Дом с леденящей тишиной

© Литвинова Д. С., 2025

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

Июльское утро выдалось прохладным, небо затянуло тучами; Лика Леонидовна допивала чай, стоя у открытого окна, смотрела на зеленые дворовые клены в серой туманной дымке и предавалась своим непростым мыслям.

Восемнадцать лет назад родилась ее старшая внучка, Полина. Строгая, умная не по годам, красавица, гордость семьи. Лика Леонидовна давно приготовила подарок на совершеннолетие девушки: серьги и кольцо с россыпью крохотных бриллиантов, выложенных в виде солнца. Внучке нравилось происхождение ее имени от древнегреческого – «солнечная», и она подчеркивала это: в цвете одежды, в аксессуарах; в шестнадцать Поле разрешили набить татуировку в виде солнца на запястье. Сделанный на заказ гарнитур с бриллиантами не мог не вызвать у внучки восторга. Девочки любят украшения, а когда они эксклюзивные – вдвойне.

Как жаль, что с другим важным вопросом тянуть больше нельзя.

Если до этого дня Лика Леонидовна сомневалась и в этих сомнениях оттягивала принятие окончательного решения, то сегодня она с полной ясностью осознала: с ее единственной дочерью Марией случилось что-то по-настоящему серьезное. Дочь, будь она в порядке, никогда не пропустила бы день рождения Полины.

Женщина решительно выпрямила спину, сделала большой глоток зеленого чая из чашки. Она верила в свою интуицию и большую, чем у обычных людей, чувствительность; Лика Леонидовна даже втайне гордилась, что «видит все насквозь». Сейчас ее чувства подсказывали, что дочь попала в беду: возможно, это связано с болезнью, или потерей памяти, или большими долгами, – кто знает, что она скрывает, вдруг сделки не такие удачные, как Мария рассказывает родным, и теперь у нее финансовые трудности… Что угодно, но с ее девочкой не все в порядке. А исправить это можно только одним способом: найти ее, найти как можно быстрее.

Поэтому нужно ехать в полицию. День совершеннолетия любимой внучки Лика Леонидовна планировала начать совсем по-другому, но больше медлить нельзя; и пусть сейчас только половина восьмого утра – чем раньше начнут действовать сотрудники, тем лучше.

Женщина открыла альбом, в который по-прежнему складывала фотоснимки, так и не привыкнув просматривать их в ноутбуке, и вытащила из-под пленки две фотографии: Марии на фоне ее автомобиля, во весь рост, и портретное фото. Жаль было отдавать их, но, когда дочь вернется, они снимут ее еще лучше. Эти кадры когда-то сделал зять, Петр; он умел выбрать красивый ракурс, подчеркнуть эффектную внешность жены. Надо будет его и попросить…

Вместе с мыслями о зяте в душе ворохнулось нечто темное; обуваясь, она подумала, что это он, муж Марии, должен ехать в полицию, он должен подавать заявление о розыске жены, он должен беспокоиться, что супруги нет столько дней. «Наверное, дети нужны только своим матерям», – подумала она, выходя из квартиры.

Звонок застал Лику Леонидовну в такси; «Инга» – было написано на дисплее смартфона. Мать Петра. Праздничные хлопоты в честь совершеннолетия Полины возглавила она: заказывала помещение для мероприятия, утверждала программу торжества, даже в оформлении банкетного зала участвовала; Лика Леонидовна не одобряла этой затеи: Полине всего восемнадцать, к чему столько пышности, да и внучка, вероятнее всего, хотела бы провести свой праздник где-то с друзьями. Но Ингу Давыдовну было не переубедить. И сейчас она наверняка звонила с ценными указаниями по все тому же поводу.

– Лика, дорогая, – голос сватьи звучал, как всегда, спокойно и властно, – хотела попросить тебя забрать цветы из «Вант де флори» в два часа дня. Мой мастер перенесла время, и я никак не успеваю.

– Не волнуйся, заберу.

– Ты можешь привезти их прямо к ресторану, только заранее позвони мне. Букеты поставят в воду, вручим последовательно.

– Инга, – как можно мягче сказала Лика Леонидовна, – тебе не кажется, что это чересчур? Не слишком ли пафосно для нашей девочки?

– Не слишком, – отрезала та. – И, поскольку у нас две девочки, я надеюсь, что вторая тоже не почувствует себя забытой на этом празднике.

– Конечно, Инга, конечно…

Полине всегда оказывалось больше внимания, чем ее младшей сестре; первая была желанным ребенком, вторая – со слов Марии – была оставлена волей случая, из-за нерегулярного цикла и пропуска сроков для аборта. Первая была красавицей, вторая собрала худшие черты всех родственников. Первая была умна и здорова… у второй в одиннадцать лет ухудшилось ментальное состояние, и уже четыре года Галина неофициально наблюдалась у двух разных психиатров; окончательный диагноз вследствие юношеского возраста все же ставить было рано, но оба доктора, независимо друг от друга, подозревали шизофрению. Так не хотелось в это верить…

– Просто хотела напомнить, что они обе – наши внучки, – с иронией произнесла Инга Давыдовна. – В обеих – наша кровь.

– Я помню, Инга.

– И не вина Галины, что один из ее генов поломался.

– Я знаю, – терпеливо повторила Лика Леонидовна и не удержалась, добавила неловко: – Инга, я сейчас еду в полицию писать заявление.

– Какое заявление?

– О том, что Мария пропала.

В мобильнике на некоторое время установилось молчание.

– Хорошо, – проговорила Воронина-старшая. – Конечно, я предпочла бы, чтобы ты дождалась Петра и поговорила с ним, но понимаю тебя. Это ведь твоя дочь.

– Спасибо. Я позвоню, когда закончу там, в отделе. И цветы не забуду…

Инга Давыдовна, первой отключив связь, медленно положила айфон на столик рядом с собой. Сватья, конечно, не нашла другого времени, как отправиться в полицию как раз на совершеннолетие Полины; ни днем раньше, ни днем позже – именно в праздник. Как и у Петра объявилась срочная командировка: ни неделей раньше, ни неделей позже. Ничего, Инга еще в состоянии сделать так, чтобы внучка замечала в этот день только хорошее.

В полиции суетное июльское утро отличалось от других только не слишком обычной для лета прохладой. В уголовном розыске, как и во всех других отделах, шла пересменка, сотрудники тихо радовались тому, что исполняющий обязанности начальника РОВД оказался меньшим фанатом построений, чем сам начальник, и впереди были по крайней мере две недели без торжественных «линеек». Юков, оперативник по линии пропавших без вести, объявленных в розыск и неопознанных трупов, опаздывал на работу второй раз в жизни; из-за – кому скажи – соседского ребенка. Тот начал орать еще ночью – как все дети, у которых колики или режущиеся зубки; но и под утро плач не затих, а когда Юков выходил из квартиры, то столкнулся с соседом Юрием Борисовичем, который со слесарным чемоданчиком в руке маялся у двери и прислушивался к детским крикам.

– Денисыч, – обрадовался сосед. – Слышишь, там малец надрывается?

– Слышу, – не стал отрицать очевидное Юков.

– Так того… внутри нету никого, что ли?

– Не знаю.

– Так надо дверь того… вскрыть.

– Может, там мать устала и спит, – предположил Юков. – Не уверен, что это хороший тон: вваливаться к чужим людям с утра.

– Так дите с ночи орет, – стоял на своем Юрий Борисович. – Моя хозяйка сказала, что грыжу наорет или слюной подавится. Открывать надо.

В конце концов Юков нехотя благословил соседа на взлом замка; как оказалось, не зря: голенький, в одном памперсе, крохотный ребенок в манежике от натуги посинел и орал уже из последних сил, а в грязной и захламленной квартире больше не было ни души.

– Вот падла, – воскликнул сосед и смачно плюнул прямо на пол, – шалава, курва, курица! Ты, Денисыч, на работу мальца заберешь тогда?

– В смысле? – оторопел Юков.

– Ну а куда его! Вишь, синий весь, а шалавы этой, курвы, нету. Ты ж у нас власть!

Юков представил, как заходит в РОВД с грудным ребенком, и вяло огрызнулся:

– У меня он тоже не порозовеет.

Нужно было вызывать сотрудника отдела по делам несовершеннолетних, а там уже по цепочке – участкового, представителя органов опеки, родственников «шалавы, курвы» – и дожидаться хотя бы одного из них; такой роскоши Юков позволить себе не мог, а сосед явно не собирался облегчать ему задачу. Спасла положение жиличка квартиры напротив, девчонка, спокойная и неторопливая.

– Что, опять бросила? – поинтересовалась она. – Третий раз уже. Хоть бы постучала, сказала…

– В каком смысле? – уточнил Юков.

– Ну Елька. Мамашка мелкой.

– А что, она часто его… то есть ее, бросает?

– Ну раньше не было, а сейчас, как проституцией стала заниматься, так через ночь просит: забери, посиди… – невозмутимо сказала девчонка. – Торопилась под клиента, видать, выездной был, вот и бутылочку не оставила. Давайте заберу мелкую, пока Елька не вернется…

Когда к Юкову вернулся дар речи от известия о том, что дверь в дверь с ним оказывают платные интимные услуги, он сообщил, что вызовет все необходимые службы, и попросил молодую соседку передать сотрудникам ребенка; та пожала плечами, равнодушно бросив:

– Да я и Ельку могу дождаться, она позже девяти утра не возвращается, клиентов столько нет…

На работу Юков ехал не в самом радужном настроении и по дороге так и не решил, что сделать с неведомой Елькой и ее проституцией: натравить участкового или поговорить с девушкой самому. Если кто-то из дружественных организаций будет проводить облавы и обнаружит притон под боком у оперативника районного ОВД, Юкову мало не покажется; это хорошо, что сам о таком соседстве узнал сейчас, а не из заголовков в интернете. Уведомив о произошедшем заместителя начальника отдела по делам несовершеннолетних, оперативник решил, что с «Елькой» поговорит лично, после чего подошлет участкового; а сам тем временем поспрашивает, кому в отделе нужны «палки», то есть раскрытые преступления, связанные с проституцией и притоном, и если в поведении горе-матери ничего не изменится, с удовольствием «сольет» адрес.

В дверях РОВД, около окошка дежурной части, он так спешил, что налетел на маленькую пожилую женщину в изящной летней шляпке; вскользь извинившись, помчался дальше, но его окликнул дежурный:

– Денис, это к тебе! Заявление!

Пришлось вернуться и извиниться еще раз, после чего Юков проводил женщину к отделу розыска, расположенному слева от выхода во внутренний дворик, и попросил:

– Постойте тут. Сейчас…

Женщина не дала договорить:

– Буду ждать, сколько нужно.

Порадовавшись терпеливости заявительницы, оперативник поспешил на планерку, но всех уже распустили; начальник розыска Хоминов уезжал на совещание в городской администрации. С некоторым облегчением Юков зашел в свой кабинет, просмотрел подкинутые на стол отписанные на его имя бумаги, после чего позвал заявительницу; та вошла, осторожно присела на предложенный стул, выпрямилась, сложив руки на коленях.

– Слушаю вас, – открыв в ноутбуке нужную программу, сказал оперативник. – Вы по поводу…

– Безвестного отсутствия. Так мне сказали там, на входе, что это так называется… У меня пропала дочь.

– Сколько лет дочери?

– Сорок два.

– Давно пропала?

– От нее нет вестей с одиннадцатого числа.

На календаре было семнадцатое, и оперативник вздохнул про себя. Срок приличный, не придерешься, все основания для тревоги есть; но если в отношении пропавшей без вести было совершено преступление, то за это время можно было спрятать ее вместе с уликами хоть в ущелье Викос[1].

– Сейчас заполним протокол, – сказал он, – и я возьму у вас объяснение, касающееся обстоятельств исчезновения. Фотографии захватили с собой или, может, на телефоне имеются?

– Взяла фотографии, – торопливо кивнула женщина, – две.

– Отлично…

Юков принялся заполнять протокол-заявление о пропавшем без вести: специальную форму, в которой отражались общие и особые приметы «потеряшки»: возраст, рост, вес, шрамы, татуировки, – а также сведения о работе, семейной жизни, друзьях и прочее; отдельно указывались время и место последнего пребывания, возможные причины исчезновения, принятые по поиску меры и иные важные детали. Заявительница представилась как Лайковая Лика Леонидовна: «В фамилии ударение на последнюю “а”, пожалуйста», – пропавшую без вести дочь звали Мария Алексеевна.

– Фамилия ее Воронина. Это по мужу. Я хотела, чтобы она осталась Лайковой, это красиво, но дочь решила, что нужно брать фамилию мужа, так правильнее…

– На текущий момент она официально замужем?

– Да.

– С кем проживает?

– С мужем и детьми. Двумя дочками. И, последнее время, со свекровью.

Юков перестал заносить данные и посмотрел на заявительницу с сомнением.

Разумеется, случалось всякое, и ни о какой предвзятости при приеме заявления о пропавшем без вести речь не шла. Однако то ли Рябиновск попал в аномальную петлю, то ли это Юкову так везло, но несколько раз за год заявление о пропавших без вести людях подавались просто потому, что из-за нарушенных внутрисемейных связей мнимые «потеряшки» отказывались общаться с заявителями, а иногда и сообщать им о своем местонахождении. Чаще всего это были вышедшие замуж девушки из неблагополучных семей. В пятый раз записывая объяснения о нежелании поддерживать связь с родственниками, Юков зарекся принимать подобные заявления. И вот опять.

– Может быть, – осторожно начал он, – ваша дочь просто не хочет общаться лично с вами?

Лайковая покачала головой.

– Понимаю ваши сомнения, – сказала она. – Но я не злая бабка, от которой сбежали родственники. Мы созваниваемся с Марией раз в два-три дня, иногда чаще, а раз в неделю она приезжает и мы вместе гуляем. Я в курсе ее успехов и неудач на работе, в курсе личной жизни.

– И тем не менее у нее могли быть свои секреты.

