Чужой

Arno Strobel

Fremd

Перевод: Иван Висыч

Арно Штробель

Чужой

(2015)

Оглавление

Глава 01

Глава 02

Глава 03

Глава 04

Глава 05

Глава 06

Глава 07

Глава 08

Глава 09

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Глава 51

Эпилог

https://nnmclub.to

ГЛАВА 1

Вспышку наружного фонаря я замечаю случайно: сушу волосы, и взгляд падает на окно ванной. Снаружи горит свет — там, где его быть не должно.

Кто-то задел датчик движения. Но я никого не жду и уж точно не стану открывать, если позвонят. Не то чтобы я имела что-то против нежданных гостей — просто не сегодня. Только не Эла с двумя бутылками красного и бесконечным монологом о том, как на этот раз она наконец уйдёт от Ричарда. Окончательно. Бесповоротно.

Со своими дрянными отношениями пусть разбирается без меня.

Хотя, может, там всего лишь свидетели Иеговы.

Переключаю фен на максимум — так даже врать не придётся, что не слышала звонка. Липкую тревогу, которая расползается где-то под рёбрами, старательно не замечаю. Говорят, грабители иногда звонят в дверь — проверяют, есть ли кто дома, прежде чем взяться за дело. Мне рассказывали. Я живу в Германии недостаточно давно, чтобы судить, насколько это обычная вещь. Язык-то я освоила, а вот повседневная жизнь до сих пор полна сюрпризов.

Выдумывать ужасы из-за дверного звонка — глупо. Я обычно не такая.

Фонарь гаснет. Выключаю фен, сдвигаю штору, выглядываю наружу. Никого. Ни гостей, ни подозрительных теней.

Отец задушил бы меня собственными руками, узнай он, что я живу одна в доме без сигнализации. В нашем поместье в Мельбурне камер наблюдения больше, чем в Пентагоне. Ещё одна причина, по которой я рада, что оттуда уехала.

Минуту-другую стоит тишина, и тугой узел внутри понемногу слабеет. Его сменяет предвкушение. Спокойный вечер на диване — что может быть лучше? Чашка чая, тёплый плед, хорошая книга. Вот всё, чего я хочу от сегодняшнего дня. Ну, разве что ещё пару рук, которые размяли бы мне спину. Понятия не имею, откуда взялось это тянущее ощущение между лопатками.

Ванильный чай. От одной мысли делается теплее.

Набрасываю халат, выхожу в коридор, спускаюсь по лестнице — и на полпути замираю.

Звук. Тонкий звон. В доме, не снаружи.

Бьют стекло? Нет, для этого слишком тихо.

Тревога возвращается разом, вдвое сильнее. Пальцы впиваются в перила. Глубокий вдох. Ещё ступенька вниз.

Глупости. Грабители шумят куда сильнее. Сгребают всё, что под руку попадётся, и уносят ноги…

Новый звук — не звон, а скрежет. Будто где-то внизу выдвигают и задвигают ящик.

Назад. Первый порыв — в спальню, запереться, вызвать полицию. Но я давлю инстинкты и замираю на месте. Потому что единственный разумный вариант мне недоступен: телефон лежит на кухне, почти разряженный. Я сама оставила его на кофемашине — на видном месте, чтобы не забыть поставить на зарядку.

А звуки доносятся именно оттуда. Из кухни. Из гостиной.

Ещё две ступени. Сквозь щель гостиной двери сочится свет.

Пытаюсь продышать страх, несоразмерный поводу. Горящая лампа — ерунда. Вечно забываю выключать. Никаких причин для паники. К тому же входная дверь совсем рядом: захочу — через пять секунд окажусь на улице. Халат не халат — плевать.

Задерживаю дыхание. Вслушиваюсь.

Тишина. Мёртвая, ватная тишина.

Может, почудилось? Рассудок готов допустить. Сердце — нет. А если есть что-то, чего я совершенно не выношу, так это неизвестность.

На комоде в прихожей лежит подарок Элы — пресс-папье из синего стекла, увесистый куб килограмма в два. Стискиваю его в ладони, не замечая, как на пол планируют рекламные листовки, и медленно, очень медленно тяну на себя дверь гостиной.

Пусто. Комната нетронута, на террасной двери ни трещины, всё на своих местах.

С кухней другое дело — отсюда её почти не видно, и там темно.

Стекло скользит во вспотевшей ладони. Перехватываю крепче. Шаг в комнату — беззвучный. Ещё один. Ещё — пока не оказываюсь в центре гостиной.

И вот тогда, в ту самую секунду, когда я начинаю чувствовать себя нелепо, из кухонной темноты выступает силуэт.

Крик обрывается в горле — будто из лёгких разом выкачали воздух. Тело перестаёт мне принадлежать.

Бежать. Единственная мысль, пробившаяся сквозь оцепенение. Но ноги налиты свинцом.

В свете потолочной лампы стоит мужчина. Тёмные волосы. Широкие плечи. Губы его шевелятся — он что-то говорит, но я не различаю ни слова. Звуки плывут, будто сквозь толщу воды. Только собственный пульс бьёт в уши — оглушительный, пугающе близкий.

Шок? Это шок?

Он обращается ко мне снова, а я словно разом забыла весь немецкий. Комната на мгновение кренится.

Не упасть.

Мужчина склоняет голову набок. Медлит. Потом делает шаг.

Идиотка. Ну зачем, зачем ты не осталась наверху?

И только когда он оказывается так близко, что я ловлю едва различимый запах одеколона, оцепенение наконец лопается. Шарахаюсь назад — но к стене, не к двери. Спохватываюсь поздно: он уже рядом.

— Пошёл вон! — кричу, вкладывая в голос всё, что есть.

Срабатывает. Он замирает.

— Убирайтесь, или я вызову полицию!

Громче. Ещё громче — может, услышат соседи.

Грабитель давно бы сбежал. Этот не двигается с места. Что-то во мне уже знает: он проник сюда не красть. Ни один вор не надевает рубашку с пиджаком, забираясь в чужой дом. Значит, цель другая — и от одной мысли о ней внутри распахивается новый, незнакомый вид страха.

Пячусь — торшер за спиной опасно кренится, я с трудом удерживаю равновесие.

— Пожалуйста. Не трогайте меня.

Пять шагов между нами. Его взгляд не отпускает ни на мгновение.

— Господи, — говорит он тихо. — Да что с тобой?

Ещё шаг ко мне. Сжимаюсь — будто можно спрятаться внутри самой себя.

— В доме немного денег, но я всё отдам. Берите что угодно. Только не трогайте меня.

— Это шутка?

Он поднимает руки. Пустые ладони.

— Тебе нехорошо? Врача вызвать?

Он остановился — и это главное. Медленно выпрямляюсь.

Стеклянный куб. Сейчас самый момент.

— Уходите. Прошу. Полицию вызывать не стану, обещаю.

Он моргает. Несколько раз тяжело вдыхает.

— Что происходит? Почему ты так со мной говоришь?

Если это неуверенность — у меня есть шанс. Разговорить его. А при первой возможности бежать.

— Потому что я боюсь.

— Меня?

— Да. Вы меня очень напугали.

Он разводит руки и шагает навстречу.

— Джоанна…

Моё имя. Отступаю. Он знает, как меня зовут. Сталкер? Или прочитал адрес на конвертах, что лежат в прихожей?

Всматриваюсь. Синие глаза под тёмными густыми бровями. Резкие, запоминающиеся черты — такие не забудешь, увидев однажды. Ничего агрессивного, ничего угрожающего — и всё же его присутствие наполняет меня ужасом, которому я не нахожу названия.

Стена за спиной. Тупик. Ловушка. Пульс частит. Вскидываю стеклянный куб.

— Уходите. Немедленно.

Его взгляд мечется между моим лицом и синим пресс-папье. Соскальзывает ниже — и я с запоздалым стыдом понимаю, что полы халата разошлись шире, чем следовало бы.

— Джоанна, я не понимаю, что ты делаешь. Прекрати.

— Это вы прекратите! — Должно было выйти твёрдо — вышло жалко. — Хватит притворяться, что мы знакомы. Уходите.

Ему нравится мой страх. Иначе зачем он снова шагает ближе? Скольжу вдоль стены влево, к двери.

— Хватит, Джо. Конечно мы знакомы.

Нетерпение в голосе. Ещё не злость — но она рядом.

Два метра до двери. Я дойду. Должна.

— Вы ошибаетесь. Правда. — Каждая фраза — выигранная секунда. — Откуда мы, по-вашему, можем быть знакомы?

Он медленно качает головой.

— Либо ты играешь со мной в какую-то дикую игру, либо тебя срочно нужно везти в больницу. — Рука взъерошивает волосы. — Мы помолвлены, Джо. Мы живём вместе.

Смотрю на него молча. Сказанное настолько далеко от всего, что я могла ожидать, — нужно несколько секунд, чтобы просто уложить слова в голове.

Мы помолвлены.

Не сталкер. Гораздо хуже. Безумец. Человек, выстроивший в голове собственную реальность.

Но как — как, ради всего святого, — его бред привёл именно ко мне?

Неважно. С душевнобольным невозможно договориться, тем более переубедить. Настроение может качнуться в любую секунду. Сейчас он мирный, но одного неверного слова хватит. Он ведь уже вломился в чужой дом.

Выход один. Решаюсь мгновенно.

Синий куб чертит сверкающую дугу, когда я швыряю его. Целила в голову, но мужчина успевает уйти в сторону — стекло с глухим стуком бьёт в плечо. Неважно.

Вылетаю из гостиной, через прихожую, вверх по лестнице, в спальню. Захлопываю дверь. Дважды поворачиваю замок.

Сползаю на пол спиной к двери. Передо мной кровать. Одна подушка, одно одеяло. Больше ничего. Кровать женщины, живущей одной.

Если он и вправду болен, его мозг подыщет объяснение. Решит, например, что в последнее время спит на диване.

За дверью тихо. Закрываю глаза.

В безопасности. Хочется верить.

«Конечно мы знакомы», — произнёс он с пугающей уверенностью. Лихорадочно перебираю воспоминания. Ничего. Может, приходил в студию? Клиент?

Нет. Исключено. Я никогда не забываю лицо, которое фотографировала.

Резкий звук — вздрагиваю. Глухой удар, будто внизу захлопнулась дверь. Прижимаю ухо к дереву. Тихо.

Может, я попала достаточно сильно, чтобы обратить его в бегство.

Вслушиваюсь — глаза закрыты, дыхание остановлено. Надежда живёт меньше минуты.

А потом я слышу шаги на лестнице. Медленные. Тяжёлые.

Он идёт за мной. Теперь он уже не будет мирным. А телефона, чтобы позвать на помощь, у меня так и нет.

https://nnmclub.to

ГЛАВА 2

Какаду исчез.

Замечаю сразу — стоит захлопнуть дверцу машины, как вспыхивают наружные фонари и высвечивают пустоту у рододендрона. Какаду был подарком на день рождения Джоанны. Восьмидесятисантиметровая птица, сваренная из металла. Кусочек далёкой родины. Она как-то обмолвилась, что в Мельбурне эти птицы на каждом углу.

Прохожу мимо, машинально гадая, куда он подевался. Отпираю входную дверь. В прихожей темно, но сверху долетает приглушённый гул фена. Значит, Джоанна дома. Тёплое чувство вытесняет недоумение.

Пересекаю прихожую. Свет уличных фонарей сочится сквозь узкую стеклянную вставку у двери — зыбкое свечение, в котором предметы угадываются скорее на ощупь, чем на глаз.

Гостиная, как и кухня, залита светом. Улыбаюсь невольно. Моя Джоанна. Стоит ей остаться одной — весь дом сияет, как рождественская витрина. На радость энергетической компании.

Бросаю связку ключей на край столешницы — мимо. Металл с резким звоном бьётся о плитку.

Усталость делает меня неточным. И этот день, конечно. Паршивый, бездарный день — словно каждый в конторе задался целью вывести меня из себя.

Вздыхаю. Подбираю ключи. Кладу на место.

В холодильнике — начатая вчера бутылка белого бургундского. Не сейчас. Может, позже, вдвоём с Джоанной, когда устроимся на диване.

Рядом — пакет апельсинового сока, почти пустой. Выливаю остатки в стакан.

Ящик с мешком для мусора поддаётся с трудом, скрежещет на направляющих. Разболтался шуруп. На выходных займусь.

У прохода в гостиную гашу свет и тут же вспоминаю: смартфон на последнем издыхании. Возвращаюсь, подключаю к зарядке на невысоком шкафчике.

Оборачиваюсь.

И отшатываюсь.

Джоанна стоит посреди гостиной. Я не слышал ни шага, ни шороха. Но при виде неё всё дурное — усталость, раздражение — тает в один миг, будто его и не было.

Она меня не видит. Пользуюсь мгновением и разглядываю из темноты кухни. На ней только халат, пояс завязан кое-как, полы разошлись, обнажая ложбинку между небольшими упругими грудями. К теплу примешивается иное, и я тут же ощущаю себя подглядывающим.

Выхожу из темноты. Иду к ней. Она слышит мои шаги, оборачивается и — Замирает.

Приветствие застревает у меня в горле. Я лихорадочно ищу объяснение тому, что читаю на её лице, а там — ужас. Голый, ничем не прикрытый.

— Привет, дорогая. Что случилось? Тебе плохо?

Никакой реакции. Стоит и смотрит, будто я заговорил на чужом языке. Боже мой. Она в панике. В настоящей. Осознание накатывает ледяной волной: случилось что-то страшное.

— Дорогая, — пробую снова, мягче некуда.

Осторожный шаг вперёд. Между нами — расстояние вытянутой руки. Она вздрагивает всем телом, глаза распахиваются, и Джоанна пятится. Шаг назад. Ещё один.

— Пожалуйста…

Я перешёл на шёпот, сам того не заметив. Медленно сокращаю расстояние — и вдруг её лицо ломается, черты искажаются, будто от удара.

— Убирайтесь! — Крик обрушивается, как пощёчина. — Убирайтесь, или я вызову полицию!

Убирайтесь?

Тысяча мыслей разом — и ни одной связной. Наркотики. Нападение. Шок. Чья-то смерть?

Она отступает ещё — и спиной налетает на торшер. Он заваливается медленно, почти торжественно. Стеклянный плафон разлетается по полу с тонким хрустом.

— Пожалуйста, — шёпот, едва различимый. — Не делайте мне ничего.

Заставляю голос звучать ровно:

— Что происходит, Джоанна?

Она вжимает голову в плечи.

— У меня… почти нет денег. — Голос надтреснутый, детский. — Но я всё отдам. Берите что хотите. Только не трогайте.

И вопреки растерянности, вопреки здравому смыслу — во мне вспыхивает злость.

— Это шутка? — Резче, чем хотел. Поднимаю ладони. — Тебе нехорошо? Врача вызвать?

Мотает головой.

— Просто уходите. Обещаю — не стану звонить в полицию.

Дикий порыв: схватить за плечи, встряхнуть, крикнуть — будь собой! Давлю его. Кто-то из нас двоих должен соображать, и этот кто-то — я.

Глубокий вдох. Ещё один. Смотрю ей в глаза.

— Почему ты так со мной разговариваешь?

— Потому что боюсь, — выдавливает она.

— Меня?

— Да. Вы меня очень напугали.

