Едва не заплутав в тенях

У. Х. Пагмаир Едва не заплутав в тенях

Пятидесятый день рождения мне захотелось отметить попойкой. Посему я решился оставить своё прибежище — уютное крылечко и после полудня отправился в винную лавку, где за целое состояние приобрёл бутылку рома с Мартиники, перегонки 1952 года. Крепко ухватив бумажный пакет с бутылочкой золотистого нектара, я побрёл вдоль берега, старинные причалы на котором по большей части либо развалились либо прогнили от воды. Впрочем, на одном обветшалом пирсе обнаружилась танцовщица призрачного вида. Развевающееся театрально-чёрное одеяние сливалось с тёмными вуалями, окутывающими её фигуру. Расстояние было слишком велико, чтобы рассмотреть лицо танцовщицы, к тому же скрытое длинными чёрными волосами; но мне подумалось, что, возможно, она скрывает под вуалью и свой лик. У нас в Кингспорте сыщется немало оригиналов, главным образом среди поэтов и художников; но их сумасбродные проделки нечасто вызывали у меня истинное волнение, как сумело это создание. Зрелище длилось несколько минут, пока танцовщица не остановилась, повернувшись лицом ко мне; и её облик — склонившейся, напрягшейся и трепещущей, так напоминал готовую пасть на добычу хищную птицу, что, сконфузившись, я продолжил путь на Уотер-стрит, к старинному коттеджу, крыльцо которого и называл своим домом.

Уже вечерело, когда я наконец-то добрался до высоких железных ворот моего жилища и с улыбкой прошагал мимо палисадника с искривлёнными деревьями, среди которых в затейливом порядке стояли большие раскрашенные камни чудного вида, подобные диковинным чужеземным идолам из некоего безвестного азиатского или африканского храма. Эти камни успешно заставляли людей держаться подальше от прежнего обитателя коттеджа — высокого и тощего нелюдимого типа, перевалившего за сотню лет и в основном известного под именем Страшного Старика, который платил за обычные покупки серебряными и золотыми монетами старинной чеканки.

У меня вошло в обыкновение дневать и ночевать на крыльце древнего коттеджа, где сохранялось тепло, какая бы пора ни стояла на дворе. Но проводить день рождения в одиночестве ничуть не хотелось, так что я распахнул узкую дубовую дверь и шагнул в сумрачную комнату, загромождённую диковинами, которые собрал прежний её обитатель — морской капитан, за десятки лет путешествий и разграблений. К окну из маленьких стёклышек я придвинул стол, обнаруженный в пустой комнате на другой стороне дома. На нём красовалась коллекция бутылок непривычного вида и с пробки каждой из них внутрь уходила нить, на которой, словно маятник, висел маленький камешек или кусочек свинца. При жизни Страшный Старик сидел в маленькой комнатушке за этим столом, накачивался своим пойлом и беседовал с бутылками, а когда старый капитан исчез, это занятие перенял я. Но та унылая каморка пришлась мне не по нраву, поэтому стол и бутылки перекочевали в комнату попросторнее, под окно, что выходило на дворик и непристойно размалёванные камни.

Я вынул из бумажного пакета бутылку рома «Clément Tres Vieux XO», выставил её на стол, подтянул поближе высокий табурет и уселся.

— За вас, морячки! — отсалютовал я пыльным вместилищам перед собой, поднёс к губам горлышко бутылки и отпил. Спиртное оказалось грубым и отдавало древесиной, в составе чувствовался привкус пряностей и фруктов.

— Может, выпить и за следующие пятьдесят лет? Проклят ли я прозябать здесь, как тот капитан, одиноким столетним безумцем, тянущим лямку бытия, ибо одряхление тут почти не властно? Ах, где же мои манеры? — я склонился к старым запылившимся бутылкам, налил им всем на пробки немного драгоценного напитка и улыбнулся, когда крохотные струйки рома потекли по мутным стеклянным стенкам, оставляя разводы.

— Налакайтесь, парни.

Веселье шло до тех пор, пока за окном из маленьких стёклышек не померк дневной свет; тогда я запалил на столе три толстые свечи и продолжил пить. По загромождённой комнатке выплясывали трепещущие тени, а я складывал серенады и пиратские напевы для маятников в бутылках, тех самых маятников, с нацарапанными на них маленькими нечёткими лицами. Всё невнятнее и невнятнее я рассказывал им о моей вялотекущей жизни, о стихах, которые написал и о тех, которые ещё смогу сочинить; и казалось, будто, внимая моим речам, маятники покачиваются, отзываясь на бормотание пьяного глупца. Зрение моё затуманивалось, а старые запылённые бутылки принимали новые формы, я же смеялся и что-то лопотал тени, приникшей к окну снаружи, тени, которая словно бы рассматривала меня и приветственно воздетую, почти опустевшую бутылку с нектаром.

— Прошу, прошу. Отдохни в наших тенях и насладись туманными грёзами Кингспорта. Входи, укройся от холодного ветра и леденящего света луны. Сделай глоток, пока я славлю недуг, именуемый «Жизнью». Входи же, не стоит трепетать под скорченными деревьями, среди обманчивых камней. Входи!

