Елена Счастная Дочь реки

Глава 1

Вдалеке шептала река. Её голос вплетался в шорох высокой травы, которую Гроза раздвигала руками, чтобы было легче идти. Она всё ускоряла шаг, прислушивалась, замирая время от времени, и продолжала продираться туда, где её ждали. За стеной ольховника, под кровом старых ив, что росли на берегу уж, верно, сотни лет. Роса намочила подол, осела каплями на коже. Лёгкий туман распушил волосы – и неспешный ветер трогал мелкими прядками скулы, щекоча, заставляя то и дело отбрасывать их от лица. Звенели, покачиваясь, височные кольца на ленте, и серебро их обжигало распалённую долгой ходьбой кожу, словно льдом.

Уже скоро. Освобождение – без груза на душе, без прошлого, что тянет назад, словно дикая лошадь.

Но позади послышались вдруг шаги. Торопливые, тяжёлые – мужские. Затрещал валежник и ветки под нетерпеливыми руками. Вспорхнули из травы вспугнутые птицы, заверещали недовольно, браня нежданного гостя, который наделал столько шума.

– Гроза! – грянул оклик издалека.

Эхо его пронеслось над землёй, качаясь. Ударило в спину, и Гроза побежала. Не оборачиваясь, всё дальше и дальше от преследователя, голос которого словно кожу разодрал на ленты. По шее, плечам, вниз до самого пояса. До крови, до россыпи пятен перед глазами – как бисер. Шагов Грозы не слышно было вокруг, как будто сам лес помогал скрыться. А может, потому что она уже не человек? Только речной дух, что пленяет мужские сердца, а после губит их?

Легче пера она пронеслась среди зеленоватых осин да бурых сосен – и вылетела на берег, изрезав руки острыми стеблями едва не в кровь. Значит, человек всё же. И больно, и саднит ушибленные о шишки босые ступни – а чувство это странно-приятное. Настоящее.

Голос мужчины всё гулял, путаясь в ветках, отражаясь от широких стволов – не понять теперь, в какой стороне. Успеть бы.

Гроза подняла взгляд, провела им вдоль туманного русла, что парило, словно кипяток, и наткнулась на фигурку, точно обрывок полупрозрачной кудели. И она увидела в этой фигуре себя: те же волосы, что казались слишком яркими среди этого припылённого утра. И рост тот же, и как будто даже наклон головы. Но стоило женщине шевельнуться, как наваждение рассыпалось.

– Ты привела его… – бросила вила холодно. – Не пожалела.

– Я не вела, – Гроза замотала головой, медленно приближаясь к ней. – Я не хотела. И жизнь ничью в уплату своей не отдам.

– Но он здесь. Он готов пойти за тобой куда угодно. Разве нет? – женщина обернулась, и её синие, словно яхонт, глаза ударили безразличием той, кто не принадлежит Яви. Кто ходит по грани, то появляясь в мире людей, то пропадая, разрушая души несбывшимися мечтами.

– Я не хотела, чтобы он шёл. Я хотела уберечь…

Гроза насторожилась, когда шаги упрямого преследователя стали громче. Вот-вот, и он выйдет на берег – а там заберёт его река, растечётся душа пленённая по водам Волани – и пропадёт он. Но Гроза не хотела того, хотела, чтобы он жил без неё. Не думал, не помнил о том, что было. Но странно – она сама не помнила, кто он. Пыталась призвать его лицо перед внутренним взором – и не могла. Только в груди саднило что-то, словно вырванный кусок души.

– Ты не можешь уберечь, – после долгого молчания вновь заговорила женщина, которая так напоминала Грозе её саму – и в то же время была совсем другой. – Ты можешь только решить, пойдёшь за мной сама или отдашь его.

Раздвинулись густые косы плакучей ивы, что скрывали Грозу и вилу от чужого взора. Она обернулась, чтобы посмотреть в его лицо. Чтобы вспомнить или узнать, кому Недоля так судьбу спутала, что с ней свела, не уберегла…

И проснулась от того, что её кто-то потряс за плечо.

– Гроза, ты чего? – голос Беляны, слишком звонкий в воцарившемся безмолвии сновидения резанул по ушам. – Просыпайся, ехать пора дальше.

Вот же разморило, так разморило. Кажется, всего ненадолго присела под сосной, прислонилась спиной, давая отдых уставшим от долгой езды в седле ногам. И провалилась в дрёму. А может, навёл кто?

Она огляделась: кмети, что сопровождали княжну Беляну к жениху, посматривали на неё с легкой насмешкой во взорах. А что, сама же вызвалась верхом ехать, отказалась с женщинами садиться в повозку. Кому теперь жаловаться?

Гроза встала, разглаживая понёву, и улыбнулась подруге, которая с тревогой на неё смотрела.

– Чего-то сморило меня, – буркнула, потирая глаза. И как будто стояли ещё перед ними остатки короткого, но такого ясного сновидения.

Она видела его не раз, но никак не могла дождаться того мига, как узнает лицо того, кто за ней бежал. Кто хотел спасти её или наказать. Но кого непременно хотела уберечь она сама.

– Немудрено, – махнула рукой Беляна. – Так рано нынче поднялись. Так долго ехали. Ты бы, Твердята, пожалел нас малость, – она повернулась к десятнику, который что-то укладывал в седельную суму. – Чай не пропадёт Уннар, коли подождёт нас чуть дольше.

