Doll Хаус. Собиратель кукол

Глава 1. Цена жизни

— Прошу вас отпустите, — умоляю я и пытаюсь вывернуть запястье из толстых пальцев. Каждый раз, когда я предпринимаю попытку к бегству, он только сильнее сжимает руку, заставляя хныкать от боли.

— Ты тиснула у меня двадцатку! Я покажу тебе как воровать! — басит он.

Здоровый жлоб тащит меня сквозь толпу радостных людей, что готовятся к сочельнику, и плевать хотели на такой мусор, как я. Никто и пальцем не пошевелит, чтоб помочь бродяжке, которую насильно уводит мужик, не вызывающий доверия.

— Я клянусь, что ничего не брала, — мямлю я сквозь слезы.

— Я отучу тебя воровать раз и навсегда, — говорит он угрожающе.

— Прошу вас, только не копы, — умоляю я.

Я на три головы ниже, и ноги у меня не такие длинные. Я стараюсь поспевать, но всё же спотыкаюсь и падаю. Наледь на дороге счесывает кожу на коленях, и я вскрикиваю от боли. Он оборачивается и одаривает меня презрительным взглядом. Его глаза налиты кровью и безумием, а ноздри раздуты, как у быка. Мужик, не выпуская затекшего запястья, хватает меня за шкирку, ставит на ноги и опять куда-то тащит.

— Я сам с тобой разберусь! Без всяких копов, — бросает он на ходу.

Вместо того, чтоб орать, отбиваться и кусаться, я лишь слабо сопротивляюсь. Я пытаюсь договориться без шума, потому что не хочу обратно в приют.

Он что-то ищет глазами. Местечко потемнее. Укромный уголок, где только крысы и мусор. Дыру, в которой никто не помешает ему сделать со мной самые ужасные вещи.

Эта гора жира затаскивает меня в проулок и прижимает мою ладонь к стене. Я слышу металлический щелчок и замечаю у него в руке нож. Лезвие неспешно царапает кирпичную кладку между пальцами. У меня перехватывает дыхание.

— В Турции принято отрезать руки за воровство, — говорит он с видом эксперта, — а я отрежу тебе только палец. Давай выберем какой. Эники беники….

— Не надо! Умоляю! Я клянусь, что ничего не брала! — выкрикиваю я и в ужасе зажмуриваюсь.

— Отпусти девочку или вызову полицию, — слышу я спокойный голос, который переливается стальными нотками.

— Иди своей дорогой, мужик, пока ноги тебе не переломал! А с воровкой я сам разберусь! — басит он, обдавая меня волной перегара.

— Что она у тебя украла?

— Двадцатку.

— Я дам тебе две сотни, если уберешь от нее руки, — предлагает мой спаситель, которого я даже не могу разглядеть.

Он хватает меня за шиворот и вытаскивает на свет, как котенка.

— Хочешь её, гони две сотни! — выкрикивает мерзкий тип, не забыв хорошенько меня встряхнуть.

Неужели кому-то не плевать? Я смотрю на парня, который за меня вступился. Левая сторона лица скрыта в тени, правая же ярко освещена уличным фонарем. На голубой радужке то и дело вспыхивают и гаснут золотистые искорки.

Он молча достает из кармана светлого пальто бумажник, вытаскивает пару купюр и бросает к ногам амбала.

Увалень кидает меня вперед, хватает деньги и спешит смыться, ведь я, и правда, ничего не украла. Я, не удержавшись на ногах, падаю на колени прямо у ног своего спасителя.

— Ты в порядке? — спрашивает парень и протягивает мне руку.

Я хватаюсь за нее, как за спасательный круг. Он помогает мне подняться. Я смотрю на него. Красивое лицо, на вид не больше тридцать. Глаза голубые, а темные волосы уложены в зализанную прическу, которую разрушают хлопья снега.

— Да. Я ничего у него не брала.

— Я знаю, — усмехается он. — Откуда у него двадцатка?

— Спасибо!

— Есть хочешь? — спрашивает он, и у меня отвисает челюсть.

