ДЕНЬ БЛИЗНЕЦОВ

На краю мира, так далеко, что и за всю человеческую жизнь не дойти, скрытая облаками от глаз любопытных, есть гора Шика — самая высокая из сотворенных. За плотной стеной сизых туч, на вершине ее, сидит, устремив в себя взор, старец Юкунэ — отрубающий головы Дракона.

Волосы в бороде его редки, как тепло зимой, а глаза давно уже не различают день и ночь. Он очень стар.

Сто веков убивает Юкунэ Дракона. Сто веков Дракон возвращается. И когда вновь приходит время, взмахнув своим любимым мечом, именем Сека, срубает старец новую голову. Тогда кровь людоеда капает вниз, и по всему миру начинают расцветать маки.

Они сидели среди осколков кирпича и ели мороженое. А кругом стояли пустые коробки домов — старые умирающие коробки с вырванными кусками. Кажется, некоторые из них были живы, и последние капли боли сочились из высосанных неведомой силой окон. Холодный ветер носил туда-сюда падающие с неба сероватые крупицы — еще немногочисленные.

— И давно ты здесь, — спросил Кеса, с сочувствием поглядывая на молодого белобрысого парня, заедающего мороженое тушенкой из его котелка.

Тот поднял глаза на перепачканную сажей физиономию капрала. Видимо, попробовал сосчитать, но не смог.

— Не знаю, — наконец, признался он, — с самого начала мы тут. Как они “Золотыми стрелами” все вокруг Чердына пожгли, так и…

Он замолчал и стал смотреть в стену.

Кеса покивал. “Значит, чердынский гарнизон сожгли, — подумал он, — а ведь, черт побери, долго они продержались, не в пример нам”.

Где-то на окраине заухало. Взрываться там уже давно было нечему, а значит и стрелять особого смысла не имело. Однако, канонада не смолкала.

— И часто так лупят? — поинтересовался Кеса, считая вспышки “Копий”.

Вацлав усмехнулся:

— С тех пор, как мы завалили пару “Эмов” и грузовик с пехотой — часто… — он задумчиво пожевал. — А ублюдки из Союза неплохо устроились. У них в грузовухе мало того, что мороженое это в холодильничке переносном оказалось, так еще и фрукты всякие, ягоды… С неделю едим… — он закашлялся.

Кеса внимательно на него посмотрел. “А ведь у паренька туберкулез”, — подумал капрал.

Откашлявшись, Вацлав резко помрачнел.

— В тот же день Йени порезало…

“Да, — вспомнил Кеса, — я видел его труп. Только вряд ли его порезало, скорее, порвало”.

— Сволочная смерть, - вздохнул капрал.

— Сволочная, - согласился Вацлав.

Помолчали.

— А сигарет вы в том “Эме” не нашли?

— Не-а, некурящие попались гады…

Они говорили: “Мы приехали, чтобы помочь вам”, “это наш долг”, “нужно остановить агрессию ГДЮ2 ” и еще много чего в том же роде. Но все это было вранье, уж вы мне поверьте.

Сюда приезжали только с двумя целями: отстаивать свои ублюдочные взгляды — розовые и красивые — или пытаться заработать на нас, союзных гадах, да брошенном барахле пачки хрустящей “листвы”. Других не было.

Добровольцы… помет козлиный.

Многие из выживших в первую неделю потом пытались убраться обратно, да только вот не у всех получалось. Те же, кто оставался — эти, в основном, из офицерья иностранного были — делались такой жгучей сволочью, что даже свои от них шарахались.

А радио все истошно надрывалось: “Наши братья”, “мужественные сыновья братской державы”, “патриоты”. Сказал бы, где я видел таких патриотов…

Помнится в сентябре меня вызвал к себе хорунжий Джагич и всучил четверых добровольцев. Я, еще их не увидев, особой радости не испытывал, а уж как посмотрел…

Четыре обезьяны — слегка человекоподобные. Один с почти налысо забритым белобрысым затылком — пацан лет двадцати. Стоит, что-то жует и ухмыляется, думает, видать, что поразвлечься приехал, в крутых ребят поиграть. Второй тоже молодой, под двадцать пять, наверное. Больше похож на нищего. А может и на хиппаря какого. В лоскутках дурацких весь, сапоги с дырой в голенище с полкулака, да еще знак этих — которые оружия не признают — на шее. Он-то думаю, чего здесь потерял. Третий бравый весь из себя — в форме скифского капитана. Глаза у него в черепушке словно как утонули и смотрят оттуда синими дырками. А вот четвертый… Нет вообще ничего о нем не помню: ни как выглядел, ни как звали. Его в первый же день осколком “Копья” срезало. Через грудь можно было потом хоть телевизор смотреть…

Не хотел я их брать. Кому охота на себя еще четырех мертвецов вешать? Они же и недели у нас не выдержат, это вам не по телеящику картинки рассматривать.

Ну, думаю, хоть офицер выживет, и то ладно. Только ни черта подобного не случилось. Скифа переехал “Гепард” Союза уже на третий день. Да-а… танки в поле — для пехоты гиблое дело. У нас тогда всего две “базуки” на пятьдесят человек было. Как вспомню, мать их…

Сам не понял, какого козла выжил. Очухался — меня взрывом головой о камни приложило — смотрю, только рука оцарапана, да затылок в крови. В общем, жить можно.

Кое-кому тоже повезло. Этот белобрысый — Вчеслав, — схоронился в окопе. Еще человек пять с ним.

Танков мы тогда пять штук пожгли: два “Гепарда” и три колумбийских “Индепендента”. Ну это-то дерьмо, а не машины — в Штатах только и умеют в президентскую постель лазить. Солдаты из них, как из меня узкоглазый хаец, а танки тяжелые и по-идиотски бронированные. Одно разве что — на парадах, наверное, хорошо смотрятся.

Так-то вот. А хиппаря нашего в плен взяли… говорят, ногу ему оторвало.

Вчеслав у меня еще месяца три оставался. Пацан как пацан. Из западных скифов. Я ему говорю: “Зачем ты, помет козлиный, сюда приехал? Звал тебя, что ли кто?”. А он насупится: “Я, — говорит, — гдюшников ненавижу. Сегодня они на вас напали, а завтра, может, и к нам заявятся”. Идейный…

Его к нам воевать какая-то партия отправила — из тех, что Союз на дух не переносят. Никого не спросил, уехал и все. Мать там, наверное, с ума сходила… Несколько раз пытался его домой отправить, но разве я ему указ. Остался.

Ничего не попишешь, пришлось делать из него пехотинца. Через пять недель Вчеслав мог уже на равных тягаться с регулярной гвардией, через семь — с двумя регулярными гвардиями, а через девять…

Через девять его зарезала стерва из союзных командос. Прикинулась, дрянь, куланкой раненой. Вчеслав к ней, видать, и подбежал — помочь, мать его…

Это мне так думается. Я ведь только труп его и видел — с перерезанным горлом. Ну и командос та, которую я подстрелил, в куланской тоге была. Стало быть, где-то так…

Потом долго отойти не мог. Все думал о том, что надо написать семье этого скифа. Да куда писать-то? Я же ни адреса, ни даже где их посольство, не знаю. Так и не написал…

Сыновья братской державы, мать их…

Мина все-таки не сработала. Видимо, прав был Иста, когда говорил, что макдонские мины никуда не годятся и лучше уж купить пару дорогих скифских бомб, чем возиться со старым железным хламом. Но кто его тогда слушал? Впрочем, все хотели как лучше…

Сизан Аганович вздохнул и снял с плеча автомат.

— Пошли, — бросил он двоим в камуфляжной форме, — придется взрывать вручную.

Солдаты затушили папиросы и, подхватив с пола автоматы, быстрым шагом потопали за командиром.

— Значит так, — не поворачиваясь, сказал Сизан, — никуда не сворачиваем, ни на что не отвлекаемся. Главное — пробиться хоть к одной мине. И рвануть ее. Будем надеяться, что остальные сдетонируют.

Солдаты молча кивнули. Говорить считалось плохой приметой.

— Нет, ты только посмотри, — закатывая глаза и брызжа слюной, высказывал заместитель командующего маннскими силами ГДЮ Гросс своему колумбийскому коллеге. — Опять “Черные волки”! Три плохо вооруженных мужика с волчьими головами на рукавах разносят вдребезги форпост наших сил. Ты только вдумайся — семьдесят шесть убитых! Это против трех-то.

Гросс продолжал ходить туда-сюда, верещать и периодически дергать лежащую на столе разорванную камуфляжную куртку с эмблемой “Черных волков”.

Уирнер не особенно вслушивался. Он задумчиво курил хорошую хайскую сигару (терпеть не мог плохой табак) и размышлял над тем, говорить или нет этой хитрой лисе под личиной неряшливого толстячка о навигационном оборудовании. Том навигационном оборудовании, которого теперь нет, как нет и склада оружия, о котором союзники тоже ничего не знали…

Если сказать — скандал будет до небес. Начнется крик о двойной игре Соединенных Штатов. Кто-нибудь обязательно потребует объяснений. С другой стороны, если молчать, а в это время Гроссу удастся обо всем пронюхать самому, станет еще хуже. Тут уж недалеко до распада коалиции.

— … и хоть бы кто из них видел это. А то увязли здесь, и вот уже почти четыре года не сдвинемся с мертвой точки. Теперь еще “Волки”…

— Вчера они уничтожили наш конвой на Слатинской дороге, — неожиданно сказал по-прежнему смотрящий в одну точку Уирнер. — Так что боеприпасов можно не ждать.

Гросс недоверчиво сощурился:

— А можно узнать, что ваш конвой там делал? Он же, если мне, черт подери, не изменяет с поджелудочной железой память, шел по шоссе Славных. Какого тогда ему понадобилось сворачивать в беспросветную глушь, где берсы с куланцами режут друг друга на поясные ремешки?

Колумбийский военный советник молчал. От его сигары по полутемной комнате с черными от грязи жалюзи растекался приятный чуть горьковатый аромат.

Настроение у координатора было хорошее. С утра разведчики сообщили об уничтожении базы ГДЮ под Рощиной, а это — крупная победа. Правда диверсионной группе не удалось вернуться. Но разве не к этому готовит себя каждый из “Волков”? Строго говоря, все братство — солдаты на один бой. Кому-то везет больше, кому-то меньше.

А вчерашнюю стычку с автоколонной Союза вообще можно считать подарком судьбы: всего один убитый, да два раненых в обмен на полторы сотни автоматов, две дюжины гранатометов и несколько десятков ящиков снарядов и мин. Это уже не говоря о самих грузовиках и двух “Эмах” сопровождения, перебитые гусеницы которых починили еще в ночь.

Так что после двух удачно проведенных операций Ворха решил позволить себе на время сменить занятие и отправился посмотреть на новобранцев. Сегодня их было на удивление много — восемь человек. Такого не было уже с полгода.

Ворха стоял у входа в одну из казарм и рассматривал пополнение. Новобранцев выстроили на плацу, и худой как смерть бригадир Йепра прохаживался вдоль строя, заглядывая каждому в глаза. “А им не позавидуешь, — вдруг подумал Ворха, — смотреть на единственный глаз капрала еще куда ни шло, но вот когда он сам на тебя смотрит…”

Йепра был одним из немногих ветеранов братства “Черных волков”. Он пришел в лагерь уже на пятый месяц войны, по слухам, сразу после того, как его дочь и жена погибли при взрыве Даньского химкомбината. Жуткое было дело — от той отравы, что производил завод, вымерло все в радиусе десятков километров. А какие расползлись болезни — это ж и сказать страшно. У самого Ворхи от чумы умерла мать, а сестры и братьев в живых и так уже не было…

Именно тогда в братство потянулись люди, и “Волки” смогли себя почувствовать не отрядом самоубийц, а настоящей армией. Несколько баз в горах начали принимать тех, кто хотел мстить ГДЮ, мстить, не считаясь ни с чем: ни с чужими, ни со своей жизнью. В войсках Союза братьев называли “опасными мертвецами”. И они действительно были таковыми.

С тех пор Йепра готовит солдат к диверсионным вылазкам и сам водит карательные бригады. Иногда, кто-нибудь из них возвращается назад, но куда чаще — только сам бригадир. Смерть благоволит своему двойнику…

С год назад, уж неизвестно каким образом найдя лагерь, к “Волкам” заявился некий генерал берской армии, похоже, только что в таковые произведенный. “Я, — говорит, — назначен командующим вашим подразделением”. Ворха усмехается и спрашивает: “А кто это взял на себя право нас контролировать?”. “Берская армия”, — отвечает.

Йепра тогда генералу-то и сказал: нет, говорит, уже никакой берской армии. Есть лишь партизанствующие отряды, которые рано или поздно либо будут полностью уничтожены, либо придут к нам. Кстати, и у тебя, генерал есть выбор: или переходишь под командование братства и рассказываешь, как нас нашел, или извини. Мы не можем позволить всем кому ни попадя расхаживать по нашим военным объектам.

Нет, те, кто его посылал, плохо представляли себе дисциплину “Черных волков”: раз вошедший в лагерь может выйти только в двух случаях: на задание или в смерть. На задание генерал так никогда и не вышел…

Ворха неторопливо прошелся до строя потенциальных братьев, кивнул Йепре. Тот кивнул в ответ и продолжил своим змеиным шепотом:

— Люди живут для того, чтобы умереть. “Черные волки” не живут. Они уже умерли. Раз вы сюда пришли, то должны были быть к этому готовы. Повторяю, братья не живут, они существуют, чтобы дать умереть другим. Когда “волки” завершают свое дело, они больше не нужны, и им позволено перестать существовать. Но до этого они — часть братства и братство — часть них. Теперь вы — часть нас. С чем и поздравляю…

— Аннушка! — закричала тетя Мари, заглядывая в темную комнату, — ты почему еще здесь? Быстрее в подвал!