Старшой обернулся через плечо.

– Княже велел не задерживаться нигде, – бросил. И губы скривил недовольно.

И так захотелось ему бороду его чернявую повыдергать, гаду такому, что аж в пальцах закололо. Но тот невозмутимо отвернулся и легко запрыгнул в седло. Беляна вместе с наперсницей Драгицей, женщиной строгой до сварливости, вновь уселись в телегу на широкую, мягко устланную шкурами скамью.

– Может, к нам всё же? – лукаво прищурилась княжна, похлопав ладонью рядом с собой.

Да Гроза только рукой махнула. Уж воеводова дочь может и в седле ехать: она никогда того не чуралась и даже любила. Да вот зимой-то не довелось много верхом кататься. А тут сразу – и в дальнюю дорогу. Потому и ноют ноги и кажется, что стёрто всё до крови. Но ничего, пройдёт.

Как все расселись, снова тронулись дальше.

День нынче выдался тёплый до одури: так вышло, что после Красной горки такое нечасто было. Всё как-то непогодилось. Но уже давно скинули лёд реки, и сама полноводная Волань дышала могучей силой, пуская во все стороны пряный дух с лёгким ароматом молодой муравы, пробившейся на открытых прогалинах и пригорках. Отступили холода непостоянного цветеня-месяца[1], уступив наконец настоящему вешнему теплу травеня. Добраться бы к дню Даждьбога[2], куда нужно.

Гроза и платок теперь на плечи спустила: не преть же под щедрым весенним Оком, что, верно, сам Ярило нынче с небоската выпучил. Ждёт дня своего, греет землю, в которую вот-вот уж и семя бросать пора. Кмети и головы в сторону Грозы чаще поворачивать стали, щурились всё, словно светило само им глаза слепило. Думать надо, что нарочно: только немой, верно, пока жила она в княжеском детинце, не отметил ещё густую рыжину её волос, не попросил дотронуться, желая ощутить буйную женскую силу. Да вот только немых в дружине князя Владивоя Гневановича отродясь не держали. А потому парни тут же запереговаривались, решая уже, кому первому колкую иль жаркую похвалу девушке отпускать.

Поддал пятками в бока своего коня кметь Стрижко, вмиг нагнал Грозу и, легонько дёрнув, попытался забрать платок с плеч. Та ухватилась за самый край, потащила на себя, прямо глядя в задиристо сверкающие голубые глаза гридя.

– Ты посмотри, ещё огреет тебя, – похохатывая, бросил ему в спину соратник.

– Не огреет, – хмыкнул тот и дёрнул сильнее. – А, Гроза? Скажи ещё, что не из-за меня в путь с княжной отправилась.

Натянулась плотная ткань платка, почти соприкоснулись бока лошадей, притянутых друг к другу волей всадников – один упрямее другого. Гроза прищурилась, растягивая губы в улыбке, а Стрижко и вовсе на сытого снегиря стал похож, аж покраснел слегка от шеи и до щёк.

– Конечно, из-за тебя, – Гроза потянула платок ещё немного, чувствуя, как нарастает напряжение.

И отпустила. Стрижко качнулся назад, и свалился бы из седла, если бы не успел колени сжать сильнее. Отпрянул его конь в сторону, недовольно зыркая круглым глазом. А парни так и зашлись от хохота: едва сами на землю не посыпались, как спелые орехи.

– Прекратили веселье! – гаркнул Твердята. – Нашли время.

А сам всё ж улыбнулся. Гроза платок на ладонь намотала, набирая другой конец, а после расправила и снова накинула на плечи.

– Ты бы прикрылась, – недовольно буркнула с повозки наставница княженки. – Застудишься ещё.

– Где ж застужусь? – та усмехнулась только, едва повернув к ней голову. – Уж сколько можно прятаться от Ока. Сил нет за всю зиму-то.

– Да не трогай ты её, Драгица, – бросила Беляна со вздохом. – И впрямь ведь жарко.

Княжна потрепала край платка, пуская под него воздух. Зазвенели её нарядные колты на широком тканом очелье. Но всё ж платка узорного она снимать не стала. А Гроза подмигнула ей, благодаря за поддержку. Против ворчливой Драгицы не всяк выстоит: устанешь словом отбиваться так, словно мечом махала весь день.

Гриди наконец смолкли, отсмеявшись, закончив осыпать Стрижко насмешками. Снова заняли свои смешавшиеся было места впереди и позади повозки княжны. Сколько – неведомо – проехали вёрст, а подступающий вечер осел на плечах едва ощутимой влагой, что ещё висела в воздухе, поднимаясь от впитавшей снег земли. Первая ласка Отца-Небо своей жене после лютой зимы.

Драгица побубнила ещё что-то тихо и ворчливо – да и замолчала, угомонившись. Только взгляды её неодобрительные всё ж так и сыпались в спину, как снежные комья. Как будто Гроза мужняя уже, что и платка снять нельзя. Да разве наставнице это втолкуешь? За подругу княженки та переживала не меньше подопечной: всё ж под её началом та какой год воспитывалась. С тех самых пор, как забрал её отец – воевода Ратша – из дома почившей своей сестры, которая много лет была для Грозы вместо матери, что покинула её и мужа своего, не оставив объяснений, не попрощавшись даже.