— Джоанна…

При звуке имени её взгляд плывёт, словно она силится прочесть что-то в моём лице и не может разобрать ни слова.

— Уходите. Сейчас же.

Она старается говорить твёрдо, но голос выдаёт. Рука приподнимается, и только теперь я вижу: она стискивает стеклянное пресс-папье из прихожей.

— Джоанна, — ловлю её взгляд. — Я не понимаю, что происходит. Но прошу тебя — остановись.

— Это вы остановитесь! — Голос срывается, как у перепуганного ребёнка. — Хватит притворяться, что мы знакомы! Уходите!

Не может быть.

Страшная догадка поднимается медленно и неотвратимо, как тёмная вода: она потеряла рассудок.

Ещё шаг к ней. Осторожный. Я не знаю, что делать. Знаю одно — нельзя сорваться.

— Разумеется, мы знакомы, Джоанна.

Качает головой.

— Вы ошибаетесь. Откуда нам друг друга знать?

— Либо ты играешь со мной в какую-то чудовищную игру, либо тебе нужна скорая помощь. Мы помолвлены, Джо. Мы живём вместе. Здесь, в этом доме.

Её лицо вытягивается — медленно, страшно, как в замедленной съёмке.

Это не игра. Она действительно меня не узнаёт.

Рука взлетает без предупреждения. Стеклянный куб мелькает в воздухе. Уклоняюсь, но поздно. Удар в плечо — и огненная волна прошивает тело до рёбер.

Собственный стон доносится будто издалека. Тошнота. Колени подламываются, пол бьёт навстречу. Тёмная тень скользит мимо — Джоанна исчезает из поля зрения.

Ощупываю плечо. Пальцы ноют.

Я был уверен, что знаю её. Но женщина, которая только что швырнула в меня стеклом, — совершенно чужая в знакомом теле.

Боль отступает нехотя. Упираюсь ладонями в пол, поднимаюсь. Гостиная покачивается. Два шага, три — спинка кресла под рукой. Держусь.

Взгляд скользит к распахнутой двери гостиной. Она выбежала на улицу? Вызывает полицию?

Она больна. Теперь сомнений нет. Может, была больна всегда и молчала. Может, я никогда не знал настоящую Джоанну.

Нет. Не может быть.

Выпрямляюсь. Оглядываюсь. Ничего не плывёт. Стою твёрдо.

Полиция? Зачем — взлома не было. Моя невеста сошла с ума, а это к врачу. К психиатру. Можно вызвать скорую, но её наверняка тут же заберут. А если она попадёт в эту машину — иностранка с временным видом на жительство…

Нет. Сначала поговорить.

Включаю свет в прихожей — боль вгрызается в плечо. Стискиваю зубы и оглядываюсь.

Входная дверь закрыта. Если бы Джоанна выбежала, она бы оставила её нараспашку или хлопнула так, что стены содрогнулись. В её состоянии иначе не бывает. Я бы услышал.

Значит, она в доме.

Подхожу к лестнице, смотрю наверх — и замираю. Что-то не так. Чувствую затылком, позвоночником, кожей.

Медленно оборачиваюсь. Взгляд заново обшаривает прихожую. Дверь. Комод. Обрывки бумаги на полу. Вешалка.

Вешалка.

Мои вещи. Крючки, на которых всегда висели мои куртки, — голые. На полке внизу: её кроссовки, три пары туфель. Больше ничего. Всё принадлежит ей.

Что здесь происходит?

Беру себя в руки. Подхожу к входной двери, распахиваю, выглядываю наружу. Пустая улица. Тишина. Дверь щёлкает за спиной. Запираю на ключ.

Поднимаюсь по лестнице не таясь — твёрдо, шаг за шагом. Пусть слышит. Пусть знает, что я иду. Мне нужны ответы.

Ванная пуста.

С холодной решимостью подхожу к спальне. Ладонь ложится на ручку. Нажимаю.

Заперто.

— Джоанна. — Твёрдо, без злости. — Открой. Нам нужно поговорить.

Тишина. Десять секунд. Пятнадцать.

— Подумай сама. Захоти я войти — этот замок меня не остановит. Один удар ногой, и дверь слетит с петель. Но я не стану её ломать, потому что это и моя дверь тоже. Мы живём здесь вместе. А если тебе кажется иначе…

Осекаюсь.

— Ты слышишь меня? У меня идея, Джо. Спроси меня о чём угодно. О том, что может знать только человек, живущий в этом доме. Тогда сама убедишься. Ну же. Любой вопрос.

Тишина. Долгая, вязкая. Потом — шорох за дверью. Лёгкое движение.

Щёлк.

Ручка опускается. Дверь медленно отходит внутрь.

Джоанна стоит сбоку, вцепившись в ручку, и смотрит на меня исподлобья — затравленно, как зверёк, загнанный в угол.

Мой взгляд соскальзывает мимо неё в спальню.

Ледяные пальцы сжимают сердце.

И впервые за весь этот безумный вечер меня настигает мысль, от которой темнеет в глазах.

Что, если рассудок потеряла не Джоанна?

Что, если — я?

Моё одеяло. Моя подушка. Мой платяной шкаф.

Всё исчезло.

https://nnmclub.to

ГЛАВА 3

Всё я сделала неправильно. Одну ошибку за другой. Поняла только сейчас — когда незнакомец дёргает дверную ручку.

Тупик. Почему я не выбежала из дома? Зачем заперлась? Потому что в собственной спальне казалось безопаснее? Глупый самообман. Я в западне. Выхода нет — только окно.

— Джоанна.

Зажмуриваюсь. Вдавливаю ладони в веки. Уходи. Пожалуйста. Просто уходи.

— Джоанна, хватит. Открой дверь — поговорим. Ничего я тебе не сделаю, чёрт побери.

Ну разумеется. Мы ведь помолвлены.

Ещё мгновение — и я расхохочусь от голой истерики. И уже не остановлюсь. Глубокий вдох. Ногти впиваются в ладони до боли — отпускает.

Что я знаю о людях с бредом? Почти ничего. Кажется, им нельзя перечить. Да, что-то такое когда-то слышала.

— Джоанна, ну подумай. Будь я и правда опасен — этот замочек меня остановит? Один удар — и его нет.

Отшатываюсь от двери. Он продолжает: дверь, мол, общая, ломать не хочется, — но мне и так всё ясно. Если не открою, рано или поздно он её вышибет.

Лихорадочно обвожу комнату взглядом. Оружие. Что-нибудь увесистое. В следующий раз не промахнусь. Ничего подходящего. Можно сорвать карниз — но времени нет.

— У меня идея, Джо. Задай мне вопрос. Любой. Такой, на который я отвечу, только если живу здесь, с тобой.

Телефон. Или на улицу. Но и то и другое — лишь через эту дверь. Со всем, что за этим стоит.

Тошнота подкатывает к горлу.

— Ну же. Спроси что хочешь. — В голосе за дверью мелькает надежда.

Он наверняка ослаблен. Пресс-папье попало в плечо, а я бросила со всей силы. Шанс есть.

Если делать — то мгновенно. Как содрать пластырь. Поворачиваю ключ, распахиваю дверь — и осознаю, что стою перед ним в халате. Дура. Какая же дура.

Секунду он улыбается. Потом взгляд соскальзывает мимо меня, в спальню. Улыбка гаснет разом, словно выдернули вилку из розетки. Оторопь. Неверие.

Кто знает, что он видит. Что рисует ему больной разум. А может, он просто накачан наркотиками.

Момент слишком удачный, чтобы отдать его страху. Проскальзываю мимо, протискиваюсь в коридор — вот лестница — и…

Два шага. Я успеваю сделать ровно два — и его пальцы смыкаются на моём предплечье.

— Останься. — Мольба, не угроза. Но хватка не слабеет. — Поговорим, ладно? Джо? Просто поговорим.

Дёргаюсь, пытаясь вырваться. Телефон. Добраться до телефона — запереться внизу, в туалете…

Бесполезно. Плечо у него явно болит, но мне это не помогает — он сильнее. Втаскивает меня обратно в спальню, захлопывает дверь и приваливается к ней спиной.

Страх накрывает заново, весь целиком. Надо было распахнуть окно и закричать. Вот что следовало сделать. А не отпирать дверь.

Он не сводит с меня глаз. Медленно качает головой. Вдыхает рвано, со свистом.

— Ты правда меня не узнаёшь?

— Нет.

Короткий смешок. Ни тени веселья.

— Значит, понятия не имеешь, куда делись мои вещи.

Его вещи?

Растерянность, должно быть, написана у меня на лице, потому что он указывает на кровать.

— Моё одеяло. Моя подушка. Утром, когда я вставал, всё было на месте. Про шкаф с одеждой я уж молчу. Про обувь и куртки в прихожей.

Шаг ко мне — и тут же замирает, стоит мне отпрянуть.

— Если загляну в ванную — зубной щётки тоже не найду? Лосьона после бритья? Геля для душа?

Он выстроил целый мир. До последней мелочи. Жизнь, которой не существует.

А если подыграть? Притвориться, будто постепенно вспоминаю? Поверит ли он мне теперь?

Заставляю себя смотреть ему в глаза. Всё нутро требует отвернуться. В нём есть что-то, от чего хочется, чтобы в руке оказался нож. Ударить. Раз. Другой. Ещё.

Боже. О чём я думаю?

Ладони ко лбу — и чёрный порыв гаснет.

— Вы ошибаетесь. Я живу здесь одна с тех пор, как сняла этот дом. Нет второй подушки. Нет второго одеяла. И уж точно нет лосьона после бритья в ванной.

— Чёрт возьми, Джоанна. — Попытка улыбнуться — кривая, жалкая. — Что мне с тобой делать?

Ещё шаг назад. Ничего. Пусть просто уйдёт.

— Мне понравилась ваша идея. Та, что раньше. — Голос выдаёт дрожь. — Я буду задавать вопросы, на которые можно ответить, только если вы действительно здесь живёте. И знаете меня так хорошо, как утверждаете.

Кивок. Взгляд блуждает по комнате — кровать, стены, пол. Возвращается ко мне и впивается.

— Хорошо.

Лихорадочно перебираю память. Ищу то, чего не раскопает самый дотошный сталкер. Факты, которых нет ни в соцсетях, ни на моём сайте.

Стресс не даёт думать. В голову лезет одна чепуха — ничего решающего, ничего, что стало бы доказательством, даже знай он ответ.

Начинаю с первого, что приходит на ум.

— Вы, разумеется, знаете, чем я занимаюсь.

— Ты фотограф. — Медленно, но без запинки. — Стажируешься у Мануэля Хельфриха — восхищаешься его работами. Это одна из причин, по которым ты приехала в Германию. Снимки у тебя потрясающие, особенно портреты. Ты столько раз меня фотографировала…

Хочу перебить — не даёт.

— У тебя был любимый. Мой портрет. Ты вставила его в рамку, и ещё утром он висел вон там. — Палец указывает на стену над комодом.

— Во-первых, это бред. А во-вторых, я не об этом спрашивала!

Не успеваю договорить — и понимаю, как это опрометчиво. То, что он до сих пор меня не тронул, ещё ничего не гарантирует. Провоцировать его — последнее, что стоит делать.

— Простите, — бормочу. — Позвольте задать мой вопрос.

Кивок. Опустошённый жест рукой: говори.

— Когда я снимаю людей, которые нервничают перед камерой, в начале сессии я всегда ставлю одну песню. Одну и ту же. Какую?

Открывает рот. Закрывает.

— Не знаю. Я заходил к тебе в студию, но стоило появиться клиентам — ты каждый раз выпроваживала. Говорила, посторонний на съёмке — как третий на свидании.

Желудок сводит. Песню он не назвал — этого я и ждала. Но всё остальное звучит слишком похоже на меня. Почти дословно.

И всё же это ничего не доказывает. Дальше.

— Какое у меня второе имя?

Если он меня знает — знает и его. Значит, я давала угадывать, как делаю со всеми новыми знакомыми, обычно на третьем-четвёртом бокале. Он, конечно, не угадал — никто ещё не угадывал. Но в конце я всегда открываю ответ. Всегда.

Он отводит взгляд, словно не верит, что я спросила именно это. На миг кажется — сейчас рассмеётся. Но когда заговаривает, голос едва слышен.

— Ты не говорила. Пока. Хотела, чтобы я угадал сам, но у меня так и не вышло.

Во рту пустыня. За глоток воды я отдала бы что угодно.

И снова он не ответил. И снова то, что говорит, тревожно близко к правде.

Хотела, чтобы я угадал.

Из интернета этого не выудить. Слежкой не добыть. Он говорил с кем-то, кто меня знает. Кто рассказал, как я устроена. Что люблю. Чего не выношу.

Он по-прежнему загораживает дверь. Взгляд ощупывает моё лицо, словно ищет что-то утраченное.

— Ещё вопрос. Другой. О тебе самой. О твоей истории. Об этом доме. О нашей жизни.

— Я задала два вопроса. Вы не ответили ни на один.

Глаза закрываются тяжело, болезненно.

— Пожалуйста. Прекрати говорить мне «вы». Ты не представляешь, каково… — Осекается. — Ты ведь не помнишь, как меня зовут?

Скрещиваю руки на груди.

— Я никогда этого не знала.

Медленное, потрясённое покачивание головой.

— Невероятно.

— Мне жаль. Но, может, теперь моя очередь угадать?

Он выглядит уязвимым, и во мне шевелится надежда: может, я всё-таки перехвачу контроль. Хотя бы настолько, чтобы вырваться отсюда.

Глаза незнакомца вспыхивают.

— Да! Отличная мысль. Вдруг подсознание сохранило — тогда мы вытянем и остальное. — Шаг ко мне. — Назови первое имя, которое придёт в голову. Не думай. Просто скажи.

Делаю в точности так. Ответ приходит мгновенно, без колебаний:

— Бен.

Мимо. Читаю по его лицу, как по открытой книге. В другое время разочарование в этих глазах вызвало бы жалость. Сейчас оно лишь даёт мне ещё одно преимущество.

— Значит, не Бен. Тогда я задам… прости — задам тебе ещё один вопрос. Последний. Идёт?

Обречённый кивок. Он уже ни на что не рассчитывает — и это именно то, что мне нужно.

— Вон там, в стене, над шкафом. Видишь? Маленькое круглое отверстие.

Нет. Не видит. Да и не может — со своего места. Маню ближе, хотя внутри всё каменеет.

— Вот. Видишь? Откуда оно?

Отступаю, уступая ему место. Шаг. Ещё один. К двери. Когда он поймёт, что никакого отверстия нет, я должна быть за порогом. И набрать столько форы, чтобы не догнал.

— Тут никогда не бы… — долетает из-за спины, но я уже рву дверь на себя, выскакиваю в коридор, лестница, через две ступеньки — только не упасть, не сейчас.

— Джоанна!

Бросается следом. Но я почти внизу. Почти у входной двери.

Которая заперта.

Связка ключей на крючке, где ей и положено. Хватаю — пальцы соскальзывают — металлический звон о плитку.

— Джо! Ты не можешь так выскочить на улицу!

Ключ в руке. Время ещё есть. Замочная скважина — с первого раза. Оборот. Второй. Ручка вниз. В лицо бьёт прохладный вечерний воздух.

Рывок. Меня швыряет назад — колени подламываются, пол бьёт в кости. Дверь захлопывается с пушечным грохотом.