Аня нехотя выбралась из теплой кровати, взяла с тумбочки заранее приготовленную сумочку и сонно поплелась вслед за тетей Мари. Она очень не любила ночные бомбежки, из-за которых надо было прятаться в подвал, а еще сильнее она не любила, когда ее называли Аннушкой.

Тапки куда-то запропастились — Аня никак не могла их отыскать: ни под кроватью нет, ни под столом…

— Да ты что, — почти заплакала тетя Мари, — нельзя же так долго, Аннушка. Пошли скорее.

Аня вздохнула и подчинилась. Ей было жалко тетю. Сама Аня бомбежек не боялась и, будь ее воля, никуда бы от них не пряталась. “Все решает Бог”, - очень серьезно заявляла десятилетняя девочка, и старшие на это только вздыхали. Старшие — это мама, мамина сестра тетя Мари и соседка тетя Дарина.

Раньше в двухэтажном доме номер семнадцать по улице Победы жило очень много народу: две дочки и сын тети Дарины, муж тети Мари Ялав и Анины папа и брат Алька. Еще жила бабушка Банна с внучкой, но они уехали в самые первые дни войны; уехали и дети тети Дарины. А папу, Альку и дядю Ялава забрали в армию.

Аня быстро пробежала вниз по холодным каменным ступенькам и плюхнулась на свой матрац. Напротив сидела тетя Дарина с маленьким Стесаном. Он родился уже после начала бомбежек — пять месяцев назад. Тетя Дарина качала на руках малыша, смотря на осыпавшуюся со стены известку.

Когда дверь открылась, и внутрь вошли мама с тетей Мари, она вздрогнула.

— Когда же это кончится, — устало сказала мама, опускаясь на холодный матрац рядом с Аней, — ну ведь должно же когда-нибудь.

— Ага, — вздохнула Мари, — как для Раджичей. Поди теперь и щепок-то от дома не найти.

— Щепки можно найти всегда, — заявила Аня, но на нее никто не обратил внимания.

Дом Раджичей, тот, что стоял за два квартала отсюда, разметало прямым попаданием ракеты с неделю назад. После этого случая из деревеньки потянулись последние жители. Шли в Снеград — столицу Берска Краевы, как будто там меньше бомбят…

— По крайней мере в городе было бы спокойнее, — убеждала маму тетя Мари, — там не ходят по домам куланские бандиты. Да и бомбят, в основном, военные объекты. Отсиделись бы…

— Мы дожили до того, что радуемся, когда стреляют не по нам, а по нашим мужьям, — подала голос по-прежнему смотрящая в одну точку Дарина. Мы радуемся, когда убивают других…

— Дарина, ты с ума сошла, — закричала Мари, — ты хоть сама понимаешь…

Стесан проснулся и заплакал.

— Тихо, - качая головой, сказала мама, — успокойся Мара. Мы все просто устали.

Аня закрыла глаза и представила себе летящие в ночном небе вражеские самолеты: черные с намалеванными акульими мордами и синими звездами на боках — как их показывали по телевизору. А потом они стали невидимками, и видны остались только усмехающиеся акульи пасти. Зря смеются, — подумала Аня, — они ведь не знают, что папа, Алька и дядя Ялав их все равно видят. Она представила, как с земли потянулись огненные линии, которые жгут враз проявившиеся самолеты, не давая никому из них уйти. А рядом с красивыми зелеными пушками стоит папа и подмигивает ей. Он-то знает, что это Аня ему помогает.

Аня тоже подмигнула папе, и тут проснулась.

В подвале было темно. Ну то есть не просто темно, а как будто в воздухе специально рассыпали сажу. Все спали, не слыша, что снаружи, где-то совсем недалеко гулко бухает. Ну и пусть не слышат, - решила Аня, - а то опять волноваться начнут.

Она пошарила рядом с собой и нашла сумочку. В ней лежало четыре листочка бумаги, карандаш и маленький фонарик. Аня включила его и, пока еще сон не забылся, стала зарисовывать акульи самолеты и пушки, стреляющие по ним с земли.

Под рисунком Аня подписала: “Я не знаю, кто виноват в том, что нас бомбят, и когда это кончится, но это неправильно, и так случиться и с колумбийцами”.

Случилось однажды — не вступил с Юкунэ в бой Дракон. Заговорил он со старцем, так его спросив:

— Зачем, Юкунэ, рубишь ты головы мои, жалости не зная? Чем провинился я перед тобой и родом твоим?

И ответил ему Юкунэ:

— Затем, что убийца ты.

— Но и ты много раз лишал врагов своих жизни, - сказал на то Дракон, - а голов ты мне срубил числом сто сто раз. Где же небо меж нас раскололось?

Усмехнулся тогда Юкунэ и меч свой Секу из ножен вынул:

— Там где зло разошлось с добром, там и мы начали спор свой.

Так сказал он.

А Дракон крыла сложил и думал над тем.

Когда уж время всякое вышло, зажглись глаза людоеда желтым огнем, и молвил он:

- Не верю я тебе, старец, что рожден добром ты.

И убил Юкунэ.

Кеса улыбался.

— Вам все равно не на что надеется, — заявил Кларк, глядя в глаза капрала полным холодной ненависти взглядом. — Мой дом охраняется, так что на звук выстрела непременно прибегут. Я не знаю, кто вам помог проникнуть сюда, но абсолютно уверен, что повторить этот трюк при отступлении не удастся.

Он говорил что-то еще: ровно, веско, с расстановкой. Кеса не слушал. Он не знал инглийского языка.

“А хорошо он держится, — подумалось капралу, — треплется так, как будто по радио выступает. Только глаз его и выдает”.

Левое веко Кларка действительно периодически нервно дергалось и ломало тем самым монолитность каменного облика главкома ГДЮ. Но сам обер-полковник, казалось, ничего не замечал.

— … ваш режим. Нападение на куланскую общину противоречило нормам международного права и мы вынуждены были вмешаться…

На стене висела фотография маленькой девочки в розовом платьице. Упитанный довольный ребенок лет пяти. Видимо дочка.

Твоя? — жестом спросил Кеса. Кларк на секунду прервал свой бесконечный поток словоизлияний и перевел взгляд на фото. Кивнул — мол, моя.

— И вам еще не поздно… — завел было старую пластинку Кларк.

Но Кеса покачал головой:

— Не надо, — произнес он одну из пяти или шести фраз, которые все же знал на языке противника. И повторил: — Не надо.

Обер-полковник остановился на середине слова и вновь смерил капрала высокомерным взглядом. Кеса усмехнулся.

— Какая же ты сволочь, — сказал он Кларку уже на своем наречии. — К тому же ведь убежденная сволочь. Ты и вправду веришь, что таких как я нужно вешать на столбах, и если б остался в живых продолжал бы гнуть эту линию. Мы — угроза мировой демократии, спокойствию вдов и сирот, а также заднице президента. И ты хотел бы нас уничтожить ради наших же детей…

Кеса выстрелил.

Пуля ударила главкома ГДЮ между глаз, и кровь брызнула струйкой на парадный голубой мундир. Тело Кларка стало заваливаться на спину, нелепо схватив воздух руками.

Кеса поднял с подоконника автомат и пустил очередь в звук открывающейся двери — там кто-то с хрипом упал.

Капрал еще пару раз нажал на курок и с удивлением обнаружил, что топот и возня за стеной смолкли. Видимо, оба охранника, стоявшие у дверей, сдуру напоролись на пули. Получается, есть еще минуты полторы — две перед тем, как прибегут снизу. На подобную отсрочку он даже не рассчитывал…

Бросив автомат на пол, Кеса достал припрятанную коробочку с единственной хайской папироской. До смерти хотелось курить.

Или хотелось курить до смерти?

Коробочка показалась ему страшно неудобной. Он взял папироску двумя пальцами, но та вдруг предательски переломилась. В пальцах капрала осталось только несколько бурых крупинок.

— Надо же, — сказал Кеса вслух, — и сейчас не везет.

Элтони отключил звук. Так всегда проще воспринимать картинку, а уж если она окажется стоящей, то звук значения играть не будет. В конце концов еще ни один клип не спасло закадровое бубнение, да и впредь вряд ли спасет…

Поставив на столик перед собой свежесваренный кофе, Элтони плюхнулся в кресло. Щелкнув пультом, он выключил свет и, сцепив пальцы в замок, какое-то время сидел с закрытыми глазами.

Кто бы знал, как ему это все надоело. Именно все: истеричный визг Мэг по каждому поводу, идиот Кларенс со своими сумасшедшими идеями, заплывший жиром Мадзони и этот, черт его подери, кофе!

Элтони со злостью катнул от себя столик и, вздохнув, открыл глаза.

Завтра же потребую увольнения Кларенса, — решил он. — Кому нужен такой гребаный работник? Да мы за эти же деньги можем нанять пять столь же глупых девочек, которые, конечно, тоже не умеют делать рекламу, но умеют кое-что другое…

Он перемотал пленку назад и теперь уже всерьез начал смотреть на то, что происходило на экране.

Выросший из рассветного тумана авианосец, показываемый то с одного, то с другого ракурса, видимо, символизировал величие и мощь ГДЮ. Флаг Союза весело трепетал на ветру, демонстрируя всему миру голубую четырехконечную звезду в бежевом поле. Камера все сильнее наезжала на флаг, теперь уже можно было различить слова: “Глобальный Защитный Союз” и девиз ГДЮ: “Мир во имя Мира”.

Затем оператор оказался на палубе, где вдоль строя пилотов особой 113 эскадрильи с улыбкой прохаживался некто, отдаленно похожий на президента Китона. Он пожимал руки летчикам и что-то говорил. Камера начала удаляться, опять показывая флаг. Крупно — синяя звезда на бежевом. Крупно — голубые мундиры перед серебристо-серыми самолетами…

Элтони выключил видеомагнитофон и зевнул.

— Вот ведь чушь, — сказал он вслух. — Просто невообразимое убожество. Нет, либо я, либо он. Так и скажу Мадзони. И пусть, если хочет, оставляет его. Я-то без работы не останусь.

Поднявшись, Элтони задумчиво прошелся по комнате, зажег свет и, взяв с полки несколько листов бумаги, вернулся на свое место. Он отодвинул в дальний угол реабилитированного столика чашку с кофе и уверенно застрочил сценарий клипа.

“Матросы в белой парадной форме поднимаются на борт корабля. Проходят мимо флага Соединенных Колумбийских Штатов (флаг должен быть непременно Колумбийским. Как показывают опросы, население все меньше склонно доверять неким аморфным структурам. Нужна конкретика. Кроме того при любом другом флаге поле патриотизма окажется недостаточно задействованным). Камера фиксируется на флаге, матросы поочередно пересекают кадровое пространство. Все это пятнадцать секунд.

Затем дать изображение экрана телевизора: берсы поджигают куланский дом. Люди с искаженными (испуганными) лицами разбегаются. Камера отъезжает и становится видна семья (среднего достатка), смотрящая передачу. Отец семейства сжимает-разжимает кулаки, на лице застыло выражение близкое к ярости. Его жена смотрит с ужасом. Лицо ребенка лет двенадцати (мальчика) ничего не выражает. Ребенок целиком поглощен картинкой, впивается взглядом в экран.

Секунд пять — демонстрация перед Бежевым домом. На плакатах лозунги о помощи куланцам. Документальные кадры — президент говорит народу, что Колумбия не может остаться в стороне от людской трагедии.

Камера снова наезжает на корабль. Он готовится к отплытию. Убирают трапы. С кормы молодой лейтенант (белый) машет рукой девушке (африканке), стоящей на берегу. Девушка улыбается сквозь слезы. На лице — смесь страха за друга и гордости за него.

Камера показывает пристань. Множество людей провожает героев. Матери, братья, сестры, подруги и жены.

Усатый капитан (белый) целует жену (тоже белую) и щелкает по носу детей (мальчика и девочку лет шести-восьми). В последний момент перед поднятием трапа капитан бегом поднимается на борт. Машет жене.

Корабль отплывает.

Крупно (по паре секунд) лейтенант и его девушка. Крупно — капитан и его семья.

Последний кадр — корабль уходит на закат”.

Элтони перечитал еще раз. “Нормально, — решил он, — и если Мадзони не понравится, значит он даже более туп, чем Кларенс”. Элтони потер глаза и зевнул. Часы отмеряли третий час ночи, а значит, пора было идти спать. Уже лежа в постели, он услышал, как в прихожей щелкнул замок и вошла Мэг.

Перед тем, как в последних новостях ролик показало Независимое Скифское Телевидение, его просмотрела группа руководителей и ведущих канала. Глядя на авианосец и бодрых белых морячков, большинство собравшихся улыбалось.

— Такое впечатление, — сказал, усмехаясь, автор воскресной аналитической программы Женя Кислов, — что мы присутствуем на просмотре новой мелодрамы с Ди Каприо в главной роли. Еще немного и мне станет жалко этих мальчиков из хора церковной школы.

— Да, — согласилась ведущая вечерних новостей Татьяна, — мы видим типичную колумбийскую сагу о тех, кто смело смотрит в лицо смерти.

