Николай Николаевич Дмитриев Жёлтый саквояж

Часть первая Тайна жёлтого саквояжа

В подземном бункере было тихо. Словно грозовая туча, собиравшаяся всё лето война началась первого сентября, и уже утром того дня немецкие бомбы упали на Варшаву. Вот и сейчас над городом кружились самолёты, наверху грохотали взрывы, но они ничего не могли поделать с мощным бункером, так что очередной налёт давал о себе знать только слабо ощутимой встряской, из-за которой вздрагивала налитая в стакан вода.

Седой, но ещё моложавый полковник сидел за столом, однако его несколько осунувшееся лицо выдавало немалое напряжение. На столе не было ни единой бумажки, и только сбоку стоял тот самый стакан, до половины налитый водой. Хозяин кабинета долго смотрел на кольцевые волны, скользившие по воде, и, наконец прекратив созерцание, всем корпусом повернулся к офицеру, сидевшему напротив него.

– Пан майор, мне кажется, всё начинается заново…

– Похоже… – Майор несколько откинулся назад и тихо, словно для самого себя, произнёс: – И снова мы, пан полковник, как и тогда, вдвоём…

– И такой короткий перерыв. От двадцатого… Каких-то девятнадцать лет… Всего ничего… – в тон ему отозвался собеседник и на какое-то время умолк.

Майор ничего не ответил полковнику, а как-то странно, чуть косо наклонил голову. Этих двоих, сейчас молча сидевших друг против друга, связывало многое. И гремевшая за стеной бункера война была для них далеко не первой. Разве что у полковника Янушевского боевое крещение было на японской, а для майора им стала германская. Зато потом они ещё долго воевали вместе, до тех самых пор, пока судьба не забросила их туда, откуда они оба когда-то начали свой боевой путь…

– Да, – полковник встрепенулся и, словно продолжая свою мысль вслух, сказал: – Как и тогда на сцену выходит плебс, так что, похоже, история продолжается…

– Всё равно, – майор в упор посмотрел на полковника. – Я буду драться до последнего…

– Вот и я о том.

Полковник резко поднялся и, неожиданно нагнувшись, выставил на стол до этого спрятанный где-то сбоку туго набитый «докторский» саквояж жёлтой кожи. Майор недоумённо посмотрел на эту казалось бы неуместную здесь вещь, а полковник, поняв невысказанный вопрос, опустился на место и пояснил:

– Пан майор, когда наше положение станет критическим, этот саквояж должен любой ценой попасть к немцам. Если всё выйдет, как задумано, его содержимое окажет нам кое-какие услуги… О том, чтобы они узнали о его существовании, я уже позаботился.

Конец фразы заставил майора удивлённо приподнять бровь, но он смолчал, а полковник запнулся, выдержал довольно длительную паузу и только потом, положив руку на саквояж, закончил:

– За успех операции отвечаю я, но поскольку мы с вами не первый раз действуем вместе, я поручаю вам самому решить, как и когда это сделать.

– А разве это должно произойти не в Варшаве? – майор даже не пытался скрыть своего удивления.

– Нет. – Полковник секунду подумал и отрицательно покачал головой. – Решено, что столица будет обороняться до последнего! В общих чертах обстановка пану майору известна, и вот когда немцы передовыми отрядами вплотную подойдут туда, к вам, на «кресы всходни»[1], думаю, будет в самый раз…

– Но тогда должны быть спецкурьеры, и при этом… – майор не закончил фразу, а вместо этого сделал выразительный жест.

– Уже есть, – коротко бросил полковник. – Даже два. Но, сами понимаете, мы обсуждаем наихудший вариант…

– Значит, я могу идти на крайние меры?

– Именно так, – жёстко подтвердил полковник.

– Тогда… – Майор помолчал. – Я могу узнать, что конкретно находится в саквояже?

– Конечно. Это вы должны знать…

Полковник ещё какое-то время молча ходил по кабинету, потом вернулся на место и только после этого пододвинул саквояж на край стола ближе к майору…

* * *

Утром 5 сентября 1939 года в двадцати километрах от Варшавы, на аэродроме «Груец», среди десятка боевых истребителей стоял готовый к вылету РВД-8. Это был всего лишь связной самолёт, правда, вооружённый по случаю войны пулемётом на турели, установленным в заднюю кабину. Сидя прямо на траве рядом с аэропланом, нетерпеливо ждали приказа на вылет и оба его пилота: поручики Зенек и Ковальский.

Оба они были в одинаковом чине, оба кончали одну и ту же лётную школу, вдобавок были дружны между собой, и их командир, отдавая приказ, какое-то время колебался, кому отдать предпочтение, но поскольку Зенек был крепче, старшинство досталось ему, и потому молодой офицер старался держаться солиднее.

Кругом царила нервозная суета, и, наблюдая за ней, Ковальский вздохнул.

– Жаль, что у нас с тобой связной самолёт, а не «Пулавчаки»[2]. Тогда мы с немцами по крайней мере могли бы лицом к лицу драться…

– Ну да, – в тон ему отозвался Зенек. – Пиши рапорт, пусть нас сразу на «Лось»[3] пересаживают, чтоб мы самолично могли прямо Берлин бомбить…

– Тоже неплохо, – согласился Ковальский и ругнулся вполголоса: – Другие дерутся давно, а нас тут в полной готовности со вчерашнего дня держат…

– Да, незадача, – покачал головой Зенек. – Посылают нас от фронта чёрт те куда, вот только зачем?..

Этот вопрос оба пилота задавали друг другу из-за затянувшегося ожидания уже не в первый раз, но пока им ничего другого не оставалось, как следить за тем, как со взлётной полосы в воздух один за другим поднимаются самолёты и уходят на запад. Из полученного приказа они знали лишь то, что лететь им предстоит на восток, а пока следовало ждать пакет, который должны были доставить из штаба с минуты на минуту. Однако эти минуты почему-то затягивались и грозили превратиться в часы.

Возникшее было молчание в очередной раз прервал Ковальский и, уходя от изжёванной темы, бодро заметил:

– Одно хорошо, будем на кресах. Я ж сам оттуда, а сестра моя и сейчас там…

– Так ты ж вроде вчера домой письмо отправлял, – так, чтобы только поддержать разговор, отозвался Зенек.

– Да как-то не успел, – принялся пояснять Ковальский и вдруг, прервав себя на полуслове, начал вглядываться в дальний край аэродрома, а потом, убедившись, что там действительно кто-то едет, предположил: – Вроде как к нам…

Столб пыли, поднятый на дороге, быстро приближался, и стало ясно, что к ним несётся автомобиль. Ещё через полминуты у самолёта затормозил представительский «чевелет», дверца машины распахнулась, и стройный капитан, кинув два пальца к конфедератке, передал Зенеку чем-то туго набитый жёлтый саквояж, на замке которого болталась свинцовая пломба.

Вручив посылку, капитан медленно, с многозначительной расстановкой, сказал:

– Пан поручник, напоминаю, за сохранность саквояжа отвечаете головой. По прилёте на аэродром «Поле» все приказы от майора Вепша. Понятно?

Имя майора уже упоминалось в задании, поэтому Зенек только кивнул головой, тщательно отметил на карте место предстоящей посадки и, резко повернувшись, стал забираться в кабину. Ковальский, поднявшийся следом, устраиваясь за пулемётом, весело похлопал себя по карману:

– Выходит, хорошо, что письмо не успел отправить. Если всё сложится, то и сам отдать смогу…

Пропеллер самолёта дёрнулся раз, другой и как-то сразу, заставив мелко дрожать капоты, превратился в блестящий круг. Дежурный резко взмахнул флажком. Пилот добавил газу, мотор взревел, и маленький аэроплан, легко стронувшись с места, начал уверенно набирать скорость…

* * *

Бестарка[4], доверху набитая соломой, неспешно катила пригородным шляхом. Простоватый здоровяк Дмитро был за возчика, в то время как его двоюродный брат Остап, который только этим летом, окончив местную гимназию, поступил во Львовский политехнический, на панский манер развалился в задке.