Вскакиваю, бросаюсь мимо — пока не запер, — но он перехватывает мои руки и стискивает так, что крик вырывается сам.

— Хочешь, чтобы тебя все такой увидели?! — Почти рык. — Хочешь, чтобы увезли?!

Рвусь изо всех сил. Бесполезно. Тогда обмякаю. Просто падаю.

Не ожидал. Теряет равновесие, едва не рушится на меня — в последний миг уводит корпус в сторону, но запястий не выпускает.

И только тут я понимаю, что плачу.

Он тоже видит. Прижимается лбом к моему лбу. Дыхание рваное, горячее.

— Тебе нужна помощь, Джо.

Чертовски прав. И в ту секунду, когда отпустит…

— Посмотри на меня. — Голос надломлен, словно сам на грани.

Подчиняюсь. Наши лица вплотную. На миг мерещится — поцелует.

— Отпусти.

Качает головой.

— Эрик. — Едва слышно. — Меня зовут Эрик.

Ждёт. Будто искренне верит, что имя способно что-то во мне пробудить.

— Эрик, — послушно повторяю я.

В тот же миг его пальцы разжимаются — словно имя и впрямь оказалось паролем.

Рывок — руки свободны.

Приподнимаюсь, упираюсь ладонями ему в грудь, толкаю — но через мгновение его тяжесть снова вжимает меня в пол.

Дыхание обжигает лицо.

— Не надо, Джо. Я хочу помочь. И помогу.

Последнее слово тонет в гулком низком ударе.

Звонок.

Кто-то за дверью.

https://nnmclub.to

ГЛАВА 4

Я вздрагиваю. Никогда прежде дверной звонок не казался мне таким оглушительным.

Джоанна перестаёт сопротивляться — разом, словно из неё выдернули стержень. Тело подо мной каменеет.

В её глазах вспыхивает надежда. За дверью кто-то. Кто-то, кто её спасёт.

Мысли несутся кувырком. Мы никого не ждём.

Абсурдно, но меня захлёстывает стыд, а следом — ледяная, сковывающая паника. Будто я и в самом деле грабитель. Маньяк.

Бред. Это мой дом.

Но допустить, чтобы кто-то увидел Джоанну такой, — нельзя. А если она успела вызвать полицию?

— Помогите! Пожалуйста, помогите! — Её рот в считаных сантиметрах от моего уха. Крик ввинчивается в череп, оставляя пронзительный болезненный звон.

— Замолчи, — шиплю я, едва удержавшись, чтобы не зажать ей рот. И тут же осознаю: действовать нужно немедленно. Пока всё не рухнуло.

Перекатываюсь набок. Освобождаю её. Не успеваю подняться — Джоанна уже на ногах, уже у двери, рвёт створку на себя и вылетает наружу.

— Слава богу! — Голос у неё срывается. — На меня напали! Этот человек вломился в мой дом!

Сердце колотится у самого горла. Распахнутая дверь перекрывает обзор. Два шага вбок — и передо мной Бернхард Морбах. Он смотрит оторопело. Джоанна вжимается ему в спину.

Бернхард — начальник отдела в «Gabor Energy Engineering». Ни разу не бывал у меня дома. Но сумка для ноутбука на плече сразу подсказывает причину визита.

Именно сейчас.

День на работе и без того выдался странным — я бы не сумел объяснить чем. А если завтра Бернхард разнесёт по офису увиденное…

— Эрик… — Он растерянно оборачивается к Джоанне. Та стискивает ворот халата у горла. Бернхард окидывает её взглядом, переводит глаза на меня. — Не понимаю. Что здесь происходит?

Моё имя. Джоанна слышит его — и глаза распахиваются шире. Я вижу, как растерянность заливает её лицо, вижу, как она пятится. И знаю, что будет дальше.

Выбора нет.

Она ещё только разворачивается — а я уже огибаю Бернхарда. Три размашистых шага. Обхватываю её сзади, прижимая руку поперёк груди.

— Джо, прошу, — шиплю я. Она рвётся, бьётся в моих руках. — Вернись в дом.

— Ни за что! Вы заодно! Отпустите!

Грудная клетка раздувается от судорожного вдоха, но прежде чем крик успевает вырваться наружу, я зажимаю ей рот ладонью. Лихорадочно озираюсь. Бернхард застыл — белый, с остекленевшим взглядом. Объяснять некогда.

— Идём, — хриплю я и тащу извивающуюся, лягающуюся Джоанну обратно к дому, вкладывая всё, что осталось. Зубы впиваются в мою ладонь. Стискиваю пальцы и не отпускаю.

Прихожая. Наконец.

Бернхард — и это последнее, чего я ожидал, — входит следом. Разжимаю руки. Бросаюсь к двери. Захлопываю. Поворот ключа. Рывок — ключ в кулаке.

Где-то за спиной глухо хлопает другая дверь.

Медленно оборачиваюсь. Выдыхаю.

— Она туда побежала, — выдавливает Бернхард, кивнув в сторону кухни. — Объясни, что происходит. Это ведь та самая Джоанна?

Поднимаю ладонь — погоди.

Кухня пуста. Джоанна либо проскочила в гостиную, либо забилась в кладовую. Несколько шагов до двери, рука на ручку. Заперто.

Единственное помещение без окон на первом этаже. И она — там.

Отпускаю ручку. Возвращаюсь в прихожую. Бернхард нервно меряет её шагами.

— Заперлась в кладовой. — Останавливаюсь, собираюсь с мыслями. — Не знаю, что с ней, Бернхард. Джо совершенно невменяема. С той минуты, как я переступил порог, она меня не узнаёт. Я не могу допустить, чтобы кто-то увидел её такой.

Осекаюсь. Бернхард глядит с беспомощным недоумением.

Качаю головой.

— Прости, что знакомство вышло таким. Обычно она совершенно другой человек. Я сам не понимаю. Ты знаешь — она австралийка, ей скоро возвращаться, но она не хочет, потому что мы… И я хочу, чтобы осталась. Но если кто-то увидит её в подобном состоянии, решат — невменяема. Всё станет в разы сложнее. Поэтому я и не могу допустить, чтобы она бегала по улице с криком.

Бернхард наконец снимает сумку с плеча и ставит у стены.

— Понятно. — Лицо выражает обратное. — Раньше с ней такое случалось?

— Никогда.

Смотрю в сторону кухни. Отсюда виден узкий краешек двери кладовой.

Что она делает там, внутри? Сидит на холодном полу, обхватив колени? Дрожит и лихорадочно ищет способ сбежать от безумца, который вломился в её дом и твердит, будто живёт здесь?

Отворачиваюсь. Провожу ладонью по глазам — быстро, чтобы Бернхард не заметил. И только тогда снова встречаю его взгляд.

— Утром всё было в порядке. Она улыбалась, когда я уезжал. Значит, днём случилось что-то, что вызвало эту дезориентацию. Надеюсь, пройдёт само. Иначе не знаю, что делать.

Не раскисай. Не сейчас.

Взгляд цепляется за ноутбучную сумку у стены. Киваю на неё.

— Так зачем приехал?

— Завтра лечу в Лондон. Не могу найти презентацию — один из твоих ребят перенёс её на мой ноутбук с рабочего места. — Бернхард осекается, косится в сторону кухни. — Но момент неподходящий. Попробую Алекса.

Момент хуже некуда. Однако я не допущу, чтобы Алекс тоже узнал, что у нас здесь творится.

— Ерунда. — Киваю в сторону гостиной. — Пойдём.

Садимся рядом на диване. Включаю ноутбук. Бернхард с деловитым видом вглядывается в экран, словно различает нечто осмысленное в потоке системных сообщений.

— Что у тебя в Лондоне? — спрашиваю, чтобы заполнить паузу.

Мнётся.

— Новый проект. Ты слышал. — Отводит глаза.

— Тот самый. — Молчу секунду. — Да, я знаю, что дело сдвинулось. Узнал случайно. Как тебе, разумеется, известно.

Застарелая обида шевелится внутри — привычная, тупая.

Бернхарду не по себе. Пока я пытаюсь сосредоточиться на экране, его взгляд уплывает к кухне. Он ищет повод сменить тему — и находит.

— Не моё дело, конечно. Но раз уж я это видел… Вспомнилась одна знакомая. У неё было похожее. Прошло быстро, но она не узнавала вообще никого. И стала агрессивной — к себе, к окружающим. Скверная история. — Короткая пауза. — У Джоанны так же? Она не узнаёт тебя — ладно. Но нападала?

Странный вопрос. Впрочем, всё, что Бернхард видел с порога нашего дома, такие вопросы провоцирует. К тому же его гложет неловкость из-за проекта. Я, пожалуй, должен быть ему благодарен: мог уйти, не дав мне и рта раскрыть. Не ушёл.

— Швырнула чем-то. Нормальная реакция — от страха. Она уверена, что я чужак, забравшийся в её дом. Больше ничего. Хотя и этого хватило.

Кивает.

— Значит, не то, что у моей знакомой. Может, к утру полегчает?

— Очень надеюсь.

Ловлю себя на том, что смотрю в экран, не различая ни строчки.

Тем не менее нужная презентация обнаруживается быстро — в корзине. Кто-то удалил. Наверняка он сам. Но скажи я это вслух — начнёт отпираться. Как все, кто что-нибудь запорол на компьютере. К тому же я буду рад, когда он уйдёт и я наконец останусь с Джоанной.

Восстанавливаю файл. Открываю.

— Она?

Бернхард щёлкает по слайдам, облегчённо кивает.

— Она самая. Где была?

— Не там, где ты искал.

Закрываю крышку. Поднимаюсь. Бернхард медлит.

— Слушай, если нужна помощь — для тебя, для неё, — скажи.

— Спасибо. Поговорю с ней. Спокойно. Уверен, скоро полегчает. У неё впереди беготня по инстанциям, бумажная волокита — возможно, просто нервы.

Только бы он не расслышал по голосу, как мало я сам в это верю.

Бернхард прячет ноутбук в сумку. Поднимается.

— Ладно. На твоём месте я бы подумал, ехать ли завтра в офис.

Так далеко я ещё не заглядывал. Что, если к утру ничего не изменится? Если она по-прежнему видит во мне чужака — безумца, забравшегося в её дом?

— Посмотрим. Думаю, обойдётся.

Провожаю к двери. В прихожей он останавливается, глядя в проём кухни.

— Может, мне попробовать поговорить с ней? Если и я подтвержу, что вы живёте вместе, — вдруг поверит?

Он хочет помочь. Но я не хочу, чтобы сейчас с ней говорил тот, кто ей действительно чужой. К тому же она уже сказала нам обоим в лицо: вы заодно. Нет. Если кто-то способен вернуть Джоанне память обо мне — только я сам.

— Спасибо. Великодушно. Но лучше я сам.

Пожимает плечами. Берётся за ручку двери.

— Что ж. Удачи. И всего хорошего.

— Спасибо.

Жду, пока шаги стихают за дорожкой, и закрываю дверь.

Тишина обрушивается разом — плотная, звенящая. Стою в проёме кухни. Не двигаюсь. Смотрю на дверь кладовой.

По ту сторону Джоанна вслушивается с таким же напряжением. Моя Джоанна.

Подхожу. Поднимаю руку. Медлю.

И наконец осторожно стучу.

— Джо? — Едва слышно. Она, наверное, и не разберёт. Откашливаюсь. Громче: — Джо. Пожалуйста. Мне нужно с тобой поговорить.

https://nnmclub.to

ГЛАВА 5

Темно. Выключатель снаружи, за запертой дверью. Там же голоса — мужчины, называющего себя Эриком, и второго, того, что молча стоял и смотрел, как его приятель волочит меня обратно в дом.

Переговариваются вполголоса. Жду, что раздастся смех — дружный, заговорщический. Не раздаётся. Приглушённые голоса звучат серьёзно.

Тесно. Забито до отказа. Правой рукой нащупываю знакомую форму — твёрдую, округлую. Консервная банка. Скорее всего очищенные томаты. С таким оружием можно смириться. Оно утешительно ложится в ладони.

Какое-то время пытаюсь разобрать обрывки разговора за дверью. Бесполезно.

Эрик. Мужчина с сумкой через плечо произнёс это имя без тени сомнения. Ни секунды удивления при виде чужака в моём доме. Если что и сбило его с толку — так это я сама. Я и моё поведение.

Выходит, этот Эрик скормил ему ту же бредовую историю, что и мне. Будто живёт здесь. Будто мы вместе.

Значит, тот человек не сообщник?

Не знаю. Ни одна мысль не выстраивается в цепочку.

Голова гудит. Смутно помню удар обо что-то твёрдое во время побега. Зато помню, куда убрала минералку. Пью. Боль понемногу отпускает.

Позже хлопает входная дверь. Мужчина с сумкой ушёл. Палец о палец не ударит ради меня.

Сжимаюсь в комок. Скоро передышка кончится. Жду очередного хода Эрика — и всё равно стук в дверь заставляет сердце споткнуться.

— Джо? — Тихо, настойчиво. — Пожалуйста. Мне нужно с тобой поговорить.

Опять.

На этот раз не дождётся ни звука. Молчание. Замереть. Не дышать.

— Джо, ты слышишь? — Снова стук. — С тобой всё в порядке?

А если нет — что тогда, ублюдок?

Ответ приходит быстро. Звяканье — роется в кухонных ящиках. Тишина. Потом металл о металл, совсем рядом.

Нашёл чем взломать замок.

— Я в порядке. — Голос сиплый от отвращения, но Эрик хотя бы перестаёт ковырять дверь.

— Слава богу. — Пауза. — Прости, что схватил тебя так грубо. Я не хотел…

Осекается.

Ярость вскипает внезапно — неистовая, вытесняющая страх без остатка. Почти хочу, чтобы он вломился. Чтобы можно было обрушиться на него всем весом, бить, пока не перестанет шевелиться.

Или пырнуть ножом — дотянуться бы до большого кухонного…

Картинка разрастается, живая, яркая, и нравится мне пугающе сильно. Не подозревала, что беспомощность и жажда насилия сплетаются так легко.

Но сопротивление пока ни к чему не привело. Скорее наоборот.

Пора менять стратегию.

— Эрик? — Позволяю голосу дрогнуть — ровно настолько, чтобы он решил, будто я на грани слёз.

— Да?

— Включи мне свет. Пожалуйста.

— Свет? Да, конечно. Не знал, что ты в темноте.

Энергосберегающая лампочка под дешёвым матовым плафоном мигает, нехотя разгорается. Забитые полки проступают в мутном свете. Банка в руке — и впрямь очищенные томаты.

— Лучше?

— Гораздо. Спасибо.

Пауза. Когда он заговаривает снова, голос доносится на уровне моей головы. Сел на пол или встал на колени.

— Послушай, Джо. Вдвоём мы не справимся. Нам нужна помощь. — Говорит через силу, еле ворочает слова. Хорошо. Рано или поздно ему придётся уснуть.

— Завтра хочу отвезти тебя к врачу. Выяснить, что произошло. Может, стресс последних недель…

Не заканчивает.

— К врачу? — тихо переспрашиваю я.

— Да. Пока не стало хуже. Если бы я не удержал тебя, ты бы сегодня дважды выбежала на улицу — полуголая, с криком. Не хочу, чтобы тебя забрали в психиатрию. Нам и так тяжело.

Тон умоляющий и мягкий разом, но я прекрасно слышу, что стоит за каждым словом. Он хочет, чтобы я усомнилась в собственном рассудке. Не в его — в своём.