– Разумеется. Но одиннадцатого числа Мария забыла у меня документы. У нас был эмоциональный разговор, дочь собиралась уходить от мужа, я сомневалась в правильности этой затеи… В общем, она уехала без своей папки, которую взяла из машины. Я не слишком придала этому значения, только позвонила Маше, а она назвала себя, как обычно, растеряшей и попросила положить папку куда-нибудь поближе к выходу, чтобы на днях заехать и забрать. – Лайковая вздохнула. – А четырнадцатого числа мне позвонил коллега моей дочери и спросил про те самые документы, которые срочно понадобились начальству. Так я узнала, что Марии все это время не было на работе.

– Где она работает?

– В офисе на Баумана, риелтором. В общем, этот коллега оказался любовником моей дочери. И, когда приехал ко мне за папкой, сказал, что волнуется: Мария не отвечает на его звонки и последний раз разговаривала с ним как раз по поводу папки… Номер моего телефона был указан в ее анкете как «звонить при экстренном случае», вот Томи и позвонил… – Лика Леонидовна старалась держаться, но голос ее подвел. – Простите…

– Томи?..

– Это вот тот самый коллега. Он, кажется, хорват, у него такое странное имя… вроде бы Томислав. Я отдала ему документы и поехала домой к Марии, но там никто не открывал, и машины дочери не было. Она с семьей живет в СНТ «Малиновки», знаете, в пригороде… Я позвонила старшей внучке и спросила, где мама, и та ответила, что в командировке. Телефон моей дочери уже не отвечал на тот момент, наверное, разрядился…

– Командировка не подтвердилась? – уточнил Юков.

– Конечно, нет. Но была пятница, в офисе уже никого не было, а Томи сказал, начальство не принято беспокоить на выходных, из-за этого у Марии могут быть проблемы. А телефон у нее вроде бы давно барахлил…

Лайковая замолчала, опустив голову.

– Если с Машей что-то случится из-за моего промедления, – глухо сказала она, – я не переживу. Я еще ждала весь понедельник, думала, вдруг телефон сломан настолько, что невозможно извлечь номера… Во вторник поняла, что есть электронная почта и хотя бы туда Мария бы могла написать. Снова позвонила внучке и отправилась к вам. У нее сегодня день рождения, так неприятно сообщать о случившемся, но куда дальше медлить…

Юков задал еще несколько вопросов по поводу характеристик пропавшей Ворониной, записал марку и модель автомобиля, на котором она уехала, приложил к объяснению две фотографии; красивая молодая женщина, с чуть широковатым ртом, с копной темных, почти черных волос, со спокойными глазами.

– Она такая добрая у меня, – глядя на снимки, сказала Лайковая. – Отзывчивая. Не дай бог, на трассе решила подвезти кого… Сейчас столько ужасов об этом рассказывают, насчет попутчиков…

– Скажите, а в последнее время у нее были с кем-нибудь конфликты?

– Нет, – покачала головой заявительница. – Вот с мужем разве что могли быть, с Петром. Он такой у нее, собственник… вряд ли спокойно бы воспринял то, что Мария уходит. Но я об этом не слышала.

– Они часто ругались?

– Да как в обычной семье. Всякое бывало. Но одно дело – мелочи, а другое – вот так заявить, что уходит от него… Но в то, что Петр мог что-то сделать с Машей, я ни за что не поверю.

– А какая была конкретная причина ухода, ваша дочь говорила?

Лайковая поджала губы:

– Да. Этот ее коллега. Собиралась с ним строить семью. Я, откровенно говоря, считаю это большой ошибкой…

– Почему?

– Интуиция. Да и потом, менять почти двадцать лет счастливой семейной жизни на неизвестность – это глупо. Но Маша была влюблена…

Попрощавшись с заявительницей, Юков позвонил следователю, который дежурил от отдела СК, и сообщил о пропаже «человека с автомобилем». С некоторых пор граждан, пропавших без вести вместе с личным транспортом, выделяли в отдельную категорию: потенциально пострадавших от нападения на дороге. Конечно, никогда не исключалась версия, что пропавший потому и числится таковым, что взял машину и уехал по собственной воле куда подальше; но с тех пор, как участились разбойные нападения на водителей, а также случаи убийств на местных и федеральных трассах, эту группу «потеряшек» рассматривали обособленно.

– Супер, – кисло сказал следователь Шомин. – У меня тут травма на производстве, а в планах три допроса, выводка, и еще надо в суд успеть. Если на осмотр ехать, то ближе к ночи.

– Надо бы сейчас.

– Ну я стажера пришлю, пойдет?

– Давай, – не стал возражать Юков; комитетские стажеры часто делали осмотры даже основательнее следователей, ибо старались не ошибиться и фиксировали вообще все, что видели. Дождавшись шоминского практиканта Славу, оперативник кратко ввел его в курс дела, и они отправились в СНТ «Малиновки» по указанному Лайковой адресу, прихватив по дороге двух болтавшихся без дела студентов, также отправленных на практику, только в РОВД. Этих активно использовали во всех следственных действиях в качестве понятых, следя за тем, чтобы одни и те же фамилии не мелькали во всех протоколах одного уголовного дела.

Однажды неопытный следователь в легком уголовном деле о краже посчитал, что присутствие одних и тех же понятых при проведении всех следственных действий, от осмотра места происшествия до предъявления предмета для опознания, не является нарушением, и формально был прав; однако зампрокурора при проверке материалов сказал, что это уже не понятые, а лично заинтересованные лица, прямо-таки живущие данным уголовным делом, и вернул его на доследование. Урок учли и старались не повторять. Но количество стажеров и студентов было ограничено, а реальных понятых иногда днем с огнем не найдешь; а если и найдешь, так не на все места происшествия затащишь. Лично Юков однажды долго искал трезвого понятого на осмотр по убийству, случившемуся первого января в богом забытом хуторе Ровненьком, в котором и так проживало не больше двухсот человек. Жители поголовно были в хлам; относительно вменяемыми оставались дети, и стремительно трезвел убийца, задушивший жену. А напарнику Юкова, майору Муфаеву, как-то раз пришлось чуть ли не угрозами привлекать понятых к осмотру двух разложившихся трупов, которые преступник долгое время прятал в кладовке дома. Вонь там стояла такая, что зеленели и ко всему привычные сотрудники, а уж граждане убегали только при одном намеке, что придется зайти внутрь.

В СНТ «Малиновки», скорее всего, можно было пригласить на осмотр дома пару граждан, проживавших в ближайших домах; те пошли бы с удовольствием, особенно если оказались бы любопытными пенсионерами: кто откажется посмотреть на действия полиции вживую, да еще и в доме у соседей. Но все же лучше было перестраховаться; тем более стажеры были свежие, ходили на практику всего третий день.

Петр Воронин с облегчением понял, что успевает на день рождения дочери; бригадир на стройке оказался толковым, работники расторопными, и, пожалуй, за исключением самого проекта, придраться было не к чему. Воронину категорически не нравилось то, что должно было вырасти из начального этапа, но он был исполнителем и выбирать права не имел; попытка донести до шефа, что очередной торговый центр будет отличаться редкостным уродством, закончилась начальственным коротким: «И че?» «И ниче», – решил Воронин, с болью думая о нарушении строящимся зданием архитектурного ансамбля и понимая, что изменить ничего не сможет. Из плюсов – дело шло быстро, поездки сокращались до минимума, и теперь он летел по трассе в сторону Рябиновска, чтобы приехать как можно раньше; помимо банкета в честь совершеннолетия Полины, в четыре намечалось собрание в офисе с обязательным его, Воронина, присутствием, и туда тоже желательно было бы не опаздывать. Прикинув, сколько ему потребуется времени, Петр решил позвонить дочери, чтобы обрадовать ее.

– Спасибо тебе, – искренне поблагодарила Полина. – Хотя бы почувствую, что у меня есть семья. Пусть и с одним родителем.

– Прошу тебя, не обижайся.

– Я не обижаюсь, – с легкой грустью ответила дочь. – Просто знаешь, это не какой-то там первый день каникул, чтобы мама могла не приехать…

– Мама задерживается в командировке, – перебив ее, соврал Петр. – Список квартир огромный, дом-новостройка, желающих море. Очень много документации, и могут сорваться сделки, если все хорошенько не изучить.

– Я понимаю, папа. Но раз объект огромный, то в том городе, где его сдают, наверняка есть хотя бы один магазин со смартфонами! Чтобы купить там зарядку и написать мне.

– Может быть, она разбила телефон?

– Ну конечно. – Полина помолчала. – Понимаешь, еще эта торжественная часть, с родственниками, с какими-то вашими личными друзьями… Все будут поздравлять, обсуждать, что рядом нет моей матери, а я буду сидеть и думать: ведь она даже не попыталась…

Тон ее внезапно стал тоскливым.

– Полинка, разрешаю тебе слинять со своего дня рождения, – не выдержал Петр. – Подожди, пока любимые бабки подарят тебе цветы и произнесут речь, и уезжай, куда хочешь. Зови друзей, арендуй машину. Денег, сама знаешь, хватает. Бабушки первые выступят по торжественному расписанию, потом я скажу пару слов, и сразу убегай.

– Ты серьезно? – недоверчиво переспросила дочь.

– Абсолютно. Весь этот банкет – это праздник скорее для нас. Что ты такая взрослая и красивая. Вот мы посидим и поговорим об этом.

– А как же бабушка Инга? Она почти месяц готовилась.

– Беру ее на себя.

– Папа!!! – Наконец-то голос дочери заиграл радостными нотами. – Это лучший подарок! Я тогда звоню девчонкам!

Полина отключила связь; Петр коротко выдохнул и поздравил себя: здесь он все сделал правильно. Предстояло выдержать серьезный разговор с матерью, которая вкладывала всю душу в праздник совершеннолетия, но это уже были мелочи; тем более Воронин знал, как переключить ее внимание. Повод для этого был неприятный, но действенный.

В детстве Петр неудачно прыгнул в воду с трамплина и сломал шейные позвонки; долгая реабилитация, физиопроцедуры, травматолог, инструктор ЛФК, страх постоянной неподвижности – он запомнил все. Потом жизнь вновь вошла в привычное русло, пока однажды на трассе прямо перед машиной Воронина не произошло лобовое столкновение и отброшенная ударом «Хонда» не влетела в его автомобиль; резкое и своевременное торможение спасло Воронину жизнь, но хлыстовой травмы шеи[2] он не избежал. Все заново: больница, лечение, страх тетрапареза[3]. И снова все обошлось, но Бог любит троицу, и на одном из объектов Воронин, всегда максимально осторожный, поскользнулся и упал; с небольшой высоты, но самостоятельно встать смог с трудом, чувствуя боль в шее и общую слабость, и с подозрением на смещение шейных позвонков его отвезли в приемный покой. Врач маленькой больнички не выявил признаков смещения либо перелома, однако, посетовав на плохую оснащенность аппаратурой и отсутствие аппарата МРТ, настоятельно посоветовал обратиться в клинику в Рябиновске и следить за любым ухудшением состояния здоровья; а кроме того, походя диагностировал у Воронина признаки пионефроза[4]: Петр ранее действительно перенес пиелонефрит без должного лечения.

– Каменный век! – ругался доктор. – В чем была сложность нормально пройти терапию до выздоровления?!

– Времени не было.

– На инвалидности будет сколько угодно! Недолечил – жди нефрэктомию[5].

Именно об этой теме Воронин решил поговорить с матерью, после того как Полина тайком исчезнет со своего бала, как Принцесса-Золушка. И он точно знал, что это отвлечет Ингу Давыдовну. А мысли старшей дочери он уже переключил. Осталось как-то занять младшую, Галину, которая тоже не понимала, где находится ее мать.

До СНТ «Малиновки», где проживала пропавшая, добрались быстро, и участок Ворониных искать не пришлось: он был вторым от конца товарищества; вдалеке темнел сосново-лиственный лес, в низине зеленела высокая трава. Юков знал, что дальше протекает маленькая речка Синушка, и представил, как было бы чудесно любоваться по пути на работу этим пейзажем, а не однообразными высотными застройками; но пока что по карману ему было бы купить в «Малиновках» лишь небольшой участок под деревянный туалет.

– Красиво, – протянул Славик. – Дорогая здесь земля?

– Довольно дорогая. Все коммуникации проведены, так что место для богатых.

– А где работает эта… пропавшая?

– Риелтором. Но здесь дом ее мужа.

– А муж кем работает?

– Строителем. Что, – фыркнул оперативник, – профессию решил поменять?

– Не думал об этом, – честно ответил Славик. – Но подумаю.

Участок Ворониных окружал высокий ребристый забор; выйдя из машины, Юков сначала дважды нажал на белый квадратик с изображением звонка, после, не дождавшись реакции, постучал по воротам кулаком. Стальные гофрированные листы отозвались глухим гулом.

– Кто это? – раздался из-за забора голос. – Зачем вы стучите? Я слышу звонок.

– Полиция, – ответил оперативник. – Уголовный розыск, Юков моя фамилия.

– Чем обязана? – удивились за забором.

– Мы насчет Ворониной Марии Алексеевны.

Ключ в замке щелкнул, и калитка открылась; из нее вышла моложавая женщина с короткой стрижкой, в стильном спортивном костюме, с тщательно уложенными волосами. Она попросила предъявить удостоверение, ознакомилась с ним и представилась сама:

– Воронина Инга Давыдовна. У вас какие-то вопросы?

– Простите, а кем вы приходитесь Марии Ворониной?

– Свекровью. Я присматриваю за дочерьми моего сына, пока он и супруга в разъездах. Девочки сейчас в торговом центре.

– А где отец девочек? – уточнил Юков.

– Он на объекте. Он начальник бригады, – пояснила Инга Давыдовна, держась за ручку калитки. – Вернется сегодня или завтра. Повторюсь, в чем дело?

– В полицию подано заявление о том, что ваша невестка пропала без вести.

– Да, я уже в курсе, – кивнула женщина. – Мне звонила сватья. Но какое отношение к этому имею я?

– Можем мы осмотреть дом? – проигнорировал вопрос Юков.

Брови Ворониной-старшей медленно поползли вверх.

– Осмотреть дом? На каком основании? Для чего?

– Чтобы исключить совершенное в отношении пропавшей без вести преступление, – обстоятельно пояснил Славик, и женщина изумилась еще больше:

– В отношении Марии? В этом доме? О чем вы говорите?

