Артур Конан Дойл Финальная проблема

С тяжким сердцем берусь я за перо, чтобы записать эти последние слова, в каких последний раз воздам должное особым дарованиям, отличавшим моего друга мистера Шерлока Холмса. Беспорядочно и, как я глубоко ощущаю, совершенно неадекватно я старался дать некоторое представление о необычайных случаях, с какими мне довелось сталкиваться в его обществе, начиная с абсолютной случайности, которая свела нас в период «Этюда в багровых тонах», вплоть до его вмешательства в «Дело о морском договоре» – вмешательстве, которое, бесспорно, предотвратило серьезные международные осложнения.

Я намеревался остановиться на этом и промолчать о событии, создавшем пустоту в моей жизни – пустоту, которую протекшие два года ничем не заполнили, но мою руку понудили недавние письма полковника Джеймса Мориарти в защиту памяти его брата. И у меня нет иного выбора, кроме как представить публике факты во всей их точности. Только мне известна истина во всей полноте, и я убежден, что дальнейшее ее сокрытие никакой благой цели не послужит. Насколько мне известно, в прессе появилось лишь три упоминания о случившемся: в номере «Журналь де Женев» от 6 мая 1881 года, агентства «Рейтер» в английских газетах от 7 мая и недавно в письмах, про которые я упомянул. Из них первое и второе были крайне сжатыми, а последние, как я теперь покажу, полностью извращают факты. И мне надлежит впервые поведать, что же на самом деле произошло между профессором Мориарти и мистером Шерлоком Холмсом.

Возможно, читатели еще помнят, что после моей свадьбы и открытия мною затем частной практики особая близость между мной и Холмсом в какой-то мере изменилась. Он все еще время от времени заходил ко мне, когда ему требовался помощник в его расследовании, но случаи эти становились все более и более редкими, и я вижу, что в 1890 году было всего три дела, записи о которых у меня сохранились. На протяжении зимы этого года и ранней весны 1891-го я узнавал из газет, что французское правительство заручилось его услугами в деле чрезвычайной важности, и получил два кратких письма от Холмса, помеченных Нарбонной и Нимом, из которых следовало, что его пребывание во Франции предположительно будет долгим. А потому я был удивлен, когда он вошел в мою приемную вечером 24 апреля. Мне бросилось в глаза, что выглядит он заметно более бледным и худым, чем обычно.

– Да, я немножко слишком вольно злоупотреблял собой, – ответил он более на мой взгляд, чем на мои слова. – Последнее время я нахожусь под некоторым давлением. Вы не против, если я закрою ваши ставни?

Единственный свет в комнате исходил от лампы на столе, за которым я читал. Холмс скользнул вдоль стены, захлопнул ставни и накрепко их запер.

– Вы чего-то боитесь? – спросил я.

– Ну, да.

– Чего?

– Духовых ружей.

– Мой дорогой Холмс, о чем вы говорите?

– Полагаю, Ватсон, зная меня так хорошо, вы согласитесь, что нервозность мне не свойственна. Однако отказ признавать опасность, когда она нависает над вами, – это свидетельство глупости, а не храбрости. Могу я попросить у вас спички?

Он глубоко вдохнул дым сигареты, словно находя в нем успокоение.

– Я должен извиниться, что пришел столь поздно, – сказал он, – и сверх того должен просить вас поступиться правилами приличия и разрешить мне покинуть ваш дом через ограду вашего сада позади него.

– Но что все это значит? – спросил я.

Он протянул руку, и я увидел, что костяшки двух пальцев ободраны и кровоточат.

– Не такой уж пустячок, как видите, – сказал он с улыбкой. – Во всяком случае, достаточно весомый, чтобы разбить о него пальцы. Миссис Ватсон дома?

– Она гостит у подруги.

– Ах, так! И вы совсем один?

– Абсолютно.

– В таком случае мне легче предложить вам уехать со мной на Континент дней на семь.

– И куда?

– Да куда угодно. Мне это безразлично.

Все это выглядело очень странно. Не в характере Холмса было устраивать себе бесцельные каникулы, и что-то в его бледном измученном лице сказало мне, что нервы его натянуты до предела.

Он увидел вопрос в моих глазах, сложил кончики пальцев, упер локти в колени и объяснил мне положение вещей.

– Вероятно, вы никогда не слышали о профессоре Мориарти? – сказал он.

– Нет, никогда.

– Да, вот в чем поразительность и гениальность положения! – вскричал он. – Этот человек владеет Лондоном, и никто про него не слышал! Вот что ставит его на вершину в анналах преступности. Со всей серьезностью говорю вам, Ватсон, сумей я взять верх над этим человеком, сумей я избавить общество от него, моя собственная карьера достигла бы вершины, и я был бы готов обратиться к какому-нибудь более мирному занятию. Между нами говоря, последние дела, в которых я оказался полезен королевскому дому Скандинавии и Французской Республике, обеспечили мне такое положение, что я мог бы выбрать тихий образ жизни, наиболее приятный мне, и сосредоточиться на моих химических опытах. Но я не могу отдыхать, Ватсон, я не могу сидеть спокойно в моем кресле, когда я знаю, что такой человек, как профессор Мориарти, беспрепятственно ходит по улицам Лондона.

– Так что он натворил?

– Карьера его экстраординарна. Он хорошего происхождения, получил отличное образование, а от природы наделен феноменальными математическими дарованиями. В возрасте двадцати одного года он написал трактат о биноминальной теореме, наделавший шума в академических кругах Европы. Благодаря этому он получил математическую кафедру в одном из наших второстепенных университетов и был как будто на пороге блистательной научной карьеры. Однако верх взяли наследственные склонности самого дьявольского свойства. Криминальность в его крови не только не ослаблена, но, напротив, подкреплена его феноменальным интеллектом и стала несравненно более опасной. Темные слухи, накапливавшиеся в университетском городке, в конце концов вынудили его отказаться от кафедры и переехать в Лондон, где он стал частным репетитором армейских кадетов. Вот то, что известно свету.

То, о чем я расскажу вам теперь, установил я сам.

Как вам известно, Ватсон, никто не знает верхушку уголовного мира Лондона лучше меня. Годы и годы я постоянно ощущал за преступником некую организующую силу, неуклонно противодействующую закону и прикрывающую своим щитом нарушителя. Вновь и вновь в самых разных случаях – подделка документов, ограбления, убийства – я ощущал присутствие этой силы и вычислял ее влияние во многих из тех нераскрытых преступлений, о которых со мной не консультировались. Я пытался разорвать непроницаемую завесу, и наконец настал момент, когда я ухватил кончик нити и последовал за ней, пока после тысячи хитрых сплетений она не привела меня к экс-профессору Мориарти, математической знаменитости.

Он – Наполеон криминала, Ватсон. Он организатор половины зла и почти всех нераскрытых преступлений в этом великом городе. Он гений, философ, абстрактный мыслитель, обладатель мозга первого порядка сидит неподвижно, будто паук в центре паутины, но у этой паутины – тысячи разветвлений, и он досконально понимает вибрации каждой нити. Сам он практически ничего не делает. Только планирует. Но его подручные многочисленны и отлично организованы. Если требуется преступление – похитить документ, например, ограбить дом, убрать человека – словечко профессору, план разрабатывается и выполняется. Подручный может быть пойман, и тогда находятся деньги для внесения залога или найма адвоката. Но сила в центре никогда не бывает изобличена, даже ее существование проходит незамеченным. Вот та организация, Ватсон, существование которой я установил дедуктивно, а изобличению и разгрому которой посвятил всю свою энергию.

Однако профессор столь хитро обезопасил себя, что вопреки всем моим усилиям оказывалось невозможным получить улики, весомые для суда. Вам известны мои способности, дорогой Ватсон, и все же три месяца спустя я был вынужден признать, что наконец-то встретил противника, интеллектуально мне равного. Ужас перед его преступлениями затмевался моим восхищением его талантом организатора. И вот, наконец, он допустил промах – совсем-совсем крохотный промах, но больше, чем он мог себе позволить, раз его настигал я. Мне выпал мой шанс, и с того момента я плел вокруг него свою сеть, и теперь она готова затянуться. Через три дня, иными словами в понедельник, все будет завершено и профессор вместе со всеми главными членами его шайки окажется в руках полиции. Затем последуют сенсационнейший уголовный процесс века, раскрытие более сорока тайн и веревки для них всех. Однако, если мы начнем действовать преждевременно, они, вы понимаете, ускользнут из наших рук даже в последнюю минуту.

Если бы я мог завершить подготовку без ведома профессора Мориарти, все было бы в порядке. Но он слишком хитер. Он видел каждый шаг, который я предпринимал, чтобы взять его в капкан. Вновь и вновь он пытался вырваться, но каждый раз я ему препятствовал. Поверьте, мой друг, если бы можно было написать отчет об этом безмолвном поединке, он, бесспорно, оказался бы самым блистательным рассказом о нанесении и парировании ударов во всей истории сыска. Никогда еще я не поднимался до такой высоты и никогда не сталкивался с таким сопротивлением. Он разил глубоко, но я поражал глубже. Нынче утром были приняты последние меры, и требовалось всего три дня для завершения дела. Я сидел в своей комнате и размышлял над этим делом, когда дверь отворилась и передо мной предстал профессор Мориарти.

Загрузка...