Домочадец

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава 1

Когда нежные дуновения ветра принесли в комнату сладковатый запах сосновой хвои, я проснулся, нехотя открыл глаза и попытался спрятаться под одеяло, наполовину сползшее на пол.

– Спускайся! На стол уже подано, – послышался из сада бодрый голос Вальтера.

Я вышел на балкон и потянулся, подставив спину тёплым солнечным лучам, гулявшим по кронам садовых сосен и черепичным крышам окрестных домов.

– Вот что значит работать допоздна, – насмешливо заметил Вальтер, имея в виду моё позднее пробуждение. – На умывание тебе две минуты, иначе кофе остынет.

Под раскидистым рододендроном на ротанговом столе действительно стыл завтрак. Кофе испускал вкусный витиеватый дымок. На кухне Вера звенела столовыми приборами. Вальтер читал Die Zeit. Возле фаянсового кофейника лежала стопка местных еженедельных газет.

Быстро умывшись, я спустился в сад. На крыльце Вера, как всегда, встретила меня милой улыбкой и проводила, взяв под руку, до стола, словно я впервые завтракал с Вальтером и потому побаивался его строгих хозяйских манер.

– Думаю, те несколько дней, что ты провёл у моря, подействовали на тебя благотворно, – рассуждал Вальтер Шмитц, начиная новый бутерброд с маслом и студенистым вишнёвым джемом. – После весеннего семестра тебе нужно хорошо отдохнуть. Для этого здесь есть все условия. Я сам устаю от больших городов. В мегаполисах чувствуешь себя маленьким, потерянным человеком. Приходит пора, когда потребность вырваться на волю из людской толчеи достигает предела: в конце зимы я предпочитаю проводить семь–десять дней на горном курорте, летом – стараюсь побывать на тёплых морях. Теперь вот у меня появился этот дом.

Вальтер с гордостью посмотрел на свежевыкрашенный особняк и остался доволен его богатым внешним убранством. Дом этот напоминал мне аккуратный кусок белоснежного торта, политый пурпурным вареньем с вкрапленьями ломтиков экзотических фруктов. Гранитные ступени на расширенном крыльце, при приближении к которому вечером над дверью зажигался люминесцентный светильник, были уже явным излишеством, как, впрочем, и полностью застеклённая веранда, где, развалившись в шезлонге, Вальтер вечерами смотрел новости по спутниковому каналу. Из символов прошлого на обновлённом фасаде остались лишь деревянные отреставрированные ставни и кованая изящная «пятёрка», заказанная отцом Вальтера в кузнечной мастерской Хофмана.

В этом доме семья Шмитцев жила с 1929 года. Отец Вальтера работал в клубе военного санатория администратором, мать служила на почте. Перед рождением сына санаторий выделил Шмитцам квартиру в служебном доме. Их комнаты находились в левом крыле, в правом – жила семья санаторного окулиста Крёпке. Сын Крёпке – Алоиз – был старше Вальтера на два года. Возрастное неравенство ощутимо сказывалось на их отношениях. Вальтер рос замкнутым обидчивым ребёнком. Алоиз для него был просто соседом и в силу своей вспыльчивости, чередующейся с наставническими замашками, не мог претендовать на роль близкого друга. Они часто ссорились из-за пустяков. Об этом Вальтер любил вспоминать с лукавой иронией, вкусно дымя кубинской сигарой на пушистом диване. Для меня, впервые вступившего в незнакомое жилище, труднее всего было связать воедино две жизни этого странного человека – ту и эту, удивительно сошедшиеся в одном историческом месте после полувекового разрыва. Картину, подтверждающую эту связь, я и сейчас воспроизвожу с полной отчётливостью: Вальтер, сидящий на диване в сером клетчатом костюме, нелепым довершением к которому служат жёлтые пляжные тапочки, так вот, этот некогда расторопный гимназист, спавший на том же месте, что и сейчас (понятно, школьный диван давно пропал), показывает мне изломанную фотографию белобрысого круглолицего подростка, расчёсанного на классический довоенный пробор и, между прочим (гася сигару о край хрустальной пепельницы), самодовольно твердит, что это он и есть, только в образе обиженного ученика с поджатыми губами, и не его тут вина, что фотоснимок и он – настоящий – далеки от визуального сходства.

