Дочка (не) Аристократка. Невинность за жизнь брата. 18+

Глава 1

Я всегда знала, что я красивая. Нет, правда знаю — не «симпатичная соседка по лестничной клетке», а такая, на которую оборачиваются и мужики, а бабы в ответ кривят губы. Волос густой, тяжёлый, тёмный — как кофе без сахара. Талия есть, грудь — самое то, чтобы платье сидело как влитое (второй-третий размер, но держится бодрячком), а попа… простите, попа у меня рабочая: склад, коробки, подъёмник — всё это не зря. Упругая, круглая. Ноги — ровные, выхоженные, хоть и натруженные. Я с семнадцати таскала груз, потому что жизнь в нашем районе нежными не делает. Но если честно — мне даже нравилось. От этого я была не тонкой тростинкой, а живой женщиной, у которой всё на месте.

И да, я ухаживала за собой. Ноготочки — каждые две недели. Волосы — масла, масочки, укладка, когда удавалось. Кремы — по скидкам, но хорошие. Я знала: это мой билет наверх. Не диплом, не «таланты», не связи — красота. Не надо мне рассказывать сказки про то, что мужики женятся на умных. Женятся на удобных. Любят — тех, кто в голове поселяется и в постели не подводит. Я не дурочка: если я научусь держаться, говорить, улыбаться, — почему я хуже тех, что сидят на шкурках да в бриллиантах? Ну да, я не из их среды. Но у любого дверного замка есть отмычка.

И сегодня — тот самый день. Бал. Званый ужин. Наш городской особняк, где из окон — фонтан, из фонаря — золото. Простолюдинов туда почти не пускают, но я выбила приглашение: через знакомую девчонку из кейтеринга, через двоюродного снабженца, через «ну ты же мне поможешь, зайка». Обошлось в копеечку — я влезла в долги, у тёти Лиды заняла, у соседки Машки под расписку, у маникюрши обещала «в следующий раз всё закрою, клянусь». Платье купила в рассрочку. Коктейльное, чёрное, по телу. Ничего лишнего — открытые плечи, узкая спинка, ткань тянется ровно настолько, что подчеркивает все, что нужно подчеркнуть, и скрывает все, что нужно скрыть. Туфли — лакированные, каблук уверенный. Парфюм — не сладкий компот, а тонкий, с горчинкой. Я перед зеркалом крутилась и думала: «Сегодня. Сегодня я перестану считать мелочь на кассе. Сегодня начну жить, как женщина, а не как лошадь из мойки».

Перед балом я устроила себе генеральную репетицию. Рассортировала в голове все «как вести себя»: не тараторить, не смеяться громко, не трогать волосы, не пить залпом. Улыбаться уголками, смотреть прямо, но не сверлить. Если заговорят о музыке — кивнуть и сказать «обожаю камерные вечера» (я, если что, не знала толком, что это, но звучит красиво). Если спросит кто про спорт — пожать плечом: «йога и пробежки по набережной». Да-да, смешно, но врать убедительно — тоже талант.

Дома перед выходом я максимально себя отполировала: душ, маслица, десять минут на то, чтобы крем впитался, колготки без стрелки, бельё — кружево, но без блёсток (знала: блёстки — это в дешёвых фильмах, а не в реальной охоте). Помада — не яд, а вишня на рассвете. Я посмотрела на себя ещё раз и сказала вслух: «Ты не хуже. Ты — лучше. Возьми своё». И пошла.

Особняк светился. Высокие колонны, каменные львы по бокам, в них — лампы, внутри — музыка. Я показала приглашение. Охранник глянул, вернул с коротким «проходите». Лестница блестит, люстры как гигантские ледяные розетки, всё вокруг пахнет так, как пахнут чужие деньги: тонко и уверенно.

Внутри — шум и вино. Официанты с подносами, на подносах — тонкие флейты шампанского, бокалы белого, тарелочки с закусками. Я взяла шампанское осторожно, как будто держу кристалл. Первый глоток — и будто в груди зажглись огоньки. Пузырьки щекочут горло, но не дешёвой газетой, а так… как будто тебя гладят изнутри. Я хихикнула мысленно: «И это только начало».

