состояния, без допуска к секретам, без чего бы то ни было, я ведь никогда…

Гудок красной машины испугал её точно так же, как в первый раз. Сибилла инстинктивно огляделась по сторонам, оттолкнулась от стены и в несколько быстрых шагов оказалась у автомобиля Рози.

— Рада тебя видеть, Сибилла! — Рози лучезарно улыбнулась. — Приятно, что ты позвонила.

Окинув выразительным взглядом джинсы Сибиллы, она добавила:

— Ого, твоего размера уже не было?

Сибилла несмело улыбнулась в ответ:

— Думаю, они немного сели в длину. К тому же я за последние недели, похоже, потеряла пару килограммов. Спасибо, что сразу приехала.

Рози отмахнулась и тронулась с места.

За мгновение до того, как он исчез из виду за краем бокового стекла, Сибилла заметила мужчину. Он стоял, прислонившись к дорожному знаку, и смотрел им вслед.

Хотя она видела его от силы две секунды, узнала мгновенно. Это был тот самый человек из вестибюля больницы.

Первым порывом было попросить Рози остановиться, выскочить и спросить мужчину, зачем он за ней следит. Но она удержалась. Судя по тому, как складывался этот день, наверняка выяснилось бы, что он всего лишь ждёт автобус, что никогда не переступал порог клиники и что Сибиллу Аурих не видел ни разу в жизни.

ГЛАВА 08.

Когда Джейн вышла из больницы одна, он на мгновение подумал о том, чтобы сообщить Доктору об изменившейся ситуации, но решил пока повременить.

Что она задумала?

То, что он последует за ней, было очевидно. Но, в отличие от прежних случаев, на этот раз он понятия не имел, что она предпримет дальше.

Ганс шёл за ней на достаточном расстоянии и выжидал за выступом стены, пока она не покинула маленький магазинчик. Раз или два во время ходьбы она оглядывалась, но он держался достаточно далеко и, по всей видимости, не привлёк её внимания.

Когда она остановилась у телефонной колонки, он позвонил Доктору. Голос того звучал спокойно — даже после того, как Ганс описал ему ситуацию.

— Ты можешь подобраться к ней достаточно близко, чтобы слышать, что она говорит? — спросил Доктор.

Ганс бросил взгляд в её сторону. Она всё ещё разговаривала по телефону.

— Нет, она меня заметит.

— Где ты припарковал машину?

— У больницы.

— Оставайся поблизости от неё. Я пришлю Йоахима с машиной. Если сменишь позицию — сообщи ему.

Разговор был окончен.

Ганс сунул телефон в карман брюк и ещё немного увеличил дистанцию до Джейн, чтобы она ничего не заподозрила.

Но когда она, повесив трубку, не осталась стоять у телефона, а двинулась прямо к нему, он просто замер на месте и принялся с нарочитой скукой разглядывать окрестности. Лишь за секунды до того, как она поравнялась с ним, он перевёл на неё взгляд.

Ему достаточно было протянуть руку, чтобы коснуться Джейн. От этой мысли по телу Ганса пробежала дрожь.

Она же, казалось, его даже не замечала. Судя по выражению лица, она была глубоко погружена в свои мысли. Его это нисколько не удивило.

Он перешёл на другую сторону улицы и держался наискосок позади неё, пока она не дошла до перекрёстка, на котором в прошлый раз села в красный «Гольф». Его взгляд обшарил окрестности, и он заметил мужчину в белой футболке, который стоял чуть поодаль от неё, небрежно привалившись плечом к столбу знака «Парковка запрещена».

Джейн тем временем прижалась спиной к стене дома. Похоже, она ждала.

Ганс набрал номер Йоахима и объяснил, где находится. Тот был всего в нескольких минутах езды.

Когда красная машина остановилась у обочины напротив Джейн и просигналила, Ганс нашёл просвет в потоке транспорта и быстрым шагом снова перешёл на другую сторону улицы. Посреди проезжей части ему пришлось остановиться, чтобы пропустить машину, в которой сидела она.

Всего через несколько секунд после того, как он оказался на противоположном тротуаре, перед ним затормозил серый BMW Йоахима, и Ганс молча сел в салон.

