Фиолетовый гном

По вечерам, выходя на террасу греческого дома, Серега Кузнецов садился смотреть на море.

Было в этом нечто показательно-романтическое – смотреть на море по вечерам. Хотя, если честно, просто таращить глаза на разлив соленой воды скоро становилось скучновато. Для настроения Серега брал с собой упаковку баночного пива, блюдце с маринованными оливками и псевдоглиняную кружку «привет с Родины», со стенки которой зубасто улыбалась мохнатая медвежья морда. С этим богатством устраивался в шезлонге на просторной террасе второго этажа, продуваемой всеми здешними ветрами по очереди. Так можно было смотреть.

Кажется, море было Ионическим, хотя за точность названия Серега бы не поручился. Много раз собирался спросить, какое здесь море, и всегда забывал в последний момент. А теперь уже и спрашивать стало стыдно, почти абориген, без пяти минут местный житель, неудобно спрашивать такие вещи. Греки могут обидеться за свое море, они, вообще, обидчивые, как кавказцы, давно заметил он.

Сидел. Смотрел.

Темнело по-южному быстро, крупные звезды, проявляясь в небе, складывались в привычный узор созвездий, а условно Ионическое море терпко пахло и шелестело прибоем.

Конец апреля…

Сезон еще не открылся. Песчаная прибрежная полоса казалась пустынной даже дальше по изгибу бухты, где высились над холмистой зеленью кубические корпуса гостиниц, расчерченные клеточками-лоджиями до прямолинейной четкости шахматных досок.

Какая-то жизнь, впрочем, там уже началась. Вечерами часть номеров освещалась, а по утрам, видел он из окна, кто-то загорал на пляжах под пластиковыми грибочками с бело-синими крышами. В воду, правда, почти не лезли, жарились пока на сухую. Море действительно еще оставалось холодным, почти обжигающим. С утра, если в голове оставалась похмельная муть, Серега заныривал туда для оттяжки, и помогало. Но на суше припекало уже основательно, грело, как полноценным летом в Москве.

Теплая страна – Греция. Страна-картинка, с белыми, сахарными домиками под красными крышами. Яркая, глубокая лазурь неба, просторная синева моря, сочная зелень, благоухающее цветение незнакомых трав, красные маки, растущие вольно, как сорняки, ослепительный блеск отражающегося от всего солнца – от этого бесконечного, карнавального великолепия перед глазами даже устаешь…

Ему говорили, что в сезон здесь, на побережье становится оживленно и шумно, но Серега пока не имел случая убедиться в этом. Как-то не получалось, не выбирался в сезон в свое греческое владение. Хотя его дом стоит на горе, в отдалении от поселка и гостиниц, так что очень шумно не будет, прикидывал Серега. Все-таки европейский шум против нашего – одно название. Здесь даже шум цивилизованный, негромкий и ненавязчивый, чтоб, не дай бог, не ущемить права соседнего лежака. Их бы на Черноморское побережье в разгар всероссийского отдыха – вот там и шум, и сопровождающий запах, и гнилостный привкус антисанитарии. А здесь – Европа… Что с нее взять кроме умильной теории капитализма с человечьим лицом?

Сидел… Смотрел как вечное море сливается у горизонта с не менее вечным небом. Греция все-таки страна руин и древних богов, лукаво подмигивающих из-под христианских икон…

После жаркого дня прохлада была приятна, ветерок ласково обдувал подожженную кожу, а пиво и море настраивали на философский лад. Что больше? Трудно сказать, обе субстанции одинаково жидкие и текуче-меланхоличные…

Спрятавшись на греческом побережье от навалившихся московских проблем, можно спокойно думать и, не торопясь, вспоминать…

Ему уже давно не было так спокойно…

1

Однажды Серега Кузнецов совершил героический поступок. Покусал льва в зоопарке. Кажется, в ночь с пятницы на субботу…

Лев был очень удивлен. Столько лет в зоопарке, старожил, можно сказать, и никто его никогда не кусал. Да и кто осмелится?

А тут – Серега. Рычит, как зверь, и выражается, как скотина.

Впрочем, может, это был и не лев. Может, он покусал какого-то другого зверя, пониже рангом. На следующее утро Серега отплевывал изо рта остатки рыжей шерсти, жесткой как сапожная щетка, и гадал, кого же он покусал? Лев это был или не лев? Однажды он видел по телевизору, как «в мире животных» лев в быстром прыжке завалил на траву волосатого буйвола, огромного, словно скала. Поди, покусай такого…

Сомнительная, в общем, история. И друг Жека, и напарник Федоров, сослуживец по охране парфюмерной фирмы, с которыми он вместе выпивал по случаю перехода пятницы на субботу, уверяли его на два голоса, что точно был лев, была клетка и Серега туда полез от широты дури, и там рычал и возился с кем-то, тоже рычащим.

Может, все-таки сторож? – предположил Серега. Просто рыжий, допустим… Просто встретились два одиночества на зарешеченной территории московского прайда и начали обычное сражение за охотничьи угодья под любопытствующими взглядами семейства львов…

Нет, что бы ни говорили, сомнительная история. Серега сомневался. Он, вообще, плохо помнил остаток вечера. Как вышли с работы с напарником Федоровым – помнил, как встретили Жеку у метро – помнил, как пили пиво, как зашли в стеклянное кафе, где флегматичный кавказец подавал им водку и свежеразмороженные отбивные – тоже помнил. Но уже сквозь туман. Дальше – провал. С ним такое бывает. А с кем не бывает?

Потом они втроем убегали от ментов по извилистым, путаным переулкам центра Москвы. Это он снова помнил.

Убежали. Еще выпили по такому случаю. Взяли в ночном киоске бутылку «Зубровки». Тут же, у киоска, сидя за пластмассовым столом на неудобных пластмассовых стульях, разлили ее по пластиковым стаканчикам. Закусывали чипсами и чуть теплой пиццей, в которой, вспоминалось ему, тоже был привкус пластмассы.

Хорошо посидели. Душевно и неторопливо. Серега смотрел снизу вверх на яркие летние звезды и разговаривал с Жекой и Федоровым за жизнь. Жека, как обычно, подшучивал над всеми и всем, а Федоров рассказывал им, что разводится сейчас с женой. Много хочет зараза. Поэтому – мало получит. Его, Федорова, она точно никаким образом больше не получит. Он, Федоров, теперь вольный казак, хочет – выпивает, хочет – закусывает. Еще локти будет кусать, глупая баба!

Насмешник Жека коварно, как иезуит, соглашался, провоцируя Федорова на дальнейшие восхваления себя и унижения глупой бабы, а Серега с высоты своего немалого роста смотрел на пожилого, дерганного, словно потраченного молью Федорова и не верил, что его жена будет локти кусать.

Сам он к тому времени уже давно развелся. Женился сразу после армии и прожил с женой три года. Срок получился на год больше, чем армия. Два года в армии плюс три года с женой, всего пять лет получается. За вооруженное ограбление столько дают. По приговору суда. Но тут хоть знаешь, за что сидишь. А ему за что пятерик отломился, если вдуматься?

На самом деле, в армии – беги, подай, принеси, чего сидишь, почему стоишь. Бесправнее человека, чем солдат срочной службы, трудно себе представить. Женился – опять то же самое. Чего разлегся, посуду помой, мусор вынеси, где деньги, почему вином пахнет?