Генеральный директор канала Ленечка хмыкнул:

— Мне тоже жуть как жаль этих несчастных парней, которые ватагой в десять берских армий отправляются туда, куда их никто не звал, оставляя большеглазых и большегрудых подруг в радостном ожидании. Причем, по собственной инициативе.

Большая стрелка уже шесть минут как четко заняла позицию, соответствовавшую десятому делению, а маленькая — перешагнула через самый высокий замковый шпиль, нарисованный на циферблате. Собственно, и циферблатом-то его можно было назвать с большой натяжкой, поскольку цифры как раз и отсутствовали. Отсутствовали также какие бы то ни было деления или надписи. Наверное, мастер, полтора века назад сработавший часы, не любил мельтешения. Зато он был явно не равнодушен к готическому архитектурному стилю, и вместо обычных часовых регалий поместил на циферблат изображение мрачного замка, слепленного из коричневого и черного тонов.

Редж очень любил свои часы, и очень не любил ждать.

А между тем, глава люмпенов и, к несчастью, премьер-министр Инглии Уильям Блер задерживался. Или даже так, опаздывал.

“Да, он позволяет себе именно опаздывать, — решил Редж, — задерживаются — это на полторы-две минуты”.

Картинно вскинув руку перед секретарем, Редж строго посмотрел на минутную стрелку и, нахмурив брови, покачал головой.

Блер возник на восемнадцатой минуте одиннадцатого, когда Редж уже всерьез занимался обдумыванием наиболее эффектного ухода из приемной. Только возникнув не пороге, премьер сразу же создал вокруг себя атмосферу суетливых и резких движений. Он посмотрел на секретаря и обозревателя “Ивнин Гералд” немного сумасшедшим взглядом и резко захлопнул дверь.

Не дав Реджу времени подняться с кресла, Блер метнулся в его сторону и протянул руку. На лице премьера проявилась неземная радость от встречи. Улыбка сияла, а рыжая шевелюра и маленькие бегающие глазки сыпали вокруг искры. Реджу подумалось, что сейчас Блер больше всего напоминает мелкого беса.

— Очень, очень рад, — на выдохе произнес лидер люмпенов. — Прошу!

И он махнул рукой в сторону кабинета.

Премьер и обозреватель уселись напротив друг друга за серым пластиковым столом, выполненным в некоем ярком модернистском стиле. Реджу стол не понравился. “Как был клерком, так им и остался, - подумал он, - все вкусы и замашки оттуда. И кто только за него голосовал?”

— Насколько я понимаю, — начал Блер, не снимая с лица своей миловидной улыбки, — вы здесь для того, чтобы обсудить последние новости относительно Берска Краевы и… — премьер в мгновение стал строгим, — зверское убийство обер-полковника Кларка…

Редж кашлянул:

— Да, господин премьер-министр. Инглийское общество ждет заявления своего лидера. И, конечно же, первый мой вопрос о том, что вы думаете о трагической гибели главкома ГДЮ.

Тут Блера словно прорвало. Редж, знавший об экстравагантных выходках премьера, все же не был готов к тому, что люмпен нечеловеческим голосом заверещит:

— Грязные убийцы! Нация, которой не важно, над кем совершать насилие! Куланские дети, мирные жители макдонских земель или кто-то еще — для берсов это не существенно. У них нет уважения к мировому сообществу, к нормам международного права — это они продемонстрировали убийством главкома армий ГДЮ. Но пусть и они тогда не ждут от нас признания прав нации террористов!

Блер должно быть еще долго мог выкрикивать высокопатетические слова, но Редж уже опомнился.

— Господин премьер, мы все глубоко скорбим о смерти обер-полковника Кларка, — сказал он мягким и негромким, почти шепчущим голосом, — но, не кажется ли вам, что по действиям берской военной диктатуры нельзя судить о позиции простого гражданского населения страны? Кстати, и сам Кларк не раз заявлял, что ГДЮ не ведет боев против мирного населения.

Блера словно ударили мешком по голове. Убежденно сверкавшие глаза посмотрели на Реджа удивленно. Премьер не привык, чтобы его монологи прерывались. Он заерзал на стуле, враз потеряв осанку лидера, и продолжил каким-то надтреснутым голосом:

— Давайте посмотрим правде в глаза, — за четырнадцать месяцев республику покинуло более восьми миллионов человек, и это не считая подвергшихся этническим чисткам куланцев. Сколько тысяч погибло виной режима Сребровича — неизвестно. Но это число очень и очень внушительно. Приплюсовав сюда военные потери, мы сможем сделать вывод — мирного населения в Берска Краеве не осталось. Это печально, но это факт.

Теперь настала очередь Реджа удивленно смотреть на премьер-министра. Он даже хотел попросить повторить последнюю фразу еще раз, но понял, что по отношению к лидеру государства это будет некорректно.

— Вы хотите сказать, что города и села берсов пусты? Но простите, господин премьер-министр, даже мои коллеги…

— Там, без сомнения, остались военные и те, кто их обслуживает, — сказал Блер, постукивая золотым “Паркером” по пластику стола. — Но теперь уже вы меня простите, их нельзя считать мирным населением. ГДЮ не раз заявляло, что все, сдавшиеся в руки наших войск и не запятнавшие себя в преступлениях, будут амнистированы. Такие люди, естественно были.

Он поводил глазами по потолку, припоминая:

— Естественно, были.

— А что же с остальными?

— Остальные теперь могут быть приравнены к войскам.

“Неумная шутка, — подумал Редж, — причем, неумная вдвойне, поскольку этот люмпен — лицо государства”. Он улыбнулся и хотел было сделать комплимент остроумию премьер-министра, но Блер заговорил сам.

— Вопрос о применении более радикальных мер в отношении берсов уже поднимался на совете стран ГДЮ две недели назад, но был отложен. Однако теперь, думаю, все расставлено по местам, и завтрашняя ассамблея поддержит переход к политике вытеснения и уничтожения террористов.

“Он говорит это абсолютно серьезно, — с ужасом понял Редж, — абсолютно…”

— Даже не смотря на протесты скифов? — автоматически задал он вопрос.

— Я бы даже сказал, вопреки им.

Редж прослушал пленку в четвертый раз и покачал головой. “Он сам не понимает, что говорит, — подумал обозреватель “Ивнин Гералд”, — будем надеяться, что остальные его тоже не поймут… и не поддержат”.

Рухнувший мост остался где-то справа. Изрезанные, покореженные фермы все реже выглядывали из зеленоватой жижи, но Бесану от этого было не легче. Тела-то все равно встречались с прежним постоянством. То есть, конечно, уже не тела…

— Сколько же их тут было? — нарушил он молчание. — Сто, двести человек?

Его спутник — рыжий Милан — поморщился:

— Какие пятьсот, мальчик? Здесь когда-то город был, Затиса назывался — ну ты-то уже не помнишь. Так вот самолеты шли его бомбить, а на Серебром мосту молодые устроили сборище — против войны, значит…

Милан остановился перед плавающими грязными лоскутками и, встав на колени, перекрестил останки. Бесан опустился в тину рядом с ним и закрыл глаза. “Надо же было додуматься, под самолеты выходить, — подумал он, — это ж все равно что с моста сюда прямо и прыгнуть”.

— Тогда они еще только по военным долбали, — продолжил Милан, поднявшись, — людей жалели, да и вообще… Вот наши-то и подумали, выйдем, мол, и защитим мост. А мост был и в правду знатный, говорят, второй по длине на всем континенте. Только все равно не стоил он того…не стоил… Пятьсот, — Милан вздохнул, — да их раз в пять больше было. Стояли, взявшись за руки по всему мосту и пели. А гдюшникам это чем-то не понравилось: не то приняли ребят за военных — дождь шел, могли и не разглядеть, а может, не могли не уничтожить цель, кто их теперь разберет? Только накрыли они Серебрый, а за ним и Затису таким бомбовым ковром, что чертям стало жарко…

Некоторое время шли молча. Милан больше не хотел рассказывать, а Бесану было достаточно и услышанного.

Быстро смеркалось. От резко почерневшего мертвого леса по земле поползли тени. Воды становилось все меньше, и Бесан было подумал, что они уже вот-вот дойдут. Однако тени все вытягивались, а море зеленой тины по-прежнему уходило за горизонт. “Неужели нам придется здесь ночевать? — со страхом подумал он. — Не дай Бог! К этим развалинам и днем-то никто не ходит, а уж в темноте…”

Где-то недалеко сильно ухнуло. Милан сделал предостерегающий жест и, вскинув автомат, сделал несколько шагов в сторону странных звуков. Потом покачал головой и вернулся.

— Не ГДЮ, — сказал он, — так, какая-нибудь живность…а может болото это.

— Какая еще живность? — встрепенулся Бесан. — Ты же говорил, что здесь после взрыва не водится ничего. Да вон даже мошкары нет…

Снова ухнуло, уже ближе. Милан посмотрел в ту сторону и поднял автомат, намереваясь пустить очередь. Однако, повсматривавшись в спокойную зеленую равнину, оружие опустил.

— Нет, — сказал он, — так его только раззадоришь.

— Кого? — спросил Бесан, до боли в руках сжимая автомат. — Что здесь вообще делается?

— Пошли, — сказал Милан, — чем быстрее пойдем, тем целее будем. И автомат опусти.

Зашагали споро, оставаться в ухающем болоте на ночь никому не хотелось.

— Желаешь, значит, знать, что тут происходит, — не то спросил, не то просто так сказал Милан, — а что ты думаешь, может происходить рядом со взорванным заводом, на котором клепали бактериологическое оружие, а?

Бесан промолчал, да его напарник и не ждал ответа.

— Живность вся и вправду сдохла. А та, что не сдохла, убралась куда подальше. Так ведь скифы говорят: хорошее место долго не пустует. Вот и тут кто-то поселился…

Тина неожиданно оборвалась и резиновые сапоги стали вязнуть в размытой желтоватой грязи. Но даже это было лучше, чем тащиться через вонючее озеро. К тому же становилось понятно, что настоящая земля где-то рядом. Милан включил фонарик и двинулся вперед, а Бесан пытался наступать в его следы, чтобы не так сильно грузнуть.

Через полчаса они вышли к куче ржавых разбитых труб такого диаметра, что внутри них могли бы спокойно ездить танки. Не смотря на то, что изломаны трубы были до невозможности, они тянулись довольно связной линией на восток, а это означало, что путь к Даньскому химкомбинату найден.

— Привал, — сказал Милан, — все равно сейчас много не набродим. С утра и двинемся.

Они повалились на землю и накрылись шинелями. Конечно, неплохо было бы еще развести костер, но поблизости ничего способного гореть не наблюдалось.

— Как-нибудь перебьемся, — сказал Милан, — все-таки сейчас сентябрь, а не февраль.

Действительно холодно не было. Бесан лежал на спине и смотрел на небо — странное пустое небо, по которому не летают самолеты. Луна еще только-только пошла на убыль, но светила все равно так тускло, что толку от нее было мало. Появись сейчас гдюшники или кто-нибудь еще, их бы вряд ли удалось увидеть даже с двадцати шагов.

Милан полусидел-полулежал около одной из труб. Маленький скрюченный человек с автоматом на коленях. Сейчас, глядя на него, было очень трудно поверить в то, что он — бригадир берской объединенной армии. Никакой способности к командованию в нем не чувствовалось.

— Милан, — позвал Бесан, разглядывая пятна на луне. — Все хотел у тебя спросить, если мы идем к химическому заводу, то почему нам не выдали хоть какую-нибудь защитную одежду?

Милан с неудовольствием посмотрел в его сторону.

— Спать надо, — заявил он, — сплевывая ставшую отчего-то горькой слюну. — Тебе через четыре часа караулить… Не дали, потому что нет ничего. Сам же знаешь.

Бесан конечно знал. Он уже давно усвоил, что в стране ничего нет. Потому что война. Потому что войска ГДЮ ведут бои против в десять раз меньшей по численности берской армии. Всей армии, включая ополчение и партизан… то есть поголовно мужское население Берска Краевы.

— Но ведь мы так сдохнем и не дойдем, — равнодушно заметил Бесан. — И никакой пользы стране не будет.

— А я тебе не разрешаю дохнуть, — отчеканил Милан. — И разрешу не раньше, чем ты, сопляк, дотянешь груз до места, понял?!

Тот пожал плечами и закрыл глаза. Понимать здесь было нечего.

Вдоль труб пришлось идти долго. Никакой дороги, конечно же, не сохранилось, и двое берсов опять увязли — на сей раз в расползшемся купоросном пруде. В воздухе стоял нестерпимый запах гнили, от которого даже непривередливый Милан испытывал тошноту. Обмотали лица кусками ткани и надели какие-то перчатки. Было жарко и душно.

В небе изредка проносились звенья истребителей, а один раз далеко на северо-востоке появился Ю-25, бомбардировщик союза. Однако ни самолетам до берсов, ни берсам до самолетов не было никакого дела — и те, и другие понимали, что бомбить в развалинах химического комбината нечего.

Бесан стал сильно закашливаться, и Милан поглядывал на него с тревогой — а вдруг как и вправду не дойдет парень? Да и у самого дела обстояли ненамного лучше: слезились глаза, жгло лицо.

“Надо выбираться из этой воды, — решил бригадир, — а то точно она нас отправит на тот свет”. Забрали вправо и через полчаса вышли к какому-то чахлому серому леску. Побрели по нему. Вроде полегчало.