Когда же Доктор отдаст приказ положить конец прогулке Джейн Доу?

С того самого момента, как она прошла так близко от него, эта мысль не давала Гансу покоя.

ГЛАВА 09.

Рози жила в маленьком домике с пастельно-жёлтой штукатуркой в Бургвайнтинге — примерно в пяти километрах от того места, где подобрала Сибиллу. Всю дорогу они почти не разговаривали, и Сибилла была за это благодарна.

Она восхищалась чуткостью Рози и вынуждена была признать, что недооценивала эту во всех отношениях необыкновенную женщину.

Рози припарковала машину на мощёной подъездной дорожке. Сибилла последовала за ней в дом и оказалась в прихожей, стены которой были выкрашены в густой оранжевый цвет. Рози бросила ключи от машины на комод, задрапированный тонкими разноцветными платками, и просияла:

— Ну вот, деточка, давай-ка для начала устроимся поуютнее в гостиной. А когда будешь готова — просто расскажешь мне всё, что у тебя на душе.

Сибилла чуть смущённо улыбнулась:

— Если тебя не затруднит, я была бы благодарна, если бы ты называла меня Сибиллой. Один из моих школьных учителей вечно звал меня «деточкой», а я его терпеть не могла.

Рози кивнула и тем временем мягко подтолкнула её в гостиную. Сибилла опустилась на большую напольную подушку, стоявшую напротив дивана у низкого стеклянного столика.

— Сибиллочка-деточка, я принесу нам чудесного белого вина, а потом буду слушать тебя столько, сколько захочешь.

Когда Рози вышла, Сибилла огляделась. Стены были выдержаны в нежно-абрикосовом тоне, с которым прекрасно сочеталось светлое кленовое дерево шкафов и большого книжного стеллажа у торцевой стены.

Сибилла удивилась, что нигде в комнате не было ни единой фотографии — ни на стенах, ни на полках. Никакой молодой счастливой Рози, улыбающейся с полки. Никакого свадебного снимка на почётном месте. Никакого запечатлённого детского смеха. Ничего.

— Вот, сейчас тебе сразу станет лучше.

Рози внесла круглый поднос с бутылкой белого вина и двумя бокалами. Расставив и наполнив бокалы, она села напротив Сибиллы на диван и подняла свой.

— За нас, девчонок.

Сибилла едва не застонала от удовольствия — таким блаженным было ощущение ледяного вина, скользнувшего по горлу.

Рози откинулась на спинку и выжидающе посмотрела на неё:

— Ну, рассказывай, что тебя гнетёт, дет… Сибилла.

И Сибилла рассказала ей всё, что знала. Начала с чудовищного сна и закончила звонком в больницу.

Рози то и дело приподнимала брови, а когда Сибилла дошла до встречи с Йоханнесом, прижала ладонь ко рту — но ни разу не перебила. Лишь когда Сибилла, сделав большой глоток вина, умолкла и невидящим взглядом уставилась на стол, Рози издала глубокий вздох:

— Это, безусловно, самая безумная история, какую я когда-либо слышала.

Сибилла не смогла сдержать слёз:

— Ты тоже мне не веришь, да?

Они долго смотрели друг на друга, и Сибилла впервые с момента знакомства с этой необычной женщиной почувствовала, что та по-настоящему серьёзно о чём-то размышляет.

Когда Рози наконец медленно кивнула, при каждом движении подбородка к груди складка её двойного подбородка мягко выдвигалась наружу.

— Я думаю, эта история настолько невероятна, что может быть только правдой. Ты просто не можешь быть настолько сумасшедшей, чтобы всё это выдумать.

Хотя ни одна из её проблем не была решена, Сибилла ощутила огромное облегчение. Мир, казавшийся ей с самого утра ирреальным и чужим, утратил толику своего ужаса — потому что теперь она была в нём не совсем одна.

— Спасибо тебе. Ты даже не представляешь, как это много… Знаешь, я… В общем, за последние часы я уже не раз задавалась вопросом, не больна ли я головой на самом деле. Но разве я могла бы тогда помнить каждую мелочь последних лет? Каждое событие, пережитое с Йоханнесом, каждый разговор? Каждую деталь нашего дома? Моего ребёнка…

Рози отмахнулась:

— Благодарить будешь, когда мы найдём твоего сына. А что до сумасшествия — запомни одну вещь от молодой женщины с шестьюдесятью одним годом жизненного опыта: сумасшедший никогда не задумывается о том, не сумасшедший ли он.