Чудилось постоянно в словах и взгляде Драгицы осуждение. Не нравилось той, что Гроза и ратному делу малость обучена – отцовский недогляд: негоже мужицким делом девице на выданье маяться. Да и что кмети вокруг неё уж больно вьются густо: большая опасность, что следующего Купалу дочка воеводова девицей не проводит – и замуж выйти не успеет. Или, может, даже на Ярилу Сильного сведёт кто из особо упорных кметей в лесок.

– Глазищи у тебя колдовские, – говаривала часто, как случалось в светлице за рукоделием засесть с ней и княжной. – Что топь ледяная. Вот парни и теряют покой.

И косилась в сторону окна, за которым внизу шумело ристальное поле княжеской дружины. А что Гроза могла с глазами своими поделать? Судачили, в мать пошли: она-то не помнила толком, а сны – они не в счёт. Вот и теперь Драгица посматривала на неё искоса и всё не одобряла: что едет та в седле наравне с кметями, что с косы своей платок шерстяной сбросила, дразня словно бы. И что молчала на их внимание, только пуще распаляя горячую от Ярилиного жара кровь.

– Зря она с нами поехала, – уловила Гроза краем уха слова Драгицы, что та почти шепнула Беляне.

– А чего это мне ехать с вами нельзя? – обернулась к ней.

Та, кажется, и не ожидала. Но быстро сбросила растерянность и поджала губы.

– Непутёвая ты, Гроза, – только и сказала.

Уж отчего так решила – кто разберёт. А Беляна только языком цокнула и очи горе возвела, устав от причитаний наставницы. И без того невесела была княжна в те дни, что сбиралась в дорогу до жениха своего, за которого давно князем сговорена. И даже не потому, что невесте положено грустить о покинутом отчем доме и роде своём горевать. И песни петь печальные, заунывные о нелёгкой доле, что ждёт её на жениховой стороне. Глодало Беляну изнутри что-то другое, о чём она даже Грозе, своей подруге самой близкой, мало говорила. Но та догадывалась, конечно.

Одно дело, когда к жениху Уннару, сыну ярла с острова северного Стонфанг, сердце не лежит. Другое – когда занято оно уже с прошлого лета, и тот, кто там поселился, тем больше его тревожит, чем дальше находится от своей зазнобы.

Но Беляна, кажется, смирилась с волей отца. Или просто другим хотела это показать. И вот они второй день уже ехали отрядом большим, да не слишком, к городу Росич – а оттуда по глубокой Росяне должны были отправиться на север в лодье, которую боярин местный уже для княжны приготовил. Много кметей с собой в дорогу брать не стали: потому что встретят на другой стороне хирдманны ярла и сопроводят до самого Стонфанга, как за щитом.

Гроза и могла остаться в Волоцке: и без неё невесту довезли бы и с рук на руки передали. Да только самой нужно было из города, из-под внимательного взора князя вырваться. Что бы там ни решал себе отец, а она давно уж себе другую судьбу назначила. И нужно было с этой судьбой лицом к лицу встретиться. Иначе никак родителя от сердечной тоски по утерянной жене не спасти. Терзала она его уже несколько лет, иссушивала, превращая могучего воина и воеводу, гордость княжеского войска, едва не в старца. Хоть ему ещё в полной силе хозяйство бы вести, жену себе другую искать да земли княжества стеречь подле Владивоя.

Но нет. Сдавал самый ближний его боярин – а потому услали его из Волоцка в острог подальше. И выбросить жалко, ведь просто так не погонишь взашей: всё ж друзья с владыкой – и пировали за одним столом не раз, и кровь проливали. Но и оставить в детинце нельзя, потому как рассеян стал воевода, а то и забывчив порой. Уроки тела, кои каждому воину положены, стал забрасывать. Хозяйством занимался едва-едва. И всё чаще можно было найти его сидящим в хоромине неподвижно, глядящим куда-то в пустоту.

Больно было Грозе от вида отца, которого она помнила ещё полным силы и удали. Потому хотела она его избавить от таких мучений. Но дело то опасное и неведомо чем окончится.

Помалу смеркалось. Светило покатилось к окоёму, слепя глаза лучами, брошенными прямо вдоль тропы. Гроза прикрылась ладонью, стараясь вглядеться в жёлтую, словно масло топлёное, даль. И успела увидеть только, как встали на пути тёмные широкоплечие фигуры. Как разрезали быстрыми лезвиями свет несколько стрел. Одна ударила кметя Болота в плечо, только едва не достав до шеи. Вторая просвистела мимо. Дёрнулся и другой дружинник, успев, однако, уклониться.

– Поднять щиты! – гаркнул десятник. – Женщин укрыть!

Схватил щит и развернул коня к Грозе. Двое других кметей кинулись к повозке. Полетели ещё стрелы, но застучали по окованным доскам. Из ближних зарослей вывалились оружные мужи: налетели, принялись хватать лошадей и пытаться вытащить всадников из сёдел. Гроза выхватила меч и опустила его на голову подоспевшего татя. Тот увернулся чудом. Прищурился.

– Женщина! – гаркнул удивлённо на свейском.

Вцепился в лодыжку и со всей силы дёрнул на себя. Она попыталась удержаться за шею своего мерина, но всё же соскользнула. Рухнула наземь и тут же пнула мужика абы куда. Тот отпустил, ругнувшись. А Гроза вскочила на ноги, поддерживая подол. Только и хватило времени, что чуть оглядеться. Кмети вовсю сцепились уже с татями. Грохнула, опрокинувшись, телега, когда раненый в шею конь, дёрнулся в сторону и рванул куда-то, обезумевший от боли и испуга.