— Ты не представляешь, как мне больно. — Голос глуше, надломленнее. — Вчера ты говорила, что любишь меня. Сегодня даже не узнаёшь.

Всё тише. Либо верит в собственные слова, либо это безупречная игра.

— Джо?

— Да?

— Я люблю тебя. Мне невыносимо так поступать, но этой ночью выпустить не могу. Ты станешь кричать из окна или снова попытаешься бежать.

Не будь это так горько — рассмеялась бы. Камеру я выбрала сама. Заперлась именно там, откуда меньше всего шансов привлечь чьё-то внимание. Образцовая жертва.

— Но я никуда не уйду. Лягу у двери. Если что-то понадобится — я рядом.

Молчу. Все выходы перекрыты.

На полках стопка чистых тряпок. Подкладываю под голову, закрываю глаза. Изнутри заперто, войти он не сможет. Можно рискнуть уснуть. Но мысли не отпускают — прокручивают кошмарный вечер мгновение за мгновением, не давая себя прогнать.

Потом — прошло, должно быть, часа два — всё складывается. Разом. Картина кристально ясная, логичная до последней детали.

Эрику нужно одно: чтобы я поверила. Решила — со мной что-то не так. Для этого подослан приятель, изобразивший, будто присутствие Эрика в доме совершенно естественно.

Впереди наверняка ещё несколько таких визитов.

Потом — врач. Следующий акт: авторитетные уста сообщат, что у меня не все дома. К гадалке не ходи.

Зато мотив моего заботливого жениха по ту сторону двери больше не загадка. Зная имя, нетрудно выяснить, кто я такая. И главное — кто мой отец. Тогда рождается изящный план: внушить мне, что мы помолвлены. Глядишь, однажды поверю — и вот ты уже породнился с третьей по богатству семьёй Австралии.

Не повезло тебе, Эрик. Нарвался не на ту.

Сворачиваюсь калачиком, ищу сносное положение. Глаза закрываются сами. Горло резать не станет. Мёртвую дочь миллиардера уже не обчистишь.

— Джо? — Стук. — Почти восемь. Через час нас ждёт доктор Дуссман. Только что звонил — примет как срочный случай.

Полки. Консервы. Моющие средства. Несколько ударов сердца не понимаю, где я, — потом вчерашний день обрушивается лавиной.

— Проснулась?

— Да. — Тело ноет, еле встаю.

— Принёс одежду. Отопри.

— Хочу в душ. — Не уловка. После такой ночи всё во мне кричит о горячей воде.

Молчание. В это молчание поворачиваю защёлку.

Стоит прямо напротив. Мои чёрные джинсы, зелёная футболка, свежее бельё — всё в его руках. Измотан, без сомнений, но глаза настороже. Одно резкое движение — и бросится, как вчера.

— Не убегу. Поеду с тобой к этому доктору… как его?

— Дуссман. — Не верит перемирию. По лицу видно.

— Дуссман, точно. Но мне нужно в туалет и в душ. Одной. Обещаю — не сбегу, звать на помощь не стану.

Каждая мысль читается у него на лице. Взвешивает риск. Целая ночь — достаточно, чтобы выстроить план, и моя покладистость вполне может оказаться его частью.

Заставляю себя улыбнуться.

— Знаешь, по-моему, с врачом — правильная мысль. Я и сама чувствую: что-то не так. И ещё… — Колеблюсь, будто не решаясь продолжить. — Ночью мелькнуло что-то вроде воспоминания о тебе. Короткое. Смутное. Если не померещилось… — Задумчиво морщу лоб. — …значит, дело во мне. Хочу знать наверняка.

Бинго. Усталость слетает с него, как шелуха.

— Правда? Вспомнила? — Шаг ко мне. Заставляю себя не отшатнуться. — Это замечательно, Джо. Давай так: идёшь в душ, но я заблокирую замок и буду ждать за дверью. Только не пытайся обмануть — войду. Ради тебя. Понимаешь?

Киваю. Улыбаюсь. Соглашаюсь. Двадцать минут. Оба держим слово.

Лишь у входной двери, когда правая рука поворачивает ключ, левая перехватывает мою.

— Не нужно. — Голос почти нежный. — Правда, Эрик. Но хочу взять телефон. Если со мной и вправду что-то не так — мне нужна возможность позвонить своим.

Смотрит пристально. Поднимает ладонь — словно хочет коснуться моего лица, замирает на полдороге и снова сжимает мне руку.

— Как только разберёмся — получишь телефон и всё остальное. Обещаю.

После того как доктор Дуссман отыграет свою роль. Чего и следовало ожидать.

— Наверное, ты прав. Ладно.

Выводит меня наружу бережно, словно боится, что оступлюсь. На подъездной дорожке рядом с моим подержанным «Гольфом» поблёскивает серебристый «Ауди» — представительский седан, безупречно чистый, ни пятнышка на крыльях.

Усмешка сама просится на губы. Со стороны подумаешь, что Эрик из нас двоих куда состоятельнее.

Распахивает пассажирскую дверцу, ждёт, пока пристегнусь, закрывает. Через мгновение уже рядом. Поворот ключа, мотор оживает.

— Мы со всем разберёмся. — Короткий взгляд в мою сторону. — Вот увидишь.

https://nnmclub.to

ГЛАВА 6

Вывожу машину с подъездной дорожки, сворачиваю направо. Бросаю взгляд на Джоанну — она улыбается натянуто, через силу. Обеими руками вцепилась в ремень на груди, точно боится, что тот сдавит рёбра и выжмет из неё весь воздух.

Перед поворотом ловлю в зеркале силуэт мужчины. Стоит на нашей подъездной дорожке, смотрит вслед.

Наблюдает? Бред. Нельзя и самому начинать видеть призраков.

Фасады домов скользят мимо, вдоль тротуаров — припаркованные машины. Тут и там предвыборные плакаты. Мусорные баки, выставленные к дороге на день раньше срока.

Будни нашей улицы. Обыденность.

Обманчивая.

Мысли уплывают. Я позвонил на работу, взял отгул — ничего сложного, если ни один IT-проект не горит. Слава богу, Бернхард в Лондоне. Лишь бы не вздумал названивать коллегам и делиться впечатлениями о вчерашнем вечере. Впрочем, даже если и расскажет — предотвратить это не в моих силах.

Джоанна сказала, что помнит меня. Облегчение было таким острым, что я поверил не раздумывая. Ухватился за её слова жадно, благодарно — потому что отказывался допустить даже тень мысли: у Джоанны, моей Джоанны, что-то не так с головой.

Теперь уверенности поубавилось. В кладовой у неё было вдоволь времени всё обдумать. Что, если это мнимое воспоминание — просто уловка, чтобы меня утихомирить?

Но хотя бы к доктору Дуссману она согласилась поехать. Сам я у него никогда не был, однако он знал моих родителей. Последний раз мы виделись на похоронах отца два с половиной года назад. Шапочное знакомство — но оно даёт надежду, что он отнесётся к проблеме всерьёз и не сплавит Джоанну в клинику.

— Насколько хорошо ты знаешь этого… врача?

Она вклинивается в мои мысли так точно, будто я рассуждал вслух. Пожимаю плечами.

— Шапочно. Он знал моих родителей.

Бросаю на неё взгляд — бровь приподнята.

— Знал?

— Мои родители умерли.

Стоит немалых усилий не сорваться, не швырнуть ей в лицо: «Ты ведь всё это знаешь, чёрт возьми! Рак. Сначала мать, три года спустя — отец. Я рассказывал тебе всё до мельчайших подробностей.»

Такое невозможно просто взять и забыть. Но её глаза говорят именно об этом.

Светофор впереди вспыхивает красным. Останавливаюсь, чувствую её взгляд, поворачиваюсь.

Почему именно сейчас, в самой гуще этого безумия, я замечаю, как она красива?

— Эрик… Если ты действительно веришь в то, что мне рассказал…

Осекается, точно взвешивает — можно ли решиться. Наконец собирается с духом.

— Тебе не приходило в голову, что ты можешь ошибаться?

Не понимаю.

— Ошибаться?

Робкий кивок.

— Ты утверждаешь, что со мной что-то не так. Что я тебя забыла.

— Что и произошло.

— Это ты так говоришь. А что, если тебе лишь кажется, будто ты меня знаешь и живёшь в моём доме?

— Что? Ты…

Вот оно. Её разум лихорадочно ищет объяснение, которое подтвердит: с ней всё в порядке. На её месте я цеплялся бы за то же самое.

И всё-таки…

— Я открыл дверь своим ключом. Ты ведь должна…

— Ключ можно подделать.

— А как объяснишь, что я ориентируюсь в доме как у себя? Бернхард стучится в твою дверь, когда ищет меня. Мы живём вместе, Джо.

— Знать — ещё не значит доказать. Где тогда твои вещи? Одежда? Мебель? Постельное бельё? Хоть что-нибудь?

На это у меня по-прежнему нет ответа.

— Я и сам…

Злой гудок за спиной обрывает фразу. Светофор. Перекидываю рычаг автомата, трогаюсь.

— Ты говоришь — мы живём вместе. — Голос Джоанны упал почти до шёпота. — А я знаю, что мы не помолвлены и не влюблены. И что увидела тебя впервые вчера вечером.

— Я думал, ты меня вспомнила.

Слышу сам — обиженный, почти детский тон. Злюсь на себя.

— У каждого своя версия, Эрик. Моя может быть столь же правдивой. Откуда ты знаешь, что проблема во мне?

Мы уже на оживлённой магистрали. Всё равно оборачиваюсь.

— Потому что знаю, чёрт возьми.

Вышло жёстче, чем хотелось.

Злость — от её упрямства? Или от мысли, что она может быть права?

Каждый из нас убеждён в своей правоте. Но один прямо сейчас живёт в мире, которого не существует.

Центр ближе. Ещё один светофор. Джоанна выпрямилась в кресле, тело — натянутая струна. Немудрено.

— Прости, что сорвался.

Стоим.

— Всё это и для меня…

Щелчок. Неправдоподобно громкий. Оборачиваюсь рывком — и того мига, что нужен мозгу осмыслить движение, ей хватает. Ремень отлетает, дверца распахивается. Мои пальцы скользят по её руке и хватают пустоту.

— Джо, нет! Стой!

Не оборачивается. Несколько шагов по тротуару — и за угол, в переулок. Исчезла.

Догнать. Нельзя, чтобы она бродила одна. Не в таком состоянии.

Машина… поток позади… К чёрту.

Рву замок ремня — не поддаётся. Колочу по нему, матерюсь сквозь зубы, а за спиной нарастает хор клаксонов.

Щёлкнул. Толкаю дверь — и замираю.

Что я делаю?

Если кинусь следом — уже не найду. А машина перегородила перекрёсток. Полиция будет через пару минут. Вопросы. Нельзя. Не сейчас.

Захлопываю дверь. В зеркале — перекошенная физиономия водителя сзади и выставленный средний палец.

Взаимно.

Газ. Тут же назойливое «дзынь-дзынь-дзынь» — пристегнись. Нужно место, где можно встать и не вызвать новую волну гудков. Метров через пятьсот — свободный карман у аптеки. Наконец-то.

Глушу мотор, выхожу. По привычке оглядываюсь — разумеется, никого.

Прислоняюсь спиной к двери, провожу ладонями по лицу и пытаюсь выстроить мысли в подобие порядка.

Я айтишник. Системное мышление — мой хлеб.

Итак. Джоанна одна в городе. Что станет делать? Ей нужен человек, которому можно довериться. К кому обратится? В полицию?

Может быть. Но она уже не так растеряна, как вчера. Даже сопротивляясь этой мысли, наверняка допускает: я могу оказаться прав и с ней действительно что-то происходит. Она достаточно умна, чтобы просчитать реакцию полиции.

Нет. Сначала — к тому, кого знает. Кому верит. Чтобы убедиться, что не сходит с ума.

Эла.

Лучшая и единственная настоящая подруга. Лаборантка в городской больнице — меньше пяти минут езды отсюда. Пешком для Джоанны — четверть часа. Больше идти некуда. Если поторопиться, доберёмся одновременно.

Сажусь за руль. И только теперь спрашиваю себя: почему сразу не пришло в голову отвезти её к Эле вместо того, чтобы тащить к психиатру? Но я и сам на пределе, а в таком состоянии логика буксует.

Позвонить, предупредить?

Бессмысленно. Пока трижды переключат по коммутатору, я буду уже на парковке.

Ну давайте же… какого чёрта вы все еле тащитесь?

Словно весь город сговорился.

Опять красный. Барабаню пальцами по рулю. Картины прошлого мешаются с мо́рочной явью этого утра.

Блошиный рынок. Тот самый.

Я всегда считал россказни о любви с первого взгляда слащавой выдумкой. До того мгновения.

Не уверен, была ли это уже любовь — то, что накрыло меня при виде Джоанны. Но нечто задело самую сердцевину и опрокинуло всё, что я знал о себе. Я не мог не оказаться рядом.

Она меня не видела — была поглощена маленькой резной шкатулкой, настолько вычурной, что та обретала своеобразное обаяние. Продавец запросил на два евро больше, чем она готова была отдать. Какое-то время я слушал её беспомощный торг, а потом молча выложил перед ним полную сумму.

До сих пор вижу, как она оторопело уставилась на меня. Думаю, в тот миг я влюбился окончательно.

Она сердито отвернулась, а я бросился следом. Забежал вперёд, преградил дорогу — и уже готовился к пощёчине, столько злости было в её глазах.

Но я протянул шкатулку. Она смотрела с недоверием. Я сказал — купил для неё. Сначала она хотела…

Гудок за спиной. Больше не могу выносить этот звук. Вдавливаю педаль — машину швыряет вперёд.

Через несколько минут — больница. Паркуюсь неподалёку от входа, быстрым шагом к вращающейся двери. На ходу — взгляд на часы: чуть больше двадцати минут с тех пор, как Джоанна выскочила из машины. Возможно, она уже здесь.

Дорогу до лаборатории знаю наизусть. Коридор мимо лифтов, налево, по лестнице вверх, дверь, поворот — на месте.

На последних метрах пульс взлетает. Что меня ждёт?

Стучу. Открываю.

Молодая темноволосая женщина в приёмной приветливо выглядывает из-за монитора.

— Доброе утро.

— Доброе утро. — Голос сиплый. — Мне нужна Эла Вайсфельс.

Приветливая улыбка подёргивается тенью сочувствия.

— К сожалению, Эла уже ушла. Ночное дежурство.

— Понял, спасибо.

Разворачиваюсь — и спохватываюсь.

— Мы с девушкой договорились встретиться здесь, хотели устроить Эле сюрприз. Она не заходила?

Улыбка гаснет.

— Да. Минут пять назад. Молодая женщина, тоже спрашивала Элу.

Перебирает что-то на столе, потом поднимает на меня странный взгляд.

— Это не моё дело, конечно… но с вашей девушкой всё в порядке? Она выглядела… потерянной.

https://nnmclub.to

ГЛАВА 7

Я бегу так, как не бегала никогда в жизни, — но не от страха. Чувство обретённой свободы несёт меня, подталкивает с каждым шагом. Первый поворот направо, тут же следующий налево. Оглядываюсь — не гонится. И всё равно не сбавляю шаг. Такой шанс нельзя упустить.