– Так положено, – не слишком вдаваясь в подробности, сообщил Юков. – Так что же, разрешите пройти?

Инга Давыдовна развела руками и отступила в глубь двора:

– Как будто вы оставите мне выбор! Проходите, только снимите обувь в прихожей, у нас ковролин… – Увидев, что сотрудники смотрят на нее с сомнением, она добавила: – Хорошо, идите так, только старайтесь не наступать на все подряд… хотя я бы, конечно, предпочла первый вариант.

Снимать или не снимать обувь в ходе проведения каких-либо следственных действий или оперативно-разыскных мероприятий – дело каждого участника; разумеется, все без исключения предпочитали не разуваться, в том числе из соображений безопасности: а ну как кинется кто с ножом, что ж, если не получилось обезвредить, то босиком от него убегать? Лишь в случаях, когда нужно было максимально расположить к себе хозяина жилья, сотрудники аккуратно снимали обувь при входе; Юков решил, что данный случай к таким не относится, и пошел как был, кивнув и Славе с понятыми.

Дом Ворониных был двухэтажным и довольно просторным; широкие светлые коридоры, большие окна, задрапированные узорчатыми занавесками, обои спокойных тонов. Инга Давыдовна сообщила, что спальня ее сына и невестки располагалась на втором этаже.

– Все вещи Марии там, – сказала она, – а еще в ванной комнате. Зимнюю одежду мы убрали, но если она нужна…

– Мы сначала осмотрим сам дом, – остановил женщину Юков. – Если что-то понадобится, спросим.

Осмотр длился долго. Обычно при поступлении заявления о пропавшем без вести его место жительства проверяется с целью обнаружения либо следов совершенного преступления, либо свидетельств того, что человек покидал свой дом в спешке или, напротив, перед исчезновением вел себя как обычно; возможно обнаружение признаков борьбы, капель крови, клочков выдранных волос; на улице может насторожить свежевскопанная земля, следы волочения, обрывки одежды. Множество нюансов, на которые может обратить внимание посвященный человек и которые не заметят либо которым не придадут значения посторонние. Однако ни на участке, ни в доме, ни в подвале, ни на чердаке не обнаружилось ничего, хоть сколь-нибудь насторожившего бы оперативника и стажера. Инга Давыдовна, неотрывно следовавшая за их группой, молчала, но весь ее облик выражал иронию и смирение одновременно; когда осмотр был окончен, она спокойно подписала протокол и поинтересовалась:

– Теперь все?

– Все, – кивнул стажер. – Спасибо.

– Пожалуйста, – фыркнула Воронина-старшая. – Я провожу вас…

У калитки Юков сообщил, что по возвращении внучек домой им троим необходимо приехать в полицию, а после – в следственный отдел Следственного комитета для дачи объяснений. Женщина всплеснула руками:

– Вы смеетесь надо мной?

– Почему? – не понял оперативник.

– У нас сегодня праздник, совершеннолетие старшей внучки! Нет, это исключено, никакой полиции.

– Вы хотите, чтобы мы оформили это приводом? – вкрадчиво спросил Юков. – Тогда день рождения точно ей запомнится.

– Вы меня без ножа режете! Хорошо, как только дети вернутся, мы сразу приедем к вам. РОВД, что на Коммунистическом?

– Все верно. Долго мы вас не задержим, – пообещал оперативник. – И скажите, у вас есть догадки, почему мобильный Марии так долго находится вне зоны доступа? Она часто его отключала?

– Я бы сказала, что он часто отключался сам. Мария не слишком аккуратно заряжала телефон, – пожала одним плечом Инга Давыдовна. – И зарядки постоянно ломались, она их перекручивала. Так что это как раз неудивительно.

– Спасибо вам еще раз, и ждем в отделе.

Воронина-старшая с недовольным видом кивнула, закрывая за непрошеными посетителями дверь.

– …Что теперь? – поинтересовался Славик, когда они отъехали от дома. – Надо будет еще к матери Ворониной съездить, там все осмотреть?

– Можно. Чем больше бумаг, сам знаешь…

Осмотрели и однокомнатную квартиру Лайковой; аккуратное уютное жилище, тоже в светлых тонах, цветочки на подоконниках, картины на стенах. Заодно Юков попросил фотографию супруга пропавшей Марии, и ее любезно предоставили, продемонстрировав на экране айфона.

– Раньше все снимки в ателье печатались, – задумчиво произнесла Лика Леонидовна. – Каждая фотография была дорога, выбирали место в альбомах, компоновали. Мы готовились, позировали. А сейчас…

Не дав увлечь в ностальгию себя и Славика, который вообще вряд ли помнил такие времена, Юков еще раз уточнил, не было ли у пропавшей последнее время проблем, которые беспокоили ее, помимо ухода от мужа.

– Младшая дочь ее волновала, – подумав, ответила Лайковая. – Проблемы со здоровьем, социальная адаптация… Но у них были деньги, чтобы лечить Галиночку. Маша просто переживала, как будет развиваться и вливаться в общество больной ребенок. Сами знаете, сейчас и здоровым непросто… А в остальном – все в порядке. О работе она тоже не говорила ни одного плохого слова, ее поощряли, давали грамоты… И Томи, ее любовник, не давил на нее, не торопил с уходом…

– И вы считаете, что, признайся Мария мужу, что уходит от него, он не мог бы совершить в отношении нее преступления?

– Что вы, – отмахнулась Лика Леонидовна, – Петр – чудесный человек. Властный, да, но выдержанный, спокойный. Может быть, они и поругались бы, но после зять с миром отпустил бы мою дочь. Я повторяю: это я не хотела, чтобы Машенька бросала семью, сама она ничего не боялась…

По всему выходило, что Воронину окружали сплошь положительные люди; на работе – одни поощрения и повышения; любовник терпеливо ждал, муж был снисходителен, завистников тоже не установили… Тогда куда могла пропасть молодая женщина на ярком автомобиле?

В практике Юкова бывали случаи, когда объявленные пропавшими без вести граждане находились в другом регионе целыми и невредимыми и объясняли свое исчезновение усталостью от привычного образа жизни. Но у такой категории лиц отсутствовали дети и стабильная работа… Чаще же всего при той совокупности обстоятельств, которая наличествовала в материале проверки по пропаже Ворониной, потеряшек находили мертвыми, и в лучшем случае – от приступа внезапной болезни, или ДТП, или, бывало и такое, в результате суицида. В основном же исчезнувшие граждане, бывшие при деньгах и с транспортным средством, становились жертвами внезапных или спланированных нападений и умирали смертью мучительной.

Вспомнив дело двухгодичной давности, когда семья нелюдей, ныне покойных, останавливала на трассе автомобили, высылая к дороге якобы просящего помощи ребенка, а потом расчленяла хозяев машин и ела части тел, Юков мысленно вздрогнул. Что, если, как в стандартном фильме ужасов с продолжением, кто-то из проклятого семейства не сгорел в старой избушке зимой, а ухитрился провести ту роковую ночь не дома и теперь продолжает славную традицию антропофагов[6]? Это дело выпило, продолжая людоедские аллегории, столько крови из сотрудников РОВД, что еще один его виток в текущем десятилетии, наверное, некому было бы потянуть. Отогнав непрошеные воспоминания, капитан попрощался с хозяйкой квартиры.

– …А что теперь? – Славик, как обычно, не менял репертуар. – Осмотрим офис?

– Офис подождет, – уверенно сказал Юков, заводя мотор машины. – Во-первых, она там не появлялась с момента исчезновения, а во-вторых, слышал? Воронину ждало повышение. Что мы там будем искать?

– Записки какие-нибудь. С угрозами. От недовольных клиентов.

– Недовольные клиенты в суд подадут. А если и начнут писать, то СМС, а уж никак не бумажки подкидывать.

В словах стажера была доля истины, но у Юкова и без того хватало дел; а если следователь сочтет нужным интересоваться риелторской деятельностью Ворониной и искать мифические записки, пусть сам туда и отправляется. Или, в крайнем случае, они осмотрят рабочее место пропавшей, когда наведаются к ее любовнику…

Томислав Вукас перепроверил реквизиты договора, отправил файл и отодвинулся от стола, потягиваясь; клиент должен был подъехать через час, времени более чем достаточно; даже зеленый чай успеет выпить. И дыхательные упражнения не помешают, чтобы не думать о проклятых бумагах. Не думать, куда Мария дела часть важных документов, без которых дела могут пойти не по плану. Хорошо, что удалось забрать хотя бы одну папку у ее матери; но там была хорошо если половина документов! Вместе с Марией пропали общие полугодовые наработки, контакты людей, предварительные договоренности, потенциальные клиенты, которых нужно было заполучить себе в ближайшее время, пока не пошли нехорошие слухи. А значит, пропали и еще не полученные деньги. А нехорошие слухи вполне могут и начаться раньше, чем предполагал Вукас, и тогда он останется без гроша. А так хочется начать работать на себя.

«Надо было сразу забрать у нее эти бумаги, – зло подумал он. – А теперь – где их искать?!» Директор фирмы сначала разозлился на отсутствие Ворониной, потом обеспокоился, а сейчас рвет и мечет: это и его прибыль тоже; но у него – прибыль, а у Вукаса – возможность новой жизни.

Хорошо бы сейчас сесть в позу лягушки или лотоса! Когда у Вукаса будет свой кабинет, он станет использовать все практики, а пока придется довольствоваться дыханием 4–4-8, максимально не привлекающим внимания, и смотреть на июльскую зелень за окном.

В полиции привычно бурлила жизнь; на вернувшегося из «Малиновок» Юкова в дверях отдела розыска налетел новенький сотрудник, лейтенант Кимиров, и с ходу стал излагать детали какого-то происшествия.

– Киндер, не тарахти, – остановил его капитан. – Во-первых, привет… Во-вторых, помедленнее. Куда ты выезжал?

У Кости Кимирова ударение в фамилии ставилось на первую гласную, отчего в отделе его поначалу называли то Киллеровым, то Киндеровым, а от замначальника полиции общественной безопасности Панкратова, который частенько любил влезть не в свои дела, чтобы их комментировать, он услышал зачем-то брошенное в свой адрес «Кикиморов». Костя в долгу не остался, назвав замначальника ПОБ Кастратовым, и сотрудники перестали друг с другом здороваться. Это напоминало уровень детского сада, но иногда и у взрослых серьезных людей рассудок, бывает, сбоит. «Киндеров» по итогу сократилось до «Киндера», а вот Панкратову пришлось похуже.

– Пожар в Красногорном, – нетерпеливо повторил Кимиров, – двое колдырей обгорели до головешек. Я их в морг отправил, съездишь потом, опишешь как положено.

– А документы какие-то остались?

– Да, в несгораемом сейфе, как раз код подбираем. Ну какие документы, Денис, весь дом от жара обуглился. Там и от людей одни скелеты. Ну один точно хозяин дома, а вот другой – непонятно. Но вроде тоже мужик.

Зная Кимирова, Юков не сомневался, что тот сделал максимально возможное, чтобы установить личность покойных; однако в таких ситуациях он предпочитал выезжать на место происшествия сам. Была на его памяти пара случаев, когда на месте сгоревших домов находили останки «точно хозяина», а потом загулявший или уехавший в командировку хозяин, вернувшись, с удивлением узнавал, что его уже отпели. Бывало и такое, что родственники в состоянии стресса опознавали фрагменты сгоревших тел и даже хоронили их, а после оказывалось, что в гробу лежит чужой человек, случайно забредший в дом перед пожаром. И этого человека так же активно разыскивает, например, отдел розыска соседнего города.

– Не переживай, – прочитал его мысли Киндер, – участковый там крепкий, разберется, кто помер. Там в другом загвоздка, не криминал ли это.

– Почему криминал?

– Ну я не специалист, но вроде у одного на черепе трещина.

– Час от часу не легче! – выругался Юков. – Так а следователя почему не позвал?!

– Да ты Шомина знаешь, у него вечно – допросы, очные ставки, давай вечером… Стажер приехал, низенький такой, но он еще меньше моего разбирается. И потом, кто его знает, может, это от жара кости лопнули.

– На черепе?!

– Ну ладно, может, упал и ударился. Или посмертно. Или вообще это от операции след, а я не понял… – махнул рукой Кимиров. – В общем, трупы забрали, а судмед если скажет, что смерть насильственная, тогда уже Шомин пусть свои допросы хоть на декабрь переносит и едет.

Юков недовольно подумал, что в который раз нарушаются разумные пределы участия стажеров в следственных действиях. Конечно, изредка встречались уникумы, которые могли работать самостоятельно уже через месяц интенсивного сотрудничества, однако большинство из бывших студентов были очень хороши в теории, но не слишком представляли себе, что с ней делать на практике. Одно дело – посылать стажера осматривать место происшествия по незаконному проникновению в жилище: там практически всю работу по осмотру возьмет на себя эксперт-криминалист, только успевай записывать, а участковый тем временем опросит всех очевидцев. Но другое – в ситуации, когда от правильной оценки обстоятельств произошедшего зависят и последующие действия следственно-оперативной группы. Если два пьяницы приняли погибель от отравления угарным газом либо от термического воздействия или падения конструкций дома – это одно. Если кого-то из них до пожара придушили либо тюкнули по голове до смерти, нужно устанавливать весь круг лиц, возможно причастных к криминалу, а также свидетелей, очевидцев и прочее. А как может понять, что произошло, стажер, едва ли не единожды сталкивавшийся с осмотром трупов?

Справедливости ради, Юков не смог бы назвать случаев, когда из-за неверных действий практикантов терялись важные улики, а вот следователя, уронившего орудие преступления в канализацию и никому не сказавшего об этом, помнил. Тогда с неба лил чудовищный по своей силе дождь; убийство произошло за гаражами: муж подкараулил любовника жены и трижды ударил его ножом в грудь. Нож обнаружили, тщательно упаковали и передали следователю; после осмотра, направляясь к машине, тот поскользнулся на мокрой дорожке и упал, повредив правую руку. Пока незадачливого следователя поднимали, пока смотрели, что с конечностью, пока везли в травмпункт, о вещдоке, разумеется, никто не вспоминал; а спустя три недели пришла судебно-медицинская экспертиза с заключением о том, что удары, обнаруженные на трупе, не могли быть нанесены ножом, представленным на исследование.