Сибилла наблюдала за своим правым средним пальцем, который снова и снова скользил по краю винного бокала.

— Когда я буду знать, что с Лукасом всё хорошо, остальное приложится.

Рози хлопнула обеими ладонями по своим крепким бёдрам и поднялась — правда, ей пришлось сделать две попытки, прежде чем она действительно встала на ноги.

— Сейчас принесу бумагу и ручку. Для начала запишем самые важные факты и вопросы, которые нужно прояснить, прежде чем мы возьмём этого типа за жабры.

Сибилла наблюдала, как Рози достала из ящика комода блокнот и шариковую ручку и, вооружившись ими, вернулась на своё место.

— Итак, начнём с последнего, что ты помнишь перед тем, как началась вся эта чепуха.

Сибилла кивнула:

— Это был вечер в греческом ресторане с Эльке. Тринадцатое июля. По дороге домой, в парке, я услышала за спиной какой-то звук и обернулась. С этого момента — провал. Должно быть, было около полуночи.

— Эта Эльке — насколько хорошо ты её знаешь?

— Очень хорошо. Она была… она — моя лучшая подруга.

— Ты сегодня пыталась с ней связаться?

Глаза Сибиллы округлились:

— Нет, мне это даже в голову не пришло.

Рози вывела в верхнем левом углу листа крупный плюс, обвела его кружком, а ниже написала: ЭЛЬКЕ!

— Кому, кроме этой Эльке, ты ещё можешь доверять?

Сибилла на мгновение задумалась:

— Тебе, разумеется. И Лукасу. Пожалуй, ещё свекрови. Мы с ней всегда хорошо ладили. Даже когда я ссорилась с Ханнесом, она часто принимала мою сторону. Правда, в последнее время она стала немного странной.

— Вы часто ссорились — ты и твой муж?

Сибилла покачала головой:

— Не чаще других пар, скорее реже.

Рози вписала СВЕКРОВЬ под ЭЛЬКЕ!

— А твои родители?

— У отца был рак, он умер девять лет назад. Мама — почти два года спустя. Она не хотела жить без него.

Рози кивнула:

— Мне очень жаль.

После краткого молчания она продолжила:

— Больше никого? Братья, сёстры?

Сибилла покачала головой:

— Нет. Я единственный ребёнок. Вообще-то я должна была первым назвать мужа, но…

Она замолчала, подавляя рыдание.

— Почему он притворяется, что не знает меня? Зачем ретуширует фотографию из нашего свадебного путешествия? Кто эта женщина на снимке? Я ничего не понимаю. Я всегда считала, что у нас хороший брак.

И ещё мне непонятна эта история с полицией. Тот комиссар, более приятный из двух, сказал, что они уже видели фотографии у друзей и родственников, и на всех этих фото — другая женщина. Но ведь это значило бы, что все они каким-то образом замешаны… То есть… этого же не может быть, правда?

Рози оставила под СВЕКРОВЬЮ пустое пространство и примерно в середине листа нарисовала минус в кружке. Под ним написала: ЙОХАННЕС.

Затем отодвинула блокнот, положила руки на стол и принялась покатывать ручку горизонтально между большим и указательным пальцами.

— Кто знает, сколько фотографий они в действительности видели. Первый вопрос, который напрашивается: что произошло за два пропавших месяца? Тебя и вправду столько времени продержали в беспамятстве? И потом — эта история с твоим побегом. Что бы они с тобой ни задумали — почему через два месяца тебе так легко позволили сбежать?

— Ну, — вставила Сибилла, — лёгким я бы это не назвала.

Рози покачала головой из стороны в сторону:

— И всё же согласись: это по меньшей мере странно — жертва столь масштабно спланированной операции спокойно ускользает, и никто даже не охраняет подвал. А то, что твой муж, один из возможных заговорщиков, вызывает полицию, вместо того чтобы немедленно тебя нейтрализовать, — тоже, мягко говоря, удивительно.