При слове “есть” желудок скручивает болезненный спазм; он громко урчит, а я согласно киваю.

— Пойдем! — бросает незнакомец.

Я завороженно наблюдаю, как золотистые всполохи на радужке появляются и исчезают. Люди, которые умеют улыбаться глазами просто не могут быть плохими, правда? Тем более, он только что спас меня. И даже не пожалел две сотни.

Понятия не имею, куда мы идем, но все равно плетусь за этим человеком. Есть в этом парне нечто такое, что уводит за собой.

Он открывает передо мной дверь ближайшего кафе и жестом приглашает войти. Я застываю на пороге. Если сунусь туда, добром это не кончится. Незнакомец берет меня за руку и втягивает внутрь. Галантно отодвигает стул, и я сажусь на самый краешек. Парень сканирует меня взглядом. Не морщится, не сдвигает брови, не перекашивается от отвращения.

Рядом, словно из-под земли, вырастает официант, и под его взглядом я чувствую себя тараканом; мне хочется спрятаться под салфеткой, пока ботинком не раздавили.

— Мы не обслуживаем бродяжек, — говорит он брезгливо. — Ей придется уйти.

Кто бы сомневался! Прячу грязные руки под стол.

— Я пойду, — бормочу я, поднимаясь на ноги.

— Сиди! — говорит незнакомец и подмигивает мне, а потом обращается к официанту: — Дайте нам меню и позовите управляющего.

Он бросает на стол две книжки в кожаных переплетах и торопливо уходит.

— Мистер, он же просто вызовет копов, — говорю опасливо.

— Не вызовет. — Он улыбается, подняв глаза от меню. Они такие искристые и смеющиеся, что отогревают меня изнутри.

Тем временем к столику подходит толстый коротышка. От него отвратительно пахнет сигаретами, а отдышка такая сильная, что, кажется, он сейчас протянет ноги.

— Джимми сказал, что у вас тут проблемы, — говорит толстяк, не забыв одарить меня еще более уничижительным взглядом.

— Никаких проблем. — Мой спутник спокоен и приветлив. — Мы с девочкой просто хотим поужинать, а ваш Джимми не пожелал нас обслужить.

— Но она может помешать кому-то, — парирует управляющий и ввинчивает «железный» аргумент: — Только посмотрите, как она выглядит!

— Она нарушает своим видом какой-то закон? — Он мило улыбается.

— Нет, но…

— В таком случае вам лучше нас обслужить, если не хотите, чтоб я выложил негативную сторис и отметил ваше заведение. Вы же знаете, как в нашем толерантном мире относятся к подобной дискриминации. Принесите нам курицу на пару, овощной салат, апельсиновый сок и эспрессо.

— Хорошо. — Управляющий багровеет еще сильнее и шагает прочь.

— Ловко вы его, мистер. — Я потрясена. Это первый человек, который дважды кинулся меня защищать. Этот парень, словно рыцарь в сияющих доспехах, только современный и без коня. Да только я даже близко не принцесса.

— Меня нет ни в одной социальной сети, — заговорщицки шепчет он. — Я, кстати, Митчелл.

— Митч, значит, — повторяю я, пробуя его имя на вкус.

— Нет. — Он качает головой и морщится. — Меня зовут Митчелл, не Митч или как-то иначе. А к тебе как обращаться?

— Я Бекки, — представляюсь без апломба.

— Ребекка, значит! — говорит он весело.

Теперь уже я морщу нос и объясняю:

— Без понятия, кто такая Ребекка, все всегда звали меня Бекки.

— Приятно познакомиться, Бекки — Протягивает руку.

Его ногти наполированы до блеска и идеально подпилены. С сожалением смотрю на свои неровные грязные обрубки и пожимаю руку.

Появившийся из неоткуда Джимми выставляет на стол огромные белые тарелки, в центре которых сиротливо лежат кучки еды.

— Ешь, — говорит Митчелл.

— Достаточно было бы бутерброда. — Я знаю, что делать с бутербродами, но понятия не имею, как подступиться к вилке и ножу. Всю жизнь я ела только ложкой.