– У меня была очень неудобная кровать, – продолжал Вальтер, вертя в руках фотографию. – После того как в пять лет я свалился с неё ночью и повредил плечо, я стал панически бояться темноты и твёрдых поверхностей. Свою кровать я вообще терпеть не мог, но требовать улучшения спальных условий не посмел – то были не лучшие годы для нашей семьи. К тому же у нас росла Хельга. Родители отдавали ей всё самое лучшее. Она часто болела. Мы возили её в Кёнигсберг к лучшим врачам. Хельга погибла в 44-м вместе с матерью во время бомбёжки союзников. Они поехали в больницу и не вернулись. Вечером их пригласила к себе тётя Эльза, а ночью начался кошмар…

На мгновенье Вальтер задумался. Он погасил толстый окурок и придвинулся ко мне.

Вдруг он жалобно посмотрел на меня и прижал к себе крепкой ладонью:

– Полагаю, скучать тебе здесь не придётся. В мансарде можно сделать мастерскую. Кстати, я купил тебе мольберт.

Мы обошли с ним пустой, пахнущий свежим ремонтом дом. Внутри Вальтер осуществил грандиозную перепланировку. У коммунальных проектировщиков его дизайнеры отвоевали максимум жизненного пространства. Дом наводняли пастельные тона. В лучах мягкого искусственного света мы шли, скользя по паркетному полу, почти плыли (представил я непроизвольно), как рыбы в дорогом переливающемся аквариуме. Вдруг мы сталкивались с нашими чёткими отражениями в незаметных встроенных зеркалах и, сами того не замечая, замирали в шаге от своих двойников, которые удивлённо ухмылялись, глядя нам прямо в глаза.

– Здесь было три комнаты, – рассказывал Вальтер, прохаживаясь по залу первого этажа. – В этих комнатах ютились две семьи и больной старик. Они пользовались одной кухней. Туалет тоже был один на всех. В другом крыле две семьи жили в таких же условиях. – Вальтер озабоченно осмотрел светлую комнату, представляя недавние масштабы коммунального безобразия, в котором прозябали покорные жильцы дома № 5 по Морской улице. – Впрочем, жизнь у них началась только сейчас. Я переселил их в новые квартиры, а госпожу Игнатьеву взял к себе в домохозяйки.

Квартиру Крёпке Вальтер удачно вписал в общий проект дома. Если бы не экскурс в историю, которому Шмитц посвятил первый день моего пребывания в доме, я бы не догадался, что до войны здесь жили две семьи. Небольшой просторный дом, казалось, всегда был предназначен для одного хозяина. Прежде чем решиться на соединение квартир, Вальтер разослал письма в Восточно-Прусские землячества в надежде хоть что-нибудь узнать о судьбе соседей. Послал он запрос и в Кёнигсбергский дом в Дуйсбурге. Однако вразумительных ответов не получил. Было только предположение, что кто-то из Крёпке (возможно однофамильцев) эмигрировал в 49-м году в США из Магдебурга.

Сказать, что Вальтер активно разыскивал Алоиза, было бы неверно. Всё-таки тёплых чувств он к нему не питал. Конечно, он мог приступить к розыскам Алоиза во времена, когда был моложе и переселенцы из Пруссии ещё не разлетелись по свету, потеряв надежду на возвращение в родную провинцию. Но в пору поисков своего места на новой земле Шмитц всецело был занят утверждением собственной личности и любых отклонений от намеченного курса старался избегать: будь то переживания по поводу потерянных родителей, родины, друзей, знакомых…