Ненавижу! – как часто говаривал Жека, емко определяя ситуацию одним словом.

После развода Серега решил для себя, что будет гонять Дуньку Кулакову до посинения причинного места, но больше его в ЗАГС ни одна стерва не затащит. Хорошее дело браком не назовут, народ зря не скажет…

Все это он пытался объяснить ночью приятелю Федорову, но тот его, похоже, не слушал. Переживал вслух будущий развод с женой. Все хорохорился. Нашел о чем переживать, дурилка картонная. Он, вообще, смешной, этот Федоров. Все петушится, и по делу, и без дела, пыжится, скандалит со всеми подряд, все пытается доказать какую-то свою правоту, абсолютную, как приговор. А зачем? Комплексы, застарелые, как ревматизм, ничего больше, считал Серега.

В общем, проснулся он в субботу в своей квартире, настроение гнусное, состояние и того хуже. Одно светлое пятно – льва покусал. Почти подвиг Геракла. Да и то под большим вопросом, как и большинство мифологических подвигов…

Так они и опохмелялись до понедельника. С напарником Федоровым, казаком не молодым, но вольным.

Да, именно такое было настроение – все трын-трава, завей горе веревочкой, пусти дым коромыслом, вспоминал он потом.

А что? Геракл в свое время тоже потрепал какого-то льва и тем прославился…

– Знаешь, мужик, по-моему, ты спиваешься, – сказал ему как-то Жека, Женька Малышев, лучший друг еще со школьных времен.

– С чего ты решил? – поинтересовался Серега.

– Сам посуди. Работы у тебя были одна другой интеллектуальнее – то дырки сверлить, то коробки таскать, то кирпичи класть. Теперь вот штаны просиживаешь перед входом в офис. Живешь ты один и, следовательно, здоровую ячейку общества, где бы тебя ежеминутно держали на поводке и выгуливали под присмотром, не создал и даже не собираешься…

– А кто виноват? – вставил Серега.

– Ну, я же просил… – сразу смутился Жека.

– Ладно, ладно, я не упрекаю, к слову пришлось. Излагай дальше, – великодушно разрешил Серега.

– Ну, вот. Если учесть то, что весь ассортимент соседнего винного магазина представлен у тебя на кухне в виде пустых бутылок, то вывод напрашивается однозначный – спиваешься и деградируешь. Становишься явным пролетарием, мечтающим пропить все цепи капитала разом за отсутствием другого движимого имущества. Такая вырисовывается печальная картина нездоровых тенденций…

– На себя посмотри! – возмутился Серега. – Кто притащил сюда большую половину бутылок?!

– Половина не бывает большей или меньшей. Половина – может быть только половиной, одной второй или ноль запятая пятой. Ничем иным, запомни это на будущее, Серый брат, – нравоучительно заметил профессионал пера Жека. – А смотреть мне на себя нечего – ничего хорошего не увижу, догадываюсь без подсказки зеркал. Мне, между прочим, по должности положено пить горькую и запивать сладким. Я, как журналист-газетчик, должен расходовать свой бессмертный талант на потребу дня, а в свободное время – рефлексировать и спиваться от недостатка времени на великие произведения, способные потрясти мир до устоев.

– Хорошо ты устроился, – проворчал Серега.

– Спасибо, не жалуюсь.

Бывший школьный друг Жека действительно работал журналистом в молодежной газете. В школе он писал стихи, учась на журфаке – рассказы, а теперь, как он говорил, строчил заметки, периодически меняя издания и подруг. Серега помнил, в школе Жека был тонким, как струна, кудрявым блондинчиком, восторженно читающим стихи наизусть и отчаянно мечтающим кого-нибудь трахнуть. Спустя десяток лет он стал в два раза толще, брил голову, чтобы скрыть лысину, но все так же цеплялся за каждую новую женщину, как за откровение свыше. Тоже – неизбывный романтик половых отношений…

Они дружили. Началось все очень давно, еще в детском саду. В детстве Серега был сильным, а Жека – пронырливым и проказливым. Вместе – сладкая парочка, уже основание для дружбы. Когда выросли, Серега остался спокойным и сильным, а Жека – непоседливым и неудовлетворенным. Вместе – взаимное дополнение плюс Серегина холостяцкая хата к его услугам. По сути, считал Серега, Жека оставался все таким же непоседливым пацаном, как в школе. Только теперь это был толстый и грустный мальчик, который предпочитал держаться навеселе. Но писал он действительно здорово. Остроумно. Серега периодически читал его статьи, причем с удовольствием.

– Значит, тебе можно спиваться, а мне нельзя? – уточнил Серега.

– Что позволено Юпитеру… Дальше сам знаешь.

– А если Юпитеру по рогам?

– Будет больно, но все равно не аргумент…

Обычный разговор, в общем, ничего особенного. В то время они с Жекой часто говорили друг другу мелкие гадости. Старый друг – не тот, кто все медом мажет, а с точностью наоборот. Не медом, далеко не медом, другими словами… Серега вряд ли запомнил бы этот разговор, но это был его день рождения. Как раз накануне ему исполнилось тридцать три года. Возраст Христа, как говорят…

Нет, тридцать три – хороший возраст. Молодой, здоровый, сильный и уже умудренный кое-каким опытом, уже не хочешь от жизни всего, но еще веришь – что-то все-таки будет. Живи – не хочу, как говаривал покойный батя.

Вот только жить почему-то уже надоело…

На день рождения Серега никого не приглашал. В те времена он свой день рождения вообще не праздновал. Не получалось. Настроения не было. Не оставалось настроения к моменту его символического появления на белом свете. Слишком рано начинал разминаться по-жидкому. Да и не такой это праздник, если вдуматься. Серега никогда не понимал, почему многие из своего случайного появления на белом свете стремятся сделать всенародное торжество. Все равно не получается, кстати…

Без приглашения пришел один Жека. Пришел, увидел, нахамил для начала.

Старый друг… Уже можно и так сказать…

Жека подарил кожаный бумажник и бутылку коньяка. Коньяк они тут же распили, а Жека, под благостное настроение, выпросил у Сереги ключ от квартиры на послезавтра.

Серега пообещал и назвал его старым козлом. Жека ответил ему заплесневелым мухомором. Хорошо посидели, душевно…

2

У Сереги Кузнецова было два достоинства, которыми он гордился всю жизнь: богатырская стать и абсолютная, непрошибаемая невозмутимость. Деревянность, как называла это его бывшая жена. Б. супруга, так он сам ее называл.

С телосложением ему повезло – это точно. Рост у него был метр девяносто два и мускулатура соответствующая. На это клевали женщины. А Серега пользовался, конечно. Потом, годы спустя, проститутка из города Таганрога объяснила ему, что, конечно, он не красавец, не Ален, его мать, Делон. Но это не важно. Потому что Серега значительный. Большой. А на женский взгляд, это даже лучше. Мужская красота, вообще, вещь относительная.

Серега запомнил ее слова. Многое объясняют про женщин, решил он.

Она работала диктором местного телевидения и подрабатывала проституцией среди отдыхающих и командировочных. Симпатичная девка. Слегка истеричная, как все проститутки, но умная. Брала дорого, хотя того стоила. По крайней мере, с ней Серега от души отрывался почти неделю, почти как с искренней, а не наемной подругой…

Серега не был красивым и знал это. Еще в седьмом классе, подолгу разглядывая себя в зеркале, он пришел к такому неутешительному выводу. Раньше просто не задумывался. Да и что тут думать, подкачало личико. Нос – обычный, без четких победных линий, брови и ресницы жидкие, волосы – тоже обычного, средне-арифметического каштанового цвета, расстраивался Серега. Вот фигура – ничего, хорошая, спортивная, мускулы перекатываются, тут нет претензий, он много занимался боксом и тяжелой атлетикой. Был самым сильным в школе.