Несмотря на резкие отличия между ними, братья были дружны между собой, что, между прочим, никак не мешало им постоянно подтрунивать друг над другом. Вот и сейчас, хитро прищурившись, Дмитро повернулся к Остапу:

– Что-то я не соображу, брате. И на что тебе идти в эти самые «охотники»?..[5] Навищо[6] тоби та война здалась? Чи то ты сам дотумкал, чи то твои друзья-нациналисты подсказали?

– А может и так… – Симпатяга Остап сверкнул белозубой улыбкой. – Я ж не просто так, а до подхорунжовки[7] вступать еду. Ты ж, телепень[8], не понимаешь, что сейчас у нас есть исключительная возможность…

– Э, – махнул рукою Дмитро. – Про ти можлывости[9] вид твоих националистов я вже богато чув. А як про них мои друзяки-комунисты говорили, заслушаешься…

– Вот ты и слушал, пока это тебя до постерунку[10] не загребли…

– Що було, то було, – вздохнул Дмитро и тут же возразил: – А я хиба виноват, что хочу землю иметь? Ось ты до учёности склонный, всё время к ней тянешься, а я до земли, бо на ний працюваты[11] хочу, оно того, надёжнее…

– Это тебе в постерунку втолковали?

– Та не поминай ты про той постерунок. Знаешь, як тогда полицианты взялись меня кийками[12] охаживать, из меня сразу весь коммунизм вылетел…

– Земля – то земля, это ты верно говоришь, – усмешка исчезла с лица Остапа. – Только за всё гроши дать треба. Вот батько мой, пока меня выучил, почитай всю скотину со двора свёл. А за кус земли разве такие деньги надо?

– Вот и я ж про то всё думаю, думаю, – Дмитро почесал затылок. – Только люди говорят, там, за кордоном, Советы землю даром давали, хиба то брехня?

– А ты всё на два бока слушаешь, телепню…

– Будешь слухать, як земли нема, – внезапно рассердился Дмитро, однако Остап, не обратив на это внимания, приподнялся на локте.

– А ну-ка подгони!

Впереди, торопясь обочиной к уже недалёким домикам городского предместья, быстро шла девушка. Услыхав позвякивание сбруи, она обернулась, и Остап, сразу узнавши её, откровенно обрадовался, весело выкрикнув:

– О, Ривко!.. Откуда ты?

– До фольварка[13] гоняла, – так же весело откликнулась девушка и, опустив на землю явно тяжеловатую сумку, пояснила: – Дядько за свижиною[14] посылали…

Дмитро остановил коней и откровенно уставился на необычайно привлекательную девушку. Остап, заметив это, сразу дал брату дружеского тумака.

– Чего засмотрелся? Я ж сказал, это Рива. Я возле ихнего шинка[15] три года квартиру снимал, – и, обращаясь уже к девушке, предложил: – Садись, подвезём!

Остап спрыгнул с бестарки, без всяких церемоний погрузил сумку, потом помог Риве устроиться на соломенной подстилке и сам, садясь рядом, поинтересовался:

– Ну что там в городе?.. Твой дядько Шамес про ту войну что говорит?

– Не знаю, что и сказать, – Рива сокрушённо покачала головой. – Люди болтают всякое, дядько мой вообще молчит, как воды в рот набрал, а в городе гармидер[16].

– А что ты хотела?.. Война… – Остап вздохнул.

– Так, война, – согласилась Рива и сразу же заинтересованно посмотрела на Остапа. – А ты чего в город?

– Так он меня до войска везёт, – кивнул на Дмитра Остап. – Вот, как видишь, закончил гимназию, поступил до политехники, а сам до войска иду, охотником…

– Сам?.. Из полите… политехники?.. До войска?.. То что, сам на войну? – И без того большие глаза Ривы стали ещё больше. – А тебе, что, не страшно?

– Страшно, или нет – это дело десятое, а если надо, то надо, – строго поджал губы Остап.

Тем временем колёса бестарки затарахтели по городской мостовой и, углядев небольшую кнайпу[17] под достаточно красноречивой вывеской «Зайди», Дмитро придержал коней.

– Тут, кажется?

– Тут, тут, – благодарно улыбнулась ему Рива и, вылезая из бестарки, долгим взглядом посмотрела на Остапа. – А ты там, на войне, меня вспоминать будешь?

– Я всё вспоминать буду, – как-то двусмысленно отозвался Остап и подтолкнул Дмитра: – Погоняй, брате, спешить надо…

* * *

Бестарка уже давно скрылась за углом, а Рива так и стояла на месте, упершись взглядом в край сумки, поставленной на тротуар. Наверное, это продолжалось бы ещё долго, но тут дверь кнайпы хлопнула, из неё стремглав выскочил молодой пейсатый еврей и строго напустился на Риву:

– И долго ты тут будешь торчать? Я видел, тот гой, что жил напротив, снова заявился. Опять, как раньше, будешь с ним теревени[18] разводить?

– Ничего ты не понимаешь, Зяма, – грустно сказала Рива. – Раньше он просто жил рядом, а теперь до войска едет…

Она подхватила стоявшую у ног сумку и вошла в кнайпу, а Зяма, который уже давно работал здесь и всё время пытался ухаживать за Ривой, услыхав о войске, сразу обрадовался и побежал следом. Догнав девушку в тёмном углу под лестницей, он принялся тискать её за бока и сбивчиво лопотать:

– Ну чего ты?.. Ну пусть приехал… Но он же гой. А я работать буду, у меня деньги будут…

– Вот когда будут, тогда и поговорим.

Вроде как в шутку Рива оттолкнула ухажёра и оценивающе глянула на него. Конечно, со своим типично еврейским носом, пейсами и розовой гузкой рта, Зяма не шёл ни в какое сравнение с Остапом, однако с чисто женской предусмотрительностью Рива терпела его приставания и потому сказала:

– Отпусти… Меня дядя ждёт.

И словно в ответ на эти слова из глубины помещения донёсся раздражённый оклик хозяина:

– Рива!.. Ты где там застряла?

– Я тут! – немедленно отозвалась девушка и ящеркой выскользнула из-под лестницы.

Владелец кнайпы Моисей Шамес, пожилой седеющий здоровяк, приходившийся девушке родным дядей, стоя за шинквасом[19], перетирал стаканы и встретил племянницу ласковым укором:

– Что, снова тот шлимазл[20] приставал?

– Ну, – подтвердила Рива и изящным жестом откинула с лица выбившуюся из причёски густую прядь тёмных волос.

– А ты что, думаешь в окно не видно, с кем ты приехала? – весело подмигнул Риве дядя. – Кстати, чего это твой гимназист опять в город наладился?

– Он, дядя, уже студент политехники, и не мой совсем, – вздохнула Рива. – А в город приехал оттого, что теперь до войска вступать собирается…

– М-да, до войска… – Дядя звякнул о шинквас очередной кружкой. – Ну, дай бог, офицером станет…

– Офицером? – вскинулась Рива. – А я… Я кто? Обычная жидовка из кнайпы! И потому всякий Зяма, у которого ничего нет, кроме пейсов, позволяет себе лапать меня при каждом удобном случае, а ты, дядечка только косишься по сторонам, чтоб никто ничего не сказал и не подумал!