К бывшим корпусам комбината вышли к полудню, когда солнце уже вовсю припекало. Кругом ржавел бесхозный металл, ныне настолько бесформенный, что трудно было сказать, что же он представлял из себя раньше. Как ни странно, но здания, напротив, очень неплохо сохранились. Снесенные крыши и пустые оконные проемы — не в счет. Бесан, ожидавший увидеть груду развалин, подобную той, что остаются от разбитого “Золотой стрелой” небоскреба, удивился:

— А что же это Союз не докрошил тут все, по самый фундамент? Не боятся, что мы восстановим комбинат?

— Ну, конечно, — фыркнул Милан, — что б еще понимал. Они сюда вообще всего пару бомб сбросили, больше и не нужно было. Понимали, какой ад начнется. Все в радиусе нескольких километров померло моментально, так что и сравнивать с землей ничего не стоило. А теперь из оборудования тут, пожалуй, разве что гайки ржавые остались. Да и кто согласится здесь сидеть…

— Мы же согласились.

— Так ведь не оставаться же. Мы только туда и обратно.

Милан остановился, с сомнением разглядывая закопченные стены строений.

— Черт его знает, — заявил он. — Ничего уже не помню. И все-таки чувствую, нам в обход вон того барака.

Бесан пожал плечами.

Они обошли приземистое здание, лишившееся одной из стен и остановились у широкой дыры, видимо, входа под землю.

— Пришли, — вздохнул Милан, — только бы бензин был здесь…

Из заплечного рюкзака Милана достали трофейный фонарик и двинулись вперед. Спуском служила наполовину обрушившаяся винтовая лестница, даже сохранившиеся секции которой доверия не внушали. Спускались со всеми мыслимыми и немыслимыми предосторожностями, поэтому до пола добрались лишь спустя полчаса.

— Ну и где же обещанный бензин? — поинтересовался Бесан, водя фонариком по темным углам зала.

— Склад должен быть вон за теми дверьми, — отозвался бригадир, — только вот как бы он не был заперт.

Бесан пнул железные створки, и те с отвратительным визгом распахнулись.

— Не заперто, — констатировал он.

— Ну-ка посвети, — сказал Милан, — канистры-то на месте?

Луч фонарика шаркнул по полу и остановился.

— О Господи, — прошептал Бесан, — Господи…

Весь пол склада был усеян человеческими останками. Уже лишившиеся плоти скелеты лежали вперемежку. Их было так много, что от белизны костей у берсов заболели глаза.

Испугавшись света, с писком шмыгнула прочь крыса. Еще несколько обеспокоено завозились в куче тел.

Бесан попятился и выключил фонарь.

— Что здесь было? — спросил он шепотом, — почему здесь так много людей?

Закрыв глаза, Милан перекрестился.

— Значит правда, — тоже шепотом сказал он. — Мне говорили, что на всех значимых объектах Сребрович держал живой щит — от гдюшников. Думал они бомбить не будут. А они видишь…

Бесан сел на пол и уткнулся головой в колени.

Пасху в этом году праздновали с большим размахом. На торжество приехал сам папа Иоанн-Иннокентий IX, и народ начал собираться перед собором Святого Духа еще до рассвета. Всем очень хотелось взглянуть на понтифика.

А сам Иоанн-Иннокентий не смог уснуть после длительного перелета и провел утренние часы в молитвах. Затем папа проехал по небольшим церквушкам ближайших районов и благословил прихожан. Понтифик очень любил именно такие вот маленькие церкви. Ему почему-то казалось, что лица людей в них добрее и радостней.

На площади перед собором ему, впрочем, тоже понравилось. Люди улыбались, дети смотрели на мир удивленными и беззаботными глазками. Когда Иоанн-Иннокентий шел к помосту, где его уже ждали премьер-министр Блер и многочисленные церковные иерархи, верующие припадали на колени. Папа продвигался вперед медленно, осеняя этих милых людей крестным знамением, шепча слова благословения.

Лучи солнца падали на золоченную тиару понтифика, заставляя материю искриться. Праздничный изумрудный орнат слегка колыхался от слабого ветра.

— Братья во Христе! — обратился Иоанн-Иннокентий к собравшимся. — Поздравляю вас с пресветлым Воскресением Божиим. С тем днем, когда Спаситель восстал от тлена, представ пред очи людские.

Речь папы лилась спокойно и неторопливо.

Где-то совсем неподалеку выступали популярные музыкальные группы, приглашенные муниципалитетом поздравить людей с праздникам. Звуки концерта долетали и до площади, но это никого не смущало.

Блер кивал в такт словам понтифика и поглядывал на часы. Минут через пятьдесят он сменил на трибуне папу, произнеся речь о защите мира во всем мире, о благородном деле помощи “обескровленному куланскому народу”, а также мирным жителям Берска Краевы, “ставшим заложниками продавшего душу дьяволу премьер-министра Сребровича”.

При этих словах Иоанн-Иннокентий болезненно поморщился, но ничего не сказал. Да и в самом деле не спорить же ему с люмпеном…

После окончания встречи на площади, папу привезли в маленький фермерский городок близ авиабазы ГДЮ “Стоунхендж”. Здесь понтифик должен был благословить инглийских пилотов из состава контингента союзных сил.

Солнце уже поднялось довольно высоко, и летчики, стоявшие на открытой асфальтовой площадке, щурились и закрывались от света руками. Со стороны могло показаться, что они отчаянно подмигивают и призывно машут приближающемуся папе.

16 эскадрилья королевских ВВС была выбрана для визита понтифика, поскольку именно ей предстояло, совершать сегодняшний вечерний налет. Между тем, не для кого не являлось секретом, что в дни праздников берсы бились особенно жестоко, и из каждых трех самолетов ГДЮ на базу возвращался один. Именно в такие дни летали пилоты шестнадцатой — самой элитной и самой опасной эскадрильи, которую в войсках называли отрядом “Кандидатов в ад”.

— Все в руках Господа нашего, — говорил Иоанн-Иннокентий командиру — полноватому капитану, целующему ему руку. — Если Ему будет угодно взять вас к себе до срока, значит на то воля Всевышнего, и не нам роптать на нее.

Понтифик возвысил голос, чтобы стало слышно всем:

— Но мы будем молиться, чтобы каждый из вас вновь вернулся к своей семье, ибо семья — это любовь, которую нес нам Господь наш Иисус. Ступайте же, дети мои, и исполняйте то, что должны исполнить. Ибо вы вершите дело мира — да будет оно свято в день Христова Воскресенья…

Отец Сергий вздохнул и, поддерживаемый послушником, поднялся с колен. Он еще раз перекрестился и посмотрел на икону Божьей Матери. Богородица отвечала полным грусти взглядом.

— Одни мы с тобой, Деска, остались, — сказал Сергий. — Никогда еще на Пасху так не было. И я, грешник, не радуюсь светлому Воскресению Христову, а все думаю об убиенном отце Андрее. Это ж надо быть таким иродом, бросать бомбы на храм Божий! Совсем, видать, ничего святого у них за душой не осталось.

— Но Бог, — поднял глаза на старца послушник, — он ведь все видит. И он воздаст каждому по делам его.

Сергий перекрестился.

— Истину говоришь, Деска. Бог — он все видит.

Бомбы ложились сплошным ковром, разрушая мосты и энергообъекты, которыми могла бы воспользоваться берская армия. Одинокие зенитки быстро подавлялись, и их огненные плевки в ночное небо становились все реже и реже.

Запрещенные международной конвенцией кассетные бомбы резали цели, разлетаясь длинными черными лентами.

И самолеты элитного летного отряда королевских ВВС Инглии конечно же не заметили, что одна из таких лент ударила в маленькую церквушку, по иронии судьбы, носившей имя Святого Духа.

Радио работало на батарейках. С тех пор, как резервная электростанция Снеграда была взорвана, все так работало…или не работало.

Маленький черный приемничек стоял на давно не крашеном подоконнике и тихо говорил голосом молодого упитанного человека — гдюшного диктора Оле Кирманна. Собственно, никаким другим голосом радио вещать и не могло: союз тотально глушил берские радиостанции.

Яна слушала, закутавшись в одеяло, закрыв глаза. Радомир с отсутствующим видом стоял у залепленного изолентой разбитого окна. Почти в такт словам из приемника он сжимал-разжимал кулаки и что-то неразборчиво бормотал. А за окном висел опостылевший даже самому себе вечер и устало выли сирены, на которые уже никто не обращал внимание.

…сегодня командованием ГДЮ был официально признан факт нанесения ракетно-бомбового удара по деревне Евица, — сменив на скорбный свой обычный бравурный тон, говорил Кирманн. — Уточненные данные о количестве жертв среди гражданского населения таковы: 284 человека погибло, еще 56 ранено. Представитель союза Джерри Леа выразил соболезнование всем семьям погибших. Он в частности сказал: “Мы глубоко сопереживаем горю любого из вас. Ваша боль ни с чем не сравнима. Она чиста и свята. Знайте, мы с вами в эти минуты”. Далее Джерри Леа еще раз подтвердил позицию ГДЮ — ответственность за все жертвы конфликта целиком и полностью лежит на премьер-министре Берска Краевы — Сребровиче…

— Господи, ты боже мой, — всхлипнула Яна, закрывая лицо руками, — когда же они перестанут… Они же Сребровичей еще два месяца назад убили. Так за что же нас-то…

Яна заплакала. Тихо. По-детски.

Перед кроватью со вздохом опустился на колени Радомир. Он виновато смотрел в пол и не знал, что сказать. Молча погладил жену по голове, поцеловал в шею.

Яна резко вскинулась и почти закричала ему в лицо:

— Почему они не перестают нас бомбить?! Им же только Сребровича надо было… Почему же и сейчас… — она опять захлебнулась слезами и уткнулась лицом в подушку.

— Откуда я знаю, Яночка, — безжалостно ломая пальцы, говорил Радомир. — Я не знаю… Кто их разберет… Но все равно скоро все закончится, поверь, совсем немного осталось…

Она его не слушала, и Радомир это прекрасно понимал. Но он говорил и говорил, может быть, для того чтобы успокоиться самому, а может быть, чтобы заполнить хоть чем-то ту тишину, которая образовалась после того, как отключилось радио и замолчала, оборванная взрывом, сирена воздушной тревоги. Начался новый налет.

— Я никуда отсюда не пойду, — не поднимая головы, сказала Яна.

Стесан замолчал и кивнул.

И они остались в маленькой комнатке брошенного всеми дома. Молчали и думали каждый о своем.

На следующий день старик Егович, вздыхая над развалинами многоэтажки и сокрушенно разводя руками говорил только что прибывшему в этот квартал полицейскому:

— Здесь ведь раньше квартира самого Нилутиновича была. Всегда со мной за руку здоровался. Такой милый господин…

Полицейский нетерпеливо осведомился:

— А в последнее время здесь никто случайно не жил?

— Что вы такое говорите, — удивился Егович, — кто же здесь теперь захочет жить? Эта ж лучшая мишень во всем городе, господин.

Полицейский снова кивнул и улыбнулся.

— Ну, спасибо вам за помощь.

— Не за что, — сняв шляпу, сказал Егович. — Всегда к вашим услугам, господин.

Когда ракеты ударили по консульству, было около двух часов ночи. Обычное время налетов авиации ГДЮ. Правда, совсем необычная цель.

Три “Копья” — это вам даже не бомбардировка. Это, как говорил один мой знакомый подводник, полная аннигиляция. Ни завалов, которые нужно разгребать, ни трупов, которые нужно выносить. Все очень точно и чисто…

Первое легкое беспокойство они испытали спустя полтора часа, когда хайские военные попросили связать их с представительством в Войнице. Дескать, с ним исчезла всякая связь, включая даже спутниковую. И так промежду прочим осведомились, а не может ли это быть связанным с ночным налетом?

— Никаким образом, — отрезал генерал Майкли. — Нами были атакованы исключительно берские военные объекты.

И тут как-то неожиданно оборвалась всякая связь уже с самим Хайем. Связисты союза потом до самого рассвета ее не подключали. Официально — столкнулись с источником очень мощных помех. А генерал говорил еще что-то про “Черных волков”.

В это время разведывательный самолет “Night Fox” отправился в незапланированный рейд по пригородам Войницы, а шпионы из числа куланцев получили задание узнать все о хайском консульстве.

Уже минут через сорок Майкли был оповещен о случившемся. А спустя пару часов имел на руках самые полные сведения обо всем, что произошло.

Хайцы получили их примерно в то же самое время. Естественно, не от ГДЮ.

Я в этот момент вместе с оператором находился на съемках последствий ночного удара. Мы на нашем стареньком пикапе проехались сначала по Сиреневой улице, затем через парк добрались до Четвертой Южной. Здесь можно было бы запросто снимать рекламный ролик ада. Войницевский Механический завод пылал как куча сухих листьев. Очень может быть, на нем был резервный склад горючего. Иначе слишком уж густо все было усеяно зажигательными бомбами.

Три пожарные машины, истратив весь запас воды, стояли в стороне, и пожарные смотрели на происходящее вместе с немногочисленной толпой любопытных. За оградой, из-за которой были видны яркие сполохи, что-то постоянно лопалось и взрывалось.

— Как бы не перекинулось на город, — сказал Сашка, убирая камеру в футляр. А то ведь при нынешней работе пожарных завтра же одни головни от всей Войницы останутся.

С ним сложно было не согласиться.