Еда. О, еда… Канапе — крошечные, смешные, на один укус. Паштеты, тарталетки, сыр с голубыми венами (выглядит, как плесень, а во рту — сливочный грех), ломтики лосося, желе с чем-то морским. И маленькие квадратики хлеба с чёрной икрой. Я икру видела два раза в жизни — на Новый год у богатой начальницы и в интернете. Тут она лежала как будто для красоты. Я стояла, смотрела и думала: «Вот это — деньги. Вот это — жизнь». Подождала, пока все отвернутся (ну, мне так казалось), и изящно, будто невзначай, взяла не одну, не две — четыре. Съела быстро, нет, не торопясь — но жадно. Маленькие, да? Как семечки. Солёное, хрустящее, масло, хлеб — рот сам улыбается. «Господи, как вкусно…» Я отпила шампанского и почувствовала себя принцессой. Ну да, принцессой из нашего двора, но всё же.

Смотрела на дам — шеи в бриллиантах, плечи расправлены, у некоторых даже осанка, как у балерин. И я — рядом. И я не провинция в резиновых сапогах, а женщина. Я шла медленно, ловила взгляды мужчин. Они улыбались. Женщины — давились улыбками. И я понимала: у меня получается.

Я знала кое-кого по лицам. Ни к кому не рвалась, но держала в голове карту. Белозёров — седой, сухой, у него жена — как хищная птица, ревнивая, нос в потолок. Краснощёков — красивый, гладкий, но как-то приторный, про него говорили «свои наклонности». Был ещё один — фамилию не вспомню — щёки как яблоки, смеётся громко, на меня посмотрел, как на витрину. Про себя я отметила: «Мимо. С таким только к доктору потом бегать».

И он. Я знала его лицо из ленты — ну да, у всех этих людей официальные фотографии и репортажи, новости города. Константин Романович Белозубов. Высокий, статный, волосы — почти чёрные, лоб широкий. Пиджак как из рекламы, но сидит, как влитой. Движется спокойно, как человек, который всем вокруг управляет, и ему не нужно это доказывать. Говорят, у него четыре жены. У каждого свои слухи: одна моложе на 7 лет, другая — будто простолюдинка по происхождению, просто умная, сделала себе и лицо, и грудь, стала тоньше, чем струна, и ничего, зашла. Значит, и я войду. Я не претендую на главную, да вы что — мне бы рядом, мне бы учиться, мне бы родить, а там — как получится. Я умею быть благодарной. Я умею делать мужчине хорошо. Все, кто со мной был, — довольные уходили. Да, у меня не дворянские манеры, зато я знаю, как дать себя по-настоящему. А мужчинам это важно. Они все одинаковые: им подавай, чтобы «как в первый раз». Я улыбнулась своим мыслям и поймала его взгляд.

Он подошёл, будто прогулочным шагом. Как будто и не ко мне, а воздух сдвинулся сам.

— Добрый вечер, — сказал, и голос у него оказался низким, бархатным, но с железом внутри.

— Добрый вечер, Константин Романович, — ответила я. Улыбнулась аккуратно, без зубов. Как в роликах учат.

— Мы встречались?

— Я… — я чуть опустила ресницы. — Видела вас в новостях. Вы много делаете для города.

Он улыбнулся уголком губ. Без тепла, но и без насмешки — тогда мне так показалось.

— Потанцуем?

Я положила ладонь на его руку. Вальс. Шаг — и он ведёт, так уверенно, что мне оставалось только слушаться. Я ловила ритм, старалась не наступать на ногу, держаться мягко. Он наклонился к уху:

— Вам идёт это платье.

— Спасибо, — прошептала я. — Я… давно хотела его надеть.

— Сегодня — правильный день.

Я улыбнулась. Мы кружились. Мне казалось, что все смотрят на нас, завидуют. «Смотрите, бабы, — говорила я про себя. — Смотрите, как со мной танцуют. Вот, видите? Видите?»

Музыка сменилась. Он наклонился снова:

— Пойдём, провожу вас… покажу кое-что.

***

Он закрыл дверь так мягко, будто отрезал музыку на балу ножом. Ладони легли мне на плечи, скользнули вниз — деловито, спокойно, как у человека, который уже принял решение. Я вытянулась, расправила плечи. Он провёл пальцами по ключицам, по груди, по талии, задержался на бёдрах — оценивающе. Нравлюсь. Видит. Хочет, — сказала я себе и даже чуть улыбнулась.

Молния щёлкнула, и платье стекло по моим ногам, как тёмная вода. Я осталась в кружеве. Он улыбнулся краем губ — глаза при этом остались холодными, но я ухватилась за улыбку, как за знак: получилось. Он не потянулся губами ниже — даже не попытался — и я тут же объяснила это: бывают такие мужчины, они «берут глазами», у них страсть — не про поцелуи, а про силу. Ему нравилось смотреть, как я распаковываюсь.