– Тихо ты! Тихо… – замахал на неё полотенцем Мендель. – Всё будет хорошо. Я тебе обещаю…

Внезапно Шамес оборвал в самом начале свой коронный монолог и заглянул в полуоткрытую форточку. За окном пронеслось несколько автомобилей, где кроме пассажиров виднелись наваленные кучей чемоданы, а чуть позже следом прогрохотал военный грузовик в сопровождении уланского патруля.

– Так, похоже, эти уже из-под самой Варшавы, – протянул Шамес и повернулся к Риве: – Деточка, запомни: красота – это капитал и не для какого-то там мамзера[21]. Однако сейчас такое время, что нам следует сидеть тихо…

* * *

Главная улица была сплошь забита транспортом, и Дмитру пришлось долго петлять проулками, прежде чем они добрались до места и заехали под деревья рядом с домом военного присутствия. Едва бестарка остановилась, как Остап поспешно спрыгнул с воза, наскоро отряхнулся и, оставив брата обиходить коней, заторопился к крыльцу воинской канцелярии.

По улице, рядом с домом, один за другим неслись грузовики вперемежку с легковушками, в то время как внутри канцелярии ни возле открытых нараспашку дверей, ни в помещениях, где там и сям валялись разбросанные бумаги, похоже, не было никого.

Впрочем, в той комнате, куда надо было явиться Остапу, кто-то был. Человек стоял у окна, спиной к двери и повернулся только после того, как Остап, чтобы обратить на себя внимание, вежливо кашлянул. Как оказалось, это был офицер, майор, который, увидев мнущегося у порога Остапа, удивлённо спросил:

– В чём дело, молодой человек?

– Я извиняюсь, пан майор, – несколько стушевался Остап, но преодолев смущение, пояснил: – Я студент, хочу идти охотником…

– Это делает вам честь, пан студент, – майор оценивающе посмотрел на Остапа и закончил: – Однако обстоятельства изменились, и я ничем не могу помочь вам.

– Я не прошу пана майора помочь мне, – вскинулся Остап. – Я знаю, что студенты могут вступить до подхорунжовки.

– Да, это так, – согласился майор. – Но, как вы, наверное, понимаете, события развиваются так быстро, что времени на ваше обучение просто нет.

Майор немного помолчал, о чём-то раздумывая, а потом спросил:

– Скажите, вы сколько курсов окончили?

– Я только в этом году закончил гимназию и поступил на первый, до политехники.

– На первый… Жаль, если бы вы были хотя бы на третьем… – Майор ещё раз внимательно посмотрел на Остапа и вдруг спросил: – Простите, но мне кажется, что вы вступили до политехники, скажем, несколько позднее, чем другие?

– У меня был перерыв в обучении… – Остап запнулся и пояснил: – Из-за материальных обстоятельств.

– Понимаю, понимаю… – Майор немного помолчал, подумал и твёрдо закончил: – Нет, пан студент, возвращайтесь домой, я вам ничего предложить не могу.

– Но я же иду охотником! – вскинулся Остап. – Надеюсь, какая-нибудь винтовка для меня найдётся!

– Винтовки, конечно, есть… – На лице майора возникло странное выражение. – Но и люди, владеющие оружием лучше вас, тоже есть. Не обижайтесь на меня, пан студент. Я ценю ваше мужество и преданность, но, я повторяю, обстоятельства…

Не вдаваясь в пояснения, майор развёл руками, и Остап понял, что надо уходить. Оказавшись на улице, он завалился в бестарку и сердито кинул Дмитру:

– Погнали, я скажу куда…

Теперь они ехали по предместью довольно долго, пока Остап не приказал остановиться у неприметного дома, входная дверь которого выходила просто на тротуар. Здесь Остап вылез из бестарки, без стука зашёл в дверь и очутился в полутёмной комнатке, где его встретил крепкий мужик.

Они поприветствовали друг друга, и Остап доложил:

– Друже Смерека, ничего не вышло. Меня не взяли, майор, который там был, сказал, уже поздно.

– Ничего, мы и сами тебя подучим, – махнул рукой Смерека. – Всё равно кругом полный разгордияш. Поляки бегут, кто куда. Так что, друже, считай, дождались!

Смерека подошёл к Остапу, и они, понимая друг друга без слов, крепко пожали руки…

* * *

Поручик Ковальский сидел за столом и старательно надписывал адрес. Окончив, он тщательно заклеил конверт и повернулся к торчавшему у окна поручику Зенеку.

– Вот незадача, считай рядом, а вырваться к сестре не могу. Придётся-таки почтой. А всё через тот чёртов груз. – Ковальский раздражённо кивнул на стоявший рядом с кроватью жёлтый саквояж. – Другие воюют, а мы сидим тут, как привязанные…

– Это верно, – согласился с товарищем Зенек.

– Ну, хоть письмо отправлю, – вздохнул Ковальский.

– Куда отправишь?.. Тут и почты-то никакой нет, – презрительно хмыкнул Зенек и выглянул в полуоткрытое окно, словно пытаясь разглядеть, что там дальше за близкой полоской леса.

В словах поручика была доля правды. Аэродром, на котором они приземлились, был временный. Вообще-то этот ровненький участок поля, принадлежавшего местному помещику, ни на одной карте как военный объект не значился. Просто так получилось, что эскадрилья из шести истребителей РВД-14 однажды утром приземлилась на кое-как оборудованную взлётную полосу с условным названием «Поле», а ещё через пару дней здесь же сел и прилетевший из Варшавы связной РВД-8 с двумя офицерами, доставившими запечатанный свинцовой пломбой жёлтый «докторский» саквояж.

Аэроплан замаскировали в лесопосадке, а варшавским гостям гостеприимный хозяин отвёл уютную комнату в своём доме, где поручики Зенек и Ковальский третий день маялись, ожидая неизвестно почему припозднившегося майора Вепша.

Поэтому, услыхав осторожный стук в дверь, офицеры обрадовались, но к их разочарованию в комнату зашёл не ожидаемый майор Вепш, а сам хозяин, явившийся с пожеланиями доброго утра и обязательным вопросом: удобно ли гостям.

На самом деле помещика привело сюда страстное желание узнать хоть что-нибудь о том, что делается на фронте, потому как никаких официальных сообщений в эту сельскую глухомань не доходило, и приходилось пользоваться разными слухами.

К разочарованию хозяина достоверными сведениями поручики тоже не располагали, если не считать того, что говорили пилоты эскадрильи, каждый день летавшие на задания. Сведения эти были малоутешительные, и потому, заканчивая разговор, Ковальский не столько для других, сколько для самого себя заявил:

– Я уверен, мы продержимся! Конечно, начало было для нас не совсем удачным, но первый период прошёл. Союзники вступили в войну, и теперь нам надо продержаться совсем немного. Думаю, оборона будет создана на линии Вислы. Там у нас есть мощные крепости, такие, как Осовец, Модлин…

– Да-да, я уверен, именно так и будет – несколько поспешно согласился хозяин и, явно переводя разговор в другое русло, глянув на стоявший у кровати Зенека жёлтый саквояж, который поручики постоянно держали при себе, не без некоего подтекста произнёс: – «Оmnia mea mecum porto»…[22]

Ответить Ковальский не успел, так как Зенек, не отходивший от окна, вдруг предостерегающе поднял руку.

– О, кто-то приехал!

Действительно, в комнату долетел звук автомобильного мотора, и хозяин, поспешно выскочив из комнаты, умчался встречать очередных гостей. Поручики знали, что в доме уже живут близкие знакомые, поспешившие сбежать в село от бомбардировок, и потому Ковальский скептически заметил:

– Наверняка ещё кто-то из городских…

Однако поручик ошибся. Дверь неожиданно распахнулась, и в комнату вошёл пожилой офицер, прямо с порога заявив:

– Я майор Вепш, – и только потом, приложив два пальца к конфедератке, спросил: – Поручники Ковальский и Зенек?