– А ну, иди… – тать снова бросился к Грозе.

Она повернулась, уже заметив его краем глаза. Рассекла ему на груди стегач, какие носили русины. И даже молот Тора на шее увидела – прежде чем тать увернулся от её клинка. Впереди встал на изготовку стрелец. Чуть вдалеке. Вскинулась к тетиве стрела: и подумать-то некогда. Увернуться – но с другой стороны уже снова отпугнутый противник путь преградил.

И тут стрелец выгнулся сам, словно лук, а из груди его прорвалось окровавленное остриё на тонком древке. Аккурат там, где сердце. Мужик качнулся вперёд и рухнул лицом вниз. Промелькнул позади него высокий гибкий стрелок – и пропал из вида. А Гроза меч вскинула, отражая удар русина. Больно отдалось в локоть. Заскрежетала сталь. Немыслимая ярость толкала сейчас татя в спину. Уже не добычу себе захватить, а убить осу, которая ужалила его несколько раз.

Подол мешался: всё ж тайком от отца Гроза в портах упражнялась. Но сноровка осталась та же. Она ускользала от русина, хоть и самого его достать не могла. Прислушивалась к шуму вокруг, боясь, кабы не случилось страшного. Прорваться бы к Беляне. Осталась она совсем без заступы: все кмети заняты боем.

Стрела взметнула растрёпанные волосы у виска. Гроза замерла на миг, подавившись собственным сердцем. Убили или нет ещё? Тать, только наступавший, опрокинулся назад, тихо и резко.

– Кто только меч тебе дал… – раздалось за спиной ворчание.

И снова в короткий миг тот же русоволосый стрелец широкими лёгкими шагами перебежал на другую сторону дороги, занимая более удобное место. Скрылся за кустом боярышника – только макушку и видать да наконечник вскинутой стрелы.

Короткий взмах его руки – и на дорогу со стороны Волани вышли ещё мужи. Надавили всей гурьбой – и русинов вдруг в живых не осталось. Кто-то, конечно, и в кусты успел сбежать, едва унося ноги. А кому-то пришлось в засохшую размолотую копытами и сапогами грязь лечь. Гроза, как очнулась от пыла схватки, сразу опрометью к телеге бросилась, не разбирая ещё, кто жив, а кто мёртв. Едва не сшибла десятника, который только противника своего зарубил. И видела, что вокруг мужи незнакомые, да кто такие помощники эти – и после узнать можно.

Беляна с наставницей сидели на земле, зажатые густой стеной осинника и вставшей на ребро телегой. Княжна подвывала тихо, возилась, будто всё никак удобно ногу поставить не могла. А наставница утешала её беспрестанно.

– Телегу уберите! – крикнула Гроза мужам, так и не сумев к ним протиснуться.

Того и гляди качнётся повозка и придавит женщин. Кмети тут же бросились на подмогу. Навалились и снова на колёса поставили. Одно сломано оказалось.

– Живы? – тут же обеспокоился Твердята. – Слава Макоши и Доле, что сохранила.

Княжну попытались на ноги поднять, но она припала на левую, громко всхлипнув. Схватилась за бедро, повисла на мужском плече.

– Да вы что, окаянные! – взвилась Драгица. – Не видите? Зашиблась она. У, дуболомы. Отойдите лучше.

И сама подхватила Беляну под локоть. Гроза шагнула было тоже помочь, но её едва не оттолкнули.

– Будем тут на дороге до ночи толкаться, – пророкотал незнакомый муж, спина которого в зелёной свите только и мелькнула перед глазами. – Какие все скромные.

Он лихо подхватил Беляну на руки. Та ойкнула только, цепляясь за его широкую шею, объятую толстой гранёной гривной. И такой испуг смущённый в её глазах пронёсся, что и не вступиться: потому как ничего худого не творится – и спокойно смотреть нельзя, потому что за такими взглядами порой и следует самое большое любопытство.

– Сюда, – захлопотала Драгица, расстилая на мягкой травке за обочиной толстый войлок, что вывалился из телеги вместе с остальными вещами. – Сюда сади.

И помощник нежданный мягко опустил княжну на него. А после уж ко всем обернулся, чуть откидывая за бедро тул со стрелами. Стрелец тот проворный – Гроза не удивилась даже. Собрались гурьбой его люди, что так смело за отряд княжеский вступились, не особо разбирая, видно, кто прав. Да не слепые же: и так понятно. Кмети всё шарили глазами по земле, где лежали не только тела русинов, но и своих. Десятник сокрушённо качал головой, хмурясь и думая, верно, что князю говорить станет, как оправдываться, что не углядел.

А Гроза чужих ватажников оглядывала, не убирая пока меча в ножны: так и держала всё в онемевших пальцах. Но всё больше взгляд цеплялся за того мужа, в зелёной короткой свите, что сначала её спас от стрел и меча татьего, а после и княжне подсобил. Неведомо сколько они стояли так, смотря друг на друга. Незнакомец – с насмешкой колкой в глубине орехово-карих глаз, с улыбкой лёгкой на обрамлённых рыжеватыми усами и бородой губах. Смешно ему было, знать, видеть девицу с оружием. А Грозе вдруг неловко стало, что она за себя даже толком постоять не смогла. Куда уж Беляну защитить.