Мы уже решили возвращаться в нашу штаб-квартиру и поехали по Детской Аллее, когда я увидел развалины…да, нет, пожалуй, все-таки выражение “то, что осталось” подходит больше… Так вот я увидел то, что осталось от хайского консульства. И мы остановились.

Если я и не сразу узнал, то почти сразу догадался, что здесь могло произойти. Ну и последствия…соответственно.

А вот в ГДЮ о последствиях еще явно не думали. Когда я дозвонился до своего приятеля полковника морской пехоты Эка Эккерта, он ужинал и смотрел телевизор. Но сначала я вынужден был слушать какого-то дуболома, который с полчаса пытался меня допрашивать: кто такой, почему знаю телефон, откуда мне известен полковник Эккерт и все такое прочее.

— Эк, — сказал я, — с тобой говорит Дмитрий. Дмитрий Сирин.

— Эгей, — откликнулся Эк, — а давно тебя не слышно, чертяку! С самого Чердына потерялся. Ты где сейчас?

— Я в Войнице, у бывшего хайского консульства. Кстати, звоню тебе, именно для того, чтобы о нем предупредить. Или ты все знаешь?

— Ничего я не знаю, — кричал на том конце провода (если так можно сказать применимо к спутниковому телефону) Эк, — какие хайцы? Какое консульство? Не болтай всякую ерунду, а лучше приезжай сюда. Я в Митровице — от костела первый особняк налево. Да там спросишь. Приезжай!

И я выехал к нему в Митровицу, что всего минутах в двадцати пяти от Войницы.

С Эком мы были знакомы давно. Вместе учились в школе, потом поступили в один колледж. Только он бросил его на втором курсе и завербовался в колумбийские вооруженные силы, а я остался, желая все же получить диплом юриста. Мы постоянно переписывались и нередко встречались. Ему довольно легко давалась военная карьера, и последний раз, когда мы виделись в штатах, он был уже в чине капитана.

А потом я уехал в Скифию. Собственно, я там родился, и ничего удивительного в том, что мне захотелось вернуться. Тем более, что моей семье официально разрешили это сделать. Но Эк этого не одобрил: “Зачем тебе эти дикари? — недоумевал он. — Чем тебе здесь-то не нравится?”. Я только пожимал плечами.

А в следующий раз мы увиделись уже здесь - под Чердыном. Меня туда направило руководство Народного Республиканского Телевидения Скифии, а его — союзное командование.

— Ты — журналист? — не поверил Эк. — Но ведь всегда хотел быть юристом.

— Жизнь диктует нам свои суровые законы, — ответил я ему…

Двое суровых ребят в камуфляже с крупными черными буквами ГДЮ на спинах провели меня прямо к дому полковника Эккерта. Это был единственный уцелевший дом в квартале. Из относительно не пострадавших зданий рядом был разве что католический костел — явно брошенный несколько лет назад. На крыше сидел солдат с пулеметом.

Я поднялся по скрипящим ступенькам узкой лестницы на второй этаж нынешней резиденции Эка. Провожатые со мной не пошли, а остались внизу — видимо, на то было указание. Дверь оказалось приоткрыта. Я ее толкнул и вошел в комнату.

Эк стоял у раскладного столика и что-то писал на бумаге. На нем была не военная форма, а какие-то странные джинсы и пиджак, сразу напомнившие мне старые вестерны. Плечом к уху он прижимал трубку телефона, в которую ничего не говорил, а только внимательно слушал.

Увидев меня, Эк стал отчаянно махать руками, подзывая к себе. Когда я подошел, он всучил мне телефон.

— Да, — говорило в трубку какое-то жующее жвачку животное, — тут мы здорово подмели узкоглазых. Хорошо сработали…

Эк отключил связь и выжидающе посмотрел на меня: что, мол, скажешь?

А я смотрел на пузатую емкость с надписью “Good bear”, стоявшую на столе.

— Ну и как, ничего? — спросил я, кивнув в ее сторону.

— То, что надо, - подмигивая, сказал Эк. — Хочешь, тебе налью?

Я отрицательно покачал головой.

— Надо тебе заметить, что наш телеканал уже транслирует картинку с места вашего замечательного удара. И думаю, хайцы ее тоже видят. Так что советовал бы тебе не попивать холодное пивко, а приготовиться к серьезным неприятностям.

Эк смерил меня ироничным взглядом.

— Все-таки в тебе сказывается хваленая скифская гордость, — хмыкнул он, — вам все время хотелось верить, что Скифия может отвесить солидную плюху кому захочет. И даже теперь это в тебе сидит.

— Мы говорим не о нас и не обо мне, — напомнил я, — мы говорим о хайцах.

— Так это одно и то же, - махнул рукой Эк. — У них ведь ваш подход к жизни. Но попомни мои слова: поорут, поорут и успокоятся…

Он не понимал, что только что произошло. То ли сказывалось привыкание к ежедневным военным сводкам, где потери исчислялись десятками, то ли полная уверенность в своей безнаказанности. Так может ощущать себя только робкий человек с комплексом сильного.

Он объяснил мне, что по картам четырехлетней давности в обстрелянном квартале находился личный дом Сребровича. А консульство, по-видимому, было перенесено сюда гораздо позже. Никто и не думал по нему стрелять.

— Нет, ну ты мне скажи, — горячился Эк, — на кой они нам сдались? Очень было нужно по ним молотить, чтобы потом извиняться.

— И ты считаешь, — спрашивал я, — что это достаточный аргумент?.. То есть никто не виноват в том, что вы стреляли, неизвестно куда и неизвестно по кому?

Короче, я так и не смог его вразумить.

— Сам посмотришь, как отреагирует Хай, — сказал я напоследок.

— Посмотрю-посмотрю, — буркнул Эк, прямо из бутыли отхлебывая пиво.

Текст соболезнования, переданный Хайю Колумбийскими Штатами, самолеты которых и нанесли тот злополучный удар, гласил:

“…хайский народ должен понять, что на войне неизбежны случайные жертвы… но мы надеемся, что эта трагическая случайность более никогда не повториться. А главное, не станет поводом для обострения отношений между двумя дружественными странами…”.

Хайские власти потребовали выдать пилотов, участвовавших в налете и их непосредственного командира, отдававшего приказ. “Мы будем судить их показательным судом”, - пообещал генеральный секретарь Ми Чжау.

Но ГДЮ судить своих военных отказалось, а тем более выдавать их хайцам. Отказ был коротким и сухим: “Командование Глобального Защитного Союза не считает возможным удовлетворить вашу просьбу, поскольку не видит в действиях пилотов Союза состава преступления. Причиной же происшествия считает трагическую случайность”.

Через два дня в столице Хайя — Луане начались митинги протеста. Многотысячные толпы требовали линчевания всех колумбийцев, находящихся на территории Народной Республики и жгли флаги Соединенных Колумбийских Штатов. Наиболее радикальные ораторы предлагали вступить в войну против ГДЮ на стороне берсов и с оружием в руках отомстить “трусливым убийцам”.

Власти тоже очень много и очень гневно говорили, посылали ноты протеста, выказывали полное единодушие с простыми трудящимися. Слушая речи обозленной толпы, Ми Чжау согласно кивал и вместе со всеми грозил вражеским посольствам кулаком.

Так продолжалось в течение трех недель, а потом медленно стало сходить на нет.

Быстро пробежала веков череда. Вновь родился Юкунэ. И отправился он к краю мира, где гора Шика — неоткрытая смертному глазу. Взойдя на нее, старец Дракона увидел. В смерть уходил тот, и солнце ему уже не светило. Поднял Юкунэ меч и голову змея срубил.

В день тот зажглась на небе яркая звезда, а люди Юкунэ поклонились.

Этой же звездой родился новый Дракон.

Трудно сказать, когда все полетело псу под хвост. Очень может быть, агентам ГДЮ все же удалось пробраться в Красногорский лагерь. Хоть и непонятно, каким именно образом. Не исключено, что продали закордонные помощники — свои или умиты. Впрочем, какая теперь разница, как удалось засечь десант? Главное, что его нашли и уничтожили. В этом-то точно нет никаких сомнений — сами слышали…

А поисковикам крупно повезло: оба баркаса повязали еще до подхода к суше и, судя по всему, с минимальными потерями. Кого-то им даже удалось заполучить в плен… Теперь один единственный вопрос: а вот знают ли они о третьей лодке? Впрочем, если и не знают, кто мешает прочесать прибрежный район хотя бы для успокоения совести?

И все же хорошо, что пошли именно в туман: ни самолетов, ни вертолетов полиции и армии не видно. Это оставляет надежду на…

— Заводи, — распорядился Чончич, зло вглядываясь в клубящееся молочное облако. — Вдруг да и уйдем к побережью.

Вацлав скептически улыбнулся. С таким же успехом можно пытаться идти обратно. У штатников наверняка не менее десятка катеров и черт знает сколько береговых патрулей. В лучшем случае.

— Достанут они нас, — то ли себе, то ли капралу сказал Вацлав.

— Не знаю. — Чончич снял автомат с предохранителя. — В воздухе их нет. Если будем идти тихо, может и прорвемся.

И они пошли тихо.

Катер сопел совсем уж рядом — как пить дать заметит. Так что остается одна надежда — вплавь. До берега-то всего ничего…

Вацлав, уже стащивший с себя одежду, медленно сполз в воду и выжидательно взглянул на Чончича. Тот никак не мог справиться с очередной пуговицей и, судя по зверскому выражению лица и шевелящимся губам, ругал ее самыми последними словами. Капрал махнул рукой — мол, плыви, чего уставился? И Вацлав действительно развернулся и начал прокладывать себе дорогу к серому колумбийскому берегу. Чуть позже он услышал всплеск воды, причем довольно громкий.

Вацлав успел подумать о том, что надо же как не повезло капралу, а затем сразу же в ушах застрекотал пулемет. “Черный волк” нырнул и, следуя всем инструкциям, держался под водой как мог долго. Когда же вынырнул, то понять, что ему тоже не повезло, не успел.

— Ну так ты их видишь? — спрашивал Чончич, почему-то одетый в белый саван и адмиральскую фуражку. На плечах капрала поблескивали новенькие погоны с ангельскими крылышками вместо знака рода войск. На груди, причем, не слева или справа, а ровно по центру, висел большой многоконечный орден.

— Пока вижу только корабль, — отвечал прильнувший к перископу Вацлав. — Крупный эсминец — на двенадцать персон и три пропеллера.

Чончич кивнул, почесывая затылок.

— Проплыли, паразиты, — произнес он нараспев.

Из угла рубки согласно кашлянул Сребрович. Кстати, в наискось разлинованной черно-белой хламиде он смотрелся очень эффектно.

Только Вацлаву сейчас было не до Сребровича. Ему наконец-то удалось разглядеть палубу эсминца. На ней стояли Блер, Китон и Шнисер — в шубах на голое тело. Крупный снег падал им на голову, даже не думая таять. А троица вовсе не обращала на него внимания, вглядываясь в какую-то лужу у своих ног.

Холодало…

…– Слабый он, — Муса недовольно поморщился. — Долго не протянет.

— Ассару виднее, — заметил Салани. — Раз он сказал, что берс нам пригодится, значит так оно и будет.

Разглядывая распластанное на грубой подстилке тело, Муса опустился на корточки.

— Каких-то сопляков набрали, — пробормотал он. — “Черный волк”… А как с тем, что он воевал против наших братьев?

— Нашел братьев, — Салани презрительно сплюнул. — Поганые шииты… Это еще хуже, чем иудеи.

Полковник Маттерс в очередной раз попробовал еще теплее укутаться в плащ. Здесь, на вершине холма, носящего имя шейха Мартудди, чертовски дуло.

Сквозь слегка затемненные стекла очков полковник оглядывал сбившиеся в кучу одноэтажные домишки у самого подножья. Серые и жалкие они напоминали свалку старых игрушек. К беспорядочно разбросанным лачугам не вела даже простая асфальтовая дорога — так, утоптанная несколькими десятками ног тропинка. Гнетущее впечатление дополняли давно уже не видевшие моря старые посудины, то тут, то там торчащие из песка.

— Эти рабатские кварталы давно уже пора снести, — поеживаясь под новым порывом ледяного ветра, сказал Маттерс.

— И куда прикажете перетаскивать здешний муравейник? — поинтересовался обер-капитан Ичиги, суровый брюнет в летной форме.

— А никуда, — бесстрастно заявил Маттерс, — в этом же заливчике и утопить.

Повисла пауза, во время которой Ичиги пытался сообразить, серьезно говорит полковник или нет. Черт его дери, этого никогда не поймешь! Наконец, Ичиги выдавил из себя вялую неопределенную улыбку, на что Маттерс расхохотался.

— А вот скифы, — сказал он, вытирая слезы голубым носовым платком так бы и поступили, можете не сомневаться. И были бы сто раз правы!

— Очень может быть, — не стал спорить обер-капитан.

Из-за камня выглянул лейтенант Стенли. Его оставила бригада поисковиков для постоянной поддержки связи со всеми группами.

— Ничего, — траурным тоном произнес он. — Уже по четвертому разу проходим, и ничего…

Маттерс недовольно пожевал губами.

— А как там с трупом? Узнали что-нибудь новое?

— Умиты его опознали. Говорят, он офицер “волков”… — Стенли немного помедлил, — был.

— Ну это-то как раз и хорошо, что был.

Маттерс понял, что замерз окончательно. Решительно, пора было убираться.

— А вы вообще уверены, что в лодке находился и второй? — спросил Ичиги.