— Пустые калории. — Он морщится, как если бы я предложила ему отужинать сырой змеей.

Зажимаю вилку в кулак и начинаю охоту на курицу. Несчастный кусок прыгает по тарелке, пока не вываливается на скатерть. Битва проиграна. Беру еду пальцами и запихиваю в рот. В более сытый день я бы поиграла с ней еще, но сейчас мне уже невтерпёж. Я проглатываю курицу и принимаюсь за салат. На вид он объемный, а во рту тает, совершенно не спасая от голода. Еда кончилась, а желудок продолжат требовать добавки.

Митчелл цедит черный кофе из крохотной чашечки и молча наблюдает. Я для него как мартышка, которой кинули банан. Жестом подзывает Джимми.

— Принесите девочке десерт.

— Какой?

— Чего желаешь, Бекки?

— У вас есть яблочный пирог?

— Да, — обращается он к Митчеллу, все еще делая вид, что я не важнее надоедливого насекомого.

— Несите двойную порцию.

— С мороженым, — прошу я, совсем обнаглев.

— С мороженым, — повторяет он.

Джимми пропадает и появляется спустя пару минут. Я поняла правила игры: он делает вид, что я таракан, но продолжает ставить передо мной громадные белые тарелки.

— Сколько дней не ела? — спрашивает Митчелл.

Я старательно прожевываю слишком большой для моего рта кусок и, чуть подумав, отвечаю:

— Пару дней уже.

— Есть, где ночевать?

— Да, я обычно сплю в парке, на скамейке.

— Ночь будет холодная.

— Делать нечего, — вздыхаю я. Пальцем собираю последние крошки с тарелки и поднимаюсь на ноги. — Ладно, Митчелл, спасибо за всё! Я пойду, а то все скамейки займут.

Мне зябко от одной мысли, что надо опять идти в темный и холодный парк, где ночью совсем не так радостно, как днем.

Митчелл с минуту что-то обдумывает, а потом выдает:

— Поехали!

Он расплачивается за ужин, и мы выходим на улицу. С неба сыплет редкий снежок, который сразу разносится ветром. Митчелл поднимает воротник пальто и шагает к сверкающей черным хромом машине. Как он умудряется содержать ее в такой чистоте, когда на дорогах уже который день снежная слякоть? Он открывает пассажирскую дверцу и ждет, пока я сяду.

Я неуклюже залезаю в салон; он захлопывает дверцу и садится за руль. В ужасе замечаю, что салон обделан молочного цвета кожей, на которой уже расплываются грязные следы.

Мы проезжаем мимо парка, где я так часто провожу ночи, и оказываемся в облюбованном местными извращенцами квартале. Моя знакомая Джен — проститутка с провалившимся от «снежка» носом — называет его «зоной красных фонарей», хотя фонари здесь обычные.

— Тебе холодно? — спрашивает Митчелл, видя, как я дрожу.

Мне холодно. Я чувствую себя куском мяса, который оттаивает. Митчелл врубает печку на максимум, тормозит и выходит из машины. К нему сразу подходит девица, одетая в коротенькую розовую шубейку и очень высокие леопардовые сапоги. Она говорит ему что-то тихо, но Митчелл качает головой. Тогда явно разочарованная деваха уходит, а парень возвращается с пледом в руках.

Я знаю, что здесь работают женщины, которые торгуют телом, и начинаю думать, что нужна ему для подобных услуг.

— Укутайся. — говорит он, протягивая плед.

— Куда мы едем? — спрашиваю севшим голосом.

— Ко мне.

— Слушай, Митчелл, я не знаю, что ты подумал, но я не занимаюсь такими делами, ради которых мужчинам нужны женщины. — Меня обливает холодным потом, а слова перестают складываться во что-то внятное.

— Какими делами? — Его правая бровь взметнулась вверх.

— Такими… — опускаю глаза и смотрю, как белоснежные коврики заливает грязь.

— Ну что ты… я не для этого везу тебя к себе. — В его взгляде читается: на что тут можно позариться?