Лёгкие начинают гореть, и только тогда я вжимаюсь в чей-то подъезд. Мимо проходят две мамочки с колясками, косятся настороженно — делаю вид, что не замечаю. До пешеходной зоны рукой подать, а на углу — полицейский участок.

Рука уже на двери, и тут я спохватываюсь: нечем удостоверить личность. Документы, вид на жительство — всё осталось в доме, от которого у меня больше нет ключа.

Это раз.

А два — раненый взгляд Эрика, когда он заговорил о погибших родителях. Горечь в его глазах задела что-то помимо моей воли.

И всё же я подам заявление. Другого выхода нет. Если хочу вернуть свою жизнь, он должен из неё исчезнуть.

Но мне нужен свидетель. Кто-то, кто подтвердит мои слова.

Мысль о том, как просто всё решилось бы, будь у меня телефон, едва не вталкивает меня в участок от одной только злости. Потом. Несколько минут ничего не решат. Больница, где работает Эла, — два километра, не больше.

Держусь тихих улиц, но вздрагиваю всякий раз, когда в поле зрения мелькает серебристый кузов.

Способен ли Эрик схватить меня средь бела дня? Затолкать в машину на глазах у прохожих?

Для этого нужна абсолютная уверенность — ведь я буду кричать. И драться из последних сил.

Есть ли у него козырь, ради которого стоило бы так рисковать?

В конце улицы вырастает больничный корпус — на голову выше всего вокруг.

Пять минут спустя становится ясно: я пришла зря. Эла отработала ночную и ушла в семь, сообщает секретарь лаборатории. Разочарование, помноженное на стресс последних двенадцати часов, мгновенно выжимает слёзы.

— Что-то случилось? Могу помочь?

Участие делает только хуже. Молча качаю головой, отказываюсь от стакана воды, поворачиваю к выходу.

Уже у дверей до меня доходит, какую глупость я совершила. Лучшей возможности позвонить не будет — тем более что номер Элы я не помню. В секретариате он наверняка нашёлся бы, прояви я хоть каплю находчивости.

Впрочем, Эла наверняка давно уснула и выключила звук.

Но дверной звонок — совсем другое. Его она услышит.

Обычно я ни за что так не поступила бы. Сегодня — разбужу, если придётся.

До Элиной квартиры — через весь город. В карманах пусто: ни монеты, ни карты. Не могу позволить себе даже автобус, не то что такси.

Ирония убийственна: имей я доступ к своим счетам, купила бы весь автобусный парк и глазом не моргнула.

Значит, зайцем. Нужный маршрут подкатывает к остановке ровно в тот миг, когда подхожу я. Совпадение, не более — и всё-таки внутри чуть светлеет.

Может, удача наконец на моей стороне.

Двадцать пять минут пути. Лоб к стеклу; за окном медленно проворачивается город. А если Эла не поехала домой? Если, вопреки бесконечным ссорам, осталась у Ричарда?

Вряд ли. Ему с утра на работу — времени друг на друга у них не нашлось бы.

Всё равно на выходе из автобуса меня трясёт. А перед дверью Элиного дома — подавно.

Что делать, если не откроет? Что останется? Полиция. Последний козырь. Но без поддержки мне туда не хватит духу.

Тянуть бессмысленно. Вжимаю кнопку звонка — десять секунд, пятнадцать.

Голос в домофоне бодрый, ни тени сна. Слава богу.

— Да? Кто это?

— Я. Йоанна. — Голос ломается. — Впусти меня. Пожалуйста.

Щелчок замка. Толкаю дверь, захлопываю за собой. Три этажа одолеваю бегом — ждать лифт нет ни сил, ни терпения.

Эла стоит на пороге: спортивные штаны, толстовка, тёмные кудри стянуты в хвост. Взгляд — один сплошной вопрос.

— Прости, что без предупреждения. — Коротко обнимаю её, ловлю запах мыла. Только из душа. — Я бы позвонила, но не вышло.

— Заходи. — Она берёт меня за локоть и тянет внутрь. — Кофе? У тебя вид человека, которому он позарез нужен.

— Нет. Спасибо.

Я так рада её видеть. Одна лишь Элина невозмутимость действует как лекарство.

В гостиной она усаживает меня на диван, опускается рядом, берёт за руку.

— Рассказывай.

Начинаю через силу, но вскоре слова идут сами. Чужой мужчина в моём доме — якобы Эрик. Заявление, что мы помолвлены. Ночь взаперти в собственных стенах. Побег.

Эла не перебивает; лишь изредка глаза её изумлённо расширяются, а над переносицей прорезается глубокая складка.

— Это невероятно, — выговаривает она наконец. — Дай минуту переварить.

Качает головой, потом замирает.

— Чёрт. Совсем вылетело. — Тянется к телефону. — Коллега, — бросает мне шёпотом. — Забыла при пересменке… Алло, Сандра?

Я знаю, что Элу трудно выбить из колеи — покуда речь не заходит о Ричарде, — и всё же её хладнокровие озадачивает. Как и то, что коллега вспомнилась ей именно сейчас.

— Сандра, прости, совсем из головы вылетело: сегодня до обеда придёт техник, насчёт центрифуги. Что? Да, было бы здорово. Угу. Сделаю. Пока.

Телефон — на стол.

— Готово. — Проводит ладонями по лицу. — Точно не хочешь кофе?

Скрывать нетерпение всё труднее.

— Нет. Я хочу в полицию. И надеялась, что ты пойдёшь со мной.

Эла утыкается взглядом в ковёр.

— Думаю, это не лучшая мысль, Йо.

Холодок по затылку.

— Почему?

Она поднимает глаза.

— Потому что в твоём рассказе нет смысла. Вы с Эриком — пара. И ещё какая.

Холод растекается до кончиков пальцев. Нет. Пожалуйста.

— Клянусь тебе, — шепчу я. — Я видела этого человека вчера впервые.

В Элиных глазах мучительная неловкость.

— Я живу одна, ты же знаешь. Ты столько раз бывала у меня! В моей жизни нет никого, кроме Мэттью, а он давно в прошлом.

Эла машинально поправляет хвост — жест, за которым она прячет замешательство.

— О Мэттью ты не вспоминала уже несколько месяцев.

— Да и зачем? Мне хорошо одной. Нравится стоять на своих ногах, люблю работу. Всё было прекрасно — до вчерашнего вечера.

Тень пробегает по Элиному лицу. Она снова берёт мою руку — ледяную в её тёплой ладони.

— Послушай. Давай поступим иначе. Не полиция — врач. Скорее всего, ничего серьёзного. У нас в клинике есть отличный невролог…

Глаза обжигает. Выдёргиваю руку, чтобы стереть слёзы прежде, чем они покатятся по щекам.

— Ты тоже считаешь меня сумасшедшей.

Не вопрос. Утверждение. Произнести это вслух стоит огромного усилия. Сказанное слово превращается в диагноз.

Сумасшедшая. Или тяжело больна. Кто знает, что способна натворить опухоль мозга.

Руки сами тянутся к вискам. Нет. Только не это.

Я в порядке. Ни нарушений зрения, ни головных болей, ни головокружений. Просто один лишний человек в моей жизни.

Эла мягко поглаживает меня по предплечью.

— Попробуй вспомнить. Где и когда мы познакомились — помнишь?

Тут не нужно ни секунды.

— В «Лоренцо», у стойки. Ты стояла рядом, мы обе ждали коктейли. Я заказала кайпиринью, ты — мохито. И сказала, что бармен тебе нравится.

Эла прикусывает губу, кивая почти на каждое слово.

— Всё верно. Только это была наша вторая встреча. Первая — в клубе сквоша. Мы с Эриком играли, ты приехала его забрать, он нас познакомил.

Улыбка — ободряющая и напряжённая разом.

— Помнишь? Вы знали друг друга три недели и были настолько без ума, что на вас невозможно было смотреть.

Она опускает взгляд на свои сцепленные пальцы.

— Если честно, вы и сейчас такие. Ты его любишь, Йо. Очень. — Наши глаза встречаются. — Такое не забывается.

Воздуха почти не остаётся. Перед глазами стоит лицо чужака — мужчины, которого я якобы люблю. Внутри ничего, кроме глухого, вязкого страха.

Эла не отводит взгляда. В нём сострадание. Зачем ей мне врать?

Прижимаю костяшки к закрытым векам — до боли.

Думай. Если всё так, как она говорит…

— Докажи. — Едва слышно. Паника подступает к горлу. А если сможет? Если придётся признать, что со мной что-то по-настоящему не так?

Мгновение раздумья — кивок. Она встаёт, подходит к столику с ноутбуком.

— Есть фотографии. Здесь, у меня. Можем вместе посмотр…

Резкий дребезг дверного звонка обрывает фразу. Эла оборачивается рывком. В лице — облегчение пополам с виной.

Первая секунда — непонимание. Вторая — ясность.

— Ты ему позвонила. — Рот пересох, слова еле ворочаются. — Я рассказываю, как счастлива, что вырвалась, а ты его вызвала.

Эла выглядит несчастной. Но верить этому стоит не больше, чем мнимому звонку коллеге.

— Он места себе не находит, — произносит она тихо. — Может, втроём мы сумеем разобраться.

Она уже на полпути к двери, но оглядывается.

— Я хочу тебе помочь, Йо. Поверь.

Пожалуйста, — хочу крикнуть, — не открывай. Спрячь меня.

Но она уже нажала кнопку домофона.

https://nnmclub.to

ГЛАВА 8

Замок отщёлкивается коротко и сыто. Эла открыла, ничего не спросив. Я захожу в лифт — хотя ненавижу тесные кабины.

Мысли обгоняют друг друга. Лишь бы Джоанна была ещё наверху. Догадалась ли, что это я говорил с Элой по телефону? Что это я звонил в домофон? Что ждёт меня там?

Я просил Элу ни в коем случае её не отпускать. Удалось ли убедить Джоанну, что бежать — не выход? Что помощь нужна немедленно?

Что же с ней стряслось? Она помнит всё остальное. Помнит Элу — а ведь познакомились они через меня. Как сознание ухитрилось сохранить эту дружбу, начисто вычеркнув из неё моё присутствие?

А вдруг с головой у неё всё в порядке и она просто играет? Но зачем? Бессмыслица.

Лифт замирает. Створки разъезжаются почти беззвучно — третий этаж.

Сердце частит с каждым шагом, а когда дверь Элиной квартиры распахивается — срывается в галоп. Лицо Элы — сплошная тревога.

— Она здесь?

Пульс грохочет в ушах.

Эла кивает, на миг смыкает веки. Отступает и впускает меня.

Стоит переступить порог гостиной — Джоанна вскакивает и принимается вытирать ладони о бёдра. Она всегда так: когда на пределе, когда нервы или ярость.

Какая же она красивая. Даже сейчас. Даже посреди этого безумия.

— Джо, я… — начинаю, но она вскидывает руки и резко мотает головой.

— Нет. Подождите. Я не собираюсь снова выслушивать одно и то же — будто мы знакомы, будто живём вместе. Повторяйте сколько угодно. Ничего не изменится. Я вас не знаю.

Невидимый кулак стискивает желудок — безжалостно, до тошноты.

«Ночью у меня мелькнуло что-то вроде воспоминания о тебе. Совсем короткое, смутное». Вот что она сказала. А я, дурак, вцепился в эти слова — как ребёнок, которому пообещали, что Дед Мороз настоящий. Она солгала. Просто солгала, чтобы сбежать.

— Значит, прошлой ночью ты так и не вспомнила меня?

Пустой вопрос. Наивный до идиотизма.

Джоанна усмехается — коротко, без тени веселья.

— Разумеется. Невозможно вспомнить того, кого не знаешь. Что бы вы ни задумали — не выйдет. Можете заканчивать.

Её взгляд скользит мимо меня, лицо твердеет.

— У этого человека свои причины — корыстные, эгоистичные, какие угодно. Но то, что ты ему подыгрываешь, Эла… Сколько он тебе посулил за этот спектакль? Во что ты оценила предательство?

Глаза Джоанны вдруг распахиваются.

— Хотя постой. А может, и подруги никакой не было? Может, дружба — тоже часть плана? Готовая свидетельница для любого бреда. Так, Эла?

— Джо… Ты не можешь всерьёз…

Эла проходит мимо меня и опускается в синее кресло. Откидывает крышку ноутбука, стучит по клавишам.

— Понятия не имею, что с тобой происходит. Но доказать могу. У меня снимки, где вы вдвоём. Сейчас…

Фотографии. Ну конечно. Надежда вспыхивает — робкая, хрупкая. Вдруг один кадр пробьёт эту стену. Вдруг достаточно одного снимка.

— С одной только Антигуа вы прислали мне больше сотни фотографий, — Эла хмурится, листая папки.

— Снимки подделать — невелика хитрость, — роняет Джоанна.

Эла отрывается от экрана.

— Ты фотограф, Джо. Уж ты-то отличишь подлинник от монтажа.

Не впервые я поражаюсь этому её дару — оставаться невозмутимой, когда всё рушится. Притом что у лучшей подруги на глазах, похоже, рассыпается рассудок.

Последний щелчок — Эла разворачивает экран.

— Посмотри. Это похоже на подделку?

Джоанна подходит. Наклоняется. Щурится. Замирает. Три секунды. Пять. Десять…

Я не выдерживаю — в три шага оказываюсь рядом.

Не отпускной снимок, но я узнаю его мгновенно. Эла сделала фото совсем недавно, на свой день рождения, здесь, в этой гостиной. Две больничные коллеги, незнакомая мне пара — и мы все в одном кадре. Мы с Джоанной в самом центре.

Я не специалист, но подделать такую композицию, кажется, почти невозможно: одна из коллег частично загораживает Джоанну, с другой стороны — я, рука у неё на плече. Мы хохочем в объектив — легко, беззаботно.

Свет, тени, рефлексы — всё на месте. Я перевожу взгляд на Джоанну. Жду. Наконец она медленно выпрямляется. Наверняка чувствует мой взгляд — но поворачивается к Эле.

— Качественная работа.

— Что? — Эла оглядывается на меня, не понимая.

— Монтаж. Делал профессионал. Швов нет.

— Господи, Джо! — вырывается громче, чем следовало.

Она вздрагивает. Отшатывается.

— Прости. Но это невыносимо. Ты должна хотя бы допустить — хотя бы на мгновение — что мы не лжём. Нельзя отбрасывать всё подряд только потому, что оно не вписывается в твою версию реальности.

Взгляд возвращается к снимку. Две молодые женщины, коллеги Элы. Мелькает мысль: пусть Джоанна разыщет их, пусть подтвердят — фото настоящее, мы были на том празднике вместе. Но я тут же осекаюсь. Она отметёт и это. Скажет — все в сговоре.

Чёрт.

Но отпуск. Наш отпуск вдвоём. Это она забыть не могла.

— Ты правда не помнишь Антигуа? На твоей камере должны быть десятки снимков.

Губы Джоанны кривятся.

— О да. Непременно.

— Джо, — Эла откладывает ноутбук и поднимается. — Вспомни, через что мы прошли вместе. Разговоры до рассвета — настоящие, живые, после которых засыпаешь под утро. Ты знаешь обо мне то, чего не знает никто. И я о тебе. Неужели ты веришь, что всё это — ложь? Одна сплошная ложь?

Тень сомнения проступает на лице Джоанны. Она опускает глаза.

— Не знаю.