Значительный?

Ты, Серега, такой большой, что, кажется, и в штанах у тебя скрывается нечто не менее грандиозное, утверждала, помнится, дикторша-проститутка.

Сомнительно, все-таки…

Если честно, то в штанах у него было семнадцать сантиметров. Замерял в девятом классе. После армии тоже разок замерил. Нет, семнадцать сантиметров так и осталось.

Просто нормально. В пределах. Серега на этот счет не обольщался. Впрочем, видимость – это тоже важно. Повезло ему с телосложением.

Невозмутимость – также полезное качество. Многие принимали ее за серьезность. В школе учителя, например.

– Вот взять, например, Сережу Кузнецова… – говорили они на родительских собраниях. – Туповатый мальчик, звезд с неба не хватает, но ведь старается же, учится как может. Недалекий мальчик, но прилежный…

С чего они решили, что он старается? И почему остальные лоботрясы и троечники, выходит дело, хватают руками звезды с неба? Серега этого никогда не понимал. Но за старание ему ставили тройки, а иногда – четверки. Его это устраивало, учиться он не любил. Предпочитал читать книжки вместо того, чтоб корпеть над тоскливыми уроками.

Потом, став взрослым, Серега понял, почему учителя считали его туповатым.

Во-первых, он всегда был большим и сильным и, следовательно, недалеким уже в силу телосложения. Ничего не поделаешь – расхожий штамп человеческих отношений…

Во-вторых, у него была замедленная реакция, особенно – в юности. К счастью, только в разговоре. В боксе, например, или на борцовском ковре у него никакой замедленной реакции не наблюдалось. Тело само, без подсказки находило ритм движений. А начнет с кем-нибудь общаться – двух слов связать не может. Слова подбираются долго, трудно, пока решит, что ответить, диалог уже раскручивается дальше. И снова нужно что-то придумывать, и опять он не успевает…

Обидно. Особенно обидно было в розовом возрасте, когда так неуклюже складывалось общение с симпатичными девочками. Собеседница, бывало, уже уйдет, а он вспоминает прошедший разговор и придумывает его заново. Вот он сказал, она ответила, а он так сказал, она заинтересовалась, а он еще это сказал… Мысленные диалоги получались интересными и остроумными. Куда интереснее настоящих. Жалко, что их никто никогда не слышал…

Со временем у Сереги даже выработалась своя, особая манера говорить. Он никогда не торопился ответить, а тем более перебить собеседника. Он слушал. Он, вообще, предпочитал слушать. А если вставлял что-нибудь в общий разговор, то предварительно формулировал фразу в уме. Получалось неторопливо, немногословно и по-мужски скупо. Многим нравилось. Женщины считали его многозначительным.

В общем, потом он решил, что учителя зря называли его туповатым. Конечно, это было уже неважно. Так, мимолетное воспоминание…

Теперь, когда Серега коротал время в собственном доме на греческом побережье, когда ему, если быть точным, уже сорок три, – все это вспоминалось как предания из глубины веков. В прошлой жизни, в прошлом веке, в прошлом тысячелетии… Молодой был… Вроде бы даже не он…

Но ведь было!

Вилла у моря завелась у Сереги случайно. Партнер по бизнесу был должен крупную сумму, отдавать нечем, предложил в счет долга недвижимость. Серега согласился, и тот сам оформил все документы.

Если честно, коммерсант был должен не лично Сереге, а фирме, где Серега являлся вице-президентом. То есть даже не первым, а всего лишь вторым лицом, если уж выстраивать условный табель о рангах.

Но, чтоб не путаться с налоговой, должник оформил свою недвижимость непосредственно на Серегу, как на частное лицо. Тогда, в горячке, на это не обратили внимания, отдал и отдал, что называется, хоть шерсти клок – да состригли. Дело не деньгах, их крутая макаронная «лавочка» с месячными оборотами в десятки миллионов долларов и без этого паршивого долга не оскудела бы, дело – в принципе. Должен – отдай, не греши, из себя вынь, но положь взад в обещанный срок… Прояви уважение, как говаривали крестные сицилийские папы, знающие рыночную стоимость авторитета с точностью до последнего цента…

Таким образом, неожиданно для себя, Серега оказался владельцем недвижимости на юге Европы.

Дом оказался хорошим. Красивый домик. С виду выглядел почти старинным, две стройные башенки по углам даже намекали на времена щита и меча. Красная крыша хорошо гармонировала с серым камнем стен, такой же каменный, нарочито булыжный забор вокруг закрывал, но не загораживал. Но старым дом не был, просто стилизованный новострой. Продуманный и удобный. Дело даже не в восьми комнатах, не в евроремонте и дорогой мебели натурального дерева. По сути, любой ремонт, произведенный в Европе, не назовешь иначе, как евро, не погрешив против смысла. Сам дом был каким-то очень уютным, обжитым и на удивление спокойным. Располагающим к долгому и ненадоедающему отдыху…

Да, уютный – это, пожалуй, точное слово, думал теперь Серега. Разлапистые деревья в небольшом дворике принимали на себя первый удар палящих лучей, чуть затемняя, словно слегка тонируя окна. Толстые стены сохраняли прохладу даже без включения кондиционеров, табачный дым не клубился в комнатах, а незаметно исчезал под высокими потолками. На самой верхней террасе было удобно загорать, на двух остальных – просто сидеть. Море было видно почти из всех окон, глянул мельком – а за окнами, за просветами между пахучих местных сосен (или пихт, или как их еще?) лазурное море. Это оказалось приятно, случайно замечать море…

Симпатичное, в общем, местечко. Пряничный замок макаронного короля Сереги Первого, как сказал Жека, когда они вдвоем подъехали сюда на такси от аэропорта в Солониках неделю назад.

От избытка чувств старый друг немедленно предложил собственноручно написать на булыжном заборе выразительное слово из трех или, например, пяти букв. Чтоб, значит, подчеркнуть менталитет хозяина перед соседями и заодно, в пику чопорным европейцам, отразить свое истинно русское, цинично-спокойное отношение к половой проблеме. А если, допустим, Серега выберет в качестве надзаборного логатипа слово из пяти букв, разглагольствовал Жека, то его лучше всего писать через «е». Именно написание данного слова через «е» вопреки принятой грамматике – менталитет не просто подчеркивает, а прямо обозначает.

Серега немного подумал и сообщил ему, что не знает, как здесь, в Греции, но в России даже дети детсадовского возраста в курсе, что женский половой орган из пяти букв пишется через «и». И следовательно, любая ошибка в этом знаковом слове менталитет только перечеркнет.

Действительно, негоже позорить родную грамматику перед глазами взыскательных европеоидов, согласился Жека. Не за то боролись наши деды-прадеды в свое непростое время, когда деревья были большими, а удои с урожаями – маленькими. Но если через «и», тогда сразу – несмываемой красной краской, под тон черепицы…

Идея несмываемой краски Сереге не слишком понравилась. Впрочем, если волшебное слово поперек забора поможет Жеке справится с приступом ностальгии, то он, Серега, в принципе не против любой трактовки. Только краску пусть ищет сам, в данном конкретном случае – гусь свинье не товарищ. И лучше все-таки смываемую. Как пожелание хозяина.