– Как звать тебя, Лиса? – тихо спросил он, словно для них двоих.

Гроза и ладонью по косе растрёпанной провела, сразу смекнув, с чего ей такое прозвище досталось.

– Ты бы сам назвался наперво, – одёрнул его десятник.

Быстро уловил любопытство в тоне незнакомца. Кмети по его приказу принялись место схватки обходить и своих искать, кому с земли нынче встать не посчастливилось. Их надо теперь в город везти. Не бросишь тут. Помощник нежданный не поторопился с ответом: проследил взглядом за дружинниками, а после оглянулся и на своих людей, что за его спиной смирно ожидали.

– Рарогом меня люди кличут, – ответил наконец и растянул губы в не слишком доброй улыбке.

Оно и не удивительно вовсе: о том Рароге изрядно были наслышаны в княжестве уж два лета как. И неизвестно ещё, чего было в людских толках больше: одобрения его за то, что русинов, треплющих самые ближние к морю веси и города, время от времени гоняет, или злости за то, что он вдоль Волани и притоков её ближних едва не как князь хозяйничает. И никому-то его поймать не удавалось. А тут вот он: стоит прямо перед княжеским десятником и бежать, кажется, не собирается. Да и как его вязать? Помог ведь. А иначе, если русины и не порубили бы всех насмерть, так в полон свели бы да и продали где. Или отбиться бы, может, удалось, да большой кровью. Как только они вглубь княжества пробраться смогли, ведь не бывало такого ещё прошлым летом: всё ближе к Северному морю околачивались.

– А не шутишь? – прищурился Твердята. – Нынче Рарогом называться всяк может. В лицо его мало кто знает.

– Мне нет нужды другим прикидываться, – повёл муж плечом, на котором перекинутым лежал ремень налучи. – Мы с русинами этими утром столкнулись крепко. Кто успел лодьи свои развернуть. Кто нет – тех почти всех побили, но некоторые ушли по берегу. Вот и на вас налетели. Видно, лошади им понадобились.

Кмети так и замерли все, прислушиваясь. Но одного грозного взгляда десятника на них хватило, чтобы снова разбрелись, не задерживались.

– А вы тут как оказались? – не унимался Твердята.

– Встали неподалёку струг один подлатать: на пороги налетели выше по течению. В погоне-то, – спокойно разъяснил Рарог. – А эти, видно, где-то рядом проходили. Не знали о нас. А то не сунулись-то разбойничать так недалеко.

– Сами-то… – буркнула Драгица, выслушав рассказ. – Спасибо вам, конечно. Да шли бы своей дорогой теперь.

– Подожди, – махнул на неё рукой десятник.

Огляделся ещё раз, вздохнул. Людей и без того не слишком много в отряде было: для княжны, конечно, достаточно, чтобы не так далёко проводить, а вот отбиваться – не очень-то, как оказалось. Теперь и вовсе дальше как ехать?

– Ты чего раздумываешь? – усмехнулся ватажник. – Коль хочешь попросить, чтобы проводили вас, так попроси. Мы ж люди незлые. А особенно девиц никогда не обижаем. И раз надо их в сохранности до места довезти…

– Ишь, девиц ему! – снова огрызнулась наставница.

Княжна зашикала на неё, конечно. А после и сама привстала, осторожно ступая на ушибленную ногу.

– Если вы проводите нас, – заговорила твёрдо, – отец мой вам очень благодарен будет.

– Нам теперь в Волоцк возвращаться, – напомнил десятник. – А там находникам вряд ли кто обрадуется.

– А нам вот Волоцк не помешает, – разулыбался Рарог. – И он меня ничуть не пугает. Нам бы лодью починить. А там мастера, как водится, самые лучшие. И коль ты, княжна, пообещаешь, что нас там никто теснить и гнать не станет, то мы вас даже по воде туда доставим. Так быстрее будет.

Вот же сметливый какой: уж и догадался, что перед ним не какая-то боярышня, а сама княжна. И чем это теперь обернется – знать бы. Гроза переглянулась с десятником, которому опасная затея княжны так же не понравилась, как и ей. Она отошла в сторону, присела рядом с Беляной, пока мужи что-то между собой ещё решали.

– Хорошо ли с находниками речными якшаться? – она оглянулась на Рарога. – А вдруг заведут куда, а там и потреплют твоё приданое? Да и тебе подол. Не слыхала о них, что ли? Грабят купцов разных, бывает. И неведомо, на какой излучине подкараулят.

– Они помогли нам. И не торопятся добивать. Хоть и могли, – возразила Беляна. Пригляделась к Грозе пристально, отчего-то даже голову чуть набок наклонив. – Чего это ты струсила вдруг?

Гроза только плечом дёрнула. И сама не понимала, чего так тревога её колотила. Верно, хотели бы зло какое сотворить, так уже сотворили бы. Ватажников теперь было даже поболе, чем кметей. И говаривали, в “дружине” Рарога воины все умелые: не просто сброд для устрашения. Хотели бы потягаться – не медлили бы, верно.

– Ну, смотри. Достанет Владивой Гневанович розги и отстегает тебя, как в детстве бывало – за такую-то дружбу.

