Глава 20

Событие пятьдесят третье

Где шьют, там и порют.

Кто шьёт да вышивает, тому скучно не бывает.

Портной гадит, а утюг гладит.

Весь следующий день и вечер этого Пётр Христианович бегал по портным. Достало его нищенское существование, когда один мундир всего и только его запачкаешь и всё, хоть в подштанниках по городу ходи. Потому обошёл с Ванькой пять мастерских портняжных и везде себе и сержанту Преображенского полка заказал по мундиру. Почему не в одном? Так просто, в пяти сошьют в пять раз быстрее. Кроме доломанов и ментиков заказал и виц-мундир. Который был в Петербурге, тоже вылинявший и голубой. При этом ладно бы, но вылинял пятнами, и смотрелось это позорно, в таком на бал не пойдёшь.

Бытует два заблуждения. Первое, это то, что гусары и прочие кавалергарды ходили на балы в своей повседневной форме, в сапогах, чакчирах и прочих доломанах. А второе — это что на балы офицеры ходили в специальной форме, которая называлась — бальная форма или grand gala.

У Пушкина в «Евгении Онегине» при упоминании петербургского бала есть слова «бренчат кавалергарда шпоры». Шпоры на бальные туфли не наденешь, только на сапоги. Выходит, танцевали в форме?

Эти заблуждения француз портной в первом же «ателье» Брехту и разъяснил. У графа фон Витгенштейна этой информации в голове не было. И слушая портного, Брехт понял почему. Он, ну, в смысле — Витгенштейн, обычный солдафон и знать о grand gala ему не нужно. Он на таких мероприятиях не бывал.

Оказалось, что существует два вида балов. Специальные предметы бальной формы — кюлоты, чулки и башмаки — использовались только на самых больших, торжественных, официальных балах. Они проходили в императорских и великокняжеских дворцах, в здании Дворянского собрания, в посольствах ведущих европейских держав. Никто туда нищеброда немецкого не приглашал. Служил себе сначала на будущей Украине, потом в Москве, и в императорских дворцах не бывал почти, а на балах уж точно. Да и в английское посольство на бал зван не был.

Однако, балы давали и люди попроще. И эти обычные балы, которые давали частные лица в своих дворцах, особняках, усадьбах и домах, назывались домашними, и там военные танцевали в сапогах и своих обычных панталонах, рейтузах или чакчирах, при этом все офицеры кавалерии, включая, естественно и кавалергардов, звенели шпорами.

— Вам же новомодный виц-мундир нужен, Ваша Светлость? — окончательно запутал его месье Lagueux. Если Брехт не путает, то звучит фамилия для портного смешно. Месье Оборванец.

— Что значит новомодный? Ввели новую форму? — хотя, ни на ком же не видел. А, точно, Александр был на коронации в мундире английского покроя.

— С лета уже господа офицеры заказывают виц-мундир с аксельбантами. И фалды на гвардейский мундир по английской моде, да с открытым лацканом. Но ниже пояса как обычно — белые короткие до колена суконные панталоны, затем шёлковые чулки и башмаки с серебряными пряжками и треугольная шляпа в руках.

— Чёрт бы побрал этих лимонников! — под одобрительные кивки выругался Пётр Христианович.

— Так какой виц-мундир будем шить? — спросил его месье Оборванец.

— Оба два. Да, и чёрт с ним, ещё и гражданский фрак по английской моде с фалдами этими.

— Ого, правильный подход, Ваша Светлость. — Мысленно, наверное, потирал руки француз. Жирный заказ.

— Стой, не всё ещё. Вот, держи листок. Там я нарисовал, ну, как мог, мундир новый. Мне нужно два таких. Один из хорошего зелёного сукна. Желательно, цвета сосновой хвои. Второй тоже зелёный, но цвета жухлой жёлто-зелёной травы. Найдутся такие материи? В глаза смотри! — Пётр Христианович отдал портному рисунок с формой типа «афганки».