Жека, видимо, уже представлял себе кокетливый забор в украшенном варианте и восхищенно всхрапывал…

Усатый, широколицый таксист-грек с темными, выразительными глазами внимательно слушал их филологический диалог. Может, в связи с наплывом туристов из страны берез изучал русский язык?

Если разобраться, то здесь, в Греции, он оказался в чем-то благодаря Жеке, вспоминал Серега, обходя свой пижонский дом с остроконечными башенками. Только все началось давно, так давно, что сам Малышев, наверное, и не помнит тот промозглый ноябрьский вечер. А ведь именно он притащил Серегу на случайный день рождения, где Серега познакомился с Таней. С его Десантницей…

Интересно, почему тот давний случай со львом накладывается в воспоминаниях на знакомство с Таней? – вдруг задумался он. О чем-то говорит с точки зрения психологии? Или просто все перепуталось в голове?

Да, при чем тут лев? Совсем ни при чем, то есть – абсолютно. Когда они познакомились, ему уже стукнуло тридцать четыре. Это Серега опять-таки точно запомнил, потому что она первым делом спросила – сколько ему?

Тридцать четыре? А сразу не дашь, выглядишь ты, гражданин, монументально, но молодо. Хорошо сохранился, молодец, одобрила она.

Жизнь была легкая и веселая, усмехнулся Серега.

Таня объяснила, что с мужчинами до тридцати не встречается принципиально. Мол, это не мужики, это пока еще дети, им еще надо сопли утирать и пеленки менять, а она – не по этой части.

Сомнительная теория, сразу подумал он. Зато девица хороша без сомнения…

3

– Мой первый муж был садист, – рассказала она. – Ему нравилось делать мне больно. Это я заметила еще до свадьбы.

– А зачем женилась? – спросил Серега.

– Замуж выходила, – поправила она. – Я замуж выходила. Потому что я женщина. А он женился. На мне. Потому что он – мужчина.

– И садист.

– Точно! – подтвердила она.

– Потому что на тебе женился, – добавил Серега.

– А ты не смейся…

– А я не смеюсь.

– Значит, иронизируешь. Это еще хуже.

– Почему хуже? – удивился Серега.

– Смех – это от глупости. А ирония – от презрения. То же самое, только подлее, – объяснила она.

Очень рассудительно объяснила. Она вообще была самостоятельная девушка, сразу заметил он.

Таня. Танька. Танечка. Красивое имя.

Ему всегда нравилось это имя. Кстати, Танечка Соловьева – имя его первой любви…

Да, именно так все было… За темными окнами – промозглый, осенний вечер. Случайная компания, где он почти никого не знал. Незнакомая квартира стандартной планировки панельных домов с типовым набором из стенки и мягкой мебели. Довольно просторная квартира, показалось ему тогда. Две комнаты и кухня отданы на разграбление и поругание гостям, третья комната вроде бы даже заперта. Или кто-то там заперся изнутри.

Домашний праздник…

Длинный стол, составленный из двух или трех, связанных между собой в единое целое белой скатертью. Разнокалиберные стулья вперемешку с остроугольными табуретками. На столе – изобилие салатов, мохнатых от майонеза, и разлапистые блюда с нарезками. Бутылки с вином и водкой, как шпили еще не взятой крепости, в окружении частокола пластиковых лимонадов. Как гвоздь программы был обещан печеный гусь, пах на всю квартиру, регулярно вспоминался присутствующими, но его мясной выход почему-то задерживался.

Слава богу, хоть не гнали курить на площадку, дымили прямо за столом, и табачный дым, слоями извиваясь по комнате, немного смягчал чопорность разукрашенного стола.

Было довольно много народа, и почти все, кроме него, друг друга хорошо знали. Выпивали, закусывали и общалась между собой по уже устоявшемуся трафарету. Кто-то острил, кто-то спорил, кто-то изображал из себя. Как обычно. Тосты, слова, звяканье, чоканье… Вам налить – непременно налить, чокнемся – и так чокнутые, передайте колбаску, пожалуйся… Обязательно передадим! Со всей обоюдной симпатией к колбасе… А салатику, салатику-то не желаете? Почему же салаты никто не ест, дорогие гости?!

Водка была дешевой, разговоры вертелись вокруг интриг в некой фирме. Как понял Серега, почти все присутствующие в ней работали.

Ничего особенного… Обычная компания, в меру скучная для случайных гостей…

Чей это был день рождения? Хотя бы мужской или женский? Этого Серега тоже не мог потом вспомнить. Хозяйка квартиры точно была женщина, чуть за тридцать, блондиночка с приятным лицом, но излишне мясистой фигурой. Хотя чествовали вроде бы какого-то длинного парня…

Серега попал сюда с другом Жекой, опять-таки за компанию. От нечего делать. От надвигающейся пустоты вечера, когда не знаешь, куда себя деть после такого же пустого дня. Жека, можно сказать, спас его от скуки, прихватив с собой, хотя и сам был здесь случайным гостем. Не без умысла, конечно, прихватил, то-то он так быстро и совершенно безответственно испарился. Просто исчез по-хамски, вместе с длинноволосой дамой и ключами от Серегиной квартиры.

«Будь здоров, Серый брат, много не пей и сильно не кашляй. Желаю приятно повеселиться…»

«Спасибо! И вам не хворать гусарской инфекцией…»

Серега остался. Потому что все-таки была водка и была компания. Тепло, светло, в меру шумно, фривольно и градусно. Решил, что посидит немножко, а потом уйдет. Пусть Жека без помех оприходует свою очередную длинноволосую радость. Самому ему в этот вечер ничего не светит, сразу определил Серега, несколько симпатичных фигурок очевидно, на показ, заняты, а на оставшихся не стоит тратить ценную энергию нервных клеток. Остается тихо пить в своем салатном углу, дожидаясь того пьяного, объединяющего состояния любого сборища, когда друзья престают узнаваться в упор, а незнакомые становятся родными и близкими… В сущности, в этом тоже есть своя комедия ситуации – окопаться каменным гостем на чужом торжестве. Наблюдать со стороны за незнакомой компанией, балансирующей между интимом и алкоголем…

И тут – она. Неожиданно, как удар по лицу. Вошла в комнату и стрельнула выразительными глазами. Кажется, в его сторону…

Почему он не сразу ее заметил? Уходила? Или пришла потом?

Познакомлюсь, немедленно решил он.

Кажется, одна…

Таня познакомилась с ним сама. Просто подошла и сказала, что ее зовут Таня, что остальная компания ей уже надоела до печеночных колик и что приятно видеть на старом, заплесневелом сборище нового человека.

Ему тоже было очень приятно. Видеть. И все остальное. Она хихикнула. Как и было задумано.

Честно говоря, эту свою старую заготовку он использовал уже раз пять или шесть. Серега давно убедился, что даже самая рафинированная дама не будет против маленькой фривольности, замаскированной шуткой. Такой пробный камешек ниже пояса, обжигающая льдинка полускрытого хамства с сексуальным намеком…

«А почему ты такой надутый, сидишь букой в углу и молчишь?» – спросила она. Серега пожаловался, что попал сюда случайно и мало кого знает. «Разве это повод?» – «Не повод, конечно, зато – основание». Этот ответ ей понравился.