Последний раз Вальтер видел Алоиза в феврале 45-го. Влекомый решительной матерью к поезду, уходившему в Кёнигсберг, он мелко трусил по людному перрону с нехитрыми пожитками за плечами. Тогда уже никто не сомневался в скором падении города. Гауляйтер покинул крепость, но его истеричный голос каждый день вырывался из радиоэфира с призывами стоять до конца. Мобилизованные в Фольксштурм отцы Вальтера и Алоиза не подавали о себе никаких известий. В тридцатитысячном воинском контингенте, оборонявшем крепость, начались брожения. Фронт приближался к городу. Вырваться из Кёнигсберга можно было единственным путём – морем с военной базы в Пиллау. Но простым людям добраться до моря было непросто. Гражданское население эвакуировали в последнюю очередь, когда промышленников и банкиров уже не было в городе, объятом паникой. Пустые, в спешке брошенные виллы знати величаво и грустно возвышались над зимним бушующим морем. С ранних лет Вальтер не решался приближаться к этим домам и лишь бросал боязливые взгляды в сторону неприступных имений. Теперь он мог сколько угодно бродить в заваленном снегом царстве рухнувшего благополучия. Во дворе, обнесённом искусным кованым забором, Вальтер кружил вокруг бронзовой скульптуры (мальчик с рыбой в руках) и вспоминал, что в этом саду известный архитектор любил читать Allgemeine Zeitung за чашкой кофе. Утром, когда Вальтер шёл в школу, к этому дому подкатывал чёрный глянцевый Mercedes, и седовласый господин заканчивал свой завтрак, откладывал газету и садился в машину, а шофёр, важно улыбаясь, закрывал за ним дверь.

За пять дней, проведённых в особняке, я стал привыкать к Вальтеру. Дом, таивший историю нескольких трагических жизней, медленно затягивал меня в свои временные глубины. Со слов Вальтера я мысленно рисовал, моделировал жизни его обитателей. Я представлял жеманного курортного фотографа, усадившего перед устрашающим объективом светловолосого стеснительного мальчика с дрожащими от волнения руками и сбившейся на бок бабочкой, я воображал на морском берегу несчастного ребёнка, пережившего смерть родных, я видел у самого моря его худую сутулую фигуру, насквозь продуваемую ветром.

Через неделю Вальтер уехал в Гамбург. Он обещал вернуться в июле. В первые дни моей самостоятельной жизни он звонил по два-три раза в день. Моя жизнь интересовала его в мельчайших подробностях. Он спрашивал, занимаюсь ли я живописью, хорошо ли переношу морской климат, не голоден ли я, не одиноко ли мне в чужом доме, просил звонить, если что-то в быту меня не устраивает. Моё сдержанное, порой безразличное отношение к его заботам, проявленным на вербальном уровне, ничуть не расстраивало его – перед моей матерью он чувствовал повышенную ответственность за меня и потому добросовестно выполнял свои новые обязанности.

Накануне его отъезда мы пошли на пляж. В целях защиты от «сверхактивного солнца» Вальтер взял с собой матерчатый складной грибок. Я тащил рюкзак, набитый фантой, минеральной водой, фруктовыми лосьонами и кремом для загара. С алюминиевым шезлонгом Вальтер спускался к морю крутыми тропинками. Ответственный за провизию и связь с внешним миром, я следовал за ним. Вальтер вёл меня на своё излюбленное место. Мне, впрочем, было всё равно, где загорать – побережье нравилось мне всё без исключения.

Мы ушли далеко от городского пляжа. Вальтер разложил шезлонг, я расстелил мохнатое полотенце с рекламной нашивкой Ruhrgas, сбросил футболку и побежал к воде. Шмитц сопровождал мой бег лихим ликующим криком, на что я отвечал воинственным рёвом первобытного человека.

Вальтер долго не решался зайти в воду. Сначала он ощупал её руками, сев на корточки возле замшелого волнореза. Потом поднялся, вытер розовые пальцы о цветастые плавки и засунул свой резиновый купальный сандалий в набежавшую волну. Сочтя воду сносной, он тщательно натёрся кремом и с затаённой решительностью двинулся вперёд. Руки он отвёл за спину, как это делают пловцы перед стартовым прыжком. Наконец он бросился в воду и поплыл. Я следил за ним из-за покосившегося грибка и через трубочку потягивал противную тёплую фанту. Вальтер медленно плыл вдоль берега, подняв над водой грузную красную спину. Иногда он останавливался и зависал в воде в вертикальном положении – отдыхал. Боковым волнам он подставлял плечо и реже уворачивался от них, ложась на спину, будто хотел их перепрыгнуть.