— Я постараюсь, Ваша Светлость. — Хотел опять Брехт про старание на горшке ввернуть, но передумал. Не поймёт француз и обидится, сошьёт плохо.

— Не всё ещё. То же самое, ну, насколько это возможно, из плотной хлопковой ткани. Тоже двух цветов. В сукне летом на Кавказе жарко. Да, и вот такие рубашки тоже обоих цветов по дюжине. — Брехт выдал ещё один рисунок с гимнастёрками, к которым привык в тридцатых годах.

— Ого, мне нужно будет помощников нанимать. — Обрадовался Оборванец.

— Нанимай. Скоро приедут мои … друзья с Кавказа, а их чуть не два десятка человек и всех нужно будет обшить. Пока больше ни у кого заказы не принимай, я тебя работой на всю жизнь обеспечу. Только, Жером, смотри гнилую материю не подсунь. Я только с виду большой и злой, а так я на самом деле, очень злой. Чуть что — сразу из петушков каплунов делаю.

— Я не Жером, Ваша Светлость, — отступил на шаг портной, хозяйство прикрывая.

— Напрасно. Будешь Жеромом. Жером Лагуэкс! Звучит?!

— Звучит, — кивнул, отступив ещё на шаг, Оборванец.

Событие пятьдесят четвёртое

Что бы не делал альтруист и что бы у него не находилось на подсознании, в итоге, он получит свою «награду».

Ирэн Огински.

Делать в Петербурге было нечего. Идти снова к больному и распространяющему палочки Коха младшему Барбе не хотелось. В голове-то осознание было, что столько этих палочек уже вглотнул и вдохнул, что ещё несколько миллиардов уже не так важны, но всё одно — сыкотно. К тому же хоть и не микробиолог, а физик, знал, что все эти вирусы и бактерии мутируют постоянно, а ну как у Морана самая заразная мутация. Рано умирать, столько дел недоделанных. Отправил к нему доктора из газет выуженного, но сказал перед этим, чтобы не умничал, а приготовил отвары из тех трав, что ему с собой Матрёна дала. И порошок медведковый с мёдом ещё выдал.

Решил Пётр Христианович, что раз уж в Питере, то наведаться к старшему Чичагову и поузнавать, как два Чичаговских училища в Петербурге и Выборге поживают. Василий Яковлевич постарел, совсем седой стал, но бодро ходил по небольшой комнатке, в которой Брехта принимал, и рассказывал, как с пацанами на шлюпке чуть не утонул. Соревнования устроил между выборгскими курсантами и петербургскими, а сам на одной из шлюпок рулевым решил быть. Ветер не учли, и при повороте волна стала захлёстывать шлюпку, пацаны перепугались и к одному борту все бросились.

— Это хорошо, что весу в них чуть. Утопили бы и меня и себя. Кхе. Кхе. — Нет, это не чахотка. Это смех такой.

— Василий Яковлевич, а вы что плавать не умеете? — опешил Брехт.

— Моряки ходят.

— Под себя ходят! — не сказал, конечно. — Я про плавание в воде, без всяких кораблей и лодок, как дельфины.

— А это. Нет. Не обучен-с. — Обиделся.

— А я вот умею. Нужно будет вам найти в Петербурге или Выборге людей, что умеют плавать и обучить пацанов, курсантов, то есть.

— Ох, дожить до лета надо. Семьдесят шестой годик пошёл. — Но тут же вскочил адмирал и опять по комнате круги стал нарезать, на этот раз рассказывая про свои две попытки пройти из порта Кола на Камчатку. Было желание у наших освоить Северный Морской путь на Дальний Восток. Даже планы стал строить Чичагов, что нашёлся бы опытный моряк, да заинтересовал бы Александра, так он ему все записи свои передаст.

— И что нет таких? — Брехт, отлично знавший судьбу всех прочих экспедиций считая даже пароход Челюскин, не стал расстраивать заслуженного адмирала неутешительными предсказаниями. Помнил из прошлого попаданства, что впервые за одну навигацию Северный морской путь будет пройден экспедицией Отто Шмидта в 1932 году на ледокольном пароходе «Александр Сибиряков». Далеко ещё.