Таня сообщила, что она тоже не из этой компании. Просто вхожа сюда как школьная подруга хозяйки дома. Когда делать нечего.

У нее были темные волосы, короткая, мальчиковая стрижка и фигура тоже почти мальчишеская, высокая, гибкая, с узкими, изящными бедрами и крепкими, спортивными плечами. Ему всегда нравился спортивный тип женщин.

Внутри больших карих глаз плавали и кружились светлые искорки. Серега тоже поплыл. Он захотел ее сразу, до дрожи, до обугливания ушей, как сказал бы пошляк Жека.

Потом они танцевали, качаясь вместе с другими парами под старую медленную мелодию итальянцев. Вечер «ретро», как объявила вдруг пухлощекая хозяйка квартиры. Мальчики-девочки, костры-картошки и вдохновенные диспуты на тему любви и дружбы внутри отдельно взятого пионерского звена…

Хозяйка уже откровенно клеилась к мрачноватому типу с длинными волосами, собранными в пучок. Тот от нее так же откровенно бегал. Со стороны это смотрелось забавно. Кошки-мышки. Большая сытая кошка не торопится есть маленького, но гордого мышонка. Предпочитает изнасиловать для начала…

Серега прижимал к себе Таню и чувствовал, какая она вся упругая. Как теннисный мячик, который жмешь, тренируя ладони. Ее аккуратные кисти были крепкими и слегка шершавыми. Определенно, спортсменка…

– Мой второй муж был полный маньяк, – рассказала Таня. – К тому же – сексуальный. Только сексуальность он проявлял направо и налево, а маньяком становился дома.

– А что, был еще и второй муж? – поинтересовался Серега.

– А ты как думаешь?

Действительно, почему бы и не быть второму мужу? Третьему, четвертому или десятому? В сущности, изобилие мужей никогда ничего не меняет, только подчеркивает качество…

Он никак не думал. Просто хотел.

– Сильно маньячил? – спросил Серега для разговора.

– Как мог. Насколько силы хватало.

– А ты что?

– А что я? Я два раза в больнице лежала. Один раз с переломом руки, второй – с сотрясением мозга. Доктор все меня уговаривал написать заявление в милицию.

– Бил?

– Не то слово. Метелил.

– Что же ты не ушла?

– Ушла сдуру. Тогда и попала в больницу с сотрясением мозга. Там решила – все, хватит, больше ни одна сволочь на меня руки не поднимет.

– Заявление написала? – съехидничал Серега.

– Опять иронизируешь? Нет, не написала. Пошла карате заниматься.

К тому времени они уже сидели на кухне, отгородившись дверью с фанерой вместо стекла от остального вялотекущего праздника. Курили и общались. Распечатали найденную в холодильнике бутылку сладкого вина, выпили на брудершафт. Как положено, поцеловались, перегнувшись через стол друг к другу. Задержались губами. Она сама не отпускала его так долго, что Сереге даже захотелось курить. Потом целовались просто так, без поводов.

Кухня была тесноватая, заставленная всевозможными белыми шкафчиками и комодиками, помнил он. Огромный Серега все время боялся что-нибудь опрокинуть. Она подшучивала, что он, наверное, из деревни, только скрывает. В тесных московских квартирах такие большие особи не вырастают, для этого нужен свежий воздух, парное молоко и просторные деревенские избы.

– Деревенские избы просторными не бывают. Там и комнатки маленькие и потолки низкие, крестьяне всегда тепло экономят. Просторными бывают коттеджи и дачи, – уточнил Серега.

– А ты был в деревенских избах? – спросила она.

– Случалось.

– А в коттеджах?

– Тоже приходилось.

– Вот ты какой интересный.

Серега с этим не спорил. Еще бы не интересный! Интереснее не придумаешь. Полные штаны несгибаемого, как штык, интереса…

Его нога касалась под столом ее круглой коленки, она не убирала ее.

– Карате я долго занималась, – рассказала Таня. – И сейчас занимаюсь. Черный пояс получила, между прочим. Дзюдо тоже занималась. А еще – в армии служила…

– В армии? – удивился Серега.

– В десантных войсках. Два года по контракту. Стрелять хорошо научилась. Между прочим.

– Между чем и чем? – уточнил Серега.

– Сволочь ты! В репу получишь!

Она улыбнулась. Он тоже. Потискал под столом ее круглую коленку.

Она не возражала, снова улыбалась в ответ…

Все-таки, Серега много выпил в тот вечер.

Конечно, сначала он пил абстрактно, за компанию, потом – целенаправленно, вместе с Таней. Чтобы, как положено добру молодцу, и ее напоить, и себя показать. Смешение водки и вина подействовало на него сразу, рывком, нокаутом, после которого все кружится, а перед глазами плавают темные мухи.

В результате – полный сумбур и смятение чувств. Он не очень хорошо помнил, как они очутились на улице. Видимо, ушли через дверь. Наверняка через дверь, не через окно же, девятый этаж…

Потом они гуляли по ночной Москве. Конец осени, шел первый, мягкий и красивый снежок, но он еще не ложился покровом, таял в черных, промозглых лужах. Под ногами хлюпало, но ощущение снега делало мир уютнее и добрее.

Долго гуляли. На улице Серега быстро пришел в себя, он вообще легко отходил от выпитого. Шлепая по лужам, порадовался, что не стал выпендриваться с пальто или плащом. Надел свою любимую толстую куртку на двойном синтепоне и непромокаемые ботинки на рифленой подошве. Так можно гулять. Таня была в розовом дутике, спортивной шапочке и кроссовках. Совсем подросток с виду. Только глаза яркие, женские. Манили к себе.

Серега запомнил, как они, по ее просьбе, заходили в какой-то дом, долго звонили в дверь, оббитую черным дерматином, с номером 25, где пятерка была приклеена криво. Таня смешно злилась, что не открывают, упорно долбила по двери кроссовкой.

Дальше был другой дом, другая дверь. Та открылась. Высунулась заспанная мужская физиономия. Серега не успел ее разглядеть, запомнил только неровную челку и припухлость заспанных глаз. Таня сразу ударила ногой. Быстро, тренированно, только кроссовка мелькнула в воздухе. Физиономия провалилась. Там, в коридоре квартиры, что-то шумно рухнуло.

Пока Серега пытался сообразить, что к чему, она уже бежала вниз по лестнице. Он догнал ее на ступеньках крыльца. Она заливисто смеялась и выглядела отчаянно пьяной и до невозможности привлекательной. Ей шло даже опьянение.

Дальше убегали вдвоем. Путали следы азартно и весело, хотя, кажется, их никто не преследовал. Потом вдвоем пили пиво где-то у Белорусского вокзала, расположившись на ящиках за киосками. Редкая женщина согласилась бы пить пиво на ящиках за киосками в первый же вечер знакомства, сразу решил Серега. В койку – да, многие соглашаются, а пить пиво на ящиках за киосками, закусывая солеными орешками из одной пачки – это больше. Это настоящий интим.

Он рассказал ей об этом. Она согласилась. Значит, действительно редкая женщина. От пива в голове опять зашумело.

– Кого ты так приложила? – поинтересовался Серега.

– Муж бывший. Мой второй.

– Круто!

– Ничего, он уже привык, – категорично сказала она. – Жить будет. Если захочет. Жалко, что первого не застали…

– Высокие отношения! – восхитился Серега.