– Так точно! – враз ответили оба и, радостно переглянувшись, дружно щёлкнули каблуками…

* * *

Остап быстро шёл улицей, по возможности сторонясь прохожих и на всякий случай время от времени оглядываясь. В городе было неспокойно, какое-то подспудное волнение словно разливалось кругом, и парень чуть ли не бежал по тротуару, стремясь как можно скорее выйти к предместью Вулька.

На углу Легионовой внезапно наплывший откуда-то звук авиационного мотора заставил Остапа поднять голову. Этот уже знакомый гул приближающегося бомбардировщика обычно приводил к тому, что люди начинали беспорядочно метаться в поисках укрытия, но сейчас явно происходило нечто другое. То, что Остап увидел, удивило не только его, но и прохожих, которых, несмотря на тревожные слухи, циркулировавшие по городу, было немало.

Сверху, кружась и порхая в воздухе, густо падали небольшие листовки. Как и все, Остап подхватил первую попавшуюся и, мгновенно забыв обо всём, замер на месте. На бумаге чётко выделялась броская надпись по-русски: «Граждане, соблюдайте спокойствие! Красная армия входит в город!»

Дальнейшего текста листовки Остап даже не читал, а поспешно сунул бумажку в карман и стремглав помчался вдоль застроенной обывательскими домишками дороги, с давних времён именовавшейся Киевским шоссе.

Добравшись до захудалой кнайпы, отличавшейся от других построек только крыльцом со ступеньками, гостеприимно выходившими прямо на тротуар, Остап молча подсел к столику, где за бокалом пива, похоже, уже давненько его поджидал не кто иной, как Смерека.

Заказав себе водки, Остап хлопнул сразу полстакана и выжидательно посмотрел на Смереку. Тот, в свою очередь, тоже внимательно наблюдавший за Остапом, обтёр от пива свои висячие усы и криво усмехнулся.

– Я вижу друже Левко чем-то взволнован?

Видимо, стремясь подчеркнуть характер встречи, в обращении Смерека употребил не имя, а «псевдо»[23], и потому, на всякий случай оглянувшись, Остап осторожно выложил на стол смятую листовку так, чтобы заголовок сразу бросался в глаза.

– Вот…

– Интересное сообщение… Очень… – Смерека расправил бумагу, ещё пару раз внимательно перечитал весь текст и, пожевав ус, заключил: – Согласен, неприятная новость, однако политика, это такое дело…

– Политика! – перебил его Остап. – Я, конечно, ещё мало что понимаю, но считаю, если такое сообщение делают заранее, то, значит, с немцами всё договорено, или как?

– Скорее или как… – согласился Смерека, а потом, явно обдумывая слова Остапа, долго крутил ус и наконец рассудительно сказал: – Знаешь, хлопче, каждый болеет за своё дело, и если мы хотим достичь нашей цели, то должны, прежде всего, действовать сами, и я тебе честно скажу, мне лично неизвестно, почему так получилось. Но, я уверен, это только начало…

– Так… – Остап допил водку и отставил стакан в сторону. – Но если, друже Смерека, ты говоришь, что нам надо самим действовать, то скажи, что теперь делать мне?

– Так я ж потому и здесь, – Смерека наклонился поближе к Остапу и доверительно зашептал ему почти что в ухо: – Я ж обещал, нехай не вышло с подхорунжовкой, все одно мы сами тебя подучим, потому что такие, как ты, нам нужны позарез.

– Значит, я таки стану справжним вийськовым?[24] – обрадовался Остап.

– Именно! – Смерека чуть отодвинулся и сообщил: – Друже Левко, ты включён в состав боёвки[25].

– Что я там буду делать? Я ж уже научился стрелять. В тире… – начал пояснять Остап, но Смерека остановил его:

– Знаю, стрелять ты умеешь, так что начнёшь изучать пулемёт, а потом дело найдётся…

* * *

Заметно нервничавший поручик Ковальский сложил конверт со злополучным письмом пополам, сунул его во всё тот же карман и вполголоса произнёс:

– Где теперь почту найдёшь… Куда занесёт?

– Да уж, – в тон ему отозвался Зенек, который, покусывая травинку, сидел рядом.

Оба поручика неотлучно находились возле своего готового к вылету самолёта и нетерпеливо посматривали то на пустующую взлётную полосу, то на подъездную дорогу, на которой вот-вот должен был появиться майор Вепш, твёрдо пообещавший именно сегодня забрать саквояж.

Обстановка и впрямь складывалась «не ахти». «Чапли», получив приказ, улетели ещё рано утром и теперь лишь оставшийся в одиночестве РВД-8 сиротливо торчал под деревьями. Правда, рота охраны во главе с капитаном пока оставалась на месте, но и она могла сняться в любой момент, да и непонятное запаздывание майора не добавляло ясности.

От мрачных мыслей поручиков несколько отвлекло появление подошедшего к ним командира роты, делавшего очередной обход. Поручик Зенек отбросил изжёванную травинку и спросил:

– Какие-то новости, пан капитан?

– Нет, я ниц невем[26], – коротко ответил ротный и вдруг, внезапно сорвавшись с места, закричал своим жолнерам[27]: – До зброи, хлопаки!..[28] До зброи! Немцы!

Зенек с Ковальским враз глянули туда, куда указывал капитан, и увидели то, что так встревожило ротного. От противоположного конца поля, от леса, на ходу разворачиваясь в широкую дугу, к ним мчались немецкие мотоциклисты.

Успев только переглянуться, оба поручика рванулись к своему РВД-8, а механики, тоже дежурившие у самолёта, сами, без приказа, заметив опасность, начали спешно прокручивать винт. Мотор заработал ровно, и Зенек, поспешно заталкивая бывший при нём саквояж сбоку переднего сиденья, крикнул Ковальскому:

– Гони в другую сторону!

Ковальский, понимая всё не хуже Зенека, сразу дал полный газ и, не выруливая на взлётную полосу, начал прямиком разгоняться вдоль опушки, стремясь уйти подальше от мотоциклистов. Но и те, заметив удирающий самолёт, несмотря на огонь, открытый капитанскими жолнерами, погнались следом.

Заметив это, Зенек перекинул на борт турель и ударил по немцам. Длинная очередь провела по полю пыльную полосу, и первый же мотоцикл, проскочивший опасную черту, перевернулся, а второй, которому пуля попала прямо в бензобак, сразу превратился в огненный клубок. Ещё один немец, не успев вовремя отвернуть, покатился в траву, остальные начали притормаживать. В то же время скорость РВД-8 всё возрастала, и самолёт, наконец оторвавшись от земли, стал уверенно набирать высоту.

Избежав опасности, Зенек с Ковальским несколько растерялись. Они взлетели без приказа, и теперь надо было решать, что делать дальше. Чтобы лучше сориентироваться, Ковальский заложил вираж, но тут по гаргроту[29] ударили пули, и рядом проскочил Ме-109. Из-под капота «эрвудзяка» сразу потянуло дымом, было ясно, что очередь повредила двигатель.

Зенек так и не понял, откуда тут взялся «мессершмитт», и единственное, что он со своим пулемётом мог сделать, это не дать немцу окончательно добить «эрвудзяк», который и так уже едва держался в воздухе.

Тем временем дым валил всё гуще, мотор стал давать перебои, «мессер» так и норовил зайти в хвост, и Ковальский, повернув к Зенеку перекошенное лицо, крикнул:

– Прыгай!!!