Она встала, поправляя подол и опуская на голову княжны гневный взгляд. Хоть и немногим, а старшая подруга. Вон и Драгица глядит в кои-то веки одобрительно, кивает. Но пока женщины между собой рядились, мужи уже всё решили: станом одним на ночь расположиться, ведь в дорогу теперь уж не тронешься. Стемнело почти. И завтра на рассвете по реке обратно к Волоцку собрались двинуться. А лошадей отправить под присмотром двух кметей по дороге, потому как всех на струги не загонишь. А телега всё равно теперь бесполезна: с убитым-то мерином. Да и обод колеса треснул.

И никто возражений Грозы слушать не стал. Мужи предпочли позабыть на время, что они вовсе друг другу не приятели и не соратники: мирно развернули шатры, что вынули из телеги и стругов. Костры развели и запасы принялись из мешков доставать. Женщинам одно и осталось, что раненых обиходить-перевязать и помочь хоть какую вечерю справить на всех.

– Хоть поедим нынче вкусно, а не то месиво, что ты нам, Калуга, каждый раз стряпаешь, – веселились ватажники, поддевая одного из соратников: хмурого светловолосого парня с жидкой, словно растрепленный лён, бородёнкой.

– Можешь лучше, так сам в другой раз вари, – оскалился тот.

– Да не мужицкое это дело!

Калуга дёрнулся было к обидчику, сжав кулак, да усидел на месте. И по всему видно, что такие стычки – не сразу поймёшь, шутливые или серьёзные – случались меж ними частенько. Мужи пошумели малость и смолкли, встревожив весь лес, уже заслышавший шаги подступающей ночи, а потому тихий и настороженный. Отсветы костров плясали по стволам ив, и по воде, по бортам стругов со сложенными парусами и переплетением снастей, словно паутина безумного паука. Кмети поначалу помалкивали, а после влились в разговор помалу, подкрепившись и подобрев слегка. Правда, тела соратников, сложенные в отдельном шатре, никому не позволяли нынче веселиться. Хоть ватажников они не очень-то печалили. А вот Твердята и Рарог сидели вместе со всеми, но как-то больше молча. Наблюдали и друг за другом, и за воинами своими: кабы не вышло случайно какой склоки. Теперь Рарог был серьёзным и даже как будто усталым немного. Но не забывал поглядывать на Грозу, которая устроилась рядом с Беляной и Драгицей подле женского шатра. И было княжне любопытно до жути: видно ведь по блестящим глазам и заострившемуся в напряжении что-то расслышать лицу – но строгий взгляд наставницы остужал её получше ведра холодной воды.

Скоро совсем уж невмоготу стало сидеть под присмотром Рарога. Как будто силился он что-то в Грозе рассмотреть того, что другим знать не надо вовсе. Она, едва закончив вечерю, встала, прихватив котелок: воды набрать, чтобы нагреть слегка да посуду сполоснуть – и пошла вдоль берега чуть в сторону от становища. Как будто вода там была другая. Глупо, конечно, но хоть пару мгновений одной побыть.

Гроза прошла вдоль полосы речного берега, глядя как покачиваются на волнах струги, большие, на полтора десятка пар вёсел. В таких и по рекам ходить удобно, и в море выйти не заробеешь. Она слушала, как гомонят парни чуть в стороне, тихо хмыкая и почти умолкая, когда чей-то рассказ подбирается к самому любопытному месту. Наверное, у разбойников речных, много разных баек: они не раз за то время, что Волань не покрыта льдом, успевают пересечь княжество от края до края да и в соседних побывать. И кажется, вроде: люди пошиба низкого, без совести перед Богами и людьми, без стыда за собственные деяния, а смотришь на них – и притягивает будто что-то. Вольность во взглядах, улыбках и даже движениях. Да и не походят они на головорезов, которые любого не пощадят. И на тех не походят, кто в пути постоянно, а потому или одёжи со знаками не своего рода-племени, а абы какой, или говора непойми с каких краёв. А как будто люди они здешние, и семьи у них даже есть где-то. Говорят не грубее иных кметей в дружине княжеской, и одёжа справная, как будто того, откуда они в ватаге Рарога этого появились, вовсе скрывать не хотят.

– Чего грустишь, Лисица? – голос чуть хриплый, поддевающий словно заусенец какой в душе, что-то глубинное, догнал Грозу в спину.

Она остановилась у границы воды: так, что та почти ступней, обутых в справные черевики, касалась. Волшбу эту Гроза давно заприметила: как близко бы к воде живой текучей ни подходила, а никогда ног не удавалось замочить, коли нарочно по колено не влезть. Вот так подкатит волна к носкам самым сапожек, лизнёт почти – и отхлынет. Ступню ближе подвинешь, на мокрый песок, который уж точно она должна обласкать – а нет, водица снова подбегает, но останавливается на какой-то вершок. И так долго баловаться можно.

– Чего бы мне не грустить? – фыркнула Гроза, помолчав. – Невесело день-то окончился.

Уже почувствовала она, как подошёл к ней Рарог близко-близко. Встал за плечом и наблюдает, не поторапливая, но и не уходя.

– Тебе печалиться нужды нет, – возразил ватажник. – Это десятнику вашему впору за волосы хвататься. Хоть людей почти всех ваших сберегли. И княженке всплакнуть бы в самый раз: нога-то у неё припухла.

– А ты и заметить успел? – не удержалась всё же. Повернулась.