Голос надломился. Агрессия схлынула — осталось тихое, хрупкое. Когда Джоанна поднимает взгляд на Элу, я замечаю влажный блеск.

— Я хотела бы тебе верить. Но тогда придётся поверить и ему. А я не могу. Разве ты не понимаешь?

Обнять. Прижать к себе. Провести ладонью по волосам и сказать, что всё наладится. Желание накрывает волной — едва удаётся устоять.

— Если я и вправду в одночасье забыла человека, с которым живу и которого люблю… это значит, что с моей головой что-то не так.

— Джо, милая…

Эла подступает вплотную. Они смотрят друг другу в глаза. Руки Элы находят руки подруги, обхватывают, удерживают.

— Может, и вправду неладно. Что-то, что пока ещё можно исправить. Но счёт, возможно, идёт на часы. Ты понимаешь, как мне за тебя страшно? По-настоящему страшно.

Нелепо, дико — но я ревную. К Эле. Она сейчас так близко к Джоанне, как мне отчаянно хочется быть самому. Глупец. Как можно думать об этом, когда мир разваливается на куски? Главное — чтобы Джоанна согласилась. А Эла, кажется, почти дотянулась…

— Я… — Джоанна борется с собой.

Сказать, что люблю. Что буду рядом — всегда. Но чутьё удерживает: молчи. Не сейчас. Похоже, она действительно раздумывает.

— Пожалуйста, Джо, — голос Элы мягок, но за мягкостью — сталь. — Дай себя обследовать. Потом делай что хочешь. Я больше не вмешаюсь, клянусь. Только сходи к врачу.

Ещё несколько ударов сердца они молча смотрят друг на друга. Потом Джоанна поворачивается ко мне. Заглядывает в глаза.

Больно. Так смотрят на чужого. На случайного человека, который просит о чём-то нежеланном.

— А вы? Оставите меня в покое, если окажется, что с головой всё в порядке? Уже ради одного этого стоит согласиться.

Я медлю. Мгновение. И киваю.

— Да. Оставлю.

Лишь бы не заметила, что лгу.

https://nnmclub.to

ГЛАВА 9

Я не подозревала, что у страха столько градаций. Дикий, хлёсткий, звериный ужас — как вчера вечером, когда мне казалось, что незнакомец собирается меня изнасиловать или убить. Это было невыносимо. И всё же легче того, что терзает меня сейчас — ползучий, вкрадчивый страх, затапливающий тело до последней клетки.

За немыслимой ситуацией, в которой я очутилась, кроется нечто серьёзное. Нечто, что не рассосётся, стоит этому мужчине уйти. Теперь уже нет.

Реакция Элы перевернула всё. Свела число объяснений к двум, и оба чудовищны. Либо я больше не в состоянии доверять собственному восприятию, либо лучшая подруга лжёт мне в лицо.

Её ноутбук по-прежнему раскрыт, фотография на весь экран. Незнакомец обнимает за плечи женщину, похожую на меня, — ту, что, вне всяких сомнений, сидела рядом с ним на диване. Вот только моя голова вполне могла быть вмонтирована в снимок. Телосложение женщины приблизительно совпадает, но она сидит — в такой позе пропорции куда труднее оценить. Короткое чёрное платье, какое на ней, найдётся в гардеробе у любой. У меня самой два, едва различимых.

Ловкий выбор, Эла.

— Ну что? — голос непривычно тих, словно она боится меня вспугнуть. — Поедем, а?

Оборачиваюсь к ней. Нет — к ним. Эла и Эрик стоят бок о бок, плечи едва не соприкасаются. Союзники. Одна команда.

— К доктору Дуссману, верно?

Вопрос обращён к Эрику. Тот кивает, открывает рот, но я не даю ему и слова вставить.

— Ни в коем случае. И твой распрекрасный невролог тоже отпадает, Эла. К врачу поеду, но выберу его сама.

Они переглядываются — растерянность пополам со смятением. Как досадно, когда вся подготовительная работа коту под хвост.

— А ты знаешь кого-нибудь, кому доверяешь? — робко осведомляется Эла.

Хватаю ноутбук, сажусь на диван. В сети, браузер открыт. Превосходно.

Запрос «психиатр/невролог» выдаёт шесть результатов поблизости. Выбор падает на доктора Верену Шаттауэр — и не только потому, что фото на сайте внушает доверие, а приём ведётся сегодня утром. Главное: судя по указанным данным, она не работает в больнице Элы.

— Кто одолжит телефон?

Эрик — за последние минуты он не проронил ни слова — перехватывает Элу за руку, когда та тянется отдать свой.

— Мне спокойнее позвонить самому.

Ещё бы.

— Боишься, что вызову полицию?

— Нет, Джо. Боюсь, что наделаешь глупостей.

Садится рядом — слишком близко. Но мне надоело вечно отодвигаться, и это оказывается ошибкой: он принимает мою неподвижность за приглашение и тянется к руке.

Отдёргиваю рывком. Снова обида в его взгляде.

— Прости, — шепчет он.

Достаёт телефон, набирает номер с сайта. Протягивает трубку, лишь когда проходит соединение.

— Приёмная доктора Шаттауэр, добрый день.

— Здравствуйте. — Голос севший, чужой. — Меня зовут Джоанна Берриган. Я никогда у вас не наблюдалась, но мне нужен приём. Срочно. Пожалуйста.

Не понимаю, почему слёзы нахлынули именно сейчас. Совладать с ними не в моих силах.

— Вообще-то мы… — начинает администратор и осекается. — Сможете быть через час? Запишу на экстренный приём.

Дыхание судорожное, рваное.

— Да. Через… час. Хорошо.

— Опишите, пожалуйста, симптомы.

Голос женщины не встревоженный — деловитый. Она терпеливо ждёт, пока я унимаю рыдания. Около полуминуты.

— Рядом с вами кто-нибудь есть? Не могли бы передать трубку — ему или ей?

Ему или ей. Отдаю Эле. Не то чтобы доверяла, но хотя бы знаю.

— Да, — слышу я. — Угу. Моё впечатление? Джоанна сильно растеряна, у неё внезапные… провалы в памяти. Дезориентирована? Нет, пожалуй. Что? Да. Разумеется, сопровожу.

Эла кладёт трубку, возвращает телефон Эрику.

— Поедем на двух машинах. Джоанна решит, с кем. Если затянется — мне рано или поздно придётся лечь, как ни жаль.

Зевает, будто подчёркивая сказанное.

Готова оставить меня с ним наедине. Из-за усталости.

По пути вниз ни единого шанса. Ни у лифта, ни на улице. Они фланкируют меня, держатся на расстоянии вытянутой руки — чтобы перехватить, если рванусь.

— Я еду с Элой.

Маленькая синяя «Хонда» за углом. Вмятину на правом крыле она так и не выправила. Я помню эту вмятину, помню, как она появилась. Помню всё.

Со мной всё в порядке.

Фраза действует как заклинание. Повторяю про себя — снова, снова, снова.

Со мной всё в порядке.

Садясь в машину, краем глаза ловлю жест Эрика — вращательное движение запястьем в сторону Элы. Заблокировать. Не доверяет ни на йоту. Эла нажимает кнопку центрального замка как бы между делом, но видит, что я всё замечаю. И понимает, что я это вижу.

Всю дорогу молчим. «Ауди» маячит в поле зрения — то рядом, то чуть впереди. Серебристый. Неотвязный.

А потом, за считаные минуты до цели, новая мысль — острая, как лезвие.

Что, если движущая сила всего происходящего — не Эрик?

Что, если — Эла?

Она знает меня больше полугода. Прекрасно осведомлена о семейном состоянии. Мы порой говорили о деньгах, и мне известно, что у неё их негусто. Я помню, как Рихард одно время отчаянно искал стартовый капитал для собственного дела. Безуспешно.

Тогда я предложила помощь. Оба отказались. Но, быть может, лишь потому, что целились куда выше?

Эрик мог оказаться наёмным актёром — Элой нанятым и проинструктированным. Тогда и его «слёзы» всякий раз, когда я его отвергаю, получили бы объяснение. Техника. Ремесло.

Беда в том, что подобная история звучит чистым безумием, стоит пересказать её врачу.

Эла заглушила мотор.

— Всё в порядке, Джо?

Киваю. Тянусь к дверце — заперто. Бью по ней с яростью, которая пугает меня саму. Костяшками правой — по металлу, снова и снова. Больно. Остановиться невозможно.

— Что ты делаешь?!

Эла перехватывает мои запястья, стискивает.

— Джо! Прекрати!

Тыльная сторона ладони пульсирует, горит. Хочется биться головой о дверцу — порыв почти непреодолимый. Несколько глубоких вдохов — и он отпускает.

Выражение глаз Элы говорит яснее любых слов.

— Отвези меня к врачу. Быстро.

В приёмной тихо. Пожилая женщина, молодой мужчина. Мы трое.

Эрик улаживает с администратором вопрос оплаты: у него мой паспорт, страховая карточка. Все документы, в которых я так нуждаюсь, — у него.

Пожилую женщину вскоре вызывают. Готовлюсь ждать — мы приехали раньше. Но лучше здесь, чем в квартире Элы.

На безупречно чистом мраморном полу одна-единственная тёмная точка. Впиваюсь в неё взглядом. Считаю вдохи. Запястье ноет всё сильнее, скорее всего уже припухло.

И самое непостижимое: боль приносит облегчение. Она ощущается правильной.

Сжимаю правую руку в кулак. Боль выпускает новые шипы. Если не остерегусь — расхохочусь.

Хоть бы эта женщина знала своё дело.

На мой взгляд, доктору Верене Шаттауэр под шестьдесят. С порога она решительно пресекает попытки Эрика и Элы пройти со мной в кабинет. Мне она нравится сразу.

Изложить всё, что случилось со вчерашнего вечера, оказывается нетрудно. Господи — моя жизнь сошла с рельсов меньше суток назад.

Я честна, насколько могу. Умалчиваю лишь об эпизоде в машине — о подспудной тяге причинять себе боль.

— Он не отступается. А теперь и лучшая подруга на его стороне. Хотя в моём доме нет ни единой вещи, которая принадлежала бы ему. Ни книги. Ни рубашки. Даже зубной щётки. Но он это игнорирует — и она тоже.

Врач слушает серьёзно. Пометки в блокноте, но главное — внимание. Почти осязаемое.

— Это словно стоишь перед красной стеной, а все вокруг твердят, что она синяя. Я могу стараться изо всех сил — для меня стена красная. Никакого другого цвета. Я это знаю, но доказать не в состоянии. Да и как?

Шаттауэр кивает.

— Я прекрасно вас понимаю. Давайте подытожим: вы утверждаете, что помните всё — и недавнее, и давнее — за единственным исключением: этого мужчины по имени Эрик.

— Именно.

И тут я осознаю, как это звучит.

— Если он говорит правду, значит, я больна. Других объяснений нет…

Слова спотыкаются, наскакивают друг на друга.

— Вовсе не обязательно. — Она складывает кончики пальцев домиком. — Нам предстоит вас обследовать, но поверьте: у описанного вами феномена существуют иные объяснения.

Пауза. Задумчивый взгляд.

— Систематизированная амнезия, к примеру. Потеря памяти, ограниченная строго определёнными областями. В том числе — при определённых обстоятельствах — определёнными людьми.

Заметив, что я готова засыпать её вопросами, останавливает жестом.

— Это не означает, что диагноз относится к вам. Одна из возможностей, не более. Для начала исключим физические причины.

Придвигает ежедневник, перелистывает.

— На четверг предложу ЭЭГ здесь, в клинике. Плюс направление на КТ головного мозга.

Должно быть, заметила, как я вздрогнула.

— Хотя, признаться, не думаю, что у вашей проблемы органическая природа, — торопливо добавляет она.

Систематизированная амнезия. Память берёт и вычёркивает кусок? Просто так?

Переспрашиваю. Шаттауэр качает головой.

— Нет, не просто так. Должен быть пусковой механизм. Крайне травмирующее событие, которое ассоциируется с определённым предметом или человеком.

Во рту так сухо, что приходится дважды разлеплять губы.

— То есть я вытеснила существование Эрика… потому что он меня травмировал?

Шаттауэр энергично мотает головой.

— Я этого не говорила. Одна из версий, которую необходимо проверить. Я с удовольствием помогу, если согласны.

Мысль о том, что мозг вычеркнул Эрика, чтобы оградить себя от чего-то чудовищного, вдруг кажется убедительнее всего остального. Тогда поведение Элы обрело бы смысл. И его — тоже, если вдуматься. То, как он смотрит на меня и тут же отводит глаза, как хлопочет… вполне может оказаться нечистой совестью. Плюс вспышки несдержанности, то и дело прорывающиеся наружу…

— Согласны на ЭЭГ в четверг?

Шаттауэр возвращает меня к действительности.

— Да. Конечно.

Пожимаю ей руку и выхожу. В приёмной один Эрик. Увидев меня, вскакивает.

— Эла уехала. Еле держалась на ногах, я сказал — езжай. Позвонит после обеда.

И снова этот взгляд — ищущий, испытующий. Виноватый? Вполне вероятно.

— Разговор прошёл хорошо?

Улыбаюсь — или изображаю нечто похожее.

— О да.

Шаттауэр выходит следом, встаёт между нами. Окидывает его внимательным взглядом, поворачивается ко мне.

— Если хотите, я устрою вас на ближайшие дни в частную клинику. Покой, уход. Иногда одно это помогает.

Полчаса назад я бы всерьёз задумалась.

— Нет. Хочу домой. Вы записали мои данные?

— Разумеется.

По её взгляду вижу: не понимает, к чему веду.

— А его?

Киваю в сторону Эрика. Удивление на его лице не спрятать.

— Да. Он даже предъявил удостоверение.

Обстоятельно. Значит, доктор Шаттауэр и её администратор знают о нём больше моего. Фамилию, к примеру. Адрес?

Шагаю к стойке регистратуры, но Эрик преграждает путь. Бумажник в руке. Достаёт водительское удостоверение, молча протягивает.

Эрик Фабиан Тибен. На фото — он же, только моложе. Безошибочно. Волосы почти до плеч, открытая улыбка в обрамлении трёхдневной щетины.

Адреса в правах, разумеется, нет. Попросить ещё и регистрацию на машину?

Возвращаю документ.

— Спасибо.

— Ты правда поедешь со мной? — тихо, придерживая передо мной дверь. — Домой? Добровольно?

— Да.

Слышу враждебный холодок в собственном голосе. Если в теории о травматической амнезии есть хоть зерно правды, к истине я скорее приближусь рядом с ним. И вряд ли он посмеет меня тронуть при нынешнем раскладе.

Если эта травма существует, я должна вспомнить. Рано или поздно.

А если окажется, что она — дело его рук, пусть молит Бога о пощаде.

https://nnmclub.to

ГЛАВА 10

Мы выходим из здания и молча шагаем рядом. Столько нужно сказать — и ещё больше спросить. Что именно она рассказала доктору Шаттауэр. Как та отреагировала. Но не решаюсь.

Готовность Джоанны поехать со мной домой — тончайшая нить между нами. Одно неверное слово, и она оборвётся.

Почти у машины. Нажимаю кнопку на брелоке, распахиваю пассажирскую дверь и замираю. Взгляд Джоанны скользит от двери к моему лицу.

— Всё ещё боишься, что сбегу?