Дело едва не развалилось, а преступнику всерьез решали не продлевать нахождение под стражей, когда следователь признался, что «тот самый» нож он выронил при падении и он через щели провалился в ливневку; ничтоже сумняшеся, чтобы не позориться, следователем было принято решение заменить нож на похожий. Ливневку вскрыли, нож нашли, но нервов было испорчено изрядно, а еще больше затрачено сил и времени. В этом плане стажеры, пожалуй, были попредсказуемее, потому что о любом своем косяке рассказывали сразу. И все же Юков терпеть не мог неопределенность и поставил себе напоминание набрать номер телефона судебно-медицинского эксперта через пару часов.

– Ну, еще две кражи, насчет твоих тем – больше ничего, – закончил Кимиров.

– Ладно, – решил Юков, – с пожаром разберемся. Идем к себе.

За дальним столом в просторном кабинете, чудом доставшемся простым сотрудникам, а не руководству, сидел оперативник по линии тяжких и особо тяжких преступлений майор Муфаев и что-то изучал с мрачным видом; обычно чистый, стол его был завален папками и документами.

– Ты материал по Ворониной уже видел? – поинтересовался у него Юков. – Он нам двоим отписан.

– Видел, видел…

Мало довольный тем, что ему тоже придется включаться в работу по пропавшей без вести, Муфаев постучал согнутым пальцем по стопке бумаг:

– У меня еще вон… с прошлой недели, и ни на миллиметр тоньше не стала. Почему ты решил, что по Ворониной криминал?

– Не решил, предположил. Но обоснованно: двое детей, одна из которых несовершеннолетняя, стабильная работа, плюс пропала с машиной.

– Тут написано, что у нее любовник был.

– Был, – кивнул Юков. – Но она к нему не ушла. Точнее, не дошла, но вообще собиралась. Я изначально выдвинул предположение, что муж к исчезновению руку и приложил, хотя даже теща утверждает, что он святой человек, терпеливый как удав.

– А по камерам что? Где автомобиль?

Муфаев хорошо помнил те дни, когда чуть ли не единственными приборами-фиксаторами на протяжении всей дороги были радары сотрудников ГИБДД, и не «БИНАР» и «Арена», а максимум «Искра». И ручная видеокамера. Теперь же, когда устройств понатыкано на каждом столбе, а «сигнал жпс» отслеживается при желании чуть ли не с погрешностью в полтора метра, Муфаев никак не мог объяснить, почему многие преступления по-прежнему остаются нераскрытыми. И активно выступал за оцифровку всего человечества и тотальный контроль, периодически даже приводя какие-то разумные доводы.

– По камерам ее авто одиннадцатого вечером выехало в сторону СНТ «Малиновки», но по дороге потерялось. После моста.

– А что за авто?

– «Дэу Матиз».

– У-у, – присвистнул майор, – да его в любую лужу могли столкнуть, вот тебе и потерялся. Цвет хоть не серый?

– Красный, – пожал плечами Кимиров, – а толку, все равно не обнаружен.

– Запросили билинг, – внес свою лепту в разговор Юков, – но свекровь говорит, что пропавшая не очень аккуратно заряжала телефон, так что я не слишком на результат надеюсь.

– Неаккуратно заряжала? Риелтор? Ты серьезно?

– За что купил, – развел руками Юков, усаживаясь за свой стол. – Хотя действительно странно, это же основной рабочий инструмент. В общем, ищем машину, опрашиваем родственников, все как обычно. А муж сейчас в командировке, но вроде бы сегодня возвращается.

– Вот с ним в первую очередь надо разговаривать, – пробормотал Муфаев, погружаясь в свои бумаги.

К облегчению Юкова, в течение получаса поступили сразу две хорошие новости: нашлась страдающая деменцией бабулька из хутора Плодородного, а также закончились деньги у беглецов из рябиновского интерната, и они решили вернуться в родные пенаты. Бабульку изловили сотрудники ДПС, когда она брела по трассе и спрашивала, правильно ли направляется в северный город Муравленко. В принципе, как оценили гайцы, шла бабулька правильно, но вряд ли бы ей удалось одолеть таким темпом почти четыре тысячи километров, поэтому перед дальней дорогой ее препроводили в больничку, а оттуда уже отправили запрос, не терялась ли гражданка. Интернатовские ребята пришли сами и теперь писали корявые собственноручные объяснения, что ушли, потому что лето, гуляли, потому что получили пособия, вернулись, потому что стало нечего есть, и претензий ни к кому не имеют.

– Вы и так уже на учете стоите, – упрекала их заведующая интернатом, немолодая сухопарая женщина. – Вас же на нормальную работу потом не возьмут!

– Это на какую? – уточнил, вытирая нос рукой, один из беглецов.

– Врачом, например!

– Врачом возьмут, – авторитетно сказал второй. – Их сейчас мало.

– Тогда в полицию не возьмут!

На лицах интернатовских пацанов отразился такой суеверный страх перед своим будущим, в котором им придется искать работу в полиции, что Юков не сдержал усмешку. Молча дописав объяснения, троица попрощалась и отправилась в интернат, а оперативник смог заняться текущими делами.

Инга Давыдовна хоть и была крайне недовольна, но спустя пару часов привезла в отдел двух дочерей пропавшей без вести Ворониной. Присутствовать при даче объяснений, не являясь законным представителем девочек, она не могла, но настояла, чтобы ей дали пообщаться с сотрудником ОДН и психологом, участие которых обязательно при любых действиях в отношении несовершеннолетних; только после этого ею было дано согласие на опрос девочек. Старшая, Полина, на вопросы отвечала спокойно и рассудительно, но с некой долей раздражения в сторону пропавшей матери. Возможно, это объяснялось еще и тем, что именно сегодня ей исполнялось восемнадцать и день своего рождения девушка проводила в отделе уголовного розыска, да еще и по такому серьезному поводу.

– У ваших родителей были конфликты между собой? – среди прочих вопросов поинтересовался Юков.

Девушка усмехнулась:

– В какой семье их нет?

– Из-за чего они происходили?

– Не знаю, у меня нет привычки вмешиваться. Взрослые люди, сами решат.

– Возможно, из-за денег?

– Что нет, то нет. Они оба нормально зарабатывают. Да и в акции какие-то удачно вложились еще лет сто назад, проценты идут немалые. У них вклад напополам. – Полина вздохнула, поправила волосы; Юков отметил, что они тщательно уложены, да и макияж девушки был выполнен очень умело. – Больше ссорятся по бытовым вопросам. Мама не любит убираться, например, или в магазинах не то покупает. Отец любит авокадо, а она берет капусту.

– Специально?

– Просто рассеянная. Вечно все забывает: то ежедневник, то ключи… звонит потом: привези то, привези это. – Полина дернула плечом. – Два раза с пар меня снимала, сделки какие-то денежные были, а она документы оставляла дома. И не скажешь же клиенту – извините, я технический паспорт забыла. Или свидетельство о праве собственности.

– А могла она, например, съехать со знакомой дороги и заблудиться?

Девушка задумалась, вспоминая.

– Да нет, – через несколько секунд сказала она, – мать рисковать не любит. Да и машинка маленькая, по бездорожью увязнет, так что она всегда ездит обычными маршрутами.

– Скажите, подруг или друзей ее вы знаете?

– У нее их нет, – отрезала Полина.

…Младшая дочь пропавшей Ворониной, Галина, вошла в кабинет, прижимая к и без того выдающемуся, а теперь еще и распухшему красному носу платок в темных пятнах от влаги. На щеках девушки засыхали дорожки слез. Присев на край стула, она прерывисто вздохнула и спросила:

– Еще ничего не известно?

– Нет, – покачал головой оперативник, – но вашу маму ищут. Всеми силами. Нам нужно опросить вас, вы… можете отвечать на вопросы?

– Да, конечно.

Галина закивала, и от этого ее вид стал еще более несчастным. Ей было пятнадцать, но выглядела девушка старше: крупная, широкоплечая, чуть полнее, чем следовало бы в ее возрасте, с намечающимся вторым подбородком; она была одета в плотный комбинезон с кучей застежек и от этого казалась еще больше. Психолог своим обычным успокаивающим голосом задала пару вопросов, и Юков приступил к опросу:

«Галина… в последнее время было что-то необычное в поведении мамы?»

«Она не делилась своими планами? Были какие-то идеи, ей несвойственные?»

«Не появлялись ли у нее новые знакомые?»

«Что известно о ее работе?»

«Что беспокоило ее последнее время?»

«Какое у нее было настроение, не было ли перепадов?»

«Часто ли мама пила алкоголь?»

«Жаловалась ли она на нехватку денег?»

«На что вообще она жаловалась?»

«Насколько доверительные отношения между вами?»

И так далее и тому подобное; список вопросов конечный, но не исчерпывающий. Те же самые, что задавались до того старшей сестре; и те же самые ответы, только на вопрос об отношениях матери с отцом Галина ответила:

– Они очень любят друг друга. Семья – это самое важное для нас. Родители вместе двадцать лет, можете себе представить?..

Голос ее прервался.

– Последний вопрос, – сказал оперативник. – После того, как мама уехала, из дома ничего не пропало? Документы, вещи, может быть, украшения? Папа ничего не говорил об этом или, может, это бросилось в глаза?

Девушка покачала головой, всхлипнула и громко высморкалась.

– Извините, – прошептала она. – Ничего не пропало, только мама…

Напоследок Юков решил опросить и свекровь пропавшей Ворониной. Идею дачи объяснений дама поначалу приняла в штыки:

– Вы что же, уважаемый, и меня подозреваете?

– Почему же сразу – подозреваем, – как можно галантнее произнес Юков. – Возможно, какие-то детали в вашем рассказе помогут нам установить истину.

– Насколько я поняла, – стояла на своем та, – мало того что вы опрашивали меня в моем доме, так теперь всем нам сейчас придется ехать в Следственный комитет и беседовать со следователем. И к чему трижды повторять одно и то же?

– Так положено, – вновь выдав стандартную фразу, вежливо улыбнулся оперативник. Естественно, «положено» никем не было, но по неочевидным преступлениям лучше перестраховаться: что упустил следователь, дополнит оперативник, и наоборот; плюсом было и то, что во время повторной дачи объяснений люди вспоминали ранее забытые важные подробности либо, наоборот, начинали путаться, что помогало изобличить их.

– Ну если «положено», – скривилась дама, но отдала ключ от машины Полине и велела ждать ее там, после чего проследовала в кабинет.

Психолога и сотрудника ОДН Юков отпустил и приступил к опросу бабушки; поначалу – ничего нового, а потом…

– У Марии был любовник, – спокойно сказала дама. – Мой сын или знал и закрывал глаза, или слепо доверял жене, но это было так очевидно. Она совсем потеряла стыд последнее время.

– А кто это был, вы знаете?

– Понятия не имею. Если моего сына все устраивало, зачем же мне вмешиваться? Я только следила, чтобы она не носила грязь в дом.

– Грязь?

– Заставляла ее сдавать кровь на анализ. На венерические заболевания.

– И она соглашалась? – недоверчиво спросил Юков.

Инга Давыдовна усмехнулась:

– Проще раз в два месяца кровь сдать, чем разводиться, верно?

– Но… – Оперативник помолчал. – Она никак не реагировала на это? Все же есть, согласитесь, – он поискал слова, – элемент унижения? Почему просто не уйти?

– Найдете ее и спросите, – равнодушно сказала Воронина. – Может, она как раз от нас и ушла наконец. Жестоко по отношению к девочкам, но лучше так, чем постоянная ложь.

– И ваш сын никак не реагировал на ее измены?

– Чем вы слушаете? Я уже сказала: он или не знал, или все прощал ей. Мой сын сильно любил Марию, это я знаю точно. Сколько она ни провоцировала его, максимум он повышал голос. И то извинялся после. – Воронина вздохнула. – Дарил ей украшения, цветы… Сильный мужик, а с ней вел себя как тюфяк.

– То есть ссор у них не было?

– Разве что в бытовом плане. Оба не любили мыть посуду и готовить. Но это такие мелочи…

– Когда вы видели Марию последний раз?

– Одиннадцатого августа. Она поехала на работу, как обычно. Перед тем мы пили кофе, я читала, она слушала утренние новости. Затем обулась, вывела машину из гаража и уехала.

– Почему вы так долго не подавали заявление о ее исчезновении? – спросил Юков.

– Я? – удивилась Инга Давыдовна. – Зачем оно мне? Исчезла, туда и дорога.

Задав еще несколько вопросов, оперативник дал Ворониной подписать объяснение, подсказал, как коротким путем добраться до следственного отдела рябиновского комитета, и проводил к выходу, после чего вернулся в кабинет и стал у двери, задумчиво глядя на свой стол.

– Вот это семейка, – ошарашенно сказал молчавший все это время Кимиров, который во время дачи объяснений занимался рутинной работой: составлял справки по разыскным делам, подготавливал запросы и систематизировал полученную информацию. – Муж жену не ищет, бабка анализы требует, старшая дочка пришла о пропавшей матери говорить и накрасилась как на свадьбу. Только у младшей хоть какие-то эмоции.

– У старшей сегодня день рождения, – зачем-то уточнил Юков.

– В первую очередь у нее мать пропала без вести! Тоже не каждый месяц такое событие.

– Да, ты прав. Семья замороженная. Посмотрим, что муженек скажет.

– Налетели, гляньте на них, – буркнул из своего угла Палеев, составлявший ответы на поручения. – Все вам не так. Истерят заявители и просят немедленно найти пропавшего – вас раздражает. Спокойно дают объяснения по делу, не размениваясь на эмоции, – «замороженные». И кстати, вспомните, как умолял найти свою матушку гражданин Быхов и что из этого вышло.