И тут же орехово-карие глаза, сейчас не такие тёмные, как в тот миг, когда Рарог одного за другим русинов своими стрелами разил – вцепились в неё, ощупали будто. И отсветы дальнего костра резко очертили чуть худощавое лицо ватажника. По губам парня, вблизи совсем молодого, скользнула улыбка, как будто он в этот самый миг какую шалость задумал.

И зачем посмотрела?

– Я ж человек какой… – вздохнул он. – Коли где немного ножку женскую оголяют – я не могу такого упустить. Всё запримечу.

– Вот бы Уннару, сыну Ярдара Медного о том рассказать, – усмехнулась одним уголком рта Гроза. – Он бы тебе все глазелки отшиб надолго. Если не навсегда.

Ватажник только головой покачал, но его лицо на миг всё ж помрачнело. Да вряд ли от страха. Говаривали, люди Рарога, они хоть и сами находники лютые порой, а своих земель никому не отдадут. Будь то русины, что на своих драккарах по рекам спускаются, где глубина позволяет – чтобы грабить. Будь ещё какие лихие чужаки. Потому упоминание главы рода с ближнего варяжского острова вряд ли было Рарогу приятно.

– Зла ты на язык, Лиса, – чуть взвесив её слова, всё же ответил он. Головой тряхнул, отбрасывая со лба разметанные ветром пряди. – Смотри, как бы кто не покусал в ответ. Ты бы лучше подумала, как отблагодарить меня за то, что тебя спас. А то лежать бы тебе сейчас со стрелой в твоей кучерявой головушке.

Он поднял руку и легонько ткнул Грозу кончиком пальца в лоб.

– А тебя, гляжу, ещё как-то по-особому благодарить надо?

– Других, может, и не надо, – пожал плечами Рарог. – А я очень люблю, когда меня пригожие девицы благодарят именно по-особому.

“Вот же морда нахальная! – мысленно вскипела Гроза. – И ведь бровью не ведёт, как будто так и надо”. И даже ладонь зачесалась рукоять ножа на поясе собственном пощупать.

– Спасибо тебе, конечно, что помог. Без тебя худо пришлось бы. Но ты пойди-ка лучше к своим людям, – посоветовала она. – И нечего тут передо мной хвост распускать, точно тетерев.

– Ох! – притворно вздохнул ватажник, качнувшись назад и приложив ладонь к груди там, где сердце. А сам пол шажочка к ней сделал. И ещё. – Не даром Грозой тебя кличут. Придётся мне, видно, благодарности у княжны просить.

Стало быть, растрепали кмети её имя. Вот иной раз хуже баб!

– Да ты, кажется, голову застудил себе на речном ветру!

– Что бы ты ещё ни сказала мне, а я тому не удивлюсь, – быстро остудил её гнев ватажник.

А после вдруг рядом в один миг оказался. Только Гроза и успела в руку его вцепиться, которой за талию её обхватил. Впечаталась в горячее крепкое тело, что обдало жаром, а вместе с ним и стыдом с головы до ног. А ещё больше, когда губы Рарога накрыли её. Она рванулась, выворачиваясь ловко из торопливых мужских объятий. Сама сообразить не успела, как ударила ступнёй его по лодыжке, выбивая опору. Развернулась, толчком опрокидывая на землю. А другой рукой уж за нож схватилась. Тать он и есть тать – чего удивляться?

Рарог рухнул на чуть сырую траву. Но не иначе чудом каким успел ухватить Грозу за руку и мигом утянул за собой. Она плашмя свалилась на него. Переворот – и оказалась прижатой к земле.

– Вёрткая ты, Лиса, – проговорил он почти шёпотом. – Да я половчее буду.

Гроза вдавилась затылком в траву молодую, колючую, как Рарог поцеловал её снова. Отвернуться хотела, да уж поздно. Разомкнулись губы под его напором – и в голове дрогнуло и поплыло, когда ладони тяжёлые прошлись вверх от локтей к плечам. Гроза завозилась под ватажником бестолково, громко мыча – да всё ж не так, чтобы другие услыхали. А после просто сомкнула зубы на его нижней губе.

– Вот же… – он едва удержал бранные слова.

Отшатнулся, трогая укушенное место. Крови не было – а жаль. Зато Гроза вскочила на ноги и, отряхиваясь, быстро рванула к лагерю.

– Да не хотел я ничего плохого! – крикнул ей вслед Рарог, посмеиваясь.

Оно и видно, что не хотел. Гроза едва не бегом до стана неслась и всё по губам норовила ладонью провести. Хоть и можно было от знакомца нового ожидать и такого нахальства, а всё равно словно землю из-под ног выбило. Сколько парней и на Купалах последних, да и так, осмелев сильно, пытались дорваться до поцелуя, а ни у кого ещё не получалось. Не хотела она никого близко к себе подпускать. Правду сказать, не только потому, что сердце своё ей до поры на замке держать надо, а и оттого, что тому, кто слишком далеко её в душу свою пустит, очень худо после придётся.

– Ты чего? – недоуменно спросила Беляна, когда Гроза ворвалась в шатёр едва не кубарем. – Ошпарил тебя, чтоль, кто?

Гроза застонала, прикрыв ладонью лицо. Про котелок-то и забыла вовсе. Там остался, у воды. И едва подумать успела, как стук по остову укрытия заставил девушек повернуться ко входу.