Сибилла задумалась. Когда она прижала ладонь ко лбу, Рози вопросительно взглянула на неё.

— Боже мой. Ты права, Рози. Может, это вовсе не настоящие полицейские? Я не видела удостоверений. Только той женщине в больнице этот мерзкий тип показал своё, а тот, кто подделывает фотографии из свадебных путешествий, наверняка сумеет изготовить и фальшивые документы, разве нет?

Это ведь объясняло бы и историю с другими снимками: они всё выдумали, чтобы меня сбить с толку. Никаких других фотографий с чужой женщиной на моём месте попросту не существует!

Рози подтянула к себе блокнот, оставила под ЙОХАННЕСОМ ещё одно пустое пространство и нарисовала вопросительный знак в кружке. Под ним вывела: ПОЛИЦЕЙСКИЕ НАСТОЯЩИЕ?

Затем подняла взгляд:

— Ты помнишь, как звали тех полицейских?

— Старшего — Гроэ. Кажется, он старший комиссар. Фамилию второго я всё время забываю. Подожди… может, вспомню.

Рози записала: старший комиссар ГРОЭ.

— Ладно, Сибилла, хотя бы один есть. А что с тем типом в больнице? Ты уверена, что он действительно за тобой следил?

— Абсолютно уверена. Это был он, и он снова наблюдал, когда ты приехала за мной.

НЕЗНАКОМЕЦ получил своё место на листе — под полицейскими.

— Отлично. Кое-что уже вырисовывается. Тебе стоит для начала позвонить этой Эльке. Мне любопытно, как она отреагирует. Кстати, насколько хорошо она знает твоего мужа?

— Довольно хорошо. Она знакома с Ханнесом столько же, сколько я.

Рози кивнула:

— Значит, она шатается.

— Что она делает? — озадаченно переспросила Сибилла.

— Шатается — в качестве человека, которому ты доверяешь. Ты должна быть готова к тому, что она тоже…

— Не верю! — перебила Сибилла. Только не Эльке, нет. — Мы дружим со школьной скамьи. Она бы так со мной не поступила.

Рози перегнулась через подлокотник дивана, где на приставном столике стоял телефон, и протянула трубку через стол:

— Ну что ж… Я лишь хотела уберечь тебя от возможного разочарования.

Сибилла дрожащими пальцами набрала номер подруги.

После третьего гудка включился автоответчик и голосом Эльке сообщил, что никого нет дома, но после сигнала можно оставить сообщение и номер телефона — она перезвонит при первой возможности.

Сибилла уже хотела оставить сообщение, но передумала. Она не могла представить, что Эльке причастна к этому кошмару, и всё же решила перестраховаться.

Кто знает, кто прослушивает автоответчик Эльке…

Она нажала красную кнопку и положила трубку на стол перед собой.

— Никого нет, — сказала она бесцветным голосом.

— Ну что ж, — произнесла Рози, бросив взгляд на листок, — а где живёт твоя свекровь?

— В доме престарелых, в двадцати километрах отсюда.

— Отлично, давай навестим старушку.

Не дожидаясь ответа, она поднялась и одёрнула платье.

— Когда ты в последний раз была у свекрови вместе с сыном?

Сибилла открыла было рот, но тут же осеклась. Она перебирала воспоминания в поисках сцены, где Лукас и Эльза были бы вместе, — но не могла найти ни одной.

Белый шум.

Встреч с матерью мужа, которые она помнила до мельчайших подробностей, было множество. Но ни на одной из этих мысленных картин старая женщина не появлялась рядом с её сыном Лукасом.

Я ни разу не брала Лукаса к бабушке в дом престарелых? Почему?

— Что, так давно это было? — поинтересовалась Рози.

Сибилла тихо застонала:

— Я не понимаю, но… не могу вспомнить. Просто не могу.

Рука легла ей на плечо.

— Эй, без паники. Тебе крепко досталось по голове, и ты два месяца провалялась без сознания — каким бы образом это ни произошло. При всём при том ты удивительно ясно мыслишь. Если сейчас у тебя небольшой сбой со свекровью — ничего страшного. Я бы в своё время что угодно отдала, лишь бы забыть свою старую мегеру.

Сибилла подняла глаза:

— А если всё-таки… я имею в виду, если со мной и правда что-то не так?