Пару лет назад в уголовный розыск действительно подавал заявление о пропавшей матери эксцентричный мужчина, рыдавший на пороге кабинетов, рассылавший во все инстанции жалобы на бездействие сотрудников и обещавший без воды и пищи ночевать под РОВД, пока его старушка-мать не будет найдена и он не сможет прижать ее к своей хилой груди. Упомянутая же старушка-мать как в воду канула, а Быхов успел даже засветиться на телевидении со своими слезными упреками в адрес правоохранительных органов. Спустя полгода заявитель скончался от естественных причин, связанных с болезнью, и на местном канале вышла обличающая передача о бездействии полиции и о том, как сын пытался найти мать самостоятельно и даже умер, не дождавшись, пока рябиновское РОВД хотя бы почешется в направлении розыска пропавшей. Юков и оперативники по линии тяжких преступлений устали давать объяснения по поводу данной ситуации. А еще через пару месяцев в дом Быхова заселилась его племянница, любительница природной красоты и ландшафтного дизайна, которая решила возродить старый, давно засыпанный землей колодец, для чего позвала соответствующих специалистов; а те дорылись до завернутого в ветхие прогнившие простыни трупа старушки-матери с переломом подъязычной кости, что свидетельствовало об удушении покойницы. Справедливости ради, при первоначальном выезде на место происшествия колодец тоже раскапывали, хотя и выглядел он так, как будто к нему не прикасались десятки лет; но копали поверхностно, на полметра максимум, и еще потыкали вглубь прутом. Трупоискатель тогда никто не применил, а служебная собака то ли не учуяла запаха из-за табака, которым Быхов, а в личности убийцы не было никаких сомнений, обильно посыпал труп матери, то ли была не в настроении, но к колодцу даже не подошла. Случай был резонансным, служебная проверка проводилась и в отношении оперативников, и в отношении следователя, который выезжал на место происшествия и не обнаружил труп, но позже все затихло само собой.

– Ну ты вспомнил, – буркнул Юков.

– А что – вспомнил? Быхов больше всех тогда орал, что надо мать искать. А эти не орут, и вам все равно не нравится.

– Потому что у нас уже были такие, не орущие, – встрял и Киндер. – Когда Соловьев потерялся, жена его тоже себя вот так вела: макияж, прическа, духами пахло метра за три. Вроде бы и переживает, что муж пропал, а глаза холодные. И в итоге что? Сама же его и порешила, со своим любовником. И все это время, пока мы искали живого Соловьева, знала, что он лежит, зарезанный, на пустыре, под ветками.

– Когда у вас уже кабинеты отремонтируют? – с досадой поинтересовался Юков, которому эти переговоры мешали работать. – Вас тут слишком много собралось, комментаторов, и это еще Симон на выезде.

Палеев неопределенно хмыкнул:

– К осени обещали. Какого года, не сказали.

С ремонтом кабинетов не повезло конкретно отделу угро. Бригада, бодро и аккуратно обновившая фасад трех корпусов РОВД и выполнившая объемную внутреннюю работу в следственном отделе, ИВС и дежурной части, застопорилась на уголовном розыске из-за какой-то не прошедшей по оплате документации. Когда в бухгалтерии разобрались и услуги оплатили, бригада, которой было невыгодно простаивать в ожидании чуда, уже работала на другом объекте, где деньги выдали своевременно. Разумеется, от исполнения договора никто не отказывался, но сроки были существенно перенесены, и если кабинеты, например, в отделе по делам несовершеннолетних хотя бы не трогали изначально, то половину помещений в уголовном розыске уже подготовили под свежий ремонт, и находиться там было возможно, но крайне некомфортно, поэтому сотрудники кочевали по оставшимся без содранной штукатурки и обоев уголкам.

– К осени – слишком долго, – сообщил Юков. – Сами не хотите на субботник выйти и все доделать?

– Поступала такая инициатива. От Кастратова. Мол, раньше между раскрытием преступлений чуть ли не кирпичи самостоятельно клали, а теперь даже поштукатурить не могут.

– Ему хорошо говорить, – вклинился в разговор Кимиров, – их флигель под ключ сделали. Сейчас можно ходить и умничать. Пошел бы и сам сделал, у него меньше всех работы.

– Ладно, я понял, буду терпеть вас всех до сентября, – вздохнул Юков.

Лика Леонидовна забрала цветы, как и просила сватья; сходила на укладку; немного посидела в парке. Ей было тревожно и не хотелось возвращаться домой.

– Галенька, дорогая моя, – позвонив младшей внучке, радостно начала она, – а ты сейчас где?

– Едем домой, – сказала Галина. – К Поле в три часа приглашен парикмахер, может, и мне прическу успеет сделать. Тоже хочу быть красивой.

– А что ты подарила Полине?

– Бабушка, ну ты что, – понизила голос девочка, – это же секрет. Такое спрашиваешь!

– Я поняла тебя. Все подарим на торжестве. Скажи мне… – Лайковая запнулась, потом продолжила, – мама не звонила?

По наступившему молчанию в трубке, прервавшемуся всхлипом, все стало понятно.

– Не плачь, дорогая, – попросила Лика Леонидовна. – Скоро все наладится. Передашь трубку Поленьке?

Тон Полины был несколько холоднее, чем обычно, и Лайковая ее понимала: за всеми этими переживаниями совершеннолетие старшей внучки волей-неволей отошло на второй план, и мало того что не дает о себе знать мама, еще и отца нет рядом. Они поговорили буквально десять секунд и попрощались до вечера.

– Надеюсь, сегодня она объявится, – почти равнодушно сказала Полина напоследок.

Разъединив телефонную связь, Лика Леонидовна тяжело выдохнула, почти со стоном.

Всю правду оперативнику она не рассказала.

Когда Мария была подростком, она трижды исчезала: в шестнадцать лет уехала на велосипеде в соседний город и не давала о себе знать неделю; в восемнадцать взяла машину отца и отправилась на море, выключив телефон; в девятнадцать уехала автостопом в Москву, не сказав родным ни слова. Марию показывали психиатру, и он диагностировал дромоманию[7]: склонность к спонтанным изменениям местоположения; добавил, что это может быть симптомом шизофрении. Лика Леонидовна тогда не слишком расстроилась: по крайней мере, нашлась причина этих уходов; кроме этого, Мария ничем среди окружающих не выделялась, а вероятность передачи болезни ею по наследству была довольно мала. Психиатр сказал, что шизофрения может никак и не проявиться, за исключением таких внезапных исчезновений; с этим можно было жить.

В Москве Мария познакомилась с Петром, и ее уходы из дома прекратились. Лайковая посчитала это благословением. Но что, если недуг дремал, а спустя время в стрессовой ситуации дал о себе знать? Тогда, получается, в полицию обращались зря: а ну как принудительно поставят Машу на учет в психиатрической лечебнице, хотя сейчас насильственно этого вроде бы не делают… Но, так или иначе, вся семья Ворониных непременно узнает о ее болезни, если не придумать внятных объяснений, а сватье Инге хватит любого подозрения, чтобы обвинить невестку в болезни Гали…

Больная внучка и так была тяжелой темой для семейного общения; как водится, ее баловали и любили, иногда даже несколько сверх меры, чтобы она не чувствовала себя хоть в чем-то обделенной; а ведь девочки росли, и увеличивался разрыв между ними. У Полины были друзья, интересы, планы на жизнь; Галина жила фантазиями, часто плакала и бурно реагировала на любые внешние изменения, даже если они не затрагивали ее лично. Пока сватья была уверена, что это результат досадной «поломки генов», к Марии не было претензий; просто больной ребенок, это случается. Но узнай Инга о наследственности…

А вдруг что-то все же случилось с дочерью? Значит, ее заявление совсем не зря. Лика Леонидовна, несмотря на все свои опасения, надеялась, что полиция уже занялась поисками; почему-то она представила, как люди в форме ходят по домам разных городов и ищут ее пропавшую дочь, и Лайковой полегчало.

На черепе трупа, обнаруженного в сгоревшем доме поселка Красногорского, судебно-медицинский эксперт трещины не обнаружил; зато два ребра у покойника были сломаны непосредственно перед пожаром. В причинно-следственной связи со смертью, однако, переломы не состояли, и был сделан вывод, что погорельцы, предположительно, передрались, потом напились до положения риз и выключились, не затушив сигарет: пожарные дали предварительный ответ, что пожар связан с халатностью самих погибших. Материал по сломанным ребрам передали в следственный отдел полиции, чтобы там вынесли постановление об отказе в возбуждении уголовного дела.

– А опознавать их как? – угрюмо поинтересовался Юков в никуда. – Со слов таких же алкашей, которые маму не помнят?

– Участковому скажи, пусть привезет наиболее вменяемых.

– Это ж Красногорский, – хмыкнул Муфаев. – Где он там таких найдет?

Поселок Красногорский, когда-то бывший вполне зажиточным и славившийся своими коровниками, за последние десятилетия превратился в очередное темное пятно на карте России. Предприниматель, выгодно купивший в свое время у государства и развивавший в этих краях бизнес, в одно не самое лучшее утро был найден повешенным; наследники не нашли, кому сбагрить молочную ферму целиком, разными путями распродали коров, разобрали то ценное, что оставалось, и бросили предприятие, здания которого с годами ветшали, хирели и постепенно превратились в пристанище бездомных асоциальных личностей, иногда в буквальном смысле последнее. Периодически участковый наведывался туда и лично в разное время нашел не меньше четырех покойников. Поскольку ферма изначально давала основную работу жителям поселка, те с ее ликвидацией оказались в положении довольно незавидном; одни уехали, заколотив двери своих домов, а кто-то начал тихо спиваться или наркоманить. Отыскать адекватного человека было действительно почти непосильной задачей.

– В конце концов, участковый пусть и опознает, – принял решение капитан. – Он всех пьяниц должен знать.

Однако участковый перещеголял сам себя и привез целых двух свидетелей того, как «Витька Мокшин с евонным корешем» вместе планировали распивать спиртные напитки. Свидетели воняли нещадно, но вели себя осмысленно и были преисполнены важности визита.

– А что за кореш? – уточнил Юков, выключая сплит и открывая окно. – Местный?

– Не. С Москвы.

– Откуда-откуда? Ничего не путаете?

– Зачем путать? – оскорбился дядька с фингалом под правым глазом. – Евонная жена тутошняя, а он с Москвы.

– А зовут как его?

Свидетели переглянулись и синхронно пожали плечами.

– Хорошо, а где его жена?

– Кто?

– Жена.

– Евонная, – тихо подсказал Муфаев.

– Так померла, – недоуменно, как будто весь отдел уголовного розыска РОВД Рябиновска уже был оповещен о кончине, ответил тот, что без фингала. – Кореш-то на похороны приехал.

– Мозг у нее сгнил, – сипло поддакнул второй.

– А имя у кореша есть? – Терпение Юкова было безграничным.

– А хто его знает. Витька его «братан» называл.

Капитан выдохнул и принялся печатать объяснения. На самом деле свидетели оказались довольно ценными: мало того что уверенно опознали «Витька», так еще и дали наводку на второго мертвеца: нужно было просто выяснить, за кем была замужем покойная…

– …Как звали жену? Евонную?

– Танька. Татьяна Вешкова.

– Вешкова замужем не была, – прогудел участковый.

– Была, – уверенно ответил тот, что с фингалом. – Она хвасталась, что муж у нее в Москве.

– Официально – не была. Я съезжу к родственникам, – обратился участковый уже к Юкову, – поспрашиваю, с кем она жила последнее время. Он, незадача, на похороны приехал, когда я в Овражке был. Вчера похоронили, а утром уже и он откинулся. Но это точно не из нашего поселка, лично пересчитал, все целы.

– Буду ждать информации, – с благодарностью сказал Юков, в очередной раз подумав, насколько нужно любить людей и свою работу, чтобы почти круглосуточно обслуживать территорию размером с пол-Милана да еще и помогать другим сотрудникам. Впрочем, участковый Веселовского ТПП ангелом далеко не был и в качестве профилактики предпочитал «наподдать» и «угомонить».

При помощи свидетелей опознав в морге тело Мокшина, капитан созвонился со следователем и согласовал действия по материалу об исчезновении Ворониной.

– Я все санкционирую, – сказал следователь Шомин; на заднем плане слышалась какая-то перебранка. – Давай позже переговорим, тут у меня очная ставка.

Муж пропавшей без вести должен был приехать к офису компании, в которой он работал, к четырем часам; об этом Юкову сообщила жизнерадостная помощница руководителя, уточнив:

– С кем Петру Владимировичу связаться?

– Мы сами перезвоним, – пообещал оперативник.

Присутствовавшая при разговоре полиграфолог отдела Кристина, кабинет которой расположили в отделе уголовного розыска, вследствие чего она часто заходила к оперативникам узнать новости, поинтересовалась, планируется ли в отношении Воронина проверка на детекторе лжи. Коллеги призадумались.

– Да кто его знает, – поразмышляв, сказал Юков. – Вначале надо лично пообщаться. Но по характеристикам он не слишком-то похож на убийцу.

– А если жена сказала, что уходит к любовнику? – возразил Муфаев. – Тут любой вспылит, а дальше – что угодно может произойти. Мог вывезти куда-нибудь, убить и закопать. Или вон на любой строительный котлован труп оттарабанить и втихую бетоном залить.

– Ты думаешь, это такое бесшумное дело – лить бетон?

– А что там шумного? Это же не стекло бить.

– Это да, – задумчиво сказал Юков. – В любом случае пообщаться надо.

На беседу с Ворониным капитан хотел взять майора Палеева, спокойного добродушного, за два метра ростом верзилу, в присутствии которого даже самые рисковые задержания почти всегда проходили спокойно, однако судьба распорядилась по-другому: Палеев уехал в больницу опрашивать поступившего в приемный покой паренька со множественными переломами. Киндер участвовал в проверке показаний на месте по убийству у следователя комитета Журавлева, и Юкову пришлось брать с собой новенького, сержанта Орского, который только пришел в уголовный розыск и еще не до конца понял, что от него требуется, однако обладал взрывным характером. В сочетании со слабой физической подготовкой это была бомба замедленного действия; в отделе эгоистично переживали, что сержанта когда-нибудь покалечат за его несдержанность, а нового сотрудника на время его больничного не пригласят и придется работать и по материалам Орского тоже.

– Мы подозреваем, что Воронин причастен к исчезновению жены, – объяснял Юков по дороге. – Но еще ничего не доказано, поэтому ведем себя настойчиво, но вежливо.