— Правильно вы вопрос задали, Ваша Светлось …

— Да, называйте просто Петром Христиановичем, сто раз же просил, — напомнил адмиралу Брехт.

— Христианович, так Христианович. Вопрос говорю, правильный вы Ваша Светлость задали. Завтра поутру подходите снова, будет у меня в гостях немец один презанятный. Крузерштерн фамилия. Опять приехал к Государю с прожектом своим о кругосветном плавание. Пообщаетесь. Может, помочь ему сможете?

— А сын ваш, Василий Яковлевич?

— Он в свите сейчас у Александра Павловича, император ему недавно совсем звание генерал-адъютанта присвоил, но на коронацию не поехал, приболел. Простыл сильно. Государь собирается создавать Комитет по образованию флота. Сейчас прожект сей Павел составляет. А что вдвоём-то сподручнее будет Александра Павловича уговаривать.

— Обязательно подойду.

Иван Фёдорович Крузенштерн — человек и пароход, конечно, же никаким Иваном Фёдоровичем не был. Если уж на русский манер переводить, то был он Иоганном Фридриховичем, а если по чесноку, то Адамом Иоганном фон Крузенштерном. Но это опять с русским искажением фамилии. А так, фамилия читалась скорее, как Крусеншерн.

Ровесник Витгенштейна и такой же нищий. Жил на скудное жалование капитан-лейтенанта и подумывал уволиться со службы, женившись на более-менее состоятельной немке и осесть в окрестностях Ревеля купив там мызу. Был он пятым ребёнком в семье и никакого наследства ему не светило.

Как всегда Павел в карьере человека и парохода свою кляксу оставил. Крузенштерн проходил в Англии стажировку, а тут Павел с наглами поругался, и военным морякам, проходящим обучение в Англии, поступила команда вернуться на родину. Вернулся. И начал забрасывать все военно-морские ведомства и самого императора прожектом кругосветного путешествия и налаживанием торговли на Дальнем Востоке. Разузнал, что Российско-американская компания (РАК) может гораздо дороже сбывать добываемые меха в Китае. Очень они там нравились знати. И это несмотря на жару. Нравились и всё. Только ни вице-президенту Адмиралтейств-коллегии Кулешову, ни президенту Коммерц-коллегии Соймонову прожект не понравился, а последний вообще воспретил капитан-лейтенанту лично хлопотать в Петербурге. Сиди, мол, в своём Ревеле и не бухти.

— А есть ли люди здесь в Петербурге, которые готовы вас поддержать при разговоре с Государем? — Брехт, наверное, мог бы и один потянуть это плавание двух шлюпов, но, честно говоря, денег было жаль. Деньги надо в рост пускать, а не в прожекты вкладывать, которые кроме проблем России ничего не принесут. Нужно найти ещё дураков, которые вместе с ним впрягутся. Ну, графа Шереметева можно раскрутить. Должен за Жемчугова в качестве благодарности пойти навстречу Витгенштейну и вложить денег малую толику. А если вложит столько, сколько на бал потратил, то это почти все затраты и покроет.

— Граф Николай Петрович Румянцев один из директоров Государственного вспомогательного для дворянства банка, а также директор Департамента водных коммуникаций. Он готов поручиться перед императором и выделить от банка заём на подготовку экспедиции.

— Уже хорошо. Это всё?

— К сожалению.

— А Российско-американская компания? Баранов, Булдаков, зять Шелихова Резанов? Вы не пробовали поговорить с этими господами?

— Я не вхож в этот круг. — Поскучнел капитан.

— А я вообще не знаком ни с одним. — Брехт, задумался. Помочь осуществить это плавание на два года раньше. Зачем? Никой разницы, туда-сюда два года. Разве что? Не, не получится. А если? Ни в коем случае! А? А вот это попробуем.