Зенек тоже понимал, что это для них единственное спасение, и потому, дав по немцу последнюю очередь, вывалился через край кабины. Секундой позже новая очередь достала «эрвудзяк», и тоже собиравшийся прыгать Ковальский осел на сиденье, а самолёт, потянув за собой шлейф дыма, стал падать…

* * *

Несколько дней Дмитро пробыл в городе, ожидая, что будет, и только когда Остап вступил в «боёвку», отправился восвояси. Отдохнувшие кони бежали ходко, убаюкивающе позванивала сбруя, и мало-помалу Дмитро начал подрёмывать, встрепенувшись лишь после того, как над его головой с рёвом пролетел самолёт, падавший в придорожный лес. Ещё минуту Дмитро испуганно озирался, пытаясь сообразить, что же случилось, а потом, не раздумывая, погнал коней туда, где над деревьями всё гуще и гуще поднимался дым.

Увидав на поляне косо уходившей вглубь от опушки пылающий самолёт, Дмитро резко натянул поводья и, соскочив с бестарки, осторожно приблизился. Языки пламени всё сильнее охватывали машину, и казалось, там никого нет, но вдруг послышался стон, и Дмитро, без колебаний вскарабкавшись на крыло, заглянул в кабину.

Пилот в окровавленном военном обмундировании не шевелился. Однако едва Дмитро попробовал вытянуть его наружу, как тот раскрыл глаза и явно через силу, но достаточно чётко и требовательно произнёс:

– Саквояж… Сначала саквояж…

– Який ще саквояж, пане… – забормотал было Дмитро, но тут, увидав сбоку спинки коричневую кожаную ручку над блестящим замком с пломбой, ухватился за неё и действительно вытянул наверх жёлтый кожаный саквояж, тут же показав его пилоту: – Ось вин, пане, так що, давайте…

Не имея силы подняться, пилот слабо пошевелился, но Дмитро, отшвырнув саквояж подальше, ухватил раненого под мышки и одним рывком вытянул из кабины. Потом, оттащив лётчика в сторону, где жар от уже горевшего вовсю самолёта почти не чувствовался, Дмитро положил его на траву.

Прикидывая, как быть дальше, Дмитро первым делом бросил так заботивший лётчика саквояж в бестарку и только было собрался подвести воз ближе к раненому, как сверху навалился оглушительный рёв авиамотора, раздался треск выстрелов, а поперёк поляны, на которую упал самолёт, ударила очередь.

Ничего не соображая от страха, Дмитро повалился головой в кусты и на карачках вылез из казавшегося ему надёжным укрытия только после того, как пугающий рёв чужого самолёта затих в отдалении. Поднявшись на ноги и всё ещё пытаясь унять мелкую противную дрожь, Дмитро начал оглядываться.

Перепуганные кони вместе с бестаркой застряли в кустах, подбитый самолёт пылал, как факел, но как-то подсознательно Дмитро понял, что сейчас это не главное, и бросился к пилоту, остававшемуся лежать на траве.

Заметив, что тот слабо трогает рукой карман и пытается что-то сказать, Дмитро наклонился к раненому и сумел разобрать только едва слышный шёпот:

– Письмо…

Догадавшись, в чём дело, Дмитро отстегнул клапан, достал из кармана лётчика сложенный пополам слегка окровавленный конверт и вдруг с неожиданной ясностью понял, что ничем больше помочь не сможет. Всё было кончено…

Теперь уже не спеша Дмитро вывел из кустов упряжку, развернул её на поляне и только было собрался забрать тело, как сверху снова обрушился всё тот же пугающий рёв. Снова по кустам и по бестарке ударили пули, отчего насмерть перепуганный парень свалился на воз, а кони, сами рванув с места, понеслись к дороге…

Окончательно сбитый с толку Дмитро пришёл в себя, когда лес с упавшим самолётом и мёртвым лётчиком остался далеко позади. Кони привычно трусили колеей, позванивала сбруя, и казалось, что всё случившееся было во сне.

Дмитро затряс головой и разглядел лежавший рядом жёлтый кожаный саквояж, замок у которого вместе с бывшей на нём пломбой был напрочь оторван пулей. Парень осторожно протянул руку, открыл саквояж и вдруг увидел наполнявшие его тугие пачки денег…

* * *

Поручик Зенек просидел возле обломков «эрвудзяка» почти сутки. Вывалившись из кабины и рванув кольцо, он сразу понял, что «мессершмитт» намеревается ударить из пулемётов прямо по нему. Зенек тут же скосил едва раскрывшийся купол, резко уйдя вбок, и немец, к счастью, промахнулся.

Стремясь поскорее опуститься, Зенек слишком сильно подобрал стропы, и удар о землю получился таким сильным, что поручик на какое-то время потерял сознание. Когда же, придя в себя, он попробовал встать, оказалось, что левая нога сильно ушиблена, и ступать на неё нестерпимо больно. Однако, понимая, что шагать всё равно надо, Зенек заставил себя кое-как идти и, припадая на покалеченную ногу, медленно побрёл к дальней опушке, над которой поднимался хорошо видимый столб дыма и где над лесом всё ещё продолжал кружиться «мессер».

Падающий самолёт пролетел довольно далеко, и охромевший Зенек добрался к месту падения только под вечер. Осмотревшись, он понял, почему немец так долго кружил здесь. Всё кругом было побито пулями, а потому поручик даже не удивился, увидев Ковальского, навзничь лежавшего на земле: слишком выразительны были пятна крови, густо проступившие на мундире.

Зенек, ясно понимая, что ничем помочь уже нельзя, сложил руки убитого товарища на груди и, машинально застёгивая клапан, вспомнил про письмо. Наскоро обыскав карманы, Зенек убедился, что конверта нигде нет, и именно тогда у поручика возникли некие подозрения.

Превозмогая боль, Зенек обыскал всю поляну и в одном месте нашёл чёткие следы тележных колес и вроде бы отпечатки копыт, но когда именно они были оставлены, понять было трудно. Тогда Зенек решительно полез в разбившийся самолёт и до темноты ковырялся в обломках, стараясь найти хотя бы остатки от, скорее всего, сгоревшего саквояжа.

Всё было напрасным. Пламя сожрало почти всё, что возможно, даже рычаги в кабине оплавились, превратившись в какие-то тёмные сгустки. Конечно, саквояж тоже мог сгореть дотла, но всё равно, пересидев ночь и дождавшись утра, несколько оклемавшийся Зенек принялся обыскивать всё кругом, предположив, что если Ковальский сам выбрался на поляну, то он мог и выкинуть саквояж. Однако поиски не увенчались успехом, и Зенеку осталось только одно – ждать.

Майор Вепш появился на своём «фокселе» где-то к полудню. На этот раз его сопровождал пикап с десятком жолнеров. Пока солдаты обыскивали всё вокруг, майор присел рядом с полулежавшим Зенеком и коротко бросил:

– Рассказывайте.

– А что рассказывать? – глухим и каким-то безразличным голосом начал пояснять Зенек. – Мы до последнего ждали пана майора, а дождались немцев. Мы взлетели, а тут этот клятый «мессершмитт». Откуда он только взялся…

– Об этом я не могу сказать ничего. Что же касается вашего ожидания… – Майор не договорил и, оборвав себя на полуслове, кинул: – Пан поручник уверен, что саквояж сгорел?

– Нет… – через силу ответил Зенек. – Не уверен.

– И я нет…

Майор Вепш сокрушённо вздохнул, выпрямился, посмотрел вокруг и, ничего больше не спрашивая, подошёл к искореженным огнём обломкам. Ещё раз окинув напоследок всё внимательным взглядом, майор зачем-то пнул ногой кусок консоли и, повернувшись к солдатам, уже прекратившим поиски, приказал:

– Поехали!