– Причастен к исчезновению – это запер ее где-то, что ли, в люке? Или продал в бордель за границу?

– Может, и так, – подтвердил оперативник, дивясь фантазии сержанта. – Может, убил и спрятал тело.

– Так а если он убийца, чего миндальничать?

– Потому что мы еще не установили его вину.

– Ну задержим, потом установим.

– Мы приглашаем его на беседу, – повторил Юков. – Вежливо. Но без возможности отказаться. Для задержания должны быть основания, а у нас пока их нет.

Орский цокнул языком, но промолчал. Остаток пути проехали молча.

Офис Воронина располагался в шикарном сверкающем здании, расположенном на бульваре на проспекте Жукова. Машину Воронина, серую «Ауди», Юков нашел сразу, припарковался рядом, вылез и, подойдя к автомобилю, стукнул по колпаку колеса ногой. Сигнализация не сработала.

– По бамперу надо, – угрюмо подсказал сержант, закрывавший дверцу их авто. – Сейчас покажу…

Замахнувшись, Орский влепил ладонью по гладкой поверхности «Ауди»; машина заверещала и замигала лампочками, а довольный сержант хмыкнул и, дождавшись окончания сигнала, повторил удар.

– Вмятины не будет, а орет, – радостно пояснил он Юкову, наблюдая, как из здания выходит высокий мужчина с брелоком в руке и направляется к ним. – А ты клиента в лицо знаешь?

– Знаю, – ответил Юков, видевший Воронина на фотографиях в телефоне у Лайковой, когда та демонстрировала семью пропавшей дочери. – Вот и он.

Мужчина не выглядел ни испуганным, ни раздосадованным; выражение небольшого раздражение на его лице сменилось легким удивлением, когда он увидел, что хулиганы, стучавшие по автомобилю, даже не думают разбегаться.

– Отошли от моей машины, – подойдя, буркнул Воронин.

– День добрый, – сказал Юков и не успел ничего больше добавить, как со словами: «Тебя забыли спросить!» – сержант Орский ухватил мужчину за руку чуть выше локтя.

Петр Воронин, высокий и крепкий мужчина, отреагировал резко: он хотел выдернуть свою руку из руки незнакомца, но не рассчитал силу и дернул тощего сержанта вперед; тот неудачно ударился о крышу машины и разбил губу. Увидев кровь, Воронин начал было извиняться, но сержант, развернувшись, попытался схватить его, и тут подозреваемый уже специально, уходя от захвата, стукнул оперативника в область солнечного сплетения, одновременно сделав подсечку. Сержант рухнул на асфальт.

– Уголовный розыск! – хватая Воронина за запястье, рявкнул Юков; от неожиданности Петр даже позволил себя развернуть и прижать грудью к автомобилю. – Полиция! За каждый удар еще статью заработаешь!

– Так что ж вы сразу не сказали? – раздраженно поинтересовался Воронин, краем глаза наблюдая, как поднимается и отряхивается второй парень. – Стоите у машины, за руки хватаете! Я и не сдержался.

– Я щас рапорт напишу на тебя, – пообещал сержант. – Дело по триста восемнадцатой возбудят, тогда научишься сдерживаться.

На самом деле в данной ситуации никаких дел возбудить не могли: поскольку полицейские не представились, Воронин не мог знать, с кем ввязывается в драку, а данная статья предусматривала ответственность только за применение насилия в отношении представителя власти, совершенное с прямым умыслом. По факту подозреваемый в убийстве положил на асфальт не полицейского, а какого-то пацана, который первым нарушил его телесную неприкосновенность. Однако разъяснять это Воронину никто не собирался.

– Да в чем дело? – угрюмо спросил Петр, не делая попыток шевелиться. – Может, теперь скажете?

– Когда вы последний раз видели вашу жену?

– Больше недели назад, – пожал плечами Воронин. – А что?

– Вы в курсе, что она пропала?

– Ну в общих чертах, да.

– Вот поедем и об этом пообщаемся. На нашей машине, если вы не возражаете.

– Хорошо, – соглашаясь, кивнул Воронин и не удержался: – Можно было просто позвонить и пригласить на беседу, тогда никого бы… не роняли.

– Поговори еще, – буркнул сержант, с досадой глядя на кровь на своих пальцах. – Денис, подскажешь, как его правильно оформить?

– Давай доберемся сначала, – решив подождать с ликбезом, а заодно и с нравоучениями, устало попросил Юков.

Когда завыла сигнализация, Вукас отодвинул занавеску и понял, что зацепили автомобиль Воронина, серую «Ауди» с «зеркальными» номерами. Он в очередной раз оценил насмешку судьбы, которая после расширения и переезда риелторской конторы в более статусный район свела в одном офисном здании мужа, жену и любовника.

Однажды Мария подозвала его к окну и сказала:

– Видишь ту спортивную «Ауди»? – И когда Вукас кивнул, продолжила: – На ней ездит мой муж. У него офис на девятом этаже, представляешь?

Он тогда подумал, что Мария предупреждает его, и удивился: на работе они сохраняли тайну их отношений, вежливо здоровались, общались исключительно по поводу объектов недвижимости и никогда не ездили куда-то вдвоем на одной машине; даже если бы муж Марии решил зайти к ней в офис или дождаться после работы, он ничего бы не заподозрил. А позже выяснилось, что Воронин и не собирался контролировать супругу: он приезжал не каждый день, уезжал то через час, то через три после визита в офис, и ни Марии, ни Вукасу не довелось с ним пересечься. Зачем она показывала автомобиль? Он так и не понял, а переспрашивать не стал.

«Ауди» заверещала второй раз. Почему эти странные парни не уходят, неужели специально провоцируют Воронина, чтобы тот вышел поговорить с ними? Вукас убедился в своей догадке, когда мужа Марии развернули и прижали к автомобилю. Если это похищение, почему тот не кричит и не зовет на помощь?.. Если это сотрудники полиции, почему они не показали удостоверения, а если это знакомые Воронина, то зачем он сбивал с ног одного из них?.. Похоже на полицейских: они идут к другой машине, Воронина сажают назад… Вукас услышал телефонный звонок, вздрогнул и наконец оторвался от окна. Он не выслужил своего кабинета и делил пространство с четырьмя риелторами; на месте находилась только одна из них, новенькая девочка Анита, которая сверлила его глазами поверх монитора.

– Телефон, – сказала она, кивком указывая на аппарат внутренней связи. – Надо иногда брать.

Анита явно недолюбливала его, но Вукасу, собственно, было на это наплевать. Пока он, как обычно, считал до десяти, чтобы сконцентрироваться, звонки смолкли; Анита фыркнула и защелкала мышкой интенсивнее обычного.

Мария однажды обмолвилась, что ее муж – человек, который долго ждет, но быстро делает. Может быть, это действительно полицейские и они думают, что Воронин… что-то сделал с Марией? И считают, что она исчезла по его вине?..

Вукас разволновался так, что это не осталось незамеченным Анитой; она пристально смотрела на него; нужно было скрыть смятение. Взять себя в руки и делать вид, что ничего не происходит. Просто работать дальше.

Но он не смог не бросить еще один взгляд на уезжающий с их парковки автомобиль, в котором увозили мужа Марии.

Воронина долго не опрашивали: две-три формальности, просьба предъявить паспорт, что он сделал и пожалел, потому что документ ему не отдали обратно; после начались повторяющиеся вопросы про жену; о том, где он был одиннадцатого, двенадцатого, тринадцатого июля, вплоть до часа, до минуты; Петр сначала отвечал подробно, потом запутался в днях и замолчал. Вообще, Воронин понял, что «попал», только увидев лица сотрудников в этом маленьком кабинете; ему как ни не хотелось чувствовать себя трусом, но стало страшно.

Вспомнились все рассказы о пытках в отделах полиции, о травмах, которые получали задержанные и от которых впоследствии долго лечились и даже умирали. Когда об этом читаешь в новостях, в контексте «подал жалобу на действия сотрудников», а сам сидишь в уютном кресле и пьешь утренний чай – это одно, но в этом грязном и душном кабинете, с засаленными стенами и давно не мытым окном, все явилось Воронину совсем в другом свете. В глазах окруживших его людей не было ни капли человеческих эмоций; как Петр ни старался реагировать спокойно, поневоле он занервничал, когда понял, что сбивается и путается; нелепо звучали слова о хороших отношениях с женой: при таких супруга не сбежит так, что теперь приходится искать с полицией. Без всякого воздействия, сами по себе вдруг заныли почки и шея.

– Где твоя жена? – в пятый раз спросил один из сотрудников, высокий и крепкий, заходя за спину Воронину. Тот выпрямился на стуле и в пятый же раз ответил:

– Не знаю.

– А если подумать?

– Я подумал. Не знаю. Ее ищут, найдут – спрошу.

– А почему ты не подал заявление на ее розыск? – склонился к нему широкоплечий оперативник с длинной бородой. – А? Столько времени прошло, а ты и не хватился.

– Потому что она свободная женщина. Я думал, она ушла.

– Куда ушла? А?

– К любовнику, – пожал плечами Воронин, спиной чувствуя движение позади себя и от этого ощущая происходящее еще острее. – У нее был любовник, она забеременела от него.

– Да-а? И ты просто так это спустил?

– Ну а что мне, насильно ее держать? – огрызнулся Петр. – Влюбилась и влюбилась. Повторяю, у нас добрые отношения, мы расстались друзьями.

– Такой ты прямо всепрощающий! А? – Бородач посмотрел поверх плеча Воронина, едва заметно кивнул. – А может, ты ее не искал, потому что убил? А? Зачем искать, если знаешь, что она мертвая?

– Что за бред! – возмутился Петр, и тут его шею обхватила могучая рука, чуть сдавила; это не причинило боли, но Воронин в панике словно ощутил все свои позвонки до единого, и здоровые, и ранее поврежденные. В голове вихрем пронеслись мысли о прогнозах обездвижения, которые когда-то давал ортопед-травматолог, и он сам по себе начал задыхаться от ужаса перед мыслью, что сейчас позвонки одним неловким движением будут покалечены уже безвозвратно.

– Почему бред? – спокойно сказал бородач. – Из ревности почему не убить? Многие убивают. Может, аффект даже у тебя был? А?

Психосоматика давала свои плоды: Петру от страха окончательно перестало хватать воздуха. Времени размышлять больше не было.

– Да, я это сделал, – сдавленно сказал Воронин, – все расскажу. Отпустите только.

Сержант Мякин, державший подозреваемого, вопросительно посмотрел на своего коллегу Муфаева; тот кивнул, и сержант убрал руку с шеи, переложил свои широкие кулаки на плечи Петра.

– Рассказывай, – почти добродушно предложил он. – Только подробно. И туфту не гони.

…Спустя час майор Муфаев зашел в кабинет, плюхнулся в кресло и кинул Юкову, доставая сигарету:

– Форточку открой.

– Открыта, – отозвался тот, не отрывая глаз от монитора. – Но, сам знаешь, лучше дым сразу жри в легкие. Придет Кастрат, всех на плац погонит.

– Да похрен.

Палеев, только заваривший себе ароматный кофе и гревший руки о кружку, тревожно посмотрел на коллегу и спросил:

– Ну что там? Никак?

– Да нет, почему, – равнодушно сказал Муфаев, закуривая. – Поплыл. Явку пишет.

– А что за похоронный вид тогда?

– Он ее расчленил. И разбросал в пакетах на полигоне.

Палеев поперхнулся кофе.

– Чего? – переспросил он, откашлявшись. – Какой, к бесам, полигон?

– Мусорный. Распилил на хате по частям, сложил в мешки и вывез.

– А как он на полигон попал? – растерянно спросила Кристина.

Муфаев хмыкнул:

– Как-как… через ворота. Никому не запрещено, только плати за килограммы. Вот он за килограммов шестьдесят и заплатил. Мяса, – зачем-то прибавил майор, и всех без исключения передернуло.

– Дела, – протянул Палеев, помолчав. – И что ты по этому поводу думаешь?

Теперь сделал паузу Муфаев, грузно сидящий на разбитом кресле и смотрящий в одну точку; во время этого молчания все сами по себе пришли к одной и той же мысли, и никому не хотелось, чтобы тишина прерывалась, ибо, высказанная вслух, мысль могла бы стать реальной – а оттого еще более пугающей.

– Искать по полигону, – сказал наконец Муфаев, и по кабинету пролетели негромкие матерки вперемешку со вздохами. – Чуть больше недели максимум прошло, сколько там сверху могли накидать, метр от силы.

– Метр! Эльдар, ты представляешь, что такое метр мусора?

– А что еще делать? Наберем волонтеров из КАЗа[8]…

– Да они не пойдут. Сейчас все свои права знают. Если бы просто трупы рыть, еще нормально, а на свалку дураков не найдешь.

– Значит, объявление дадим, о содействии полиции! Не знаю, курсантов попросим одолжить… Сами мы охренеем это все перекидывать.

– Только придурка этого в авангарде пустим, – мрачно сказал Юков. – Пусть тоже роет. В его интересах будет показать место как можно точнее. Давайте у экспертов спросим, может, можно как-то по-быстрому…

Визит к криминалистам ничего не дал; в их кабинете находился и заехавший по своим делам заместитель руководителя следственного отдела Эллинов, который также очень заинтересовался возможностями ускоренного поиска трупа и забросал экспертов вопросами. Оперативники не отставали; особенно переживал Киндер, который, по его выражению, «если бы хотел работать с мусором, пошел бы в экологи». Он выдвигал варианты, которые эксперт-криминалист Бусинцов отвергал один за другим.

– А если пустить служебную собаку? – валил все в один ряд оперативник. – У нас же есть разыскные, которые ищут людей!

– Есть. Но я не в курсе, обучали ли нашу собаку реагировать на трупные запахи. И не факт, что на свалке она не запутается.

– Ну и пусть путается, лишь бы в итоге нашла!

– Сходи к кинологам, с ними разговаривай. Ты у меня видишь собаку?

– А трупоискатели?

– А ты принцип их работы знаешь? – уточнил Бусинцов. – Они срабатывают при распаде белковых веществ. При гниении.

– И что? – не понял Кимиров.