Он стянул пиджак, запястья сорочки блеснули запонками. Я сама шагнула ближе, помогая с пуговицами, чувствуя под пальцами тёплую кожу и пружинистую плоть плеча. Щелчок ремня — короткий, уверенный. Когда ткань брюк сползла, я уже знала, чего он хочет, и опустилась на колени, будто это естественное продолжение танца.

Ладонями обняла его бёдра. Провела губами по горячей тяжести — осторожно, как будто прикасаюсь к запертой двери. Он отозвался низким, почти рычанием звуком; пальцы вошли в мои волосы — уверенно, как в ручку. Ритм нашёлся сам: он задавал — я ловила, он требовал — я давала. Дышать пришлось ровно, глубоко, чтобы не сбиваться; язык слушался, губы брали мягко и плотно. Вкус был солоноватый, тёплый; я работала, как умела, — показывала всё, чему училась, всё, что репетировала перед зеркалом, когда комната была одна на двоих с мечтой. Его ладонь тяжелела у меня на затылке, и от этого тяжёлого давления внутри возникал сливочный жар: получается… слышит меня… ему хорошо со мной… запомнит.

Он остановил меня в самый острый миг — легко поднял, развернул и уложил поперёк кровати на живот, одним движением подтянул меня на край. Ткань покрывала мягко проскрипела. Он стоял у кромки, я — коленями на матрасе, ладонями вжалась в покрывало. Ладони его легли на талию, одна скользнула выше — по позвоночнику вверх, другая вернулась, расправляя меня, прижимая. Похлопал по ягодице — не больно, а как команду: «слушайся». И я послушалась, выгнулась, как он хотел.

Вдох — и он вошёл. Не осторожно, не робко — взял. Разомкнул меня, как открывают тугие лепестки: медленно на долю секунды, а затем глубоко, одним точным толчком. Мир коротко провалился, звук в шторах стал далёким; я почувствовала всю длину — от тёплого входа до самого конца, где рождается тяжёлая сладость. Плоть приняла его с влажным жаром, дрогнула, как струна; внутренний браслет — там, где женщины хранят свои тайны, — растянулся, пропуская его стержень, и от этого растяжения волной прокатилась дрожь. Я застонала — не громко, но искренне. Он шлёпнул по ягодице ещё раз, уже жёстче, задавая такт. И началось.

Движения у него были прямые, уверенные, почти мерные. Он вдавливал меня в матрас, и я жадно подстраивалась: то прижимала грудь к покрывалу, то приподнималась, чтобы встречать его глубже; пальцы вцепились в край ткани так, что побелели косточки. Он не сдерживается. Значит, хочет. Значит, ему со мной хорошо — повторяла я, слушая его дыхание. Он не склонялся к моим лопаткам, не касался губами спины — и я объяснила это тем, что страсть у сильных всегда лаконична: ему нужно не целовать — брать.

Через несколько десятков ударов он замедлился — не потому что устал, а потому что менял решение. Пальцы на талии сжались, и он легко повёл меня плечом, будто разворачивая фигурку. Я сама перевернулась на спину — одна ладонь скользнула к его животу, другая — нашла простыню; он навис, и я потянула его к себе. Будь во мне. Лицом к лицу. Пусть видит, как я горю. Он вошёл снова — глубоко, без проб, как в знакомые двери. Я распахнулась навстречу, обняла его ногами выше, чтобы держать, чтобы не выпалить этот огонь впустую. Он двигался всё тем же уверенным, рабочим темпом; поцелуев не было, только дыхание у моего уха, тяжёлое, ровное. Я припала губами к его щеке, к линии челюсти — уловила соль кожи, шептала что‑то бессвязное, чтобы дать ему звук, который мужчины любят. Слушай, слышишь? Это — твоё. Это — я.

И всё же где‑то в железном ритме стало появляться что‑то отстранённое: как будто он не здесь, а на полшага в стороне, контролирует механизм, рассматривает технику. Ему становится скучно. Я поймала это краем сердца — и тут же сжала его бёдрами сильнее, перевела дыхание в шёпот. Не дала этому чувству разрастись.

— Ложись, — сказала я тихо, и он позволил. Перекатился на спину.