Жолнеры погрузили тело Ковальского в кузов своего пикапа и помогли совсем ослабевшему Зенеку сесть в «фоксель». Загудели моторы, и крошечная колонна медленно двинулась по ухабистому сельскому просёлку назад в город. В «фокселе» царила тишина. Зенек смотрел в окно, майор, откинув голову на спинку сиденья, о чём-то думал, и только когда автомобиль проехал добрый десяток километров, Вепш завозился на своём месте и обратился к Зенеку:

– Пан поручник сообщит семье Ковальских?

– Так, – глухо ответил Зенек…

* * *

Тяжело опираясь на толстую палку и всё равно сильно прихрамывая, поручик Зенек медленно шагал по ухоженной дорожке, ведущей от калитки к парадному входу. У него почему-то то и дело темнело в глазах, и тогда он делал короткую остановку, а потом упрямо шёл дальше.

Подойдя к крыльцу, Зенек увидел врезанный в филёнку дверной звонок со стандартной надписью «прошу кшенциць»[30], взялся за блестящий отполированный руками флажок и крутнул, вызвав где-то там, в передней, негромкую трель.

Дверь открыла миловидная девушка в цветастом фартучке и, заметив в её лице чисто родственное сходство, поручик Зенек почти уверенно спросил:

– Панна Ковальская?

– Так, я Ирена Ковальская… – девушка удивлённо посмотрела на офицера и, внезапно догадавшись, машинально взялась рукой за косяк. – Что?.. Как?.. Где?

– Тут… Рядом… Так получилось… – Зенек сглотнул подкативший к горлу комок и сбивчиво пояснил: – Мы летели вместе… Я выпрыгнул с парашютом, а Яна убили уже на земле… Клятый немец гонялся за нами до последнего…

Взгляд Ковальской сразу сделался каким-то отсутствующим, а глаза, которые, казалось, ничего не видели, стали смотреть куда-то, как в пустое пространство. Наконец чужим, одеревеневшим голосом она спросила:

– Я могу сама похоронить его?

– Так, панна, именно потому я и здесь…

Зенек наклонил голову, скривился от неожиданной боли (неудачный прыжок в который раз напомнил о себе) и вдруг, потеряв равновесие и выронив палку, боком повалился со ступенек крыльца на чисто выметенную дорожку.

Зенек пришёл в себя, когда два дюжих мужика, почему-то одетых в белые халаты, укладывали его на жестковатую кушетку. Ощутив под щекой прохладный холодок кожаной обивки, поручик с удивлением оглядел помещение явно больничного вида.

Правда, мужчин, похоже, принесших его сюда, он спросить не успел, так как они почти сразу вышли, зато вместо них в комнату вошёл низкорослый полноватый человек на вид лет пятидесяти и, довольно потирая руки, спросил:

– Ну-с, молодой человек, как вы себя чувствуете?

– А вы кто? – не понял Зенек.

– Я?.. – одна бровь у человека смешно поднялась вверх. – Я, молодой человек, доктор Штейн.

– Доктор? – удивлённо переспросил Зенек и ещё раз огляделся. – Но как я к вам попал?

– Очень просто, пане поручник, – доктор присел на краешек кушетки. – Ко мне прибежала моя соседка панна Ковальская и попросила помочь.

– А что, со мной и вправду что-то серьёзное? – забеспокоился Зенек.

– Как вам сказать, пане поручник… – доктор отчего-то немного помялся и, не отвечая прямо, спросил сам: – Я понимаю, вы лётчик и вы упали, так?

– Да, пан доктор, – подтвердил Зенек. – Только не с самолётом, я, видите ли, прыгал с парашютом…

– Так, так, так… – доктор зачем-то пожевал губами. – Ну, тогда картина более-менее ясная. – Хотя, после падения, как я догадываюсь, вам пришлось много ходить?

– Так, пан доктор, – подтвердил Зенек. – Пришлось.

– А вот этого, батенька мой, не следовало, совсем не следовало… – Врач посерьёзнёл и, положив руку на бедро поручика, начал осторожно ощупывать, время от времени интересуясь: – Здесь больно?.. А здесь?

Выслушав односложные ответы, доктор потёр руки и преувеличенно бодро заключил:

– Ну что ж, батенька мой, будем надеяться, что всё обойдётся, однако полежать вам надо.

– Пане Штейн, вы когда перевезёте меня в военный госпиталь? – спросил Зенек.

– Нет, – покачал головой доктор. – Боюсь, военный госпиталь уже снялся и отбыл в неизвестном направлении, так что придётся вам полежать у меня. Тем более, панна Ковальская настоятельно просила поставить вас на ноги.

– А она где? – Зенек только сейчас вспомнил об Ирене Ковальской и цели визита.

– Здесь, ждёт когда вы придёте в норму, – и улыбнувшись, доктор вышел из комнаты…

* * *

Остап, бывший студент политехники, а теперь боивкарь[31], лежал за корчем, прижимая к плечу приклад «зброёвки-30». Чуть в стороне, командир их группы Смерека, привстав на колено, смотрел в бинокль, наблюдая за медленно приближающейся к месту засады автомобильной колонной.

Какое-то время Остап тоже напряжённо вглядывался в серую ленту полевой дороги, по которой, следом за едущей впереди парой легковушек, натужно рыча моторами, ползли несколько «урсусов», а потом обратился к командиру:

– Друже Смерека, думаю, дерево, что мы у дороги подпилили, надо свалить как раз перед грузовиками. Тогда колонну наверняка пополам разорвать удастся.

– Верно, – согласился Смерека.

Потом, опустив «цейс», ещё раз глянул на своих боевиков, затаившихся вдоль дороги, и предупредил Остапа:

– Будешь стрелять, смотри, пассажиров головной легковушки не зацепи, их живыми взять надо.

– Так, друже, выконую слушно[32], – отозвался Остап и, хотя до колонны было ещё далековато, заранее начал прицеливаться во второй автомобиль.

Зачем пассажиров надо брать живыми, Смерека не объяснял, он только отдал приказ, да никто его и не спрашивал. Задание было сформулировано коротко: расстрелять отступающую польскую военную колонну и взять пленных.

Тем временем автомобили подъехали так близко, что Остап разглядел за ветровым стеклом первой легковушки серебристую отделку на воротнике одного из пассажиров и, решив, что его тоже могут увидеть, ещё плотнее прижался к корчу.

Именно в этот момент сбоку послышались резкий выкрик, треск, и огромное дерево, росшее рядом с дорогой, сначала вздрогнуло, потом начало медленно наклоняться и в конце концов с шумом упало точно позади второй легковушки.

Тяжёлый грузовик, ехавший следом, от резкого торможения сначала занесло вбок, потом мотнуло из стороны в сторону, но это не помогло, и «урсус» замер, только когда его радиатор с ходу упёрся в поломанные ветки.

Вероятно, пассажиры головной машины не сразу поняли, что случилось, так как автомобиль ещё какое-то время продолжал спокойно ехать и остановился всего в каких-то десяти метрах от корча, за которым сидел Остап.

Дверцы с обеих сторон машины распахнулись, на дорогу начали выскакивать какие-то люди в форме, и на них сразу кинулись прятавшиеся у обочины боивкари. У машины мгновенно началась свалка, раздались отдельные выстрелы, и Остап, понимая, что солдаты, наверняка сидевшие в крытых «урсусах», вот-вот бросятся на помощь, открыл шквальный огонь по грузовикам.

То, что потом началось на дороге, Остап воспринимал плохо. Расстреляв в горячке патроны, он кинулся перезаряжать «зброёвку», и тут от грузовиков началась ответная стрельба. Особенно хлёстко бил карабин какого-то жолнера, залёгшего под скатом «урсуса». Солдат стрелял так точно, правильно выбрав за цель пулемёт Остапа, что от корча во все стороны полетели щепки.

Остап испуганно отбежал подальше, и тут на него налетел бесстрашно вскочивший на ноги Смерека.