Вместо ответа Рози нетерпеливо махнула рукой:

— Давай-ка поехали к свекрови, а там видно будет.

Сибилла наконец кивнула и поднялась.

Она была уверена, что заметила на лице Рози растерянность.

ГЛАВА 10.

— И что мне делать, если Эльза тоже заявит, будто ничего не знает о Лукасе?

Сибилла повернулась к Рози, которая сосредоточенно следила за дорогой.

— Хм-м, ты только что упомянула, что твоя свекровь стала немного странной. Что конкретно ты имела в виду?

— Да так… Она порой забывает имена или не сразу узнаёт людей.

— То есть вполне возможно, что она и тебя не узнает?

Сибилла замялась.

— Да, такое может случиться. Но до сих пор обычно бывало так, что через какое-то время она всё-таки вспоминала, кто перед ней стоит.

— Хм, — только и произнесла Рози.

— Что значит это твоё «хм»?

— Ну смотри: если допустить, что твой муж замешан во всей этой истории, то, по твоим же словам, остаётся всего четыре человека, которым ты можешь доверять. Твой сын — о котором неизвестно, где он находится. Твоя подруга — до которой ты не можешь дозвониться. Затем я — человек, который вообще ничего не может знать о твоём прошлом. И старая женщина, страдающая, судя по всему, деменцией, которая, вполне вероятно, даже не способна тебя узнать. Если выражаться осторожно, я бы сказала: положение у тебя, деточка, прескверное. Потому что, похоже, не существует ни единого человека, способного подтвердить твою историю.

Сибилла не решалась произнести ни слова — она чувствовала, что Рози ещё не договорила.

— Я не могу объяснить ни тебе, ни самой себе, почему это так, но, несмотря ни на что, я верю, что ты говоришь правду.

Волна облегчения прокатилась по всему телу Сибиллы.

— Спасибо тебе. Я понимаю, что всё это звучит совершенно безумно, и я… Господи, я сама уже не знаю, чему верить. Особенно эта история с Лукасом… Просто хоть впадай в отчаяние.

Рози отняла одну руку от руля и мягко похлопала Сибиллу по бедру.

— Нет никаких причин отчаиваться. Кто бы ни стоял за всем этим, он никак не мог рассчитывать, что на твоей стороне окажется одна чертовски упрямая старая девица. Мы найдём твоего сына и, чёрт возьми, выясним, кто всё это с тобой сотворил.

— И зачем, — тихо добавила Сибилла.

— И зачем, — повторила Рози с мрачной решимостью на лице. — Как бы тщательно всё это ни было организовано — невозможно стереть существование человека, просто разбросав несколько фальшивых фотографий и заявив, что не знаешь его.

Сибилла кивнула.

— Вот это пугает меня больше всего, Рози. Тот, кто за этим стоит, не мог этого не понимать — и всё равно пошёл на это.

Зачем… зачем?

Здание стояло в обширном, но довольно запущенном парке. У подъездной дороги висела выцветшая деревянная табличка с надписью: «Дом „Осенняя радуга"».

Название показалось Сибилле до нелепости глупым, и она удивилась, что раньше этого не замечала. Когда она обратила на это внимание Рози — та как раз заруливала на один из многочисленных свободных гравийных парковочных мест рядом со зданием, — Рози закатила глаза:

— Когда я доживу до возраста, в котором уже не смогу сама о себе позаботиться, я лучше сигану с какого-нибудь красивого высокого моста, чем поселюсь в заведении под названием «Осенняя радуга».

И с лукавым прищуром добавила:

— Но до этого, слава богу, ещё как минимум лет тридцать.

В небольшом вестибюле за старомодным письменным столом, поставленным наискось в углу справа от входной двери, сидел молодой человек с клочковатой порослью на подбородке. Он молча и совершенно бесстрастно проводил их взглядом, когда они прошли мимо.

Сибилла была уверена, что он их остановит, но, бросив быстрый взгляд назад, прежде чем свернуть в белёный коридор, увидела, что парень откинулся на спинку стула и с сосредоточенным видом листает автомобильный журнал, который держал обеими руками.

У последней двери в коридоре Сибилла остановилась.