Мне становится еще стыднее за свой вид. Я стараюсь не чесаться, но в тепле вши кусаются так сильно, что я то и дело скребу голову ногтями. Поспешно прячу под шапку потемневшие от грязи волосы.

Притормозив на светофоре, он протягивает руку, беспардонно стягивает шапку и запускает пальцы в волосы. Увидев вошь, ползущую по руке, Митчелл вздыхает и говорит:

— Понятно.

— Эй! — возмущаюсь я.

Он молчит. Ни подколки, ни смешка; на его лице не отразилось ни капли отвращения, хотя Митчелл еще тот аккуратист.

Мы останавливаемся у круглосуточной аптеки. Через стеклянную дверь я вижу, как кокетливо его обслуживает аптекарша. Без конца улыбается, отпуская товар.

Митчелл забрасывает на заднее сиденье аптечный пакет, и мы продолжаем путешествие по ночному городу.

— Так зачем мы едем к тебе? — Я не унимаюсь.

— Чтоб ты помылась и поспала.

— А потом?

— Хочу предложить тебе работу.

— Работу? Так я ничего не умею, — говорю, как есть. Хотя вряд ли он думает, что я крутой счетовод или еще что.

— Ты не умеешь убираться?

— Мыть туалет, полы и все такое? — уточняю на всякий случай.

— …и все такое, — повторяет он. — А с меня жилье, еда и мелочь на расходы.

— Это такая благотворительность?

— Нет, мне нужна, хм… помощница по хозяйству.

— Хорошо, туалеты так туалеты. — Я безумно рада, что не нужно спать на скамейке или заниматься чем-то отвратительным.

Мне тепло, и я почти не хочу есть. Машина едет так плавно, что я невольно закрываю глаза и проваливаюсь в сон.

— Эй, Бекки, просыпайся!

Я с трудом разлепляю глаза и озираюсь по сторонам.

— Где мы?

— В Нью-Джерси.

Я никогда не была в пригороде Нью-Йорка. Здесь шикарно, ничего не скажешь. Митчелл обитает в таунхаусе из красного кирпича. Его квартира занимает весь третий этаж и имеет отдельный вход. Я с открытым ртом смотрю на эту мрачную громадину, ставлю ногу на ступеньку и тут же понимаю, что крыльцо стремительно приближается к моему носу.

— Осторожно! Крыльцо скользкое, — предупреждает он, оперативно придержав меня за капюшон.

Я благодарно киваю, а парень открывает передо мной дверь. Никто никогда не оказывал мне таких почестей.

Переступив порог, я оказываюсь то ли в больнице, то ли на небесах. Если рай и существует, наверное, он выглядит так.

За счет всевозможных оттенков белого пространство кажется бесконечным. Ну, правда, я вижу везде белый и понимаю, что он разный. А еще зеркала. Их много. В центре огромного помещения, разделенного на кухню, гостиную и что-то вроде библиотеки, возвышается зеркальная колонна.

Я поспешно скидываю насквозь промокшие ботинки — не хватало еще испортить белый ковер — и на носочках бегу за ним.

— В общем, тут кухня, рядом гостиная, а там, — он указывает на массивную черную дверь, резко контрастирующую со всем остальным и притягивающую взгляд, — спальня и мой кабинет. Туда тебе заходить нельзя.

— Почему?

— Не люблю, когда вторгаются в мое личное пространство.

— Хорошо.

— Почему у тебя нет елки? — спрашиваю я, удивленная отсутствием праздничной атрибутики.

Мне всегда казалось, что все нормальные люди вешают на двери венки из сосновых веток и наряжают елки.

Когда я думаю о Рождестве, чувствую во рту привкус копоти от сальных свечей. В моей семье этот праздник не воспринимался как что-то приносящее радость и удовольствие. Это время, когда ты должен думать о страшном суде и о важности спасения своей бессмертной души. А я всегда думала о клеклом кексе, что мать раздавала после рождественской трапезы.

— На что она мне? — пожимает плечами он.

— Так ведь скоро сочельник.

— Я не фанат праздников и всего этого безумного декора, — отмахивается Митчелл и резко меняет тему: — Надо обработать твои коленки.