– Ты действительно собрался на мусорке гниющие белки искать? У тебя индикаторная лента будет окрашиваться не переставая. Устанешь менять.

– А георадар?

– А при чем тут георадар?! – Криминалист начал раздражаться. – У нас труп расфасован по пакетам, что ты собрался георадаром делать?!

– Он перечисляет то, что помнит из курса криминалистики, – успокаивающе сказал Эллинов. – И большой молодец, между прочим: у вас половина не в курсе, что трупоискатели вообще существуют. А тут, видишь, даже про пустоты в земле есть знания.

– Остаточные, – съязвил эксперт.

– В общем, едем на свалку и смотрим объем работы, – невесело подытожил Юков. – А вы уж, если что придумаете, звоните.

– Обязательно, – кивнул Бусинцов. – Если лет через сто, не обессудь…

Выйдя на улицу, оперативники быстро обсудили план действий: мчат на мусорный полигон, смотрят, что нужно для поисков, потом определяются с планом действий.

– Это ж недолго, да? – уточнил Киндер, подходя к машине. – Тем более пакеты приметные, яркие.

– Будем надеяться. Я, признаться, расчлененку на свалке еще не искал.

– Ну если они там поверху лежат, просто все соберем и в морг отвезем. А там пусть судмед ее состыковывает.

– Больше недели прошло, – напомнил Юков, плюхаясь на водительское сиденье. – Вряд ли прямо «поверху». Ладно, сейчас увидим. Угораздило же его! – раздраженно сказал он. – Возле его «Малиновок» такие леса, такая речка. Сбросил бы в одном месте, что мешало…

Кимиров с философским видом пожал плечами и промолчал.

Петр Воронин плотнее натянул на голову вонючую простынку. Он вспоминал свои показания в кабинете следователя: как рассказывал, что узнал об измене жены, как она посмеялась над ним, как он, схватив за горло, начал душить… Как придумал разрубить топориком тело и спрятать его на свалке…

Озвучить это оказалось тяжелее, чем он предполагал.

На койке справа храпело огромное тело, величиной в два Воронина; ИВС был переполнен, и даже о такой сомнительной роскоши, как пустая камера, можно было забыть. Тело обвинялось в убийстве двух собутыльников: одного пырнул ножом в печень, второго – забил до смерти. Узнав о статье, в которой подозревали Воронина, и обстоятельствах дела, его сокамерник одобрительно кивнул:

– Собаке – собачья смерть. Надо было не колоться, век бы не нашли.

– Уже, – слабо улыбнувшись, развел руками Петр.

– Ничего, в отказ пойдешь, если что. Скажешь, били тебя. Я научу. – И, рыгнув, завалился на свою койку.

Хорошо, когда можешь спать и ничего тебя не мучит! И как же глупо завидовать этому телу, которое, убив двух человек, каждый раз погружается в сон, как наевшийся младенец. Вроде бы сокамерник был ранее судим, насколько можно было понять из росписей на его теле; а может, просто набил тюремные татуировки для понтов, кто его знает. Административно арестованным положено сидеть в спецприемнике, а не в ИВС, и к ним никак не сажают уголовников, но в Рябиновске проходил футбольный матч, беспрецедентный по негативным последствиям: передрались больше двухсот человек. Были переполнен не только КАЗ, но и больница. Сажать формально подозреваемого в убийстве к условно мирным фанатам не стали, выделили отдельную камеру, а потом и ИВС пришлось уплотняться. Петр Воронин об этих тонкостях не знал, но в его состоянии было все равно, где и с кем сидеть; пожалуй, с убийцей было даже потише.

Мысли его то и дело возвращались к дочкам; Полина все переживет, только сильнее станет, она его дочь по крови и по духу, а вот Галя… с детства глаза на мокром месте, да еще этот диагноз. Над мелодрамами, просматриваемыми на планшете, слезами умывается, книги ей выбирали, чтоб в конце никто из главных героев не умер, а то неизбежно – истерика. Как она-то поведет себя в сложившихся обстоятельствах?

Поморщившись, Петр растер ладонью загривок, осторожно потрогал пальцами позвонки. Его до сих пор бросало в жар от мысли, что он мог оказаться на больничной койке от простого неловкого движения чужой руки. Как это было бы глупо – всю жизнь беречь себя, чтобы тупой служака в вонючей комнате случайно приковал тебя к инвалидному креслу. Если и у самого Воронина от этого начинало что-то противно дрожать ниже груди, то мать, с ее слабым сердцем, точно этого бы не вынесла. При всей кажущейся чопорности и холодности Инга Давыдовна была очень нервным и чувствительным человеком, Петр знал это, как никто другой.

А то, что он оказался тут, она поймет. И сделает все, чтобы его заключение не было слишком долгим.

Оперативники, отправившиеся на местность определить масштаб поисков, для начала промахнулись и прибыли на полигон размещения твердых бытовых отходов, который был закрыт несколько лет назад в связи с истечением максимального срока эксплуатации. На воротах висела огромная цепь, у въезда установлены бетонные блоки, а над будкой охраны висел плакат «ЗАКРЫТО» с трехгодичной давности датой.

– Он ее через верх перебрасывал? – усомнился Кимиров, оглядывая бетонные плиты забора, по периметру сверху обтянутые «колючкой». – Тогда хоть что-то бы, да зацепилось.

– Сказал, внутрь въезжал, – растерянно проговорил капитан.

– Когда? Три года тому?..

– Может, не та свалка? – дошло до Юкова, и он полез сверяться с картой в 2ГИС. – Ну да, нам в сторону речки, там действующая свалка, мы не туда повернули… Чего ж ты не смотрел, что едем не в ту сторону?!

– У меня мусорные контейнеры – под подъездом, – уведомил Киндер, возвращаясь к машине. – Мне больше ничего знать не надо.

Следующую свалку они почувствовали издалека и поняли, что на этот раз на верном пути. Воняло разложением, кислым дымом и сыростью, и каждое дуновение летнего ветерка привносило новые мерзкие ноты; пришлось спешно закрывать окна. Дополнительным указателем служили тучи речных чаек, то поднимавшихся над полигоном, то падающих вниз разрозненными группками. Подъехав, Юков и Кимиров вылезли из машины и, уткнув носы в воротники, подошли к воротам. Капитан, хоть предварительно подготовился и просмотрел сведения о рябиновском комплексе по переработке отходов КПО-3, попросту говоря свалке, подавленно молчал, обозревая нескончаемый вонючий пейзаж, где разровненный, где громоздящийся кучами, уходящий вдаль; Киндер же был сражен наповал.

– Это что? – забыв дышать через воротник, запинаясь, спросил он. – Здесь искать? Это же сколько тут земли?

– Сорок восемь гектаров.

– Шибануться!

– Ребятам озвучим словосочетание «меньше квадратного километра», – предупредил Юков. – А то они услышат «сорок восемь» и не поедут, гуманитарии чертовы. Идем, вон КПП, спросим, что тут как.

Охранник, молодой человек, оказался словоохотливым весельчаком, из той породы, которая максимально раздражает в серьезных ситуациях. Услышав, с какой проблемой пришли оперативники, он радостно удивился:

– Так у нас труп на мусорке?!

– Да, – терпеливо подтвердил Юков. – Можете показать нам участки, на которые свозились отходы от физических лиц за последние полторы недели?

– Мочь-то могу… Так а вы че, рыть все это будете?

– Посмотрим. Камеры у вас на территории есть?

– Где-то есть, где-то нет, – рассеянно сказал охранник. В своей голове он уже представлял, что расскажет вечером сменщику и какая, должно быть, потеха наблюдать за поисками. – Так а труп как, завернутый или просто выкинули?

– Завернутый. В полиэтиленовые пакеты.

– Расчлененка, че ли?

– Че ли, – начал раздражаться Кимиров. – Давай веди, детали по дороге расскажешь. За полторы недели много мусора скидывают?

– Много, – махнул рукой охранник. – Город-то живет, надо понимать, ага.

– А зоны у вас как размечены? Ну, для сортировки? Строительное влево, пищевое вправо, вроде такого?

– Так мы особо не сортируем. У нас же не полигон, а так… свалка. Для строительных отходов или, там, для мебели отдельные есть места, ага, а так мы не проверяем, все подряд кидаем… Трамбуем, конечно, потихонечку, земелькой посыпаем, тут все по правилам. Чтоб не загорелось.

– Так что, – пробормотал Киндер, – нам по всей территории теперь искать? Это жизни не хватит.

– Успокойся. Покажете нам, где установлены камеры?

– Так на столбах. – Охранник неторопливо следовал вдоль узкой траншеи, отделяющей гору мусора от утрамбованной дороги; упитанные чайки поначалу взлетали, когда троица проходила мимо, но через десяток метров привыкли и просто делали пару шажков в сторону. – Где столбы, там камера. На въезде еще две, и на бараках. Но у тех, что справа, качество так себе. Сэкономили, ага, ну и правильно: че сюда тратиться, все равно лет через пять все засыплют. А слева через одну муляжи, туда уже отходы не сбрасываются, поэтому и следить не надо.

– Муляжи камер?!

– А зачем там нормальные? – удивился парень. – На опарышей смотреть? Поставили липовые, так никто ж не знает, ага, кроме сотрудников.

Юков уже давно понял, что будет непросто, но с каждой минутой его вера в удачный исход дела улетучивалась все быстрее. Он попривык к вони, но очень хотел поскорее вернуться к машине и уехать от свалки подальше; а ведь предстояла долгая кропотливая работа, и надеяться, что он сумеет ее избежать, было глупо.

– А вы как искать будете? – полюбопытствовал охранник, останавливаясь и обводя рукой неопределенного размера пространство, усыпанное черно-белыми деловитыми птицами. – За последние полторы недели вот, четыре сектора, отсюда до тех зеленых ворот. Сами копать будете или наймете кого?

– Было бы кого! – с досадой сказал Юков; охранник оживился:

– Так я помогу, ага. Бомжей за пару бутылочек привлечь можно. Наших, местных.

– Ваших бомжей?

– Ну да. Копателей. Интересное всякое ищут, ага, что выбросили, тем и живут. Им если пару бутылочек по вечерам обещаете, то в две смены рыть будут. Старательные.

– Уже лучше, – пробормотал Кимиров.

Спустя пару часов свалка зашевелилась. Вариант с «бутылочками» был одобрен без дискуссий, и в помощь оперативникам подрядились шесть мрачного вида персонажей в одежде настолько грязной, что она сливалась с пейзажем; приехал осмотреть масштабы предстоящих работ комитетский следователь Жуков, самый молодой из отдела; на лице его были написаны печаль и покорность судьбе. От прокуратуры приехал помощник на новеньком «купе», на некоторое время отвлек всех от свалки детальным изучением его автомобиля, потом сообщил радостную новость: удалось привлечь волонтеров, которые прибудут с минуты на минуту.

– Волонтеров? Сюда? – не поверил Киндер. – Это что за ненормальные?

– Почему ненормальные? – Помощник прокурора даже немного обиделся. – Энтузиасты. Некоторые надеются что-то интересное отыскать, некоторым просто в нужном деле поучаствовать охота. Хорошие люди.

«Хорошие люди» действительно подъехали в течение четверти часа, многие даже со своими лопатами; бодро высыпавшись из микроавтобуса, они стали у ворот в ожидании команды. Юков с завистью отметил, что прибывшие даже не морщатся; хоть и он попривык к запаху, от налетавшего ветерка его нет-нет да и мутило. Позвонил Муфаев и сообщил, что в поисках хотят участвовать друзья погибшей, уточнил, сообщать ли им адрес свалки.

– Заманчиво, – сказал Юков, – но пока не нужно. Пока у нас роман «Подозреваются все», обойдемся без близкого окружения.

Примчался начальник смены КПО-3 и категорически запретил всем копать дольше чем полтора часа подряд. «Эти пусть роют, – поправился он, увидев знакомые замызганные и пропитые лица, – остальные строго по графику. Хоть один тут упадет – все работы прекращаются».

– Какой важный, – сказал Кимиров, рассматривая машущего руками начальника. – Он не знает, что теперь мы тут главные?

– Ну, положим, не мы, а комитетские, – уточнил Юков. – Но в общем-то он правильно говорит. Мы с непривычки потравимся, а ему потом прилетит за то, что не обеспечил безопасность. Кому приятно?

– Логично, – кивнул напарник, глядя, как волонтеры, выстроившись гуськом, отправляются в глубь свалки. Работа началась.

Инга Давыдовна наблюдала за внучками, которые, поджав укутанные желто-зелеными пледами ноги, вместе смотрели очередную серию реалити-шоу про женихов и невест. Полина, как обычно, отвлекалась на айфон: отвечала на сообщения, комментировала сториз. Однокурсники проводили каникулы по-разному: кто уехал в станицы к родителям, кто, как Поля, изредка появлялся в городе в кафе или кинотеатрах; более удачливые отправились на моря и теперь выкладывали в социальные сети яркие фотографии; иногда по лицу старшей внучки пробегала тень, и Инга Давыдовна понимала, что ей тоже хотелось бы сейчас беззаботно резвиться в море, а потом валяться на пляже. Галина, напротив, была полностью сосредоточена на происходящем в шоу; это помогало ей отвлечься от мыслей о матери. Последние ночи она плохо спала, вскрикивала во сне.

– Ба, – подала голос Полина, глядя на картинку в айфоне, – а если маму не найдут до августа, наши путевки накрылись?

Инга Давыдовна только вздохнула. Она не могла предположить, что именно старшая внучка вырастет такой черствой и циничной; в детстве это был сущий ангел, сострадательный и добрый. А теперь…

– Как ты можешь так говорить?! – переварив информацию, накинулась на Полину младшая сестра. – Мамы нет, папа в тюрьме! Ты можешь думать о путевках?!

– Могу, – невозмутимо откликнулась та. – И о маме могу, и о путевках. А папа скоро выйдет, и он не в тюрьме, а в «обезьяннике».

– Как ты вообще можешь думать сейчас о чем-то, кроме семьи?!

– Ну ты же смотришь вот это, – резонно ответила Полина, подбородком указав на огромный экран телевизора, – и даже вникаешь. А там тоже не наших родителей показывают.