— Ни в чем я не уверен, — зло посмотрел на него лейтенант, — и сидеть мне здесь хочется ничуть не больше вашего…

— Ну и чего вы от меня хотите? — спросил Вацлав отвратительную бородатую рожу с грязной зеленой повязкой вокруг лба. Муса в ответ ухмыльнулся.

— Ничего, — сказал он. — С тобой переговорит Салани, а дальше можешь идти.

“За каждый глоток воды буду расплачиваться до конца жизни”, — подумал Вацлав.

— Ну-ну, — сказал он.

Салани нарочито громко скрипнул дверью, давая понять, что он пришел, а значит Мусе следует удалиться.

Они абсолютно не были похожи. Собственно Саланин не был похож на рабата вообще. Слегка загорелый высокий курчавый брюнет в хорошем костюме и при неплохом галстуке. Чертами лица напоминает доктора Берковского, недавно ставшего умитским князем. Скучающе опускает глаза, когда говорит сам и внимательно смотрит на собеседника, когда говорит он. Поначалу Вацлав считал его каким-нибудь восточным аристократом, но Салани не замедлил продемонстрировать отнюдь не аристократическое владение нецензурной лексикой нескольких языков, да и Муса с Хашимом общались с ним на равных. Их же заподозрить в благородном происхождении было чрезвычайно трудно… Наблюдая за поведением этой троицы, Вацлав пришел к выводу, что рабаты находятся здесь с той же самой целью, что и он. Судя по всему, они были одной из заброшенных в Штаты диверсионных групп принца Садаха.

Салани прихватил стоявший у стены стул и, со скрипом протащив по полу, уселся на него верхом — напротив койки Вацлава. Взяв из блюда на маленьком столе зеленое яблоко, он задумчиво на него посмотрел, словно пытаясь разглядеть через кожуру червяка, а потом бросил яблоко берсу.

Вацлав его поймал и, откусив, уставился на Салани. Минуты две висела тишина. Салани качался на стуле, Вацлав жевал яблоко. Наконец рабат вздохнул.

— Ты уже конечно же догадался, что мы намерены делать в этой стране… — начал он.

Вацлав закашлялся. Салани внимательно на него посмотрел.

— Ты, кстати, в курсе, что у тебя туберкулез? — поинтересовался он.

— В курсе.

— Это хорошо, — кивнул Салани. — Легче будет договориться.

Вацлав молчал. Он ломал яблочный хвостик.

— А вот сейчас ты должен был спросить: “Договориться о чем?”, — заметил Салани. — Ну хорошо, допустим, ты так и сделал. Итак, договор…

— Ты мне лучше скажи, где так наловчился по североскифски трепаться, — сказал Вацлав.

— Так я, парень, родился в одной из бывших скифских территорий, — хмыкнул рабат. — И учился в Братгороде. Это уже потом я перебрался в Эмираты, и уж совсем недавно сюда…

— Понятно.

Салани снова кивнул.

— Так вот договор…

— Подожди, — перебил его Вацлав. — Я буду с дистанционной или с “живой” миной?

Салани смерил берса удивленным взглядом.

— Надо же, — протянул он. И через паузу. — С “живой”, парень, с “живой”.

Охраны почему-то не было. Не считать же за таковую двух беременных жиром типов в полицейской форме на входе. Это ведь просто комедия какая-то с этим…ну как его…в главной роли.

На Вацлава “секьюрити” не обратили никакого внимания. Мало ли шатается тут дебилов в драных кофтах навыпуск да с черными рюкзаками “Бэтмэн”.

Пройдя через турникет, берс очутился в безразмерном зале, уползающем за горизонт по всем направлениям. Везде что-то шумело, свистело и надрывно рекламировало уникальные зубные щетки. Серьезные работники неопределенного возраста в одинаковых бело-голубых комбинезонах сосредоточенно катили перед собой нагруженные товаром тележки. Создавалось впечатление, что обладателей комбинезонов гораздо больше нежели праздно шатающихся посетителей и, примерно, поровну с воткнувшимися в каменный пол диковинными колоннами. Прозрачные перевернутые конусы, правильными шеренгами разбивающие хаос торговых рядов, падали откуда-то из заоблачных высей, куда даже лифты устремляются с неохотой.

Разглядывая их, Вацлав задался вопросом, а хорошо ли эти колонны разлетаются при взрыве. Должно быть неплохо…

Однако надо было продвигаться к банку, который по объяснениям Салани находится на третьем этаже.

Задев плечом чудовищно раскрашенную даму в красном и обогнув навязчивого молодого субъекта, не иначе, как пытающегося ему что-то всучить, Вацлав вышел к дверям пяти лифтовых шахт. Пришлось довольно долго ждать своей очереди, невольно слушая о непостоянстве некой Джессики. Он даже не обернулся посмотреть, кто же это ею так недоволен.

Помещение банка Вацлава разочаровало. Оно абсолютно не подходило для взрыва, во-первых, потому что могло его и выдержать, а во-вторых, здесь почти не было людей.

По словам Салани, этот банк был выбран потому, что находится под управлением концерна “Дуглас” и его генерального директора Эдварда Картлайна. А ведь, как известно, именно “Дуглас” производил крылатые ракеты “Копье”, наиболее часто применяющиеся Союзом.

— Мы знаем точное время, когда Картлайн будет в банке, — говорил Салани. — Ему-то и предстоит стать главной мишенью.

А Вацлаву было все равно. Плевал он на неведомого Картлайна и его банк. К тому же, Салани вполне мог врать. Рабат знает план целиком, а Вацлав выполняет в нем только одну отведенную ему роль.

Он еще покрутился по банковскому холлу, скучающе разглядывая картины на стенах и немногочисленных посетителей, а потом взял да и ушел. Берс подумал, что нет никакой разницы, кого из колумбийцев прищелкнуть. Различие может быть только в количестве.

Спустившись обратно на этаж торгового центра, Вацлав пошел вдоль полок с консервированной капустой и огурцами, развалами бананов, апельсинов и каких-то фруктов, очень и очень странного вида и названия.

Народ все прибывал. Мимо Вацлава протекал уже небольшой людской поток, разнородный и разнонаправленный. Кто-то потянул берса за рукав и, оглянувшись, он обнаружил черного пацаненка лет десяти.

— Мистер, — пропищал тот, — дайте десять баксов.

Инглийского Вацлав конечно не знал, но фраза была понятна и так. Прищурено посмотрев на маленького колумбийского гаденыша, он сказал по-берски:

— Да пошел ты…

И поковылял дальше.

При взрыве погибло шестьдесят четыре человека. Среди них двенадцать детей. В городе началась паника, и властям стоило немалых трудов продолжать поддерживать видимость нормальной жизни. Соединенные Колумбийские Штаты объявили трехдневный траур. Президент Китон выступил с телеобращением: он был очень бледен и в руке держал крестик.

— Кто бы ни совершил этот чудовищный акт, будет найден в любой точке земного шара, — обещал президент. — И тогда свершится правосудие!

Но искать было некого. Очень скоро специалисты подтвердили, что террорист-камикадзе был одиночкой. Определить его личность не удалось, но все в голос заговорили о “берском следе”.

— Может быть, что так получилось даже лучше, — говорил потом Салани.

Не пострадавший при взрыве Эдвард Картлайн, наверное, тоже придерживался подобного мнения.

Ассар Садах прохаживался взад-вперед по балкону, прислушиваясь к звукам несмолкающей канонады. В горах стреляли круглые сутки, и в этом не было ничего удивительного. Вот уже пятнадцать лет.

Ассар вдруг подумал, что если бы Сихр — начальник его охраны — видел сейчас своего принца, то остался бы крайне недоволен тем, что Садах отпустил всех слуг. Он бы поклонился и, глядя с укором, тихо произнес:

— Простите мою дерзость, господин, но стоит ли становится на сторону своих врагов, помогая им убить себя?

Все слуги Садаха — его же охранники. Сихр постарался. Старый шакал знает свое дело, недаром же еще дед его отца служил предкам Садаха.

Но сегодня Ассар должен встретиться с группой, готовящейся отправится в Колумбию. Нужно поговорить с каждым один на один, и охрана тут очень помешает…

Принц смотрел на брызжущий последними солнечными бликами фонтан, растягивая свои чувства в поэтические строки. Он любил писать стихи на закате.

Однако в одиночестве Ассар пробыл совсем недолго. Топая начищенными сапогами по цветному камню мозаичного пола, на балкон вынырнула высокая черноволосая девушка лет двадцати пяти. Летящим шагом она проследовала вдоль вычурно изукрашенных перил и остановилась от Садаха в десяти шагах.

Зрани аль Братхат — сотник отряда “кобр” — резко склонила голову перед принцем Ассаром.

Садах в знак расположения сделал шаг навстречу, раздумывая над тем, что девушка ему кого-то напоминает.

— Кто твой отец? — спросил он у молодой “кобры”.

— Дари ибн Уккат ибн Лабат, — выпалила она одним словом, вперив взгляд в пол, как того требовал устав. То ли от волнения Зрани, то ли из-за вечерних теней, упавших на балкон, лицо “кобры” казалось в тон пепельно-серой угловатой форме. Да и глаза точно черные пуговицы…

Ассар удовлетворенно склонил голову набок.

— До меня доходили слова о его доблести, — сказал он, оценивающе оглядывая террористку. И тут же сменил тему. — Сколько у него было жен?

— Четыре, как и подобает истинному мусульманину, — ответила Зрани, слегка покачиваясь на носках. — Рани, Сакма, Дашми и Залайна.

— Ты — первая дочь?

— Нет, господин, вторая. Сула погибла в прошлом году, взрывая самолет штатов.

Ассар снова кивнул.

— Так кто же из жен Дари ибн Укката твоя мать? — спросил он и, отвернувшись от “кобры”, вновь подошел к балконным перилам.

— Моя мать — моя страна, — гордо объявила Зрани. — Она вскормила меня. Теперь моя мать в опасности, и я готова защитить ее.

— Хорошо, — не поворачиваясь, сказал Садах. — Можешь идти.

Он был очень доволен.

Муху еще раз оглядел девушку с ног до головы и презрительно сплюнул. Нужно же было заставлять воина так унижаться — инструктировать женщину! Да пусть она хоть двести лет жила в Колумбии и сто руководила “кобрами”! Все равно нельзя разрешать ей убивать Китона. Это удел солдат Аллаха…

— Все запомнила? — хмуро осведомился Муху.

— Да, — ответила Зрани. — Запаянные пакеты я режу монетой во время президентской речи.

Муху ухмыльнулся.

— Не пакеты, а пакет. На второй тебе просто не хватит времени. Резать надо левый, правый пуст.

— Понятно, — сказала Зрани.

— А раз понятно, так и ступай, Аллах тебе в помощь…

Огромный зал Аламского президентского университета был забит до отказа. Тысяча двести человек. Могло бы быть и больше, но охрана не разрешила студентам стоять в проходах, и не без причин — в последнее время был повод опасаться за жизнь главы Бежевого Дома.

Китону даже тактично предложили заменить свое ежегодное выступление перед студентами телеобращением, но президент отказался. Так что у службы безопасности день обещал быть не из легких.

Администрацию университета попросили исключить из списка приглашенных всех этнических берсов и куланцев. Лучше уж потом принести извинения, чем подставить Китона какому-нибудь “Черному волку”.

При входе дюжие ребята в штатском и с карточками президентской охраны споро проверяли входящих на наличие пригласительного билета, вместе с тем следя, чтобы в зал не было пронесено ни одной вещи размером больше двух дюймов. То и дело возникали скандалы с неправильно аккредитованными журналистами.

В самой аудитории уже было шумно, людно и несколько душно. Уверенные в себе девушки в блеклых по последней моде платьях рассаживались по местам, тут же начиная одаривать оценивающими улыбками незнакомых им соседок и галантных молодых людей. Перед первым рядом не в ногу выстраивались телекамеры и их операторы, отгороженные от кафедры жгучими брюнетами в зеркальных очках и серых костюмах.

Президент, прибывший полчаса назад, находился в слегка нервозном состоянии и периодически начинал вновь перечитывать свою речь. Он хватал карандаш, что-то зачеркивал, читал, зачеркивал снова и водил глазами по высокому сводчатому потолку.

Последние два-три месяца Китон был постоянно не в духе из-за непрекращающегося судебного разбирательства о его взаимоотношениях с одной дамой. Между прочим, тоже студенткой. Его стали жутко раздражать журналисты, но показывать это было никак нельзя — иначе можно и не мечтать о втором сроке. Специалисты советовали не смотреть телевизор и расслабляться. Как будто это возможно сделать…

А с экрана все высовывались новые улыбающиеся рожи и строили какие-то новые версии, предположения, теории. Вчера, например, некий умник с NNC рассказывал, что ГДЮ начал операцию в Берска Краеве, чтобы отвлечь внимание от личных проблем президента… Да тут еще охрана повисла — не шагу без их ведома. Вот и верь, что живешь в самой свободной в мире стране…

Китон посмотрел на часы — до начала выступления двенадцать минут. Он повернулся к своему пресс-секретарю и, покачав головой, вздохнул:

— Да не смотри ты на меня так, Эл, лучше что-нибудь попить принеси.

Вопреки прогнозам синоптиков солнце жарило нещадно. Студенты спешили нырнуть в относительную прохладу университетского мрамора, и агенты охраны посматривали на них с завистью.