– Стреляй, бисов сын! – рявкнул на бегу командир и, походя пнув оробевшего пулемётчика, сам бросился к дороге, где всё ещё продолжалась дикая суматоха.

Растерявшийся Остап глянул туда, судорожно метнулся назад к корчу и вдруг увидел, как польский офицер, раскидав пытавшихся схватить его людей по сторонам, прыгнул на обочину. Случилось так, что Остап оказался у него на дороге, и они столкнулись лицом к лицу.

Видимо, встреча была неожиданной для обоих, потому что они на секунду замерли, а потом поляк резко отскочил в сторону и метнулся к лесу, а Остап повалился за свой корч и только там до конца осознал, что волею случая столкнулся не с кем иным, как с майором, встретившим его в военном присутствии…

* * *

Стоя у временного памятника в военной части центрального католического кладбища, Ирена Ковальская осторожно поправила веночек из цветов, прикрепленный у фотографии её брата. Поручик Зенек, только теперь уже не в военной форме, а в цивильном, бывший рядом с Иреной, резко выпрямился, по-военному отдал честь и, напоминая, что пора уходить, легонько тронул девушку за плечо. Ирена смахнула слезу, перекрестилась, взяла Зенека под руку, и они медленно направились к выходу.

За воротами кладбища на удивление было людно, вокруг оживлённо сновали прохожие. Часть их куда-то озабоченно торопилась, другие наоборот, скапливались то здесь, то там и принимались что-то горячо обсуждать. Да и вообще в городском воздухе как бы висело странное напряжение.

По мостовой куда-то двигалась то ли колонна, то ли демонстрация, над головами людей возвышались транспаранты с выписанными по красному кумачу лозунгами, на одном из которых был памятный ещё с революции призыв: «Дайош!»

Вдобавок из бокового проулка показался отряд рабочей милиции во главе с духовым оркестром, перед которым вместо капельмейстера вышагивал какой-то бурмило[33], крепко сжимавший в руках явно заранее припасённый красный флаг.

На всякий случай Зенек оттянул панну Ковальскую в сторону и, зло усмехнувшись, показал на рабочую колонну:

– О, гляньте на этого пейсатого пролетария…

– Кто, этот?.. – Ирена присмотрелась и, скривившись, пожала плечами. – Я ж его знаю. Никакой он не пролетарий. Это же Зяма, половой из какого-то трактира. Пару лет назад обеды нашим соседям на дом носил…

– Я ж говорю, пролетарий. А марширует-то как… – презрительно фыркнул Зенек.

Зяма, а это был именно он, отбившись от строя и не слушая барабан, гордо шагал, выставив напоказ локоть, украшенный красной повязкой с буквами РГ[34]. Зенек обратил внимание, что такие же повязки есть у многих, идущих в колонне, и, проследив за ними взглядом, наклонился к Ковальской:

– Ну вот, теперь приходит их власть…

Не ответив, Ирена повела Зенека дальше, заботливо поддерживая всё ещё прихрамывающего поручика под локоть. Они долго шли боковыми улочками, где почти не было толп, и вдруг, словно что-то вспомнив, Зенек спросил:

– Панна Ирена получила письмо от брата?

– Какое письмо? – Ковальская на секунду приостановилась и удивлённо посмотрела на Зенека.

– Когда мы из Варшавы вылетали, он в карман письмо положил, хотел лично отдать… – Зенек не договорил, так как они, едва миновав переулок, вынужденно задержались.

Занимая всю ширину главной улицы, по городу шли войска. В дыму газойля один за другим ползли тяжёлые многобашенные танки, и под их тяжестью, казалось, прогибается мостовая, заставляя весьма ощутимо вздрагивать близлежащие строения.

У Зенека, неотрывно следившего за этим движением, на щеках чётко обозначились желваки, а когда вслед за танками по дороге сплошным потоком двинулась пехота, панна Ирена решила, что благоразумнее будет и дальше идти боковыми улицами.

Так они наконец добрались до дома Ковальских и, уже собираясь открывать двери, Ирена спросила:

– Я могу узнать, что пан поручник собирается делать дальше?

– Я надеюсь… – Зенек зачем-то отступил на шаг и покачнувшись, чтобы удержаться, взялся за перила крыльца. – Панна Ирена понимает, я офицер…

– Так, это я понимаю, – Ирена кивнула и после короткой паузы добавила: – Догадываюсь, пана поручника ждут трудности?

– Конечно, это так… И всё-таки…

– Нет-нет, я совсем не про это, – предостерегающе подняла руку Ирена и посмотрела на Зенека. – Я только хотела знать, останется ли пан поручик на какое-то время в городе?

– Вероятно… – несколько заколебался Зенек.

– Тогда вы должны воспользоваться моим гостеприимством, – и она широко распахнула двери…

* * *

Саквояж, набитый деньгами до отказа, не давал Дмитру покоя. Он трижды перепрятывал его и, наконец, зарыл в самом тёмном углу старой, покосившейся клуни[35]. Ещё тогда, на дороге, Дмитро пытался сосчитать деньги, но только одних пачек оказалось больше полусотни, а узнать, сколько это будет вместе, парень даже и не пытался.

Богатство, в прямом смысле свалившееся с неба, выбило Дмитра из обычной колеи. Даже неожиданное появление на кресах Червоной армии не произвело на него должного впечатления. Больше того, Дмитра начала мучить совесть – ведь, с одной стороны, деньги вроде бы должны были теперь принадлежать ему, а вот с другой…

Выход нашёлся неожиданно. Дмитро вспомнил о письме, которое дал ему умирающий лётчик, и пришёл к твёрдому выводу. Он сам поедет в город и занесёт конверт по указанному адресу. Там он отдаст письмо родным пилота и, если разговора о жёлтом саквояже не будет, то всё, что туда кем-то положено, станет его собственностью…

Каждый вторник окрестные селяне съезжались на базар в город. С утра колёса бестарок грохотали по булыжнику мостовых, чтобы в конце концов остановиться на топком лугу у базарной площади. Сюда свозили и продукты, и живность, и всё-всё, что обычно продаётся на городском рынке.

Так было раньше, так вроде бы оставалось и теперь, когда новая жизнь начала властно вторгаться во все сферы. Но так было только внешне. На самом деле одни ждали грядущих перемен с радостью, другие пытались как-то приспособиться, а кое-кто уже тщательно скрывал затаённую злобу.

Конечно же и Дмитру, как и другие селяне, прикатившему на своей бестарке, хотелось узнать базарные новости, но его главный интерес был в другом, и вместо того чтобы, как все, править к рынку, парень, довольно хорошо знавший город, прикидывал, как ловчее проехать к дому Ковальских.

Адрес, чётко выписанный в углу конверта, привёл Дмитра на тихую улочку, тянувшуюся вдоль реки. Нажав ручку калитки, парень несмело зашёл во двор, оглядевшись, прошёл дорожкой к крыльцу и только-только протянул руку к звонку, как дверь распахнулась, и молодая красивая женщина прямо с порога раздражённо кинула:

– Ну что надо?

– Очень извиняюсь, пани, – увидев барышню, засмущался Дмитро. – То я перепрошую, ту ест будынок Ковальских?[36]

– Так… Я Ковальская… Цо тшеба?[37]

– Ну, тогда это вам… – Дмитро неловко полез в карман и вытянул смятый конверт. – Вот…

– Письмо? – Ковальская поспешно выхватила конверт. – От брата?.. Откуда?.. Как оно к вам попало?

– Я перепрошую, пани, – мялся Дмитро, с трудом подбирая слова. – Я там ехал… Под лесом… Случайно… Ну, когда самолёт упал… Ну, то я той, вашего брата вытянул. Он ещё живой был, и з кишени листа тягне[38]. Я того конверта взял, а ваш брат вже не живый…

– Ну?.. И что?.. Что? – Ковальская и сама не заметила, как, сойдя на ступеньки, принялась теребить парня за рукав.