Пожимаю плечами. Нелепо, но чувствую себя виноватым — за то, что не отрицаю.

Джоанна скрещивает руки на груди.

— Я пошла к врачу, потому что сама хочу разобраться, что со мной. Домой еду добровольно. Но давай проясним одну вещь: ты больше не запираешь меня. Пообещай — иначе не сяду.

— Обещаю.

Без колебаний. Не потому, что верю — она больше не попытается бежать. А потому, что вечно караулить не смогу. И не хочу.

Если после визита к врачу Джоанна всё же пойдёт в полицию — помешать будет не в моих силах. Остаётся надеяться, что не пойдёт.

— Садишься?

— Только когда окажешься по ту сторону.

Проверяет. Оставлю ли одну. Доверяю ли.

Ждёт, пока сяду, чтобы рвануть прочь? Нет. Садится. Опускаюсь за руль с облегчением. Джоанна пристёгивается, кивком показывает вперёд.

— Поехали.

Голос до того чужой, что передо мной словно другая женщина. Это больно.

Трогаюсь. Глаза на дороге, мысли далеко. Будет ли это «мы» когда-нибудь снова? Можно ли повернуть вспять вчерашнее? А если всё, что связывало нас, утрачено навсегда?

— Расскажешь, о чём говорили с врачом?

— Обо всём, что случилось со вчерашнего вечера. Так, как я это вижу.

— И что она говорит?

— Что варианты есть.

— Какие?

Пауза.

— Пока не скажу. Позже, может быть. Когда узнаю о тебе побольше.

Когда узнает побольше? Мы вместе меньше года, но едва ли кто-то знает обо мне столько, сколько она.

Пустота внутри отступает, теснимая другим чувством — незнакомым, поначалу робким. Но стоит бросить быстрый взгляд вбок, увидеть знакомые тонкие черты — лицо, которого мне вдруг нельзя коснуться, — и оно обжигающей волной прокатывается по телу.

Упрямство. Бунт. Ярость на судьбу, которая прямо сейчас корёжит нашу жизнь.

Не смирюсь. Что бы ни случилось — не смирюсь. Люблю эту женщину, а она любит меня. Даже если забыла.

Расскажу ей всё. Каждый прожитый вместе день. Каждый час, если понадобится.

— О чём ты думаешь? — вдруг спрашивает Джоанна.

Она часто так делает. Обычно мне трудно ответить. Сейчас — легко. Коротко гляжу на неё.

— Хочу рассказать тебе о нас. Всё, с первого дня. Может, поможет вспомнить.

— Прямо всё? — В голосе странный подтекст.

— Всё, что сам ещё помню.

— Хорошо. Послушаю.

Многое бы отдал, чтобы знать, что у неё в голове. А может, она думает о том же — только наоборот.

Сворачиваю на подъездную дорожку. Глушу мотор. Выходим, идём к двери — почти как всегда. Если бы не неотступная тревога, которую не заглушить ничем.

Мимоходом цепляюсь взглядом за место, где стоял какаду. Подавляю желание проверить, остались ли в земле следы.

Входим. Слежу за собой: каждый жест привычный, машинальный. Ключ на полку. Ботинки слева от комода — туда, где ещё вчера утром стояли чёрные кроссовки.

Ритуалы. Вдруг помогут.

Джоанна идёт на кухню — первым делом, как почти всегда. Жду знакомого гудения кофемашины. Через пару секунд оно раздаётся.

Иду следом. Устраиваюсь у узкой стойки, за которой каждое утро завтракаем. Наблюдаю, как она двигается по кухне, и чувствую себя зрителем фильма, в котором мне больше нет роли.

Тишина. Вдвоём — и тишина. Как непривычно. Обычно Джоанна не выдерживает и минуты, чтобы что-нибудь не спросить.

— Мы познакомились на блошином рынке.

Неужели сказал вслух? Джоанна берёт чашку и садится наискосок. На расстоянии.

— Вот как, — роняет она, осторожно отпивая.

Так безразлично, что приходится заставлять себя продолжать.

— Я перехватил у тебя из-под носа маленькую шкатулку. Ты была здорово зла.

— Вот это я вполне могу себе представить.

— Потом подарил её тебе. Ты не хотела брать — пока не сказал, что купил специально для тебя.

Ещё глоток. Обхватывает чашку обеими ладонями, словно греется.

— Когда это было?

— Девять месяцев назад.

— А с каких пор мы якобы живём вместе?

Якобы.

— Полгода. У тебя была крохотная студия, моя квартира мала для двоих. Стали искать — и нашли этот дом.

Не договорив, осекаюсь.

— Договор аренды. Джоанна, мы оба его подписали. Он в зелёной папке, в шкафу в гостиной.

Спрыгиваю с табурета, не дожидаясь ответа, и почти бегом — в гостиную. Пульс частит. Если она увидит обе подписи… А вдруг и он исчез?

Открываю верхнюю правую дверцу. Зелёная папка на месте. Джоанна вывела маркером «ВАЖНОЕ» на этикетке. Рука подрагивает, когда достаю её.

Где-то посередине. Листаю, уже боясь, что документ пропал, — и нахожу. Вытаскиваю из файла, переворачиваю. Выдыхаю. В нижней трети последней страницы, рядом с датой, — обе наши подписи.

Джоанна встречает скептическим взглядом.

— Смотри, — кладу лист перед ней. — Видишь?

Она скользит по документу глазами и тут же поднимает их.

— Подписи сделаны разными ручками.

Да что ж такое.

— У каждого была своя, Джо. Что тут удивительного?

— Мне объяснять, что ты мог дописать это когда угодно?

Ладонь с грохотом опускается на стойку.

— Можно усомниться в чём угодно — даже в том, что видишь собственными глазами. Но подумай. Если бы всё было подделкой — фотографии, договоры, гости, дружба с Элой… Представляешь масштаб? Зачем мне это, Джо?

Снова этот взгляд — недоверие, замешанное на гневе. Но к ним примешивается нечто новое, чего не удаётся прочесть. Будто она знает больше моего. И это почти высокомерно.

От отца. По её рассказам, он…

Мысль вспыхивает молнией.

— Твой отец!

— Что? — Растеряна. — При чём тут мой отец?

— Ты рассказывала ему обо мне. Долго не хотела, но всё-таки рассказала. Позвони ему. Он подтвердит.

Её взгляд не даёт покоя. Скрывает что-то. Чувствую. Но сейчас главное — чтобы она поговорила с отцом. Ему поверит.

— Ладно. Позвоню.

Расцеловал бы за одно это слово.

— Спасибо.

Привычным движением тянется к телефону на полке. Берёт — и тут же кладёт обратно.

— Сел. Дашь свой?

Достаю смартфон, протягиваю.

Набирая номер, она — к моему удивлению — снова опускается на табурет. Ждал, что уйдёт в другую комнату.

Жду, унимая дрожь. Это будет прорыв. Стоит отцу подтвердить — и отрицать станет невозможно. Да, она меня не помнит. Но когда рассеется это чудовищное недоверие — всё изменится.

— Привет, пап. Это Джо.

Голос жёстче обычного.

— Хорошо, спасибо, а ты? — Короткий смешок. — Значит, как всегда… Спасибо, передай привет… Нет, не звонил. Бог с ним.

Долгая пауза.

— Пока не знаю. — Взгляд в мою сторону. — Поговорю с Эриком.

Сердце колотит в виски. Впиваюсь в её лицо. Снова тот самый взгляд — и Джоанна поднимается, выходит из кухни.

Смотрю вслед. Почему именно сейчас?

Дверь в прихожую затворяется. Если выйдет из дома…

Отгоняю мысль. Отец наверняка что-то сказал — то, что она хочет обсудить без свидетелей. Или уговаривает вернуться. Там ведь Мэттью.

Порываюсь пойти за ней — и останавливаюсь. Пусть чувствует, что доверяю.

Дверь открывается.

Наконец.

То, как Джоанна смотрит на меня, обрушивает всё — прежде единого слова.

— Когда я назвала твоё имя, отец не понял, о ком речь. Он не знает никакого Эрика.

https://nnmclub.to

ГЛАВА 11

В Мельбурне начало десятого вечера, и папа снимает трубку лишь после седьмого или восьмого гудка. Значит, у нас гости — при посторонних отец отвечает на звонки крайне неохотно.

— Привет, пап. Это Джо. — Я стараюсь, чтобы голос не выдал напряжения.

— Джо, родная! — На заднем плане голоса, смех. — Ну, как ты?

— Хорошо. А ты?

Он прокашливается.

— Нормально. У нас Макаллистеры и Макс Кэхилл с новой женой — помнишь Макса?

Ещё бы. Лысый адвокат с кроличьими зубами и хохотом, от которого скисает молоко.

— Мама уехала на пару дней. Обычная благотворительность. Будет жалеть, что пропустила звонок, — сама знаешь, как она любит расспрашивать про твои приключения на её родине. Пол поругался с Лизой и опять помирился, а так…

— Словом, всё как всегда, — перебиваю я.

— Угу. Да, Мэтью передаёт привет.

— Спасибо. Ему тоже.

Мэтью. Жених, которого я помню слишком хорошо. Человек, чья жизнь — непрерывная череда исполняющихся желаний и для которого я, по единодушному мнению окружающих, идеальная партия. Империя берёт в жёны империю, как двести лет назад. То, что мне понадобилось поместить между нами пару континентов, его ничуть не смутило. На прощание он заявил, что впереди у него целая жизнь со мной.

К несчастью, этот союз дорог и папе.

— От него что-нибудь слышала? — осведомляется он.

— Нет. Не объявлялся. Да и не нужно.

Эрик не сводит с меня глаз. Следит за разговором, никаких сомнений. Работает программистом — английский у него наверняка куда выше среднего.

— Могла бы и сама позвонить. — В голосе папы упрёк. — Или приезжай, устрой сюрприз! А лучше возвращайся насовсем. Серьёзно, Джо. Европейская блажь непозволительно затянулась. Пойми правильно: я не возражаю, чтобы ты набиралась опыта — во всех отношениях, — но не теряй из виду настоящую жизнь.

Вот он — тон, которым папа ведёт деловые переговоры. Тон Джорджа Артура Берригана. Тот, которому не перечат.

— Я пришлю за тобой самолёт. Когда?

Вот он, шанс. Оставить безумие за спиной. Стоит отдать папе бразды — и через несколько часов этой ситуации не станет. Только понять, что́ со мной происходит, я тогда уже не смогу. И снова превращусь в его Джо. Бесповоротно. Дочь. Наследница. Ходовой брачный актив.

— Пока не знаю. — Я гляжу на незнакомца по ту сторону стойки. Собираю остатки решимости. — Мне нужно обсудить это с Эриком.

Тишина. Секунда. Другая. Вечность.

Голос отца — опасно тихий:

— С кем?

Мне удаётся удержать улыбку. Сползаю с барного стула, выхожу из кухни, притворяю дверь, замираю в прихожей. Пресс-папье на месте.

— С Эриком. Я же рассказывала о нём.

Мой отец — последний на свете человек, способный кому-либо солгать. Он счёл бы это ниже собственного достоинства.

Жду ответа как приговора.

— Не рассказывала. Никогда. Я бы запомнил. Кто это?

Знать бы самой! — хочется закричать в трубку. Понятия не имею, но он сидит на моей кухне, его подпись стоит на договоре аренды, а лучшая подруга клянётся, что мы любим друг друга.

Отступать поздно.

— Мужчина. Я познакомилась с ним некоторое время назад.

— Боже, Джо… — Папа не повышает голос — напротив, понижает его до тембра, похожего на далёкий гром. — Ты прекрасно помнишь, о чём мы договаривались. Развлекайся — но только пока это не ставит под угрозу союз с Мэтью.

О да, я помню тот разговор. Невыносимый. Постыдный. Выжженный в памяти.

— Значит, я действительно ничего не говорила тебе об Эрике?

Тут папа срывается:

— Нет! И слышать не желаю! Покончи с этим, наведи порядок и домой! Без залётных немцев, позарившихся на наши деньги!

Трубка грохает прежде, чем я успеваю отнять свою от уха.

Несколько мгновений я стою, сжимая чужой телефон. Открываю контакты. Мой номер на месте, номер Элы тоже. Фотостудия. Дальше — сплошь незнакомые имена, если не считать китайского ресторанчика на пешеходной и любимой пиццерии.

Возвращаюсь на кухню. Лишь когда дверь распахнута и передо мной выжидающее лицо Эрика, до меня доходит: проверять надо было не контакты, а переписку. Куда ценнее.

Поздно. Останавливаюсь поодаль. Гляжу ему в глаза.

— Когда я назвала твоё имя, отец понятия не имел, о ком речь. Никакого Эрика он не знает.

Его это не удивляет — он не мог не предвидеть. На миг смежает веки, словно раздавлен усталостью. Открывает глаза — в них нет ни тени раскаяния. Только гнев.

— Ты обещала. Я знал, как ты боишься этого разговора, но был уверен: ты его провела.

Отворачивается и с размаху бьёт ладонью по стойке. Ложечки в чашках жалобно звякают.

— Ты так и сказала. Было тяжело, но отец смирился. Нехотя — однако смирился.

Короткий безрадостный смешок.

— А ещё добавила: впереди долгая работа. Что ж, Джо. Мне стоило уточнить, что́ именно ты имела в виду.

Я открываю рот, но он не даёт вставить ни слова.

— Ты лгала мне, когда с памятью было всё в порядке. В самом главном. Хотя — кто знает. Может, и сейчас ломаешь комедию. Тогда не трудись. Хочешь от меня избавиться — скажи.

Он соскальзывает со стула и молча протягивает руку. Хочет телефон. Я отдаю.

В тот же миг нож возвращается — длинный, сияющий, острый. Не только в голове. Он рядом, наяву. Пять шагов — и можно выдернуть его из деревянного блока. Тридцать сантиметров японской стали. Вогнать незнакомцу в тело.

Я невольно пячусь к двери. Эрик обречённо качает головой.

— Нет. Я тебе ничего не сделаю. По-прежнему. Может, когда-нибудь ты в это поверишь.

Убирает смартфон в карман куртки. Бессильно разводит руками.

— Хочешь бежать — беги. Хочешь полицию — зови. А я заскочу в офис, там сменная одежда.

Окидывает себя взглядом.

— Мне нечего надеть. Даже бельё кончилось. Потом заеду в магазин, это займёт пару часов. Если к моему возвращению ты ещё здесь — буду счастлив.

Пауза.

— А если нет…

Шаг ко мне. Бережный. Ладонь скользит по щеке.

— Прощай, Джоанна.

Он уходит, не заперев дверь. Мой телефон тоже оставляет. Я подключаю его к зарядке и включаю.

Семь пропущенных. Едва аккумулятор оживает, прослушиваю голосовую почту.

Пять сообщений от Мануэля — каждое злее предыдущего. Почему я не являюсь в студию, если сама назначаю встречи? Неужели мне невдомёк, какой урон наносит его делу — и прежде всего репутации — то, что клиенты приходят впустую?

Два последних — от Дарьи, ассистентки Мануэля. Совсем другой тон, встревоженный: всё ли со мной в порядке? На меня это непохоже.

Перезваниваю не ему — ей. Говорю, что проснулась с чудовищной головной болью, такой, что не смогла ни встать, ни набрать номер.

— Сейчас лучше? — спрашивает Дарья.