Я только сейчас вспоминаю, что расшибла их. Опускаю глаза и вижу разодранные колготки, перемазанные запекшейся кровью.

— Сядь, — почти приказывает он.

Я продолжаю мяться на месте, боясь даже коснуться белоснежного кожаного дивана.

— Садись уже, а я схожу за аптечкой.

Он уходит и через минуту возвращается с небольшим прозрачным контейнером. Внутри странного вида ножницы, бинты, пластырь, какие-то флакончики, шарики ваты.

Митчелл присаживается на корточки у моих ног и берет в руки ножницы с короткими и широкими затупленными лезвиями. Ловко рассекает ими остатки колготок.

— Что за ножницы такие?

— Хирургические, — бросает он, пропитывая кусок ваты жидкостью из бутылочки.

— Ты доктор?

Поднимает на меня глаза, брови сдвинуты у переносицы.

— Нет, — отвечает кратко и прижимает вату к ссадине.

Я прикусываю губу, пытаясь не дернуться и не закричать.

Митчелл смотрит на меня, и я опять залипаю на искорки, которые вспыхивают на радужке, делая ее жемчужно-серой.

— Ты боец. Я бы уже плакал и вопил на твоем месте, — шутит он и дует на ранку.

Никто никогда не обрабатывал мне раны, и тем более не дул на них. От теплых прикосновений его пальцев и взгляда лучистых глаз мне хочется плакать.

— Вот и всё! — Бросает в лоток использованный кусок ваты. — Держи! — Митчелл сует мне флакон из аптеки и плотный пластиковый пакет.

— Что это?

— Ты не видишь? Шампунь от твоих маленьких друзей. Нужно выдержать десять минут. Вещи сложи в пакет и принеси сюда.

— А во что мне переодеться?

— О, сейчас. — Мне показалось, что он чуть покраснел.

Митчелл скрывается за той самой запретной дверью и почти сразу возвращается с футболкой в руках. Она так приятно пахнет свежестью постиранной вещи и чем-то еще. Если б он не стоял рядом, я зарылась бы в нее носом, чтоб этот аромат пропитал меня насквозь.

Послушно исполняю его приказ. Помыться мне реально не помешает.

Ванная белоснежная и такая зеркальная, что аж не по себе. Даже на потолке зеркало! Зачем их столько парню?

Мне теперь не укрыться от собственного отражения. Обычно я вижу себя в лужах или каких-то предметах, и меня это устраивает. Сейчас же я чуть не плачу: из-за толстого слоя грязи напоминаю странное существо без определенного пола.

Душа у него нет. Только ванна. Я наполняю ее горячей водой, скидываю одежду и, как он сказал, запихиваю лохмотья в пакет. Не могу вспомнить, когда мылась последний раз. Ну, по крайней мере, целиком. Лучшее, что мне светит, это раковина в туалете торгового центра.

Я медленно погружаюсь в горячую воду — она сразу становится грязной, — беру шампунь и лью его на голову прямо из пузырька. Он щиплет кожу, жжет глаза и мерзко пахнет, но я терплю, потому что вши достали.

Я тщательно намыливаюсь, стараясь не пропустить ни единого участка кожи, а потом погружаюсь в воду с головой. Отвратный шампунь теперь уже ест всё тело, и я спешу выбраться из ванны.

Его футболка доходит мне до колен. Я перетираю волосы полотенцем и пытаюсь посушить их его феном, но тот слишком маломощный для моих длинных и густых волос, которые спускаются ниже поясницы.

Я возвращаюсь в гостиную. Он сидит на диване и щелкает по каналам.

— Такая светленькая, просто богиня Фрейя. — Выражение его глазах такое странное, но оно мне нравится.

— Кто это? — Я понятия не имею, о чем он и даже не стыжусь быть дремучей. Уж какая есть.

— Дай книгу «Скандинавские мифы и сказания». Вторая полка слева.

Застываю на месте. В отчаянии пытаюсь выбрать книгу наугад, но их так много, что полки кажутся бесконечными.