– Я не понимаю тебя! – Галина обхватила голову руками и замолчала. Ее старшая сестра, выждав паузу, напомнила:

– Так что, ба? Путевки сгорят?

– Спросишь у вашего отца, – спокойно ответила Инга Давыдовна. – Как только истечет срок административного ареста, он вернется домой, и поговорите.

– И надо же было ему лезть драться!

– Что теперь об этом рассуждать.

Воронина-старшая вышивала очередную картину: собор Василия Блаженного; вышивка была сложной, но успокаивала нервы, а большего сейчас и не хотелось. Мысли Инги вернулись к сыну: девочки не знали о том, что Петр написал явку с повинной, а ей об этом сообщил дежурный адвокат. Сначала Инга Давыдовна не знала, что делать: куда бежать, за что хвататься; у нее сильно, как никогда, заболела тогда голова, и женщина чуть не упала в обморок. Сознаться в убийстве собственной жены! Но адвокат успокоил ее, сказав, что явка давалась без его присутствия, а значит, может быть признана недопустимым доказательством. Конечно, на Петра надавили, и никак иначе.

Передачку Инга отвезла на следующий же день; завтра надо будет снова выстаивать эту унизительную очередь, но ничего: с этим она справится, как справлялась со всеми остальными неприятностями в их жизни. А вот как Петр справится с этой новой для него обстановкой? Что сейчас у него на душе? Ее сын был сильным человеком, но ломаются и не такие. Через два дня возвращается адвокат, которого ей порекомендовал один старый надежный знакомый; с ним запланирована встреча, и слава богу, что есть деньги, услуги его недешевые.

А что до путевок – Петр давно хотел отправить мать на Средиземное море, и вот наконец, когда девчонки подросли, преподнес им на Восьмое марта такой подарок: с условием, что старшая присмотрит за младшей и не будет мешать Инге Давыдовне. В какой восторг пришли все три! Хорошо бы все успокоилось до августа и не пришлось отменять полет.

Слава богу, Лика Леонидовна не знает о размышлении старшей внучки о путевках – истерику бы закатила такую, что до РОВД донеслось. И не объяснишь ей, что вот такие дети в наше время – циничные, прагматичные. И жестокие. Воронина-старшая поежилась, натягивая нитку. Хоть бы сватья не заявилась с визитом; она женщина деликатная, но в связи с пропажей дочери кто знает, не изменятся ли ее манеры.

Мягко завибрировал айфон, и Инга Давыдовна даже не удивилась, увидев на экране имя «Лика». Она часто начинала думать о людях, когда они собирались приехать или позвонить; сын в шутку называл ее ясновидящей, сама же Инга предпочитала мягкое «совпадения». Отвечать на звонок не хотелось, но в глубине души она сочувствовала сватье и готова была принять часть ее тревоги на себя, если той полегчает; преследовала Воронина-старшая и корыстный интерес: успокаивая мать Марии, тем самым она сокращала частоту визитов той в уголовный розыск, а значит, как полагала Инга, на Петра будут меньше давить. Так это или нет – общение не помешает. Она взяла телефон и с вышивкой поднялась на второй этаж, села в кресло у окна.

– Инга, – раздался нервный голос, как только Воронина нажала на кнопку соединения связи. – Что тебе известно по поводу моей дочери? Почему мне сказали, что Петр написал какую-то явку с повинной? Я не верю.

– Правильно, что не веришь.

– Тогда почему мой зять в тюрьме?!

– Он не в тюрьме, – терпеливо проговорила Инга Давыдовна. – Он подрался с полицейскими, и ему дали административный арест. Просили штраф, но судья был необъективен.

– Но что за явка?! Какое убийство, это же абсурд!

Воронина-старшая тихо выдохнула. Кажется, хоть в этот раз удача на ее стороне: сватья, гордившаяся своим «знанием людей», не допускает мысли о семейном насилии, и это прекрасно.

– Лика, разумеется, это абсурд. Но ты же знаешь нашу полицию. Лучше бы полицейские так активно искали Машу! – надавила она на больное, и Лика Леонидовна тотчас заглотила наживку:

– Да, Инга! Я же чувствую, что моя дочь жива! Мне пришел бы знак или сигнал, если бы с ней что-то случилось. Знаешь, когда она заболевала, я на расстоянии улавливала малейшие вибрации ее организма, так неужто не поняла бы, если бы случилось страшное?! Когда однажды Мария сломала ногу…

Сватья оседлала любимого конька о сверхчувствительности, и Инга Давыдовна продолжила вышивать под монотонный рассказ, пока та не прервала свои воспоминания вопросом:

– Значит, тебе тоже не сообщали ничего нового?

– Ничего, – с сожалением ответила Инга. – Да и тебе сообщат первой, Лика, как заявительнице. А если Маша объявится дома, то ты тоже узнаешь об этом сразу, обещаю.

– Хорошо, хорошо. Моя девочка, как представлю, что она, возможно, потеряла память и теперь мучается у незнакомых людей… Однажды я читала книгу, где молодой человек в амнезии оказался в другом городе, и…

Последовал еще один виток воспоминаний, на этот раз художественных; Инга, сидя с вышивкой, вытерпела и это, после чего сватья распрощалась, пообещав на днях «заглянуть к девочкам». «Как-то они это переживают, бедняжки», – с беспокойством бормотала та. Инга не стала говорить, что «бедняжки» на первом этаже сейчас больше переживают за то, чья свадьба окажется первой по результатам голосования…

Первоочередные оперативно-разыскные мероприятия по делу Ворониной были проведены еще до его возбуждения: были разосланы ориентировки и запросы, даны поручения в ЛОВДТ, ГИБДД, лечебные учреждения, опрошены ближайшее окружение пропавшей, а также ее коллеги. После того как Петр Воронин написал явку с повинной, Жуковым было принято решение возбудить уголовное дело по факту безвестного исчезновения женщины: пока в материалах проверки не было ничего, кроме указанной явки, и Петру, по сути, нечего было предъявить.

– Дальше куда двигаться? – уточил он у оперативников по линии особо тяжких преступлений, приехавших к нему с другими материалами. – Что там по раскопкам?

– Работаем, – мрачно сказал Палеев.

– Результат нужен.

– Ну это свалка, – немного язвительно напомнил Муфаев. – Не однокомнатная квартира. Немного подождать надо.

– Хотя бы какие-то доказательства. На обыск в жилище я в суд материалы передал, как только постановления распечатают, сразу вам выдам.

– С нами не хочешь съездить, для разнообразия?

Оперативник язвил не зря: последнее время следователи взяли моду выписывать оперативным сотрудникам поручения о производстве отдельных следственных действий и не участвовать в них лично, объясняя это своей загруженностью. Но если в больших городах, когда в производстве следователей зачастую находилось по пять-семь дел и больше полутора десятков материалов одновременно, такие поручения хотя бы немного были обоснованными, то в Рябиновске, где на троих сотрудников следственного отдела часто приходилось всего четыре дела, временем следователи располагали куда большим, чем сотрудники уголовного розыска. Кроме того, вопрос был даже не столько в объеме работы по поручениям, сколько в смысле исполнения: следователь в силу специфики своей профессии знал больше процессуальных тонкостей да и в принципе являлся главой группы и обязан был руководить ходом любого этапа, касающегося раскрытия преступления. Рябиновские следователи же потихоньку пытались выторговывать себе большую свободу за счет перекладывания производства каких-то действий на оперативников, что тем, разумеется, не нравилось. Правда, в случае с Жуковым Муфаев выстрелил в молоко: молодой следователь, в отличие от своего коллеги Шомина, и так пытался участвовать везде, где успевал, – другое дело, что успевал он далеко не всегда.

– Да поеду, – вздохнул Жуков, – только как все совместить?.. Вы автомобиль его пока проверьте, хорошо? Без меня.

На проверку автомобиля Муфаев согласился.

На досмотр воронинской «Ауди» стажеров из РОВД в качестве понятых не брали, обошлись теми, кого поймали на расположенном рядом бульваре, после чего вежливо пригласили поприсутствовать. «А7», благодаря изъятым у Петра ключам, вскрывать не пришлось, к удовольствию оперативника: взломанные машины, осмотр которых производился даже на специальных стоянках, впоследствии частенько становились жертвами мародеров, а что уж говорить об авто, которое предстояло бросить открытым посередине города. Наверняка из него если не в первую, то во вторую ночь уж точно вытащили бы все ценное, не испугавшись бумажных наклеек с полицейскими печатями; а к тем сотрудникам, которые не обеспечили сохранность имущества в автомобиле, предъявлялись бы впоследствии судебные претензии. Здесь же Муфаев родным ключом открыл авто, сняв его с сигнализации, и в присутствии двух среднего возраста понятых, активно обсуждавших в течение всего досмотра недостатки модели «А7», дотошно облазил всю машину, от багажника до козырьков, даже бампер не поленился, открыл и днище осветил фонариком. Ничего. Эксперт-криминалист Сомов, присутствовавший при осмотре, нашел под передним сиденьем и на спинке оного пару длинных светлых волос, на всякий случай упаковал их, но к чему это можно было привязать, никто не придумал. «Ауди» благополучно закрыли и поставили на сигнализацию.

– Мне это напоминает, как против Мирзаняна доказательства искали, – сказал вернувшемуся в отдел напарнику Палеев. – Тоже, помнишь, и машину его осмотрели, и дом, и дачу, а у него оказался гараж оформлен на другого человека.

Муфаев кивнул. Мирзанян тогда почти успел ликвидировать следы преступления, пока оперативники тщательно искали улики в другом месте и лишь по чистой случайности узнали о наличии у него дополнительной недвижимости.

– Надо бы, может, Воронина на свалку все-таки подтянуть? Чего он сидит, кайфует, пока наши по вонючим кучам лазят. Пусть примет посильное участие.

– А ты с ним за руку будешь ходить, чтоб он не сдернул? У конвоя лишних людей нет.

– Я тоже не буду, – отказался Палеев. – За сегодняшнее дежурство, представь, уже три трупа.

– Ты где нагрешить успел?

– А моих там, по сути, ни одного. Висельник старый, несколько дней в сарае провяливался, пока соседям с ветерком не потянуло, утопленник, что пропал на той неделе, Юков его еще искал, и зацепера на Березанской током убило, то транспортников дело. Нам просто неравнодушные граждане сообщили, а я как раз в дежурке стоял, услышал.

– На Березанской зацеперы объявились? – изумился Муфаев. – Там же поезд раз в два года останавливается, в основном товарняк пролетает.

– Ну вот раз в два года остановился, и какой-то дурак этим воспользовался. Подростки лазили, может, или кто уехать хотел, а денег не было, вот и полез на товарняк… А тебе вот ответы по Тарасову пришли. – Палеев протянул коллеге пачку бумаг. – Не слишком вовремя, зато обстоятельные.

– Да я уже и дело списал… – буркнул Муфаев, принимая документы.

– Ну сунь ему в могилу, – предложил Палеев. – Может, с того света почитает.

Тарасова, неоднократно судимого преступника, совершившего изнасилование и убийство и скрывшегося от органов предварительного следствия, безуспешно искали несколько месяцев. Мужчина он был колоритный, под два метра ростом, с огромной головой, весь в татуировках, и незамеченным остаться не мог, однако словно провалился сквозь землю. В отделе готовили документы на объявление Тарасова в федеральный розыск, как вдруг по весне его тело нашли в лесу обходчики. Убийца, явно пытавшийся переждать активную фазу его поисков, сломал ногу, угодив в яму; из подручных средств он сделал лубок, но это не слишком помогло: согласно заключению судебно-медицинского эксперта, Тарасов скончался от тромбоэмболии. Убийцу похоронили за государственный счет, уголовное дело прекратили в связи со смертью подозреваемого, а спустя пару месяцев пришли ответы на запросы, которые во множестве рассылал Муфаев в надежде найти след преступника.

– Хорошо бы тачка Ворониной тоже поскорей нашлась, – продолжал тему автотранспорта Палеев. – А то следователь несостыковку, слышь, нашел: убивал и расчленял в доме, отвозил на своей машине, а следов нигде нет. Адвокат, мол, придраться может. А так, возможно, в ее машине он жену и убил. Да и вообще, в другие авто лазить и смотреть – это чисто для галочки. Их уже помыть бы успели двадцать раз.

– Помыть – одно, а вдруг там паспорт пропавшей где-нибудь бы торчал. Его бы при мойке достали, а потом обратно сунули бы.

– Ну конечно. И нога в пакете под сиденьем. Тоже бы достали, а потом обратно. А кстати, куда Воронин дел орудие убийства?

– Да туда же, – раздраженно сказал Муфаев, – в пакет с останками. В один из пакетов. На мусорке вроде как террикон доказательств по делу, только никак обнаружить не могут. Ладно, и без того срочной работы хватает… ты, кстати, справку по последним разбоям подготовил, которую прокурорские запросили?

Палеев засопел и принялся допечатывать оперативку, над которой сидел последний час.

«Последние разбои» отнимали времени не меньше, чем раскрытие убийств. Организованная группа количеством не менее трех человек в течение нескольких месяцев ночью врывалась в небольшие круглосуточно работающие магазины, один из нападавших сразу нейтрализовывал деятельность охранника, приставив к его шее нож, а двое других подбегали к кассам и требовали выручку. Каждый раз преступникам удавалось уйти, даже если охранник успевал среагировать и вовремя нажимал кнопку вызова группы быстрого реагирования. Честно говоря, этот преступный «бизнес» был несколько архаичным: основную выручку в каждом магазине под вечер забирали инкассаторы, а с активным развитием системы безналичных платежей суммы в кассе обычно не превышали сорока-пятидесяти тысяч; редко разбойникам удавалось забрать около сотни. Разумеется, после четвертого нападения возле подобных магазинчиков стали, словно невзначай, проезжать патрули и прогуливаться сотрудники полиции; количество разбоев снизилось, однако через время вспыхнуло с новой силой, но изменился объект нападения: неизвестные стали подкарауливать людей, поздно ночью выходящих из баров, и обирать их иногда вплоть до нижнего белья. И вот поставленная накануне засада увенчалась успехом: одного из разбойников удалось схватить, а двое других сбежали, бросив товарища.