– Ну, вы меня извините, пани, я до коней, чтоб ближе подъехать… А тут литак[39] немецкий по мени стрелять начал… Кони, пани, понесли, и что там было, я, слово чести, не помню… Сам до тямы[40] только в поле пришёл…

– Так, так, я понимаю… – закивала Ковальская и, разорвав конверт, наскоро пробежала глазами текст.

Дмитро мгновенно насторожился, но, к его удивлению, Ковальская улыбнулась парню.

– Я вам очень благодарна…

– За что, пани? – искренне удивился Дмитро. – То вы меня извините, что я вашего брата в поле кинул… А тут ещё такое началось, вот я и подумал, что то письмо важное, может, там про маетности[41] или ещё что…

– Какие у нас маетности… – махнула рукой и горестно вздохнула Ковальская.

– А-а-а, – удовлетворённо протянул Дмитро и, заметив, что из дверей вышел ещё и молодой стройный мужчина, поздоровался. – Добрый день, пане Ковальский.

Не отвечая, мужчина неотрывно смотрел на Дмитра, а женщина, обернувшись, радостно сообщила:

– Представляете, пане Зенек, этот человек принёс нам от брата письмо. Ну, то, что вы говорили…

– Замечательно. – Мужчина странно улыбнулся и обратился к Дмитру: – Скажите нам, кто вы? Откуда?

– С Подгайчиков я… Иванчук Дмитро… – сбивчиво ответил парень и попятился. – Пробачьте[42], мне ехать треба…

– Да вы хоть расскажите подробнее, как и что… – попробовала остановить его Ковальская, но Дмитро, не слушая никаких уговоров, заспешил к калитке…

* * *

После нападения на воинскую колонну боёвка Смереки затаилась на Меланчиных хуторах. Остап, впервые побывавший в настоящем деле, всё ещё находился под впечатлением от короткой огневой стычки и время от времени с удовольствием вспоминал, как билась в его руках «зброёвка», как кругом грохотали выстрелы и свистели пули. А от того, что он вёл себя, как надо, Остап втайне наливался гордостью и хвалил себя за правильно выбранный путь.

Правда, эти приятные воспоминания старательно обходили тот момент, когда Остап, расстреляв патроны, с испугу бросил пулемёт, и надо же, чтобы именно тогда на него выскочил убегавший польский майор… И всё бы ничего, никто Остапа ни в чём не упрекал, но Смерека, проводивший потом детальный разбор боя, почему-то обратил особое внимание на то, что удравший поляк был вроде как лично знаком Остапу…

Вдобавок из разговоров боевиков, со всех сторон обсуждавших перипетии в общем-то удачной засады, Остап уяснил себе, что хотя в целом дерзкое предприятие удалось, но самого главного из ехавших впереди колонны в легковых машинах, захватить не удалось, а вдобавок ещё несколько человек, и среди них тот самый польский майор, сумели ускользнуть.

Но всё это, как ни смакуй, оставалось в прошлом, зато впереди, как понял из прозрачных намёков Остап, его ждал Краков, где после нелегального перехода новоустановленной демаркационной линии, ставшей вроде границы, бывший студент должен был пройти вышкил[43], а потом, став настоящим военным, получить, как и Смерека, под командование боёвку.

От этих приятных размышлений Остапа, устроившегося на солнышке под скирдой, оторвал оклик:

– Друже Левко, к командиру!

Остап мгновенно вскочил на ноги и не пошёл, а побежал на подворье местного священника отца Теофила, в доме которого разместился штаб боёвки. Буквально через пару минут оказавшись в комнате, обставленной почти на городской лад, запыхавшийся Остап прямо с порога уже на военный манер гаркнул:

– Друже Смерека! Шеренговый[44] Левко прибыл!

Смерека, расхаживавший по комнате, окинув строгим взглядом Остапа, отозвался:

– Добре, що прибыл, – и показал на устроившегося в дальнем уголке комнаты крепкого мужчину. – Вот друже Змий с тобой поговорить хочет…

Убеждённый, что именно сейчас пойдёт речь о желаемой переброске в Краков, Остап повернулся и выжидательно посмотрел на Змия. Раньше Остап его никогда не видел и даже не слышал этого «псевдо», но это было в порядке вещей и никакого удивления не вызывало.

Змий, не вставая с места, оценивающим взглядом глянул на Остапа и неожиданно спросил:

– Друже Левко, я хочу знать, при каких обстоятельствах ты встречался с поляком?

– С каким поляком? – не понял Остап.

– А с тем польским майором, которого ты упустил, когда он выскочил на твою позицию.

Голос Змия звучал холодно, и Остап, внезапно уяснив, что сейчас речь пойдёт вовсе не о Кракове, а об его досадной промашке, сбивчиво пояснил:

– Так, друже Змий, он внезапно выскочил, а у меня патроны вроде как кончились…

– И хорошо, что патронов не было, – непонятно почему сказал Змий и повторил вопрос:

– Меня интересует, где и как вы встречались раньше?

– А, вон что, – Остап облегчённо вздохнул и обстоятельно пояснил: – Я хотел вступить до войска, а этот майор встретил меня в войсковой канцелярии и сказал, что уже поздно.

– Чего-нибудь особенного или сугубо личного он не говорил? – поинтересовался Змий.

– Нет, – отрицательно покачал головой Остап. – Сказал только напоследок, что ценит моё мужество и преданность.

– А вот это хорошо, – непонятно почему обрадовался Змий и уже совсем другим тоном, обращаясь к Смереке, сказал: – Пусть друже Левко, как не вступивший до войска, возвращается до дому и там ждёт моего наказу[45].

– Будет зроблено, друже Змий, – ответил Смерека и одобрительно посмотрел на Остапа…

* * *

Село Подгайчики оказалось большим, и Зенек поначалу даже растерялся, не зная, где искать хату Иванчука. То, что селюк, так неожиданно заявившийся с письмом к Ирене Ковальской, чего-то недоговаривает, поручик понял сразу, однако поначалу вмешиваться не стал. Зато позднее, всё обдумав, решил сам отправиться в эти самые Подгайчики.

Зенек ещё раз огляделся и, решительно подойдя к ближайшему забору, окликнул какую-то бабу, возившуюся в огороде:

– Гей, не скажете, где Дмитра Иванчука найти?

Баба тут же подбежала к ограде, заинтересованно посмотрела на Зенека и затараторила:

– А сюда, панычу, сюда… Ось так, стежечкою, и он-до хата ихняя. И сам Дмитро десь во дворе був, я бачила…

– Как это был? – глядя на хату, указанную бабой, забеспокоился Зенек. – Он что, ушёл?

– Та ни, панычу, ни! Дома он, дома. Во дворе весь час[46] ковырялся, а сейчас, мабуть, до клуни пошёл. Вон та стара. Бачите? Ему б нову…

Не дослушав болтливую бабу, Зенек кивнул головой и прямиком направился к скособоченной риге. Перед дверью, прежде чем сделать шаг в темноту, где действительно кто-то копошился, Зенек чуть задержался и только потом переступил порог.

– Кто то? – спокойно окликнул хозяин, и Зенек, узнав знакомый голос, весело отозвался:

– Это я, пане Дмитро, я…

Внутри было темновато, и Зенек не понял, чем был занят Дмитро, который что-то делал в дальнем углу, а теперь, выбравшись к свету, насторожённо смотрел на поручика.

– А, то вы, пане, забув[47], як вас зваты…[48] – наконец протянул Дмитро и, заметно обеспокоившись, спросил: – То вас