— Я попытаюсь помочь вам, Иван Фёдорович. Давайте, я совершу пару визитов, и встретимся здесь же через неделю. Вы где-то устроились в Петербурге?

— А неделю назад женился. Отбываю завтра в Ревель назад. — Обрадованный Крузенштерн снова сник.

— Ну да, молодая жена. Согласен. Нужно по возможности уделить ей больше времени, ведь вы будете в плавание не мене двух, а то и трёх лет. Хорошо. Я отправлю вам письмо с нарочным, и если что-то будет вырисовываться, то вызову Санкт-Петербург.

— Премного благодарен ваша Светлость, а можно поинтересоваться, зачем вам это? Что-то я в последнее время не верю в альтруизм.

— Забавно. Поговорка такая у одного моего друга была: «Увидел альтруиста — убей». Они всегда подведут и предадут. Чтобы человек что-то делал честно и хорошо он должен быть заинтересован в результате своих действий. Я хочу получить денежную выгоду, вы известность и возможность осуществить мечту. Разные у нас цели, а вот высшая цель одна.

— И какая же у нас высшая цель? — протянул руку, прощаясь, капитан.

— Перед отплытием скажу.

Событие пятьдесят пятое

Такая красота — сила… с этакою красотой можно мир перевернуть!

Достоевский («Идиот», гл. VII).

В юности ещё Брехт прочитал книжку Дейла Карнеги «Как завоёвывать друзей и оказывать влияние на людей». Особо теперь из той толстенной книги ничего не и не помнил. Про марки только. Банальщина. Наверное, эти мысли были открытием в тридцатых годах в США, но время на месте не стоит, из мыслей и откровений превратились поучения Карнеги в то, что все и так знают и применяют. А в России и без Дейла все всё о взятках знают. Не подмажешь — не поедешь. Подмазать — это силу трения уменьшить. Те люди, которых Брехт решил навестить были купцами, и деньги он шёл у них просить, и взятка деньгами была бы глупостью. Прикинул Пётр Христианович, а что он может подарить купцам мильонщикам, чтобы те его на три буквы не послали. У него полно всяких золотых ювелирных украшений в секретной комнате. И что? Там нет ничего такого, чего богатый человек не может купить. Думал, думал, дошёл до завиральной идеи, что нужно уговорить Александра дать купцам ордена. Или свои — Дербентского ханства вручить? Херня. Его позолоченные блямбы не оценят. И с чего это Александр будет по его указке или просьбе ордена выдавать, с какого перепугу?! А если и удастся сподвигнуть его на это, то всякие Резановы и Барановы будут к Государю благодарность испытывать, а не к Брехту.

Решил тогда записать, Пётр Христианович, всё, что знает о Российско — Американской компании на бумажку. Может, лучший подарок для купцов этих совет, как деньги приумножить? Вспомнил про форт Росс, которого ещё нет, решил с него начать. Окунул перо в чернильницу и … кляксу поставил. Блин, а ведь хотел давно изобрести металлические перья.

Стоять! Бояться! Вот лучший подарок для купца! Ручка с золотым пером украшенная камешком каким-нибудь блескучим. Или с железным лучше? Изобрести пружинную сталь? Нужно идти к ювелирам. Патент в Англии и Франции оформить? Нет. Россия в ближайшие годы сначала с одной страной поссорится, потом с другой, потом снова с одной. Внешнюю политику при Александре так штормить будет, что никакие патенты, выданные русским, работать не будут. Вместо патента нужно просто наладить производство, а потом механизировать его. Пресс изобрести. И тогда ручная выделка конкурентов не будет мешать. Не потянут, в крайнем случае, при его деньгах можно демпинговать, разорить товарища Джеймса Перри и иже с ним. Плюс нужен бренд. На ручке должен быть знак, что это сделано в России, и этот знак должен быть, как знак качества.