Я вытянулась над ним, посадила себя на него — медленно, намеренно. Приняла, как корона садится на голову: с почтением к весу. Скользнула вниз — глубоко, до тепла, где уже не различить меня и его; остановилась на миг, чтобы он почувствовал, как я держу его внутри, как обхватываю, как могу «сжаться» и «раскрыться» по команде. Это мой козырь, моя сцена. Я начала двигаться — не быстро, а правильно: меняла угол, рисовала тазом восьмёрки, уводила себя то вперёд, то назад; пульс совпал с его, и на миг мне показалось, что мы — одно целое. Я держала ладони на его груди, чувствовала под пальцами плоть и силу; смотрела прямо в лицо — и ловила взгляд, больше похожий на взгляд зрителя, чем участника. Он изучает меня. Значит — ценит. Значит — запоминает. Запоминай. Запоминай меня всю, я для этого сюда и пришла.

И всё равно — в глубине — мелькнуло то самое: ему как будто снова стало тесно в этой позе. Я улыбнулась — и пошла глубже.

— Хочешь… по‑другому? — спросила я одними губами, почти без звука.

Не дожидаясь ответа, поднялась на колени, повернулась боком, потом — животом к спинке дивана. Оперлась ладонями, приподняла таз — так, чтобы он понял, чего я прошу, что я готова. Боль — тонкая и горячая — лизнула нервное кольцо, попыталась стать паникой, но я была готова: дышала ровно, помнила, как отпускать, как доверить телу сделать шаг дальше. Я провела рукой по его стержню — смазала слюной и теплом, которые мы уже вдвоём добыли; другой ладонью направила, помогла. Он вошёл. Тугим, тяжёлым толчком. Внутреннее кольцо сопротивлялось — и от этого сопротивления понадобилось ещё. Я выдержала. Выдохнула. И тепло проросло вглубь, смешавшись с прежней сладостью. Он хрипнул — первый настоящий звук, не сдержанный, не ровный. Пальцы впились в мою талию, движения стали короче, грубее, как будто в нём наконец проснулась жадность, которую я хотела вытащить.

Вот, — радовалась я в этот странный, больно‑сладкий миг. — Значит, до меня ему никто так не отдавался. Значит, это — мой штрих. Запомнит. Вернётся за этим. За мной.

Он работал жёстко, уверенно; я держалась — то расслабляясь, то сжимаясь, ловя волны, переводя боль в жар. Кожа на ягодицах горела от его ладоней; щелчок по правой щеке — короткий, как знак: «так», ещё один — на левой — «хорошо». У меня дрожали колени, но я стояла — опиралась, шептала «да», «ещё», «как хочешь». Он, кажется, и услышал моё «как хочешь».

Легко сдвинул меня вперёд, в один рывок вытащил себя — и тут же вернул в другой вход. Я ахнула — от резкой смены чувств, словно меня резко бросили в прохладу и тут же сунули обратно в кипяток. Он начал менять меня, как музыку — то туда, то обратно: плоть привыкала — и тут же училась заново, каждое «туда» было ударом, каждое «обратно» — распусканием. Я терялась и находила себя раз, два, три; пот на висках стал солёным дождём, волосы прилипли к шее, пальцы скользнули по лакированной спинке дивана. Боже, какой он сильный. Какой требовательный. Это ведь и есть страсть: когда мужчина делает с тобой всё, что хочет, потому что ты — его. Его женщина. Его выбор.

Он притянул меня за талию, развернул, уложил снова на спину — будто собирался поставить последнюю точку. Вошёл одним глубоким толчком, упёрся так, что мне захотелось вцепиться в него зубами. Я обняла его ногами, не давая уйти; ладонями — за плечи, чтобы чувствовать мышцы под кожей, — и запела тихо, в голосе только воздух: «да… да…». Он ускорился, и мир стал короткой, жёсткой дробью — раз‑раз‑раз, глубоко, в самую середину. Я услышала в своём горле незнакомый мне звук — низкий, тянущийся, как струна, — и удивилась, что это — мой. Он сжал меня сильнее, вошёл ещё глубже — и замер ровно на миг, на ту долю между «было» и «есть», где распадается привычное.

Тёплая тяжёлая волна расплескалась во мне — густо, ощутимо. Я улыбнулась сквозь дыхание. Эта улыбка была не про удовольствие — про победу. Он оставил это во мне. Специально. Это знак. Так делают мужчины его круга, когда выбирают. Пусть не жена сразу — я знаю, как это у них бывает, — но женщина в доме, своя, под крышей, с возможностью учиться, одеваться, жить… Он не станет рисковать — он умный, он даст и на «если надо», но я не стану. Я не стану. Я понесу. Он сам захочет. Он же… он слушал меня телом. Он выбрал меня телом.