Я рассмеялся, услыхав, как мне откликнулся ветер, танцующий неподалёку в древесных ветвях и стучащий ими по стенам этой допотопной обители. Дверь коттеджа отворилась, на мгновение вокруг меня взметнулся вихрь и я кивком поприветствовал просочившуюся в комнату тень. Представший перед моим замутнённым взором фантом показался знакомым; и, пока я изучал эту сущность, она закружилась на месте так, что чёрное платье и вуали взлетали до самого потолка. Я взирал на танец и моя захмелевшая голова тоже начала кружиться, покуда источенные древоточцами стены не стали изгибаться на глазах. Существо остановилось и всмотрелось в меня, хотя непонятно, как именно — ведь лица у него не было. Отсалютовав привидению бутылкой, я произнёс тост, но вдруг заметил, что ром совершенно иссяк. Впрочем, в запасах на крыльце ещё оставалось полбутылки белого вина, так что я кое-как поднялся на ноги, чтобы сходить за ней; но, прежде, чем сумел сделать хотя бы полшага, рухнул и ощутимо ударился лицом о половицу.

— О блёклое созданье, пятно прелестной черноты во взоре, что наблюдает за этими кружениями и изгибами. Оно раскачивается, подобно маленьким жужжащим тварям в бутылках Страшного Старика — крохотным маятникам с процарапанными подобиями лиц. Эти древние глаза на юном лице... пронизывающий взгляд. Локоны омертвелых волос тускло-каштанового оттенка и тонкий голодный рот. О, эта скорбная, скорбная улыбка.

Фигура тихо посмеивалась, выслушивая мои речи — слова, над которыми я решил поразмышлять в одиночестве, когда спадёт пелена хмельного помрачения. Привидение сдвинуло вуаль, прикрывающую тонкое и миловидное лицо. Склонившись, танцовщица провела рукою по моему лбу, где чувствовалась лёгкая болезненность. От её спутанных волос повеяло ароматом сирени, скорее всего — притиранием. Вдруг моя гостья отпрянула и примостилась на краешке кресла за столом, и я заметил, что она принялась изучать запылённые бутылки.

— Один из моих предков был пиратом под командой старого капитана.

Гостья повернула голову и взглянула на меня с непонятным выражением.

— Филиппа Анжелика Эллис, из Торонто.

Затем она вновь перевела взгляд на бутылки, замурлыкав какую-то причудливую мелодию и я заметил, как висящие маятники закачались в ответ. Ползком добравшись до стола, я рукой прикрыл гостье рот и шум прекратился. Под маской плоти прощупывались изящные кости.

— Когда вы ели в последний раз?

Она пожала плечами, но от меня не ускользнуло омрачившее её взор страдание. Оперевшись на стол, я поднялся и шагнул к полке, где стояло несколько старинных металлических шкатулок. Достал из одной несколько золотых дублонов, вернулся к гостье и сложил монеты ей в ладонь.

Она шевельнула пальцами, так что монеты подскочили в руке.

— Пиратская добыча? Вот чудо-то.

— Что привело вас в Новую Англию?

Она замялась, а потом испустила тяжкий вздох.

— Я играла в актёрской труппе, мы выступали поблизости, в Аркхэме.

— Вы говорите в прошедшем времени. Значит, вы покинули труппу?

— Мне надоело жить среди теней, — продекламировала она, а затем как-то чудно вскинула голову. — Это из Оскара Уайльда. Я заметила этот роман у вас на полочке с книгами.

Я кивнул.

— И что же привело вас в Кингспорт, моя леди?

— В Кингспорт ехала попутная машина, поэтому я притворилась, будто сюда и стремлюсь. При виде города во мне разлилось некое сияние, внутреннее тепло. Думаю, я уже бывала в этом месте, во сне, полном тумана и сияния луны.

Она поднялась с кресла и приблизила руку к моей груди, словно пытаясь коснуться сердца, и я заметил, что моя гостья ещё почти дитя. Что-то трагическое в самом её существе вызвало у меня внезапный наплыв жалости и я чуть было не запротестовал, когда она, безмолвно и неожиданно, выскользнула из коттеджа во внешнюю тьму.

Снова разболелся лоб; я осел в кресло, облокотился о стол и спрятал лицо в ладонях. Главная комната коттеджа всегда отличалась жутковатой атмосферой, но теперь сюда прибавилась некая нотка своеобразности — в воздухе ещё витал запах сирени. Вытянув руку, я провёл пальцем по холодному стеклу самой высокой из бутылок, той, которую Страшный Старик звал «Долговязым Томом». Потом улыбнулся при воспоминании о первых годах в Кингспорте, когда я махнул рукою на весь мир и только-только обосновался на вполне меня устраивающем крыльце этого обветшалого коттеджа. Казалось, капитан лишь обрадовался моему появлению и вскоре принялся зазывать меня в забитый рухлядью дом, потчуя байками о путешествиях по всему свету. Я помнил его с кристальной ясностью: голубые глаза блестят на расчерченном глубокими морщинами лице; длинные седые волосы и борода; старомодная манера изъясняться и чудной лексикон. Мы сидели за столом в пустой комнате и он заводил беседу со своими бутылками, обращаясь к ним по именам: «Джек», «Питерс» и «Джо-Испанец». Вдруг, разглядывая эти древние сосуды, я недосчитался меньшего из них, того, что звался «Дружище Эллис». Меня охватил внезапный страх. Когда старик пропал, я счёл за обязанность стеречь его обиталище и держать незваных гостей за порогом. Со стенанием я поднялся, вышел на крыльцо, захватил там пиджак и торопливо покинул двор. Сияющая луна осветила мне дорогу к причалам и на одном из ветхих пирсов обнаружилась призрачная танцовщица.