Для начала нужен просто ювелир. Хороший, но не сильно богатый. И как его найти, объявление дать в газету? Нет, он же знаком с придворным медальером и автором неудачного коронационного рубля Александра товарищем Карлом Александровичем Леберехтом. С этим интересным немцем его Мария Фёдоровна познакомила. Интересен он тем, что вообще рисовать не умеет. Только копировать и резать по металлу и твёрдым камням. У императрицы он числится учителем. Скорее всего, именно благодаря ей он и получил в 1794 году от Петербургской Академии Художеств звание академика, а по принятии им в 1799 году русского подданства назначение главным медальером Санкт-Петербургского Монетного двора. Академиком стал, и даже преподавать в Академии художеств начал, в Италию был отправлен, постигать живопись, а рисовать так и не научился, но, тем не менее, он продолжает резать штемпеля для медалей и рублей, но лишь по рисункам, доставляемым заказчиками.

Сам Карл Александрович для задуманного Брехтом не годился, но он же преподаёт в Академии и у него есть ученики. Подскажет перспективного паренька.

Карл Александрович Леберехт нашёлся у себя дома на Мойке. Брехт, когда договаривался с ним о выпуске дополнительно нескольких десятков коронационных рублей, дома у придворного медальера был, туда сразу и направился, как план получения денег с купцов по полочкам разложил. Леберехт похож на Государя. Внешне. Только в зрелые голы. Большие бакенбарды, высокий лоб, переходящий в лысину, которую немец пытается кучеряшками скрыть. Кучеряшки седые уже.

Князя фон Витгенштейна академик встретил радушно. Земляки же. Разговаривали на немецком, по которому Карл Александрович скучал. Жалко что ли. Почему не уважить полезного человека.

— Ученика способного? — придворный медальер взлохматил кудри на висках. На Эйнштейна стал немного похож, всю красоту растрепал. Просто седые космы получились.

— Да, и не шибко богатого. Но умного.

— Хм, умные самому нужны, — немец, блин, жадина-говядина.

— Первую его поделку вам презентую, дорогой Карл Александрович. Не пожалеете. — Это ещё и огромной рекламой среди учеников Академии художеств послужит.

— Ну, что ж, через полчаса ко мне придёт тот, кто вам нужен. Это Вольдемар Алексеев. Очень способный молодой человек. В свои семнадцать лет уже меня в искусстве резки по металлу превзошёл. Сегодня должен задание принести проект медали новой на коронацию Александр Павловича.

Подождали. Пётр Христианович пока попросил показать, над чем сейчас уважаемый академик трудится.

— Оба на гевюр цузамен! — наткнулся Брехт почти сразу на интересную картинку. — Что это?

— А это один из вариантов коронационного рубля. Мне не понравился. — Пренебрежительно махнул рукой Леберехт.

— А штемпель делали? Или как эта хрень у вас называется?

— Даже выпустили несколько штук на временном Монетном дворе в здании Ассигнационного банка на Садовой улице.

— Разве не в Петропавловской крепости монеты штампуют.

— Пока нет. Ремонт там идёт. А на Садовой пока работают на оборудование изготовленном в России. И паровые машинами и станки. Все сами здешние умельцы сделали.

Об этом стоит подумать, сделал себе пометку Пётр Христианович.

— Карл Александрович, а можно мне такие монеты заказать.

— Только с разрешения Государя.

— Попробую добиться разрешения. — На монете был изображён нормальный и вполне фотогеничный Александр в мундире полковника Преображенского полка. Красивая монета. Если расплачиваться ею в Дербенте и прочих ханствах Кавказа и Закавказья, то такие монеты будут гораздо дороже любых других имеющих там хождение, даже при равном весе серебра. Красота мир не только спасёт, но и купит.

Брехт, когда в будущем монеты собирал, про этот рубли слышал, и фотографии видел, но только фотографии, а ещё название «Воротником» специалисты называли. Один из самых дорогих пробников, за триста тысяч швейцарских франков на аукционе ушёл.

— А вот и ученик пожаловал, — услышав стук, резво устремился открывать дверь академик.

Загрузка...