— Ты не умеешь читать? — предполагает Митчелл. Он бьет не в бровь, а в глаз.

— Не умею, — признаюсь я честно. Сейчас он подумает, что я дурочка.

— Тебе же не меньше пятнадцати.

— Мне семнадцать, через два месяца восемнадцать. — Обидно, что Митчелл принял меня за сопливого ребенка.

— Как так получилось, что ты не умеешь читать? — Его тон не нравоучительный, скорее — удивленный.

— Долгая история, — отмахиваюсь я, не желая ворошить прошлое.

— У меня есть время, — говорит он с улыбкой. — Давай я принесу чай, и ты расскажешь.

Я сажусь за кухонный стол, медленно провожу подушечками пальцев по древесине, отмечая каждую неровность. Митчелл заваривает чай; я поедаю его движения глазами — они такие плавные и красивые. Он белый рыцарь в своем светлом, зеркальном замке.

Митчелл ставит на стол прозрачный чайник, в котором распускается причудливый цветок, две такие же чашки, а еще темный сахар, похожий на полированные мутные стеклышки. Митчелл пододвигает ко мне чашку, и я по привычке обхватываю ее ладонями — не пропадать же теплу. Он смотрит на меня испытывающе, и я понимаю, что мне не увильнуть от объяснений.

— Почти всю жизнь я жила в общине амишей, — говорю скороговоркой, желая поскорее с этим покончить.

— Что ж, Бекки, когда прославишься и будешь писать биографию, это станет яркой деталью.

— Это не яркость! Это серость, когда ты носишь капор, тебя секут розгами за любую провинность, а единственное развлечение — это общая молитва. А еще работа… Её много, и она всегда тяжелая. — Смотрю на свои ладони, покрытые желтоватыми мозолями.

— Так ты была изолирована от мира? — Брови сдвигаются. Он пытается осмыслить мой рассказ. Теперь я кажусь ему не только дурочкой, но и какой-то отсталой.

— Мы словно застряли в семнадцатом веке. Кроме того, моя семья была очень бедная и даже в изолированной общине мы считались чуть ли не изгоями.

— Ты сбежала?

— Я хотела…, но не успела. Однажды они все ушли на воскресную молитву, а я осталась дома. Честно сказать, я выпила в то утро целую бутылку касторки, чтоб у меня скрутило живот и я могла туда не ходить. А потом я услышала крики и побежала… — Мне сложно об этом говорить, но я продолжаю: — Когда я прибежала, молельный дом горел так сильно, что я даже не смогла приблизиться. Они так кричали, что я думала, что оглохну… Мне так хотелось оглохнуть. Они сгорели все: мать, отец, братья и сестра.

— Бекки, мне так жаль. Я соболезную. — Его рука дернулась, словно он хотел меня приободрить, но не решился. Мне бы этого хотелось. Мне бы хотелось, чтоб кто-то обнял меня. — Что случилось после пожара?

— Приехали пожарные и копы, и меня забрали в приют.

Кидаю в чашку кусочки сахара. Он кажется мне совсем не сладким. Митчелл перехватывает мою руку на пятом:

— Эй, мне не жалко, но ты покроешься прыщами и заработаешь диабет. Как тебе жилось в приюте?

Я не спорю и отпиваю чай. Стараюсь, чтоб всё было прилично, но издаю противные звуки. Сладкая жидкость огненным потоком прокатывается по кишкам.

— Там было странно. Я была как инопланетянка. Современный мир обрушился на меня разом. Я думала, что телевизор — это волшебная коробка, в которой заперты живые уменьшенные люди. Холодильник, да и даже вилка для меня до сих пор в новинку.

— Прям как Русалочка, — ухмыльнулся он. — И ты решилась на побег?

— Ну да! Я решила, что и сама о себе позабочусь.

— Сколько ты уже живешь на улице?

— Где-то год, — пожимаю плечами.

Я жутко устала; кладу голову на стол и закрываю глаза. Я уступаю сну всего на секунду, и он тут же побеждает.

— Сладких снов, — говорит Митчелл.

Или мне это только снится?