Передо мной яркой безбрежной синевой стелилось море. Попеременно шумовые накаты волн бросались на берег, и в этом стихийном звуковом диссонансе тонул, будто уходил на дно моря, отдалённый гул пляжа. Я больше не сомневался в том, что тайные обстоятельства, положившие начало нашим отношениям, повергли меня в прямую зависимость от этого человека. Он возымел надо мной безграничную власть. Куда бы ни хотел я скрыться от его щедрой опеки, я знал, что прищуренный глаз Вальтера повсюду будет следить за моими перемещениями. Со времён нашей первой встречи его отдалённое присутствие подтверждалось письмами, отправленными экспресс-почтой, почтовыми извещениями, бесконечными телефонными звонками. Но главное, он был чрезвычайно подвижен в пространстве и мог в любое время непрошеным гостем предстать на пороге, застав врасплох меня и прислугу. «Дела надо делать быстро, – любил повторять он, объясняя свои искромётные действия. – Быстрый бизнес – быстрый успех!» Накупавшись, Вальтер выбрался на берег и долго ещё фыркал, как морж, возле меня. Видно было, что он доволен состоявшимся заплывом. Вода действительно была тёплой. И чистой.

Напуганный известиями о загрязнении балтийской акватории в районе Дивногорска, Шмитц специально навёл справки относительно безопасности морской воды для здоровья купальщика. Когда его скептический прогноз о наличии в Балтике вредных микроорганизмов не подтвердился, он обрадовался и с вечера стал готовить купальные принадлежности.

– Я люблю Балтийское море, – говорил Вальтер, лёжа на спине в тени грибка. Ладонью он потирал живот, на котором выступили мурашки. – Можешь представить, последний раз я купался здесь пятьдесят лет назад.

…За неделю, что я один провёл в особняке, не случилось ничего примечательного, если не считать появления двух картин, которые мне несомненно удались. Я развернул мастерскую в мансарде. Паркетный пол был застелен листами ватмана и картоном. Я ползал на коленях в узких проходах между пугающими своей молчаливой пустотой неизведанными галактиками и склонялся у приглянувшегося листа, изливая на него заранее приготовленные красочные смеси, которые низвергались водопадом из стеклянных и жестяных банок. Я был потрясён размахом своих абстрактных изысканий. Никогда ещё я не чувствовал такой мощной свободы в основании творческого пространства. Я двигался по полу легко, словно по льду, и странные вибрации нетронутых бумажных фактур вступали со мной в безмолвный ритмический диалог, который я вёл плавными росчерками кисти на мокром вздувшемся ватмане. Когда выпады моей кисти, подобные дерзким уколам рапиры, оставляли на бумаге грубые текучие подтёки и не было никаких шансов обратить их в русло отчётливых цветовых рек, я поднимался с колен и долго бродил среди островных отпечатков развеянной страсти, обращённой в немые идеи, формы и темы.

Писать я заканчивал не раньше полуночи. Я гасил свет в мансарде, желая скорее приземлиться на твёрдый матрас, лежавший на полу у тахты. Ночевать на втором этаже в спальне, отведённой мне Вальтером, я не решался. Обстановка там была напыщенной и строго официальной: антикварный скрипучий диван, громоздкий буфет из красного дерева, приобретённый Шмитцем у начальника профсоюзного санатория, примитивный пейзаж Куршской косы, стилизованный под экспрессионистские небрежные холсты Молленгауэра¹, наконец, скрипучие стулья, целых пять стульев с подковообразными спинками, простоявшие полвека в глуши тёмных складских помещений военного санатория.

Утром я просыпался под задорные звуки танцевальной музыки, проникавшей в мансарду через распахнутую створку окна. Это значило, что Вера, приходившая в дом к восьми, готовит на кухне обед. У Вальтера она работала полгода. До расселения дома Вера жила в квартире Крёпке с пятилетним сыном. Они ютились в маленькой угловой комнатушке, отделённой от других комнат фанерной перегородкой. Вальтер переселил её в однокомнатную квартиру в новом кирпичном доме на окраине Дивногорска. Тронутая заботой Шмитца, Вера сама предложила ему помощь по ведению домашнего хозяйства. И не прогадала.

Шмитц нуждался в верном человеке, который присматривал бы за домом в его отсутствие. Всё-таки дом этот до моего приезда был практически нежилым, и кто-то обязан был следить за сохранностью имущества, разбросанного по этажам в многозначительном хаотичном порядке, и кто-то должен был потчевать Вальтера густым русским борщом, и с крыльца улыбаться ему, выпорхнувшему из машины с лёгкостью старшеклассника, приглашая в чистые, пахнущие моющими средствами апартаменты.