— Да. Передай Мануэлю — мне очень жаль. Завтра буду на месте.

Следующие два часа я переворачиваю дом вверх дном, выискивая хоть одно свидетельство, что живу здесь не одна.

На телефоне ни одной эсэмэски от Эрика. На компьютере ни одного письма. Ни единой фотографии — ни на одном устройстве, ни на одной карте памяти. Никаких следов Антигуа.

Зато — добрых полсотни снимков Мэтью. На поло. За штурвалом проклятой яхты. Посреди водного пространства, которое он величает бассейном. Неизменно скалящийся, неизменно загорелый.

Руки тянутся всё стереть, но я сдерживаюсь. Память — зыбкая почва. Нельзя уничтожать то, что потом, быть может, тоже сотрётся из головы.

Перерыв все комнаты, я обливаюсь по́том. Улов ничтожен: три предмета неизвестного происхождения.

Под кроватью — зелёный USB-кабель для зарядки. Я им не пользовалась и тем более не покупала. В ящике комода — мужская расчёска, чёрная, узкая, перед длинными волосами безнадёжно капитулирующая. В углу подвала — скомканная серая футболка в пятнах машинного масла. Не мой размер, не мой стиль.

Ничего неопровержимого. Могло остаться от прежних жильцов. Вот только дом я приняла без мебели, так что к кабелю и расчёске эта версия неприменима.

Взгляд на кухонные часы. Сколько бы дел Эрик ни запланировал, он будет торопиться. До его возвращения я хочу успеть в душ и переодеться.

Глаза цепляются за подставку. Я вытягиваю тот самый нож — единственный, о котором не получается не думать. Лезвие мерцает матово. Маняще.

Рождается мысль, в которой есть логика — и которая настолько страшна, что я едва решаюсь её впустить.

Систематизированная амнезия, по словам доктора Шаттауэра, предполагает травму. Скорее всего связанную с тем, кого сознание стремится вычеркнуть.

Этот нож, не дающий покоя, — что, если Эрик угрожал мне им? Или ранил? Или приставлял к горлу, пока мы занимались любовью, потому что чужой страх его заводит?

Пытаюсь нащупать воспоминание. Вырвать силой. Пусто.

Задвигаю нож в подставку, взбегаю по лестнице, влетаю в спальню. Раздеваюсь до белья и осматриваю тело. Порезы. Шрамы.

Ничего. Синяки — на плече, два на левом бедре. Ссадина на правом колене.

Откуда — понятия не имею. Скорее всего, следы вчерашней возни и попыток сбежать.

Быстрый взгляд в окно. Серебристого «Ауди» не видать.

Обычно горячие струи безотказно приводят мысли в порядок, но «обычно» упразднили ещё вчера. Не проходит двух минут, как голова раскалывается, будто подступает грипп. Только этого не хватало. Стоило один раз соврать про пропущенные встречи — и тело решило подогнать реальность под ложь.

Глубокий вдох. Единственный его итог — накатывает тошнота.

Стремительно.

Неудержимо.

Мир гаснет.

https://nnmclub.to

ГЛАВА 12

Штаб-квартира Gabor Energy Engineering стоит в нескольких километрах за городской чертой. Еду неполных полчаса. Современная восьмиэтажная громада вырастает будто из-под земли. Пытаюсь вспомнить хоть что-нибудь о дороге — бесполезно. Все мысли заняты Джоанной. Только ею.

Пропуск поднимает шлагбаум подземной парковки. Заглушить мотор, десять метров до лифта, карточка к считывателю, четвёртый этаж. Рутина. Была бы — не будь этого хаоса в голове.

Двери лифта разъезжаются, и прямо на меня выходит Надин. Как назло.

Останавливается. Приподнимает бровь.

— Привет, Эрик. Всё нормально?

— Вполне. Нужно было срочно уладить кое-что.

— Проблемы?

— Нет.

По крайней мере, не такие, которыми делятся с бывшей.

Вижу — не верит. Но допытываться не стала.

— Тебя просили зайти к шефу. Сразу, как появишься.

Ханс-Петер Гайгер — директор по IT, оргструктуре и бухучёту. Человек покладистый. Но после вчерашнего кошмара я невольно гадаю: чего ему от меня понадо…

— «Крёстный отец», — обрывает Надин.

Наше внутреннее прозвище владельца и верховного шефа G.E.E.

— Габор?

Под ложечкой тянет. Разговоры с Габором имеют обыкновение заворачивать туда, куда мне совсем не хочется. Трудный человек со странными повадками.

— Знаешь, зачем?

Пожатие плечами.

— Без понятия. Шультхайс набирала тебя около десяти. Не дозвонилась — позвонила мне. Я сказала, что тебя ещё нет.

Все по-прежнему обращаются к Надин, стоит мне не снять трубку. Потому что она секретарь отдела — или потому что мы слишком долго были парой?

— Через пять минут перезвонила, — продолжает Надин. — Велела передать: явиться к Габору. Немедленно.

Немедленно.

Тяжесть в животе нарастает. Из-за опоздания? Вряд ли. У него сотня с лишним сотрудников, такими мелочами он не занимается. Значит, что-то другое.

В кабинете достаю из шкафа маленький чемоданчик — «тревожный запас», всегда наготове на случай срочной командировки: туалетные принадлежности, свежее бельё, носки. На плечиках — запасная рубашка.

В соседней туалетной комнате привожу себя в порядок, переодеваюсь. Двадцать минут спустя поднимаюсь на восьмой этаж.

В приёмной Ева Шультхайс окидывает меня взглядом, каким встречают человека, испортившего ей день.

— Наконец-то. Придётся подождать. У шефа посетитель.

— Разумеется.

Ссориться с секретаршей Габора — себе дороже.

Снимает трубку, докладывает обо мне, кивком указывает на два кожаных кресла у дальней стены.

— Присядьте.

Опускаюсь в кресло. Наблюдаю, как она сосредоточенно колотит по клавиатуре с видом человека, вершащего судьбы.

Что происходит с моей жизнью?

Два месяца не могу отделаться от ощущения: Габор целенаправленно задвигает меня в тень. А о том, что меня отстранили от крупнейшего контракта, я узнал по чистой случайности.

У Габора завис личный ноутбук. Вместо того чтобы вызвать кого-то из первой линии поддержки, он послал за мной — начальником IT-отдела. Неисправность оказалась пустяковой: сбой энергосбережения погасил экран.

Открытое письмо я увидел на считаные секунды — Габор тут же свернул окно. Но и этого хватило.

Отправитель — загадочные инициалы HvR. Тема: «Закрытие „Феникс"». Текст короткий:

Центральный вокзал Мюнхена, 18 октября. 13:10. Детали следуют. Договорная база: минимум 100. Жду подтверждения до 15 сентября.

Восемнадцатое октября. Мой день рождения.

Я тогда пошутил: мол, уж не кодовое ли название подарка для меня? По лицу Габора понял мгновенно — мимо. Ему было откровенно не по себе.

Объяснение напрашивалось одно: меня намеренно держат за бортом. А что речь о сделке — сомнений не оставалось. При договорной базе в сто установок — крупнейшей за всю историю G.E.E.

Обычно я участвую в каждом серьёзном контракте: масштабный проект неизбежно выдвигает новые требования к инфраструктуре. Но здесь меня не сочли нужным даже уведомить.

Телефонный звонок. Почти одновременно распахивается дверь кабинета, и оттуда выходит мужчина — глубоко за восемьдесят. Седые, ещё густые волосы уложены на пробор с аптечной точностью. Тёмный костюм безукоризнен — ручная работа. На согнутой правой руке трость тёмного дерева.

Его взгляд скользит по мне так, как скользит по предмету обстановки.

Обозначив лёгкий поклон в сторону секретарши, старик проходит мимо и исчезает за дверью.

Оборачиваюсь. Шультхайс кладёт трубку.

— Можете войти.

Несколько шагов — и я в кабинете.

Наружная стена — сплошное стекло: за ним панорама подступающего леса. В центре комнаты шесть чёрных кожаных стульев вокруг стола тёмного дерева.

Габор за массивным письменным столом. Перед ним раскрытый ноутбук. Улыбается открыто, почти радушно.

— Эрик! Рад вас видеть.

Поднимается, выходит навстречу.

Непривычно. Тревога поднимается на ступень.

— Прошу, присаживайтесь.

Жест в сторону кресел. Выбираю ближайший стул.

Габор садится напротив, закидывает ногу на ногу. Смотрит — дружелюбно, но с прищуром. Подбирает слова.

Молчание начинает давить. Наконец он выпрямляется, кладёт предплечья на стол.

— Эрик, вы знаете мою философию. Люди, которые работают на меня, — нечто большее, чем строчка в платёжной ведомости. Мне важно, чтобы каждому жилось хорошо. Это не альтруизм в чистом виде: довольный человек работает лучше и — что важнее — охотнее.

Пауза. Изучающий взгляд.

Киваю. Не знаю, что ещё делать. Сейчас будет удар?

— Скажу прямо. Сегодня утром из лондонского аэропорта позвонил Морбах. Он был весьма встревожен тем, что произошло вчера вечером у вас дома.

Бернхард. Вынес мою личную жизнь Габору. Это не имеет к фирме ни малейшего отношения.

— Вот оно что. — Стараюсь звучать небрежно, хотя внутри всё рвётся вскочить. — Моя спутница, Йо, была вчера немного не в себе. Ничего серьёзного. Ей уже лучше.

Молчит. Потом:

— Рад слышать. Но по телефону картина была иной. Морбах говорит, ваша подруга пыталась убежать от вас в одном халате. И якобы не узнала вас.

Бернхард, чёртов ублюдок.

— Повторюсь: Йо была слегка растеряна. Уже прошло. Она дома, отдыхает.

— Хорошо. И всё-таки. — Он подаётся вперёд, понижает голос. — Вы руководитель в моей компании. Мне небезразлично, как складывается ваша жизнь за порогом этого здания. Если могу чем-то помочь — скажите. Какого бы свойства ни были трудности.

— Спасибо. Мы справимся.

— Послушайте, а что, если вы возьмёте несколько дней? Спокойно разберётесь во всём, переведёте дух. У вас ведь скоро день рождения? Было бы кстати.

— День рождения… — Не удерживаюсь. — В этот раз, пожалуй, сразу несколько поводов для торжества. Только вот не для меня.

Подозрение крепнет: он хочет убрать меня подальше от подписания контракта и хватается за первый подвернувшийся повод. Использует неделю, чтобы подготовить выходное пособие и подыскать преемника.

— Герр Тибен. — Отеческий тон. — Вы на взводе. Я вижу. Обычно вы держитесь иначе. Знаете что — я просто освобождаю вас на неделю. С полным сохранением жалованья.

— Благодарю, это щедро. Но необходимости нет. Работа мне на пользу. Если буду сидеть дома без дела — сам себя изведу.

— Что ж, Эрик. — Поднимается, одёргивает галстук. Встаю и я. — Передайте привет вашей спутнице, пусть и заочно. А если понадобится помощь — дверь открыта.

— Спасибо. — Пожимаю руку и выхожу.

Вниз.

Если Габор рассчитывает столкнуть меня на запасной путь — он просчитался.

В кабинете вхожу в систему. Почта: запросы на совещания, письма от внешних проектников, коммерческие предложения. Текучка.

Ребята в соседней комнате при деле. Надин — и на том спасибо — не стала при всех выпытывать, зачем вызывал Габор.

Отвечаю на срочное, но сосредоточиться невозможно. Мысли маятником: Габор — Йоанна, Габор — Йоанна. Тянет набрать её номер. Одёргиваю себя.

Решит, что контролирую.

Нужна одежда. Забираю чемоданчик с туалетными принадлежностями и ношеными вещами.

Через час у меня две пары джинсов, три поло, две рубашки. В другом магазине — упаковка трусов и пять пар тёмных носков. На ближайшие дни хватит.

Обратный путь тянется невыносимо. С каждым километром тревога гуще.

Как она? Ещё в доме? Одна — или рядом уже сидят двое полицейских, готовых выяснить, что стоит за историей, которую она им рассказала?

Половина шестого. Паркуюсь рядом с «Гольфом», на ватных ногах бреду к двери.

В прихожей замираю. Вслушиваюсь. Тишина. Только пульс в ушах.

— Йо?

Почему голос такой робкий?

Набираю воздуха:

— Йо! Ты здесь?

Ничего.

Ушла. Всё-таки ушла. Пешком — машина стоит у дома.

Чувство потери растекается по телу, как холод. Будто разом выкачали воздух. Ноги не держат. Хочется лечь прямо тут, на пол, и больше не шевелиться.

Стоп. Второй этаж. Я ещё не проверял. Может, прилегла — после всего, что пережила, она наверняка без сил.

Бросаюсь к лестнице, перескакивая через ступеньку.

На площадке перевожу дух. Замираю. Дальше — на цыпочках.

Дверь спальни приоткрыта. Осторожно толкаю створку — и в тот миг, когда вижу пустую кровать, из глубины этажа доносится глухой удар.

Ванная.

Только теперь различаю: фоном шумит вода. Душ работает.

Пять быстрых шагов, шесть. Дверь не заперта. Волна горячего пара бьёт в лицо. Зеркало затянуто испариной, плексигласовая стенка кабины запотела наполовину.

Йоанна на дне поддона. Скрючилась. Не двигается.

— Йо!

Рывком распахиваю дверцу. Вода хлещет навстречу, мгновенно промокаю насквозь.

— Господи, Йо…

Выкручиваю кран. Нагибаюсь. Ладони скользят по мокрому телу, локоть впечатывается в край кабины. Наконец удаётся приподнять её. Бегло осматриваю — видимых повреждений нет. Глаза закрыты.

Поднимаю на руки — и тут накрывает. Тошнота. Тупая давящая боль в висках.

Что такое?

Взгляд мечется по ванной: раковина, шкафчик, газовая колонка…

Колонка!

Рвусь встать — ноги разъезжаются на мокром кафеле. Поднимаюсь. Добираюсь до окна, с силой дёргаю створку.

Не блевать. Не сейчас.

Перегибаюсь через подоконник, жадно хватаю воздух — раз, другой — и оборачиваюсь.

Хватаю Йоанну за запястья, волоку по кафелю. Через порог, по коридору, в спальню. Рывком — окно настежь. Затаскиваю на кровать.

Прижимаюсь ухом к груди. Дышит. Еле ощутимо — но дышит.

Слава богу.

Тянет рухнуть рядом. Нельзя. Сначала колонка.

Глубокий вдох. Задерживаю дыхание. Возвращаюсь в ванную. Перекрываю вентиль.

Назад — шатаясь, держась за стену. Падаю на кровать рядом с Йоанной.

Скорую. Вызвать скорую.

С трудом приподнимаюсь, ищу телефон — и одновременно в сознание врывается другая мысль.

Колонка. Три недели назад — плановое обслуживание. И сегодня она едва не убила Йоанну.

Как?

https://nnmclub.to

ГЛАВА 13

Свет.

Стена. Окно. Всё размыто. Держать глаза открытыми невыносимо.

Прикосновение к плечу. Тряска.

— Йо! Не засыпай! Держись! Смотри на меня!

Тёмный силуэт надо мной. Лицо. Чужое.

Или нет… не чужое. Хуже.

Рука гладит меня по голове, по щеке.

— Скорая уже в пути. Спешат. Тебя тошнит? Дышать можешь?