— Здесь, — прошептала она, и когда Рози ободряюще кивнула, постучала, выждала мгновение и открыла дверь.

Розмари вошла следом и остановилась у порога.

Эльза Аурих неподвижно сидела в инвалидном кресле перед закрытой высокой стеклянной дверью, ведущей на маленькую террасу. Косые солнечные лучи окутывали её золотистым сиянием.

Сибилла вспомнила, как часто сиживала со свекровью там, снаружи, на солнце, и они пили зелёный чай.

Голова старой женщины была опущена, и она не подняла её, когда Сибилла подошла ближе. Несколько тонких прядей белых волос свисали по бокам, пряча изрезанное глубокими морщинами лицо, словно истрёпанная завеса.

Сибилла подумала было, что Эльза спит, но когда она встала рядом, старуха всё же подняла голову и посмотрела на неё с улыбкой.

— Здравствуй, Эльза, — мягко произнесла Сибилла, положив руку ей на плечо. — Как ты себя чувствуешь?

Женщина кивнула, не переставая улыбаться.

— Хорошо. У меня всё хорошо. Очень хорошая погода. Мне нужно ещё в сад.

В Сибилле затеплилась надежда, и она бросила на Рози взгляд, на который та ответила ободряющей улыбкой.

— Мне нужно ещё в сад, — повторила Эльза Аурих.

— Да, Эльза, ты обязательно пойдёшь в сад, непременно.

Сибилла на мгновение замешкалась, а потом осторожно спросила:

— Ты знаешь, кто я, Эльза?

Морщинистое лицо не изменилось, лишь мутные карие глаза внимательно изучали Сибиллу.

— Ну конечно, разумеется, — проговорила она наконец и несколько раз кивнула для убедительности.

Сибилла не смогла сдержаться — наклонилась и обняла старую женщину. По щекам снова побежали слёзы, но на этот раз они были выражением невероятного, безмерного облегчения.

— Вы та милая сестричка, которая всегда отвозит меня в сад, — сказала Эльза Аурих.

И не только оттого, что ухо Сибиллы оказалось прямо возле губ свекрови, она отшатнулась и уставилась на старую женщину в ужасе.

На лице свекрови по-прежнему лежала приветливая улыбка.

— Мне нужно ещё в сад. Вы отвезёте меня сейчас в сад? Сегодня такая хорошая погода.

Сибилла не способна была ни на какую реакцию. Лишь отчётливое покашливание вырвало её из оцепенения.

Обернувшись к Рози, она увидела, что та кивком указывает на невысокий, примерно по пояс, шкафчик рядом с собой, на котором стояла фотография в тёмной дубовой рамке.

Сибилла узнала её, хотя с такого расстояния различить детали было невозможно: их свадебное фото.

На подгибающихся ногах Сибилла преодолела четыре шага до шкафчика. Она уже догадывалась, что сейчас увидит на снимке.

Когда она подошла достаточно близко, чтобы разглядеть подробности, из её горла вырвался пронзительный крик.

Женщина в подвенечном платье, которая счастливо улыбалась, глядя на Йоханнеса Ауриха, и держала перед собой маленький, но безумно дорогой букет алых роз, который Сибилла помнила до последнего лепестка, — эта женщина была… она.

Не какая-то чужая, подставленная вместо неё обманом, — а она сама, Сибилла Аурих.

Страх сойти с ума, эта немыслимая тяжесть невозможного, давившая на неё с самого утра, разом обрушилась с плеч. Я…

У неё было такое чувство, будто от облегчения она парит в нескольких сантиметрах над полом. Она взяла рамку в руки и с улыбкой протянула Рози.

— Видишь? Вот доказательство. О Боже, наконец-то! Рози, ты видишь?

Она ещё не успела понять странное выражение, с которым Рози переводила взгляд с фотографии на неё и обратно, когда дверь отворилась и в комнату вошла женщина лет пятидесяти с небольшим, с подносом, на котором стояли чайник и чашка.

Увидев Рози и Сибиллу, она замерла так резко, что чайник со звоном ударился о чашку и едва не опрокинулся.

— Добрый день. — Голос у неё оказался непривычно низким. — Могу я узнать, кто вы?

— Добрый день. Разумеется, можете.