Я ещё держала его между коленей, ловила остаточные толчки, а в голове уже выстраивалась короткая жизнь впереди: комнаты с высоким потолком, женщина у зеркала — это я — учится правильным словам; рядом — он, строгий и тёплый; иногда — его жёны — and so what? Я уместная, я удобная, я — радость, к которой возвращаются. Я же всё показала. Я дала ему всё.

Он выскользнул, уже отстраняясь, в два шага отошёл к столу, налил воды и сделал глоток. Двигался так же спокойно, как снимал с меня платье: будто всё произошло строго по плану. Его лицо снова стало ровным — нейтральным, как в зале, где люстры отражались в бокалах. Ловко застегнул верхние пуговицы сорочки, чуть поправил манжеты.

Я лежала, распахнутая, дыхание постепенно выравнивалось. Внутри было тепло — настоящее, тяжёлое, как печать. Я улыбнулась. Теперь он не сможет меня забыть. Теперь он вернётся. Он уже — во мне.

Он повернулся, достал бумажник. Пальцы ловко вытащили несколько купюр. Он бросил их на край кровати — так же спокойно, как сдёрнул молнию.

— Возьми.

Я моргнула. Не сразу поняла.

— Что?.. Зачем?..

Он улыбнулся — не глазами.

— Ты старалась. Я — тоже. Всё честно.

Слова вошли как игла. Я, кажется, даже не взяла деньги сразу — уставилась на них, как на гадость в тарелке.

— Но я… я не…

— Не простолюдинка? — он чуть вскинул бровь. — Не из трущоб? Девочка, девочка… Ты правда думаешь, что мы не видим?

Он подошёл ближе. Махнул рукой — так, будто объясняет очередные инвестиции сотруднику.

— Хочешь — дам тебе бесплатный совет. Расскажу, как ты выглядела сегодня на балу. Когда ты думала, что никто не смотрит, ты стояла у колонны и ела канапе с чёрной икрой. Четыре штуки подряд. Смешно сжимая губы, как будто крадёшь конфеты из магазина. Ты даже не заметила, как на тебя смотрели. Мы — люди, привыкшие к роскоши, — замечаем всё. И смеёмся так, чтобы ты думала, что мы улыбались тебе дружелюбно.

Я почувствовала, как кровь отхлынула от лица. «Я же… я же аккуратно…»

— Дальше, — он, кажется, даже получал удовольствие от лекции. — Туфли. Красивые, новые. Но на левом — крошечная, почти незаметная царапина на лакировке. Ты ее прятала, когда переживала. Манера держать бокал — пальцы сжаты слишком крепко, как будто боялась, что украдут или что уронишь и разобьешь. Он слишком дорогой для тебя. Аромат — хороший, но для дня, не для вечера. Слишком «сладкий», слишком… старательный. Смотрела ты слишком голодно. Не как женщина, которая здесь дома, а как та, что пришла добывать.

Он посмотрел прямо, не мигая.

— И ещё. Когда мужчина шутил рядом, ты смеялась на полтона громче остальных. Так смеются в дешёвых кафе, когда хотят понравиться официанту. Это не упрёк — это факт. Человека из трущоб можно привезти на бал, но трущобы из человека ты не вынешь. Не за один вечер. И не за год.

— Я… — я сглотнула. Хотелось оправдаться, закричать, сказать, что всё это — придирки. Что я красивее многих его дам. Что я умею такое, о чём они и не слышали. Что я — лучше, чем он думает. — Я могла бы… я бы… Я могу стать вам… — слова путались, как нитки под ногами.

Он чуть наклонил голову.

— Жёной? — усмешка без веселья. — Девочка, ты хороша в своей нише. Это ниша — не сцена и не дом. Ты — приятный вечер. И всё. Сегодня я взял тебя как дешёвую — давай скажем мягко — «компанию». Так тебя будут брать и дальше. Это не плохо и не хорошо. Это твоё место. А вот попытка выдать себя за «нашу» — смешна. И опасна для тебя. Здесь ты — чужая. Это — не обида, это правила.

Он ткнул взглядом в купюры.

— Возьми. И больше сюда не приходи. Тебя запомнили — улыбались не тебе, а над тобой. Следующий улыбнётся так же, а в комнате будет вести себя ровно так же, как я. Если повезёт — оставит больше. Если нет — не оста…