— Надо потребовать от властей, чтобы нас приравняли к участникам боев на экваториальном поясе, — отдуваясь и обмахиваясь газетой, говорил Нэд. — Мы ведь буквально в осаде враждебных племен. — И он кивнул в сторону очередной группки черных.

Дан усмехнулся:

— Ты еще на моей родине не был.

— И не буду, — стирая ладонью пот со лба, пообещал Нэд. — Гриль-баров и у нас хватает.

— Извините…

Из-за колонны вынырнула смуглая девица в пепельном костюме. Темный макияж, курчавые волосы и восточные глаза. Видимо, рабатка.

— Зайла аль Хашид, — представилась она, протягивая Дану пригласительный билет.

Тот быстро его просмотрел и, кивнув, вернул девушке.

— А я бывал в Ринае, — сказал он, — сказочное место… Прошу прощения, мисс, но нам придется досмотреть вашу сумочку.

Зайла удивленно вскинула брови.

— Видите ли, — вмешался Нэд, — это абсолютно не значит, что мы вам не доверяем…

— Хорошо, — дернула плечом девушка, — если надо…

— Пустая формальность, — извиняющимся тоном произнес Дан, но сами понимаете…

Нэд, удостоверившись, что в сумочке самая опасная вещь — расческа, вернул ее девушке.

— Все в порядке, — сказал он. — Проходите, мисс.

Зайла белозубо улыбнулась и, громко топая каблучками, исчезла в прохладном колодце университетского коридора.

Нэд подозвал к себе паренька — разносчика прохладительных напитков и, положив ему в ладонь две зеленые бумажки, взял полуторалитровую бутыль оранжевого цвета.

— Сейчас ты отопьешь купленной жидкости и свалишься в страшных судорогах, — сказал Дан, глотая травяной отвар из фляжки с распластавшимся по ней орлом. — Потому что мальчик окажется агентом берских боевиков.

Нэд хмыкнул:

— Ну не твою же отраву хлестать. От нее загнешься и без агентов.

Завинтив крышечку, Даниэль взглянул на пустеющие ступени, а потом на часы.

— Все, — махнул он рукой, — скажи ребятам чтоб через минуту закрывали. Наш вход и так последний.

На приветствие президента зал ответил доброжелательным гулом и аплодисментами. Молодежь симпатизировала тридцативосьмилетнему Китону даже несмотря на разразившейся вокруг него скандал. Для нее амурные похождения президента — просто постоянная рубрика в светской хронике теленовостей, а никак не политика. Да и вообще, не за это надо не любить главу государства. И любить тоже.

А любить Китона стоило за то, что он отдал свою зарплату в помощь больным СПИДом, за то, что он восстановил права черных на учебу в четырех южных штатах, за то, что он выступил против убийц мирных людей — берсов, или хотя бы просто потому, что он — веселый парень не связанный дурацкими предрассудками.

И он тоже любил их за то, что они все это видят.

— Ребята, — говорил президент, сияюще улыбаясь каждому из пришедших, — я рад вас всех здесь видеть. И знаете почему? Потому что мне нравится видеть вместе столько хороших людей.

Новый взрыв аплодисментов, и Китон точно оперный певец ждет, когда смолкнут овации, и только после этого продолжает:

— Сейчас многие предрекают конец света и говорят о темных временах. Я хочу сказать вам, не верьте таким людям. Зло никогда не сможет подняться в полный рост, пока мы противостоим ему. Об этом должен знать Сребрович и ему подобные. Но в первую очередь об этом должны знать вы.

Президент становиться серьезен, в речи слышаться фанфары.

— Вы должны знать, — говорит он, — что Соединенные Штаты никогда и никому не позволят убивать мирных людей. Вы должны знать, что всякий преступник будет сурово покаран нашей рукой, а всякий честный человек может рассчитывать на нашу защиту и покровительство. Вы должны знать…

Вспышки фотоаппаратов беззвучными молниями поджигают воздух. Кондиционеры тихо одобрительно гудят, не забывая затягивать в себя вечернюю жару и плохое настроение. Изредка поскрипывают сидения, очевидно напоминая остальному миру о своем существовании.

Студенты слушают президента почти не переговариваясь, с искренним интересом. Ведь он говорит такие правильные и своевременные вещи…

Даже Зрани аль Братхат с улыбкой ловила слова Китона, хотя и улыбалась скорее всего своим мыслям.

Президент говорил что-то о праве гражданина колумбийских штатов, когда “кобра”, словно бы поправляя бюстгальтер, положила руку за воротник блузки и остро отточенной монетой полоснула маленький черный пакетик. Как и говорил Муху, управится со вторым она бы не успела.

Да этого, собственно, и не требовалось.

Трудно быть министром иностранных дел в стране без внешней политики. Кто-нибудь даже может сказать, что это абсурд.

Я в задумчивости крутил перед глазами свою любимую ручку тусклого голубоватого металла. Очень редко ею пользуюсь, но почти всегда ношу во внутреннем кармане пиджака — на удачу, что ли…

Рассуждать об абсурдности моего положения, конечно, можно. Собственно, этим и занимаются многие газеты, от наших “независимых”, до вполне солидных инглийских и маннских. И кое-что сказанное ими почти правда, а совсем немного — кристальная истина… Редкий случай.

Скифская федеративная республика сейчас в том состоянии, когда она может позволить себе только одно из двух: либо изображать хоть какое-то подобие мировой державы, либо попытаться разобраться со своей экономикой. И то, и другое сразу ей не по карману.

Однако никому не хочется делать выбор, может быть, именно потому, что он очевиден. Всегда опасно выбирать очевидные решения. И вот уже восемь лет мы пытаемся не выбирать ничего, оставляя все как есть и, видимо, надеясь, что проблемы решатся сами по себе.

Не самая плохая позиция, если поразмыслить, только внешней политики все равно нет. И не предвидится.

С самого начала берского конфликта МИД предпринимает отчаянные попытки высказать свое мнение по поводу операции ГДЮ. Мы возражаем и требуем прекращения агрессии, нелегально посылаем добровольцев, оружие и продовольствие, наконец, пытаемся вступать в политическую конфронтацию со странами Союза.

Но я прекрасно знаю, что стоит Колумбии, Манну или Фландии сократить импорт, и СФР окажется в жутком продовольственном кризисе — подстать Берска Краеве. Экономическая блокада добьет Скифию окончательно, а значит, такого развития событий никоим образом нельзя допустить.

Так что почти пять лет мы балансируем на гране военной и экономической катастрофы. И теперь новое правительство хочет, чтобы в ГДЮ осознали — с нами нужно считаться. Прошлые хозяева дома на набережной помнится поначалу тоже этого хотели…

Посол Колумбийских Штатов был потомком скифских эмигрантов в третьем поколении. Даже фамилия у него — Никольский. Так что по началу кое-кто из наших питал надежды на то, что с ним будет проще договориться. Не знаю, не знаю, я еще впервые увидев этого жилистого поджарого господина в безупречном черном костюме понял, что он — противник. Наверное, опять сработал закон, по которому подобные едят подобных с самым лучшим аппетитом.

Мои коллеги дали Генри Никольскому прозвище “старик”. Он действительно ему соответствует, хотя ведь еще не то, чтобы стар. В глазах что ли дело или в жестах?

И вот он сидит напротив меня с окостеневшими чертами лица, напоминая сейчас ветхий монумент какому-нибудь конкистадору. Руки собраны в замок, глаза застыли под стеклами очков. Внимательно слушает зачитываемую ноту.

А тон документа ему должен не нравиться. Давно здесь не произносили: “политика провокаций и убийств”, по отношению к действиям ГДЮ. Правда и уничтожения поселка со всеми восьмистами жителями не было уже года полтора. Да и Линский Вяз стоял на самой границе. Так что реакция могла быть куда более жесткой. Пожалуй, даже удивительно, что она в таковую не трансформировалась…

Коммунисты потом будут кричать, что власть струсила. Если бы… Тогда просто: слабые люди не сумели принять решения, адекватного ситуации. Трусы и идиоты не помогли нашим братьям — берсам.

А если все было наоборот, и принятое решение и является самым адекватным? Очень трудно смириться с этой мыслью, но ведь так оно и было. Как там у римлян: “Ubi nihil vales ibi nihil velis”* … Все время мы думали, что есть одна большая справедливость — для всех. Она прописана в уставе Совета Объединенных Наций, а значит, действительна в масштабах мира.

Может быть, именно поэтому и волна протестов против действий ГДЮ в Берска Краеве была столь сильна. Как это возможно, чтобы, не получив разрешения СОН, кто-то начал военную операцию?

А дело было просто в том, что никакой общей для всех справедливости никогда не существовало. Дальнейшее бездействие СОН служит тому лучшим подтверждением. Организация кристаллизованной справедливости даже номинально не попыталась противодействовать ГДЮ. Ведь и создали ее страны Защитного Союза. Они же поддерживали Совет, пока считали нужным, а потом у них появилось новое представление о справедливости. Это ведь только в пропагандистских речах лидеров наших левых исключительно им открыт свет в конце туннеля. А в Колумбийских Штатах видят свой свет… и свой туннель.

Вся штука-то как раз в том, что их стратеги считают свои действия единственно верными и справедливыми. А нас, наверняка, воспринимают как мелких интриганов, пытающихся с помощью неприемлемых для нормального государства ходов возродить свое былое влияние…

— Я готов прямо сейчас передать вашу ноту президенту Низнеру, — сказал Никольский, похрустывая костяшками пальцев. — Но хочу заметить, что тон данного документа никак не послужит цели достижения взаимопонимания между нашими государствами.

Он резко поднялся с кресла и, кивнув мне, чеканным шагом направился к двери.

А все-таки интересно, как прореагирует Низнер? Темная лошадка. До покушения на Китона ему удавалось быть самым незаметным из известных мне вице-президентов. Единственное, что знаю, так это его биографию. То есть почти ничего. Он всегда стоял в тени Китона и самостоятельным политиком не выглядел. Даже демократическая партия заявляла, что на будущих выборах главы Бежевого Дома выставит иного кандидата. И ведь, наверное, выставила бы…

Но Китона теперь нет, его пост перешел к вице-президенту. Маленькому лысеющему человеку с короткими руками и детской улыбкой, на вид менее опасному, чем микки-маус. А у меня все равно какое-то нехорошее предчувствие. Может быть, все дело в том, что я с детства боюсь тех, кто неожиданно появляется из тени.

Наверное, самое страшное было в том, что гробам перестали удивляться. Их пока еще пугались, но больше как дурного знака нежели наглядного подтверждения войны. Скоро вообще перестанут обращать внимание и начнут проходить мимо, не оглядываясь…

Войну по-прежнему называют берской, не желая признавать наше самое деятельное в ней участие. А между тем поток желающих отправиться на помощь братскому народу уже пару месяцев как стал иссякать. Говорят, теперь в Берска Краеву посылают даже регулярные части… Всякое конечно может быть. Да взять того же Андрея. Служить оставалось всего шесть месяцев, да и раньше никто за ним не замечал рвения с оружием в руках оберегать соседние скифские народы. И все же он там оказался. По своей воле или по приказу, не знаю. Как-то даже смешно, какая у него могла быть своя воля?

Две недели мать дозванивалась до Братгородской горячей линии…и дозвонилась на свою голову.

Потом рассказывали, что военный поезд, шедший к берсам, накрыли почти на самой границе — то есть с месяц назад. Выжили человек тридцать. Да и то в таком виде, что многие позже об этом очень сожалели.

Андрея запаковали в цинковый ящик и почему-то отправили в Сорочинск. А оттуда собирались пересылать вообще куда-то на Север… Тут вот мать и дозвонилась…

До Сорочинска добрались уже назавтра. Опоздали бы на день, и гроб точно ушел бы. Так что нам повезло.

Сопровождал груз раненый сержантик — тоже из тех, кто в Берска Краеву отправлялся, да не доехал. Руку ему осколком задело. Он-то нам и помог Андрея забрать, а то и не знаю, сколько бы провозились…

— Нет, — говорил он мне, когда мы закуривали. — Нечего сейчас в армии делать.

— А раньше, — говорю, — было что ли?

— Раньше-то, — отвечает, — конечно.

Городок у нас маленький, все всех знают, и, когда хоронили брата, на улице Металлургов не было свободного места.

Кладбище, где нам участок дали, уже давно звали “солдатским”. Его ведь недавно кладбищем сделали — ну и как-то это с началом войны совпало. Так и получилось, что на наш десятитысячный городок здесь уже четверо лежат из тех, кто “с честью выполнил свой долг перед родиной”. Многовато…

Ну а в тот день кто только не выступал. Мэр чего-то говорил, из горсовета мужик, ну и батюшка наш — куда теперь без попа.

Долго что-то не по-скифски зудел, а потом обратился к собравшимся.

— Братья, — говорит, — и сестры. Сегодня мы предаем земле героя, до срока ушедшего ко Всевышнему. Но ушел он с благой целью — спасая отечество от рабатского заговора.

Потом еще в том же духе, про ислам, жадно простирающий руки к нашим границам, сионистов, которые этому способствуют и воинов христовых, им противостоящих.

— Цель, — говорит, — святая, и мы за ценой не постоим.

Да, думаю, ты-то, козел, конечно, не постоишь…

А мне повестка пришла всего через две недели. Вот, думаю, сволочи.

Нет, я сразу решил, что никуда не пойду. Пусть хоть что делают, хоть прямо в военкомате расстреливают…по законам военного времени.

В таком настроении и пришел к этой корявой дуре — военному психологу. Сидит старая дева доска доской и неприязненно на меня из-за толстых стекол очков зыркает.