Поначалу, рассказывал Вальтер, результаты капитального ремонта повергли Веру в уныние. Она сомневалась, что справится с возложенными на неё обязанностями. Масштабы ежедневной уборки её откровенно шокировали. К тому же она не знала, что делать с ковровыми покрытиями, и призналась, что никогда не мыла кафель. Вальтер преподал ей несколько уроков пользования пузатым чудо– пылесосом и на следующий день лично проследил за тем, как Вера выполнила влажную уборку.

Кроме фанатичного поддержания чистоты он велел ей ухаживать за уличными и домашними цветами, проветривать утром и вечером комнаты и покупать местные газеты. Он приобрёл ей рабочий халат, фартук, снабдил порошками и попросил завести сменную обувь. На работе он не рекомендовал ей пользоваться косметикой и парфюмерией и категорически запретил приводить в дом знакомых.

С моим появлением в доме работы у Веры прибавилось. Она стала регулярно убираться в моей спальне и мансарде, где утром на полу глянцевым разноцветьем сияли пятна застывших эмульсий. Вечером, перед уходом домой, Вера спрашивала, что приготовить на завтра. Меню она заносила в специальный разграфленный Вальтером блокнот. Ровно в два часа, когда новости первого канала разлетались по дому из мощных динамиков кухонного телевизора, Вера звала меня на обед. С неизменным пятиминутным опозданием я заходил в зал, где у входа на веранду стоял круглый стол, накрытый белой накрахмаленной скатертью.

Мои минимальные житейские требования и откровенная пассивность в выборе заказных блюд действовали на Верины кулинарные таланты раскрепощающе. Однажды, осознав, что нечего полагаться на мои невразумительные гастрономические запросы, она сама перешла к формированию меню на неделю, чем освободила меня от жуткого ежедневного процесса, завершения которого я не мыслил без обращения к поваренной книге.

Веру не интересовало, почему именно мне Вальтер отвёл роль временного смотрителя за его семейными реликвиями. Не знала она и того, что, поселив меня в родительском доме, Шмитц достиг существенного душевного покоя. Через меня он поддерживал связь со своим детским прошлым, которое спустя полвека вдруг воскресло в его недремлющей памяти в саду под цветущим отцовским рододендроном. У его розовых замшевых цветков, разбросанных в изумрудных листьях обильными букетами, он любил прогуливаться перед сном и утирал бумажным платком опухшие от слёз глаза, грустно блестевшие в жёлтом дымящемся свете уличного фонаря.

Перед памятью родителей совесть его была чиста, и теперь он делал всё, чтобы свой душевный покой, проросший на почве удивительной жизнеспособности, передать мне – временному наместнику его души в отчем доме. Он не жалел никаких средств, чтобы пробудить во мне жажду к полноценной жизни собственника, имеющего дом, валютный счёт в банке, домохозяйку и любезных родителей, доверивших своему чаду проживать в фешенебельных апартаментах.

Глава 2

В знойный ветреный день, когда я лежал возле самого моря на полосатом взъерошенном полотенце, сквозь дымчатый фиолет очков я увидел её худую загорелую спину. Я отложил книгу, точнее, она сама выпала из моих рук, и явственно услышал, как тревожно забилось моё сердце, взбудораженное доселе неведомым внутренним чувством. Гибкое, проворное существо, занятое поисками купальника в обветшалом матерчатом рюкзаке, не замечало моих жарких настойчивых взглядов и – слава Богу – не знало, в какие заоблачные дебри забилась моя пугливая душа, спасаясь от нашествия натуралистических, по-пляжному откровенных сцен с её участием и эпизодической ролью кудрявого хлопца в бермудах, державшего вокруг неё дырявое в нескольких местах полотенце в качестве ненадёжной ширмы. Ухажёр стоял, широко расставив ноги, жевал потухший окурок и делал вид, что его мало интересует происходящее за банным полотенцем, во всяком случае не больше, чем скутер, с бешеной скоростью летевший по волнам.

Когда его подруга надела купальник, он бросил погасший окурок в песок, хлебнул из горлышка тёплого пива и, взяв её за руку, потащил к морю. Без ра…