Прежде чем Рози успела что-либо произнести, Сибилла радостно продолжила:

— Я — Сибилла Аурих, невестка фрау Аурих, а эта милая дама рядом со мной — Розмари Венглер.

Женщина бросила на Рози короткий растерянный взгляд и поставила поднос на маленький коричневый деревянный столик посреди комнаты. Затем посмотрела на Сибиллу с поднятыми бровями и произнесла:

— Вы… кто, простите?

— Сибилла, невестка Эльзы Аурих. Вот, смотрите — фотография, я на ней, вместе с сыном фрау Аурих.

Всё ещё улыбаясь, Сибилла протянула ей снимок.

— Это мой муж, Йоханнес.

Пока сиделка с непонимающим выражением лица разглядывала фотографию, Сибилла спросила:

— Простите, вы, должно быть, здесь недавно работаете? Кажется, мы раньше не встречались.

Женщина была явно ошарашена — она лишь молча покачала головой и смотрела на Сибиллу так, словно та явилась с другой планеты.

— Нет, — сказала она наконец, и голос её прозвучал ещё на полтона ниже, чем прежде, — мы… мы ещё не встречались. Извините, мне нужно ненадолго забрать вашу… вашу свекровь на забор крови. Но вы можете спокойно подождать здесь. Это всего на несколько минут.

Двумя торопливыми шагами она оказалась у старухи и покатила кресло мимо столика с подносом. При этом задела стул и просто отодвинула его подножкой коляски.

Когда дверь за ними закрылась, Рози сорвалась с места.

— Живо! — Она сделала нетерпеливый жест, призывая Сибиллу поторопиться. — Уходим.

— Но почему?

— Потому что эта сиделка совершенно уверена, что ты свихнулась!

— Я…

— Сибилла, ради бога! — оборвала её Рози. — Я не знаю, что на тебя вдруг нашло, но я совершенно точно знаю, что нам нужно немедленно убираться отсюда, потому что эта медсестра сейчас наверняка звонит в полицию.

Она указала на фотографию, которую Сибилла всё ещё сжимала в руках.

— Потому что это, дитя моё, совершенно точно не ты.

Сибилла не могла понять, что вдруг случилось с Рози.

— Но о чём ты говоришь? Конечно, это…

Она не договорила. Она чуть приподняла фотографию и уставилась на неё.

Там, где мгновение назад она совершенно отчётливо видела собственное лицо, ей теперь улыбалось счастливое лицо той самой женщины, которую она уже видела утром дома, на снимке в спальне.

Не я…

Во второй раз за этот день фотография в рамке выскользнула из её рук, но, в отличие от первого раза, стекло на сей раз разлетелось с громким треском, когда рамка ударилась об пол.

— Но… только что я была на этом фото. Точно была. А теперь… Как такое возможно?

Не говоря ни слова, Рози схватила её за руку и потащила за собой из комнаты.

Когда Рози со вздохом рухнула на водительское сиденье и захлопнула дверцу, они посмотрели друг на друга, и Сибилла увидела в этом лице — за то недолгое время, что они были знакомы, оно уже казалось ей поразительно родным — неподдельную тревогу.

— Я сумасшедшая? — робко спросила она.

Рози завела мотор и выехала с парковки, так и не ответив.

— Я была абсолютно уверена, что видела на снимке себя, — продолжила Сибилла, — а теперь не могу даже вспомнить этот момент. Ты ведь увидела фотографию первой…

Рози свернула на главную дорогу и сказала:

— Не накручивай себя. Всё наладится. Ты, вероятно, так сильно хотела увидеть на этом фото себя…

— Когда ты заметила снимок, там уже было…

Рози подрулила к обочине и остановилась. Она убрала руки с руля, нахмурилась и пристально посмотрела Сибилле в глаза.

— Так вот: если ты сейчас скажешь мне, что всерьёз допускаешь, будто сначала на фотографии была ты, а потом — фьюить! — на ней появилась другая женщина, мы немедленно едем в ближайшую психиатрическую клинику.

Сибилла сглотнула.

Рози взяла её руки в свои и мягко, но крепко сжала.

— А теперь скажи мне, куда тебя отвезти: ко мне домой или в психушку?