– Издеваешься?

– Иронизирую.

– Тогда в репу, – сказала она.

Серега заметил, любила она это выражение. Симпатично у нее получалось.

– Как мужу? – уточнил он.

Она серьезно задумалась.

– Нет, тебя я пожалею. Пока, – ответила Таня.

– И на том спасибо… И часто ты к ним заходишь?

– Когда выпью.

– Ну и как?

– Как правило, не слишком рады. Но пока не жаловались. Терпят.

– Терпеливые они у тебя, – заметил Серега.

– Маньяки, вообще, народ терпеливый, – отрезала она.

Они выпили по бутылке пива и взяли еще. Таня умело пила, по-мужски, булькая прямо из горлышка. Десантница, переборовшая двух мужей-садистов…

За киосками шумела привокзальная улица, и неслышно шел снег. В свете электрических фонарей снежинки выглядели чистыми и красивыми. Новый год скоро. Серега вдруг почувствовал, что ему хорошо. Легко, как в детстве. Давно так не было. Прикольная штука жизнь, если ее вовремя приколоть, как говаривал один наркоман…

– Давным-давно по земле ходили динозавры. Нет, не так… Даже не ходили, а двигались, – неожиданно рассказала Таня.

– Шлялись, – подсказал Серега.

– Шляются менты по рынку, – возразила она. – А динозавры были слишком большими, чтобы просто ходить. Или просто шляться. Они двигались. Большие, сильные и глупые звери. Ничего не боялись.

– Вымерли, между прочим.

– Вымерли. Но не боялись. А теперь по земле ходят люди. И всего боятся.

– И ты боишься?

– Боюсь, – созналась Таня. – Иногда, очень боюсь.

– А я не боюсь, – похвастался Серега.

– По тебе видно. Ты большой. Как динозавр.

Серега всерьез задумался – комплимент или наоборот? Обижаться или не стоит? Решил – не стоит. Динозавры не обижаются. Они делают выводы. Как большие.

Все-таки он очень сильно ее хотел.

Потом они поехали к нему домой. Оба начали скидывать одежду еще в прихожей. Тело у нее действительно было упругим и мускулистым. Ее приятно было сжимать. А ей нравилось, когда сжимают.

Они занимались любовью последовательно и долго, до второго-третьего пота, как спортсмены занимаются накачкой мускулов на тренажерах…

Утром он проводил ее до автобуса. По следу динозавров.

– В следующий раз, в постели, ты сделаешь мне больно, – сказала Таня.

– Что ты, никогда, – поспешил отпереться Серега.

– Сделаешь, – повторила она. – Я тебя очень попрошу, и ты сделаешь. Чтоб я закричала.

Ах, вот она о чем…

Таня мелко клюнула его в щеку и легко вскочила в подъехавший автобус. Помахала рукой через закрывающиеся двери.

Серега тоже махнул в ответ. Подумал, что если она попросит, то он сделает. А почему бы и нет?

На следующий день Таня сама позвонила ему. Они встретились тем же вечером, и она опять осталась у него ночевать.

Таня предпочитала анальной секс. В этом она созналась уже на следующий день.

Серега сначала пугался.

– Больно же, – сочувствовал он.

– Больно, – подтверждала Таня. – Но и приятно тоже. Ты просто не понимаешь. По другому чувствуешь, когда больно и одновременно приятно. Трудно объяснить. Хочешь, сам попробуй.

– Вот еще! Я разве похож на педика?

– Не в этом дело…

Серега пожимал плечами. В конце концов, он не против, совсем не против. Наверное, ей действительно приятно. Бывает же…

Про себя Серега назвал ее Десантницей. До нее была Учительница. До Учительницы – Буддистка. До Буддистки, кажется, Секретарша… Выстраивать хронологию глубже было уже труднее, женщин в его жизни случалось много, они скользили рядом словно бы по касательной. Прикоснулись друг к другу и разбежались. Ничего лишнего. И ничего личного, как говорят в прагматичном американском кино. Просто немного игры в смятение чувств к обоюдному удовлетворению полового инстинкта…

Он помнил свою первую любовь – Танечку Соловьеву. Помнил б. жену, Светика-Разноцветика. Уже тогда ему казалось – это было давно. В прошлой жизни…

Память в общем-то избирательная штука. Тоже чаще всего работает по касательной.

Когда Серега был еще совсем зеленым, только вернулся из армии, и черт занес его на стройку, он несколько раз трахнулся с учетчицей участка Катькой, чернявой разбитной хохлушкой лет тридцати. Катька все время носилась как заведенная, могла пить водку стаканами и материлась не хуже любого мужика-строителя. Сереге всегда было забавно слушать ее звонкий голос, выкрикивающий матюги нараспев, как частушки. Как все, Катька зарабатывала на стройке квартиру. Ее многие трахали. В основном она давала прорабу, но рабочим тоже обламывалось. Муж у нее был моряком дальнего плавания, подолгу отсутствовал. Лелеял на своем рыболовном траулере в промозглых морях хронический простатит, профессиональную болезнь моряков.

В самом сексе с ней ничего интересного не было. Всегда одинаково. Катька становилась перед столом буквой «зю», упиралась руками, подставляла зад и ждала, когда ее попользуют. Всегда в одежде, только трусы приспускала, раздевать себя она категорически не разрешала.

– Раздеваюсь я только перед мужем! – объяснила однажды Катька.

– Верная ты! Блюдешь, значит, женскую честь! – восхитился Серега.

Она, похоже, обиделась. Больше не давала ему. Но запомнилась именно своеобразной преданностью тому, кто в море.

А если это не преданность, то как еще назвать? – усмехался он потом…

– Ты знаешь, мы все умрем, – сказала Таня.

Как обычно, они лежали в постели. Тогда, в первые дни и недели, они встречались преимущественно в лежачем положении, вспоминал он потом.

– Что, что? – не сразу понял Серега.

– Умрем. Причем, все.

– Прямо сейчас? – уточнил он.

– Нет, немного попозже, – великодушно разрешила она.

– Ну, это успокаивает…

– Не слишком. Осталось не так уж много, между прочим. Совсем немного. Несколько легких мгновений…

Серега внимательно глянул в ее карие глаза со светлыми искрами. Надо же, вроде не шутит! Как все запущено-то, оказывается…

– Да неужели? – неискренне удивился он. – О чем-то таком я, конечно, подозревал. Но точно не был уверен. Пока ты не сказала.

– Издеваешься?

– Горжусь знакомством.

– Смотри, Кузнецов… В репу дам!

– Давай, – великодушно разрешил Серега. – От тебя – хоть в репу, хоть прямо по тыкве – все стерплю.

– Серьезно, дам! – улыбнулась она. – Буду бить тебя с особым цинизмом, а потом глумиться над трупом.

– Над трупом глумиться – большого геройства не надо. Каждый может, – проворчал Серега. – Труп – существо безответное, а для кого-то даже и безотказное…

Все-таки башка у нее была набекрень. Виноват ли в этом первый муж-садист, или второй муж-маньяк, или карате, или десантная служба, – трудно сказать. А может, все это не причина, а, наоборот, следствие… Башка набекрень – точно была. Серега это быстро определил для себя. И сделал выводы.

Он уже узнал, Таня работала в каком-то охранном агентстве, да еще подрабатывала инструктором по карате в женских группах. Зарабатывала очень прилично. Ездила на почти новом «Фольксвагене» и жила в собственной новой квартире с высокими потолками и санузлом элитной просторности.