Вдалеке прогудело какое-то судно. Настало время отлива, но вода всё больше заливала берег, прямо у меня на глазах. Отчего-то движение моей крови тоже подстроилось под ритм набегающих волн и в ушах рокотал непрерывный шум. Вдобавок, в уши лился и напев этого юного создания — негромкая песня безумия, что сливалась с угрюмым воем далёкого гудка. Дойдя до причала, я шагнул на древние доски и почувствовал, как трепещет всё мироздание, заворожённое движениями её танца. До меня долетел аромат сирени.

— Мисс Эллис, — прошептал я.

Она замерла на месте и снова воззрилась на меня из-под прикрывающей лицо тёмной вуали. Её руки прижимали к груди маленькую бутылочку.

— Он призывал меня во снах, но его никак не удавалось отыскать. Я была слишком юна, слишком рассудочна. Ещё не получила наше наследие — своевольное безумие. Однако сны всегда тянули меня к цели, особенно под переменчивыми звёздами Аркхэма и в конце концов я нашла верный путь.

Подняв бутылку к лунному свету, девушка разглядывала движущийся маятник.

— Я лишилась всей моей семьи, но счастлива, ибо обрела его. Во снах он танцевал со мной и целовал мои глаза. Поразительно, как же волшебство сумело сплести его душу с маленьким маятником внутри бутылки?

Она подняла глаза к луне и принюхалась. — Слышишь этот запах тумана, что вздымается от плещущейся вокруг воды? Чувствуешь вкус древних воспоминаний этой воды — о затонувших кораблях и душах утопленников? Какое дивное чувство родства с прочими заплутавшими на пути.

Её взгляд переместился на меня. — Но, возможно, ты неспособен на это. Видимо, твой разум недостаточно своеволен. Не так уж глубоко погрузился в грёзы. Нечто в тебе противится этим дивным вещам. Впрочем, ты так и не покинул это царство тёмных чар и призрачного экстаза.

— Я весьма остро чувствую всё это. Но предпочёл не приобщаться. Моё волшебство — язык, слагающий стихи.

— Безумие лишь питает поэзию, добрый сэр. Выпьем же за безумие.

Плеск накатывающихся морских волн слышался всё ближе. Зашелестела ткань, танцовщица снова пустилась в пляс, взмахнула рукой и метнула бутылку в скалу. Девушка со смехом кружилась, не замечая смутную тень, что сгущалась над разбитой бутылкой. Я наблюдал, как весь пирс заволакивали скручивающиеся спиралью клочья туманного мрака. Вместо аромата сирени разлилось гнусное зловоние смерти. До меня донёсся бесплотный стон, ничуть не схожий с корабельным гудком. Под ногами задрожал прогнивший пирс, а из теневой спирали донеслись призрачные звуки — мужской голос затянул старый морской напев, который мы со Страшным Стариком распевали бутылкам при весёлых попойках. Из темноты ко мне приближалось бледный и пригожий лик, и я позвал девушку по имени; но тут понял, что, хотя чертами это лицо схоже с девичьим, однако всё-таки принадлежит юноше. Чахлый на вид, он обращал свою песню мне и подплыл к самому лицу, намереваясь поцеловать меня в глаза. Я ощутил, как причал затрясся ещё неистовее и услыхал, что он начал разваливаться. Отпрянув назад, я отгородился руками от наплывающей тени и попытался добраться до суши, а волны всё яростнее бились о скалы внизу. Вдруг доски у меня под ногами обрушились и я уже второй раз за ночь повалился наземь, теперь на ложе из камней, один из которых острой гранью оцарапал мне лоб. Я заморгал сквозь заливающую глаза тонкую струйку крови, а прилив омывал мои ноги, яростно стремящиеся к суше.

Тень взмыла ввысь и растаяла в лунном свете. Задыхаясь и постанывая, я повернулся к месту, где находился старинный пирс и увидел, что он весь рассыпался, усеяв скалы обломками. Виднелись лишь остатки причала и множество острогранных валунов, а волны перекатывались через камни и обломки брусьев. Так всё и кончилось. Затем мне на глаза попалось место, где из-под волн сверкали какие-то предметы и я разглядел там пригоршню золотых дублонов, мерцающих в лунном свете. С моря долетел порыв ветра и принёс еле уловимый аромат сирени.

Перевод: Sebastian