– Гроза, ты там оставила посудину свою, – голос настолько язвительный, что хоть траву им коси, приглушённо донёсся из-за кошмы.

Просунулась внутрь рука с котелком треклятым и поставила его наземь. Беляна бровь вскинула, косясь на подругу.

– Спасибо, – буркнула та громко, с облегчением слушая удаляющееся шуршание шагов.

– Рассказывай, – бросила княжна, едва удерживая улыбку, что так и норовила растянуть губы.

– Нечего рассказывать, – отмахнулась Гроза. – Задумалась и котелок забыла на берегу.

А как будто в наказание за ложь поцелуй давишний так и загорелся на губах. И мысль пришла подлая, что вовсе он не был противным. Дурманное ощущение – сплетения собственного дыхания с чужим, горячим, ударяющим в голову пьяным теплом. И вкус был у него – орехово-терпкий, как у сбитня, что согревает зимой. И от размышлений таких даже волоски на коже поднимались. “Колдун он никак, Рарог этот”, – проворчала про себя Гроза. Но княжне, дело понятное, ничего говорить не стала.

Скоро вернулась и Драгица, закончив мыть миски. Тут уж стыдно стало, что не помогла. Да женщина и не серчала, кажется.

Всю ночь покоя не давало близкое соседство находников. Переговаривались тихо дозорные, которых оставил Твердята: мало ли, чего от помощников ненадёжных ожидать, да и русины могут снова подкрасться. А после и вовсе непогода напала на лес, обрушилась, словно сова в темноте – бесшумно, неожиданно, накрыв крыльями холодного ветра, что завывал, скрипел сосновыми ветками вдалеке. Пробирался в какую-то щель шатра и студил ступни, даже надёжно укрытые шкурами.

Как начало светать, завозились продрогшие кмети, засобирались, решая на какой струг кому садиться. Любопытно им было тоже. Недовольно зафыркали потревоженные лошади. Послышались первые резкие приказы десятника. Беляна заворочалась на своём месте, ещё не желая вставать. Зато Гроза подскочила, как ужаленная, хоть и не отдохнула почти. Махнула рукой приподнявшей голову Драгице – отдыхай ещё, мол. И одевшись уже в дорожное, запахнув плотнее свиту, вышла наружу. Даже зажмурилась на миг от того, каким свежим нынче оказался ещё вчера тёплый почти по-летнему воздух.

Опасалась, признаться, насмешки в глазах ватажников. Уж вряд ли старшой их смолчал о том, что вечером приключилось. Расписал всё в красках самых ярких да и от себя, небось, прибавил. Но те, если и посматривали в её сторону, то спокойно, хоть и с понятным интересом мужчин, которым девицы на пути встречаются не так часто, как хотелось бы.

Как Дажьбожье око начало просачиваться светом своим густым и тёплым сквозь лес, золотя тонкие ивовые ветви и паутинку берёзовых, отгоняя колючую прохладу в тень, как все уже были готовы выдвигаться. Один только струг оставили ненагруженным, лишь с гребцами – тот, у которого бок был разбит и наспех заколочен досками. На остальные усадили мужчин – кого на вёсла тоже, а кого так, на скамьи между ватажниками.

– Непогода поднимается, – проговорил один из людей Рарога, обеспокоенно глядя в ещё почти ясное небо.

Но уже тянулись с севера облака, расползаясь, не успевая пока закрыть небо. Но ближе к окоёму они становились всё гуще, превращаясь у самого края в тяжёлый свинец, свисающий к земле расплавленными нитями далёкого дождя.

– Может, протянет? А, Волох? – нахмурил брови Рарог, проследив за его взглядом.

Тот неопределённо качнул головой, теребя чёрную бороду. Подумала поначалу Гроза, кого напоминает он, а как имя, прозвище ли, услышала, сразу поняла. Видно, с южных Ромейский краёв этот ватажник. И кожа-то больно смугла, и волосы тёмные, под стать почти чёрным глазам. Такой крови в этих землях не водится.

– Вряд ли протянет, – всё же не стал обнадёживать Волох. – Но ливнем сильно не должно зацепить.

Да разве с волей Отца Небо поспоришь? Как он решит, так и будет. Не зря завывали Стрибожьи внуки: ненастью быть, да хотелось верить, что всё ж не слишком сильному. Ватажники, рассаживаясь по своим местам, оставили требы водяному. Бросили в воду – чтобы он не лютовал, а то ведь и напакостить может, если должное уважение не оказать. Тем и успокоились.

И повезло ведь Грозе плыть в одной лодье с Рарогом этим несносным. Но тот, на счастье, вид сделал, что ничего накануне не случилось. Позабавился, видно, да и наскучило ему. Понял, что больше с Грозы ничего не взять.

Понесло течение могучей Волани струги в сторону Волоцка: даже и грести не надо. Верхом от него сколько вёрст было отсчитано, два дня пути – а обратно гораздо быстрей получится. И Беляна тому отчего-то радовалась заметно. Косилась на неё с подозрением Драгица: как ни скрывай печали свои сердечные, а всё равно что-то да просочится и слуха наставницы достигнет. Вряд ли много, но и это заставляло сейчас женщину беспокоиться. А уж пуще всего, верно, будущий гнев Владивоя.

Как ни любил дочку свою князь, как ни баловал порой, а тут он её возвращению не обрадуется.

Загрузка...