— Есть какие-нибудь жалобы? — гундосо осведомляется.

— Есть, — говорю.

Тут она улыбается всеми своими пятнадцатью целыми зубами и ласково так мне:

— И на что жалуетесь?

— На вас, — говорю. — Просто терпеть вас не могу. Иногда так накатывает, что кажется взял бы автомат и перестрелял через одного.

Она вдруг оживилась, старая перечница, как будто я ей детективный роман читаю, и уже близко к развязке.

— Кого это нас? — а сама что-то на листочке чирикает.

Подмигнул ей и отвечаю:

— Вас — это офицеров, генералов, да ту шалупонь, что вокруг них отирается…

— Типа меня?

— Да, типа.

А она опять крокодильски улыбается и спрашивает:

— Ну а я-то чем не угодила?

— Вы-то и такие же, — говорю, — отправили брата поле вместо перегноя удобрять.

Тут дверь хлопнула — прапор заходит. И почему те козлы, что разносят дела по медкабинетам, всегда на одно лицо? Упитанные розовощекие и наглые кретины с ехидной улыбочкой?

— Вот, — радостно сообщает психдоска, — не хочет служить.

— Ну, — в масть ей улыбается свиная туша, — дело-то обычное.

После такого можно было разве что расхохотаться. Это я и сделал.

А прапор стоит себе и знай ухмыляется — все ему до фонаря, а может, привык уже.

— Пошли, — кивает на дверь, — к полковнику.

Да хоть к министру обороны, мне-то что.

Заходим. В черном мягком кресле плавает седой, но еще даже не очень старый мужик. Орел в навороченных погонах.

— Полюбуйтесь, Альберт Михайлович, — говорит прапор, — служить гаденыш не хочет.

Тот бровью недоуменно повел и смотрит на меня по-отечески.

— Отчего же, — спрашивает, — не хочешь?

— Оттого, — говорю я, — что Андрею тоже постоянно твердили: долг, честь, братские народы. И он поверил этой вашей байде. И вы же его под пулю подвели… Так что я не верю. Ни для страны, ни тем более для вас, я ничего делать не желаю. Вы-то все что для меня сделали?

Полковник сощурился.

— А ну, повтори, — требует, — сопляк!

Покраснел как перезрелый помидор. Нервы видать ни к черту, или не привык, чтобы с ним так разговаривали… Только и я не люблю помидоры.

— А ты бы, — заявляю ему, — вообще бы молчал. Ты мочи за всю жизнь меньше отлил, чем крови за последний год.

Вот тут мне прапор и вмазал. Прилетело в висок с такой силой, что думал, прямо там коньки отброшу. Да еще упал неудачно — затылком угол стола поймал. Сотрясение, короче, средней тяжести.

Очнулся в больнице. Темно, тошнит и такое впечатление, будто кто-то из меня мозги высасывает. Причем, мерзко так, с причмокиванием. С минуту терпел, а потом как заору. И опять отрубился.

Потом уже полегче было. Больница неплохая, ребята в палате нормальные…

Через три недели выписался. Дело с прапором к тому времени замяли. Только в армию я все равно не попал. Потом в карточке своей вычитал: “Синдром Граковского”. Представления не имею, что это такое. Да и какая теперь собственно разница? Главное, они теперь знают, что я им ничего не должен: ни полковникам, ни психиатрам, ни толстым прапорщикам, ни самому президенту.

Не должен. И это не может не радовать.

Квартал на самом юге города. Говорят, Бандайя — одно из лучших мест отдыха на материке. Особенно если ты не любишь прямые солнечные лучи, теперь они, к тому же, вышли из моды. В Бандайе всегда сухо, тепло, но не жарко. Дожди редки и обычно идут уже поздней осенью.

Отовсюду сюда приезжают большие шишки. Банкиры и военные Колумбии, какие-нибудь состоятельные господа из Манна, а уж инглийские премьеры отдыхают здесь с сороковых годов. Так что и Блер где-то неподалеку.

Дорога выложена треугольными брусочками. Небось еще лет пятьдесят назад клали. Очень уж благородно-аристократический вид. Впрочем, как и у всего здесь.

Мимо неспешно фланирует открытый “Мустанг”. Какие-то люди в пестрых рубашках и зеркальных очках смеются и болтают. Скорее всего, о разных безобидных пустяках. И то дело — они же на отдыхе. Скоты…

А вот, похоже, и нынешняя резиденция Блера. Да, если верить плану и собственным ощущениям, это она. Только вот ограда все же высоковата. Как бы через нее перелезть?

Тип в джинсе видимо охранник. Иначе чего бы ему так пялиться. Значит, надо действовать быстро. Очень быстро. Просто молнией. Но ограда слишком высокая. Вдруг не удастся перебраться? Ладно, была — не была.

Одет он был явно не по погоде. Какой-то нелепый плащ, и это в двадцать девять-то выше нуля? Черные очки — тоже уже давно никто не носит. Да и вообще, нервный он какой-то. А сюда ведь отдыхать приезжают. Значит, точно что-то нечисто.

Пилен направился в сторону странноватого незнакомца, одной рукой расстегивая кобуру, а другой подзывая того к себе. Но тип в плаще резко прыгнул на ограду и попытался полезть по ней вверх. Пилен побежал, лихорадочно соображая, нужно ли стрелять или все-таки попробовать взять этого идиота живым.

Незнакомец, так и не сумев подняться по решетке хоть на сколько-нибудь ощутимую высоту, бросил бесплодные попытки и, выхватив из-под плаща серебристый сверток, метнул его на территорию резиденции премьера.

Пилен выстрелил. Странный тип согнулся и, покачнувшись, осел на ровно подстриженную газонную траву. Его сверток, так и не перелетев на другую сторону, зацепился за ограду, покачиваясь под несильными дуновениями теплого западного ветра.

— Активист “Листка мира”, — сказал Кона, читая распечатку. Лицо его скривилось. — Терпеть не могу “зеленых” ублюдков. Лучше ловить берских террористов, чем иметь дело с этими полоумными. Чего ему там надо было?

— Протестовал против открытия нового мусоросжигающего завода. — Шон отхлебнул кофе, и бурая капля упала на рубашку. — Мать твою, — сказал Шон, пытаясь ее оттереть и вместо этого еще больше размазывая. — Нет, ведь первый раз надел.

Кона продолжал изучать досье на “зеленого” террориста.

— 38 лет, холост, врач по образованию.

Шон присвистнул.

— Врач? И чего это ему как нормальному человеку не жилось?

Кона покрутил пальцем у виска.

— А еще, — сообщил он, — этот тип ездил в Берска Краеву на место аварии химкомбината. Ну ты помнишь, еще по ящику шумели о том, что на нем бактериологическое оружие производили?

— Да, было что-то такое.

— Ну вот. А он поехал помогать выжившим в ближайших районах.

— Совсем псих.

— Так я о том и говорю.

— Ну и что это такое было? — раздраженно поинтересовался Блер.

Капитан Мартино опять монотонно забубнил. Что-то о психопатах, которых хватает, охране, которая все же не зря ест свой кусок хлеба, и невозможности повторения подобных инцидентов в будущем.

Блер вздохнул и посмотрел на Мартино испепеляющим взглядом. Капитан замолк, но вопреки ожиданиям не испепелился.

— Идите, Мартино, — отворачиваясь, сказал Блер. — И поставьте еще кого-нибудь. А то в следующий раз более удачливый метатель свертков…

Он повернулся и пошел к бассейну. Вода сегодня была бесподобна…

Вволю накупавшись, Уильям забрался в шезлонг и, прихлебывая охлажденное пиво, свистнул Вилю — своему ирландскому сеттеру.

Столицей Глобального Защитного Союза по праву считался маннский Курцдам. Именно здесь, в бывшей кайзеровской резиденции Гролинн, заседал координационный совет военного блока, здесь же обычно проходили встречи глав государств ГДЮ.

Громадный серый замок с голубыми флагами на шпилях даже издали создавал впечатление крепости, изготовившейся для отражения штурма, и наполненный водой ров был тому живейшим подтверждением. Недобрый взгляд узких бойниц и маленьких окошечек, забранных узорчатыми решетками, как и спокойная холодность старой каменной кладки стен, лишь поддерживали это впечатление. Уже четыре века замок Гролинн символизировал ставшее уже обыденным для маннцев состояние войны.

Обыденное состояние войны…звучит, не правда ли?

Сегодня Гролинн опять как нельзя лучше вписывался в ситуацию. Главы ГДЮ один за другим проезжали по опущенному мосту. Им предстояло говорить об ужесточении боевых действий в Берска Краеве, принятии новых санкций против союзных Сребровичу режимов и новых возможностях, открывающихся с началом производства истребителя “Морок”. Замок привык к тому, что в его стенах решаются судьбы стран, а порой и континентов. Он воспринимает это как должное, пожалуй, даже не сильно гордясь подобной честью. Гролинн привык. За последние семьдесят лет над ним развивались четыре разных флага — кстати, предыдущий лучше подходил по цвету. Правда, замку в конце концов без разницы, какие цвета он защищает в тот или иной период времени. Гролинн не умеет, да и не хочет видеть меж ними различия.

На вопрос: “Есть ли разница между цветами и эмблемами знамен?”, он давно и бесповоротно ответил: “Нет”. И очень может быть был прав. В любом случае, ему можно только позавидовать.

Политики как всегда не скупились на заявления. Экспрессивный Блер долго и образно говорил об угрозе мировому сообществу, рассказывал о недавнем покушении на свою особу и, то вспарывая воздух ладонями, то вновь прижимая их к груди, уверял, что Инглия уже сейчас готова поднять в воздух тяжелые бомбардировщики.

— Я отвергаю саму возможность присутствия в Берска Краеве каких бы то ни было мирных жителей, — вещал он. — Террористическое государство должно быть стерто с лица земли в назидание остальным!

Флегматичный Шнисер почти все свое выступление говорил о маннцах.

— Мой народ, — вкрадчиво сообщал он, — желает скорейшего прекращения конфликта. И именно поэтому мне хочется согласиться с господином Блером — настает время ответственных решений. Может быть, даже более жестких, чем мы предполагали.

Президенты Фландии и Исании, ничего по существу не сказали. Их можно было не принимать в расчет: они наверняка присоединяться к мнению большинства.

Последним ораторствовал Низнер. Близоруко щурясь и то и дело кивая головой в такт своим словам, он говорил об ужесточении мер и расстановке акцентов, о поддержке инглийских инициатив и неотвратимости наказания для покровителей террористических режимов.

— Мы должны перекрыть все пути поставок вооружения и иностранных боевых отрядов. Важно оказать максимально возможное давление на недружественные Союзу силы и, в первую очередь, Скифию. Я ощущаю, что время дипломатических заискиваний прошло…

Аплодисменты.

А после принятия политического меморандума, состоялся совет военного командования ГДЮ. Заседавшие до вечера генералы обсуждали итоги предшествующего периода военных действий и прорабатывали детали новой операции. Она получила название “Близнецы”.

Когда мне доставили доклад о результатах последней гролиннской конференции Союза, было два часа ночи по братгородскому времени. Всего несколько предложений, но зато таких, что начинаешь сомневаться в трезвости рассудка. Да-а, не зря я опасался Низнера.

Нам не объявляли войну, но давали понять, что за этим дело не станет. Ведущие мировые державы впервые, не кокетничая, сообщали: Скифия — это ноль, а следовательно должна соответствовать своему статусу.

Я с ужасом подумал, что президентское окружение с такой постановкой вопроса не захочет смириться ни при каких обстоятельствах. А значит, завтра последуют не важно какие, но обязательно экспрессивные заявления, а то и действия. А там уже — по наклонной.

Вздохнув, я снял трубку телефона прямой связи с премьер-министром…

Но на следующий день непальские зенитчики инглийского корпуса по ошибке обстреляли маннский истребитель “Торнадо”, возвращавшийся на базу. Пилот выжил, но получил тяжелые ранения. Из-за этого неприятного инцидента решено было отложить начало операции “Близнецы” на неделю. Однако всего через двое суток девяносто шесть маннских пехотинцев сложили оружие, заявив, что они более не намерены участвовать в боевых действиях под руководством инглийского генерала Майкли. Этот случай стал бы просто еще одним досадным недоразумением, если бы за “ренегатствующих молодчиков”, как назвал их сам Майкли, не вступился заместитель командующего маннским контингентом Гросс. А затем и сам командующий.

В стане союзников наметился довольно ощутимый раскол. Около двух недель шли консультации, закончившиеся выводом маннских и исанских подразделений из Берска Краевы.

Все это время вооруженные силы Скифии находились в состоянии постоянной боевой готовности, однако, видимо, растеряв за время внутрисоюзной конфронтации весь боевой запал, Инглия и Соединенные Штаты к осуществлению операции “Близнецы” так и не приступили…

Месяца через два в Колумбии произошли еще три теракта, аналогичных предыдущим, но как и раньше установить, провели их рабатские или все же берские террористы так и не удалось.

Когда люди устанут от жизни и решат вновь взойти на небо, Творец, что родил этот мир в агонии, засмеется и сорвет ненужные маски. Тигр предстанет тигром, собака — собакой, червь — червем. Тогда и старец Юкунэ отбросит меч свой Секу и спустится с вершины бессмертной горы Шика вместе с Драконом.

Так говорит нам книга Исана.

День же тот нарекут Днем Близнецов.

г. Зеленоград