– Ты никогда не задумывался о том, что через сто лет никого из живущих сейчас на земле людей уже не будет? – спросила как-то она. – Только вдумайся – никого из сейчас живущих… А будут жить совсем другие люди. Которые еще не родились. Тебе не страшно?

Серега немного подумал.

– Не страшно, – ответил он. – Наоборот, весело.

– Чего тут веселого?

– Потому что через сто лет все эти озоновые дыры, смены полюсов, изменения климатов, наводнения, затопления и всеобщее охренение будет продолжаться и, судя по всему, прогрессировать. А нам уже будет все по фигу. Абсолютно по барабану! Мы будем холодные и спокойные, как мерзлые мамонты, – объяснил он.

– Как динозавры!

– Или – как динозавры, – согласился Серега.

– Да, холодные и спокойные… – повторила она совершенно серьезно. – А все-таки я завидую потомкам.

– Чему?

– Они будут живые. Когда мы уже будем мертвые. Холодные и спокойные, как ты говоришь… – она вздрогнула, словно уже начала замерзать до спокойствия.

Серега не сообразил, что еще сказать. А что тут можно сказать? Запущено…

Скоро он заметил, что тема смерти так или иначе всплывает у них почти во всех разговорах. Он никогда так много не говорил о смерти. Он и не думал о ней. Любой человек сначала живет, потом умирает. Он всегда считал, что такие вещи нужно принимать как данность. Что тут говорить? И что думать? Чем меньше думаешь – тем легче жить, полагал он.

Кроме того, жизнь – это не такая уж ценная штука. В этом он окончательно уверился, перевалив за третий десяток лет. Стоит хоть один раз по-настоящему устать от жизни, как начинаешь понимать, что она – не такая уж ценная штука…

Когда-то, Серега уже не помнил, сколько ему было лет, семь или восемь, где-то около, он вдруг осознал, что умрет когда-нибудь. Дело было вечером, он уже лежал в кровати и засыпал и тут – как удар грома. Неужели?! Да, умрет… Все умирают, и он умрет. Вот так как есть, его гибкие руки, способные взять любой предмет, перестанут двигаться, его ноги перестанут ходить, глаза перестанут видеть. Ничего не останется. Деревянный ящик в мерзлой земле и свежевскопанный небольшой холмик, украшенный пластмассовыми цветами, как у отца. И чернота. Абсолютная, непроглядная, кромешная чернота. В которой нет ничего… И его, Сереги, тоже больше нет, трудно себе представить, невозможно представить, но его вообще нет и никогда не будет… Никогда! Страшное слово, глухое, как бетонная плита, окончательное, как каменная стена перед расстрелом…

Он помнил, что плакал тогда. Тихо, неслышно для матери, похрапывающей в соседней комнате, вжимался в мокрую от слез подушку. Было тоскливо и страшно, как, наверное, еще не было в жизни. Долго плакал, горько, отчаянно и, незаметно для себя, уснул.

А утром, когда проснулся, увидел, как скользят по комнате теплые, пыльные лучи солнца, прорывающиеся сквозь прикрытые шторы, услышал, как шумит за окном просыпающаяся улица, – ночные страхи показались ему не такими уж страшными. Потому что жизнь впереди еще долгая, хорошая жизнь впереди, и, пока он будет расти и взрослеть, ученые наверняка изобретут лекарство от смерти. Ну, пусть не от смерти, пусть сначала от старости. На то они и ученые. Жизнь продлится, потом еще продлится, потом еще, а дальше – лекарство от смерти. Тут как тут. Работают ведь ученые, он сам слышал передачу по радио, очень серьезно работают над этой проблемой, убеждал себя мальчик Серега.

Да, вечная жизнь – заблуждение, наверное, каждого очередного поколения… Совсем маленький был, конечно. Собирался жить вечно…

Теперь больше не собирается. Повзрослев, он уже не боялся смерти. Он уже ничего не боялся. Чего бояться человеку, если он не боится смерти? Нечего больше бояться, определенно – нечего, решил он для себя когда-то давно. Очень правильное решение оказалось. Сразу избавляет от большинства страхов…

Все это он как-то раз попытался объяснить Тане.

Нет, она не поняла его. Не услышала. Женщина все-таки. Они редко слышат кого-нибудь, кроме самих себя. Иногда, изредка – тех, кто готов соглашаться с ними или просто поддакивать. В этом Серега тоже теперь был твердо уверен. Железобетонно уверен. Такие они от природы.

Иногда, уставая от ее бесконечной замогильной тематики, Серега думал – вот бы его бывшую жену сюда. Как психолога. Еще бы, объект роскошный: каратистка, десантница, мазохистка, жена двух маньяков и любительница разговоров о смерти. Просто тема для кандидатской диссертации, не меньше. Впрочем, его б. супруга сама тема для диссертации. Еще похлеще, если разобраться.

При всех своих вывернутых мозгах (а у кого они сейчас ввернуты?) Танька все-таки была теплой. По его собственной, личной классификации.

После развода Серега определил для себя – все женщины делятся на теплых и холодных. И дело не в том, как они все кричат и подмахивают в кровати. Дело глубже. В душе, может быть. В душевности. Вот его жена Светка была холодной, как курица из морозилки. А была ли у нее, вообще, душа? – вспоминал он. Или – одни только нервы, перетянутые, как струны плохой гитары? Вопрос, конечно, интересный… Из той теологической серии – сколько чертей умещается на кончике иглы, а сколько – в разрезе женского волоса?

Серега и Таня встречались, так это обтекаемо называется. Правда, вместе не жили, так и не удосужились подвигнуться на общий быт. Татьяна объяснила, что слишком ценит свободу. Серега ничего не объяснял. Но он любил засыпать один. Когда действительно хотел заснуть.

И все-таки это был настоящий роман. Первое время он ходил как пьяный, со счастливыми, ошалевшими глазами, что немедленно отмечали все знакомые.

– Ты, Серега, орел-стервятник, – сказал ему Жека.

– Это как? – не сразу понял Серега.

– А вот так. Питаешься исключительно стервами. Иногда, правда, и блядями не брезгуешь, но тут первый случай… Слышал я про твою Десантницу… Немного, но кое-что…

Серега, наконец, вспомнил этот анекдот. Ничего смешного. Остряк доморощенный, подкованный в компьютерных анекдотах! А с ним, между прочим, как с человеком. Или – почти как.

– Пошел ты… – всерьез разозлился он.

Про свою Десантницу Серега ничего не хотел слышать.

– Понятно, – протянул Жека. – Потеря чувства юмора говорит о том, что исцеление больному хронически не грозит. Тогда я умолкаю навеки, как птица соловей, застигнутая врасплох заморозками. Вот увидишь, мир еще пожалеет о моих трелях, еще вспомнит скромного, серенького художника, так вдохновенно украшающего чужие жизни собственной мужской неудовлетворенностью…

– Да пошел ты, говорю!

– Молчу, молчу, Серый брат…

Больше он на эту тему не заговаривал. Иногда Жека умел быть серьезным.

А Серега задумался – может быть, он влюбился? Даже наверняка…

Они редко встречались с Таней по его инициативе. Обычно, когда он хотел проявить эту самую инициативу, домашний телефон не отвечал, по мобильнику абонент был недоступен, а на работе ее видели, но уже ушла. Серега злился, даже ревновал, но сдерживался. Интуитивно, где-то в глубине души он чувствовал, любые вожжи будут восприняты ею в штыки, как покушение на личную свободу, завоеванную в боях и маневрах. А терять ее ему не хотелось, настолько не хотелось, что приступами, как зубная боль, накатывала слепая, нелогичная ярость. Приходилось пережидать ее, стиснув зубы, и дальше сжимать в кулаке мужские, собственнические инстинкты…

Любовь? Если не она, то, по крайней мере, очень похоже…

Таня сама его находила. «Время перемен!» – значительно объявляла она. Эта фраза могла у нее значить все, что угодно: от постельных игрищ до поездки куда-нибудь за город, к друзьям на дачу, на шашлыки или просто прошвырнуться поближе к воде.

– А что такое «время перемен»? – спросил как-то Серега.

– Не знаю. Просто! Выражение красивое. Вот так живешь, живешь и чувствуешь – плесневеть начинаешь. Значит – время перемен. Пора встряхнуться!

– Ага, – глубокомысленно заметил Серега.

Что тут скажешь? Все понятно… Древние китайцы, конечно, вкладывали в это выражение совсем другой смысл, подразумевали смену эпох, а не брожение в тусовке. Мельчаем, господа?

Забавная она была… Несмотря на озабоченность всеобщей смертностью, мужей-маньяков и воздушно-десантное прошлое, оставалась в ней этакая детская непосредственность, лучистое веселье без повода, какое бывает у малышей.

Может, это и привлекало в первую очередь? Легкое, быстрое скольжение по жизни, как по гладкому льду. Вперед и только вперед, главное – не задумываться, задумаешься – упадешь. Разговоры о смерти, об откровенной обреченности всего живого накатывали, как короткие майские грозы, и уходили. И снова – вперед и вперед.

С ней Серега тоже начинал чувствовать себя легким, сильным и молодым. Обреченным, конечно, где-то в перспективе, все там будем, но пока – радующемуся тому, что отпущено.

С ней было интересно. Не скучно. И просто, что удивительно, как еще не бывало у него с женщинами. Она была классной любовницей, а во многих случаях – своим в доску парнем. Понимала и рюмку выпить, и опохмелиться с утра пораньше. Сама выпить любила. Хоть и спортсменка. Спортсмены почти все любят выпить. Это Серега заметил, когда занимался спортом.

Если бы она тогда проявила хоть малейшее желание, он бы на ней точно женился, вспоминал потом Серега. Для него – это высшая похвала. Но инициативы все-таки он ждал от нее. Сам Серега давно поставил себе за правило: никакой инициативы с женщинами не проявлять. Как раз тот случай, когда всякое телодвижение наказуемо по гроб жизни…

Все-таки Десантница всколыхнула его – это точно, вспоминал он потом. Вывела из того аморфного, вяло-наплевательского настроения, в котором он пребывал, закончив третий десяток прожитых лет. Сделала то, что не удалось Библиотекарше, Секретарше, Учительнице или кто там еще по списку?..

Как-то вечером Жека вышел к нему на террасу, устроился в соседнем шезлонге, взял со стола запотевшую банку пива и смачно ее открыл. Надолго припал, жадно глотая и небрежно роняя ошметки пены на светлую майку. Потом оторвался, удовлетворенно рыгнул и шумно почесал пузо. Снова припал.

Серега с иронией наблюдал за ним.

Писатель… Можно сказать, самодвижущийся очаг культуры. Поперла культура изо всех щелей, не остановишь, того гляди – пена из ушей закапает… Итак, подавится господин писатель или добьет банку влет?

– Вот так! – значительно сказал Жека, добив банку.

– Чего именно? – уточнил Серега.

– Все подряд! – отрезал Жека.

Появление Малышева на террасе было неожиданным. Серега привык, что по вечерам Жека запирается в комнате и садится работать. Писать второй роман. Первый он уже написал, крупное московское издательство, что удивительно, приняло его к публикации и даже выплатило приличный аванс. Причем одновременно и за следующее произведение. Вдвойне удивительно.

Впрочем, первая книга Малышева пока так и не выходила. Жека, хоть и хорохорился, разглагольствуя про мимолетную пыль известности и вечный песок забвения, но ждал ее выхода с нетерпением. Переминался в пяти минутах от славы, как он говорил, жевал сопли и глотал горькие слюни сомнений. Выход книжки затягивался, и нетерпение нарастало. Равно как и слюни, и сопли, и опасения будущего провала…

– Не работается? – сочувственно спросил Серега.

Жека только передернул плечами и вытряс в себя последние капли пива. Ловко кинул банку в мусорную корзину. Закурил сигарету и без промедления взялся за вторую банку, с удовлетворением причмокивая губами. Все-таки рожа у светоча мысли, на удивление, хитрая и плотоядная. Может, у светочей так положено?

Серега весело глянул на него и снова отвернулся к морю.

Плещется, что характерно…

– Нет, скажу тебе не таясь, Серый брат, все ваше поколение – законченные индивидуалисты, – вдруг провозгласил Малышев.

Заявлено было громко, если не сказать – нахально.

Почему – ваше? С каких пор Жека отделился от собственного поколения, как дезертир от атакующего полка? – тут же подумал Серега, усмехнувшись внезапному сравнению. А потом, ругать поколение – занятие настолько не новое, что уже и не смешное…

Спорить, впрочем, особенно не хотелось. Ни спорить, ни говорить.

– Если мне не изменяет память, мы с тобой одногодки, – лениво заметил Серега. – Так что с критикой поколения я бы на твоем месте не горячился. Если по существу вопроса – сам дурак!

– Я – писатель! – нахально заявил Жека. – А следовательно, человек вне времени и пространства. Гражданин вселенной – никак не ниже. Звездный скиталец по необъятной вечности. И с присущей мне высоты все ваше копошение – вроде муравейника на обочине.

– Хорошо ты устроился, звездный скиталец…

– Спасибо, не жалуюсь.

– Дали бы книжечку почитать, господин писатель, – подколол Серега, откровенно наступив на больную мозоль.

– Ты же читал, – не сразу понял Жека.

– Я говорю, книжечку, а не компьютерную распечатку.

– Ах, вот ты о чем… Конечно! Обидеть художника, заткнуть поэта… Давайте, плюйте, топчите живую мысль кирзовыми сапогами! Наступайте валютными ресурсами на интимное место! Ваше время пришло, господин вице-президент по макаронам! Золотой телец капитала грохочет копытами инвестиций и всхрапывает рекламными слоганами в гонке за идолом потребления…

– Слезу пусти, – посоветовал Серега.

– Что? – прервал патетику Жека.

– Слезу, говорю, еще пусти. И размажь так красиво, чтоб как на сцене. Чтоб публику пробирало телесной дрожью до нижних когтей.

– Непременно… – пообещал Жека. – Дяденька, а пиво сначала можно допить?

– Пей, мальчик, на здоровье, – великодушно разрешил Серега.

Жекин роман Серега действительно читал в распечатке. Если коротко – ему понравилось. Ничего особенного вроде не происходит, живут себе люди, разговаривают свои разговоры. Пьют много, почти как в жизни. Любят друг друга недолго и беспорядочно. Но – интересно. Хочется читать дальше. Значит – понравилось. Проглотил почти на одном дыхании. Какая может быть лучшая похвала? Об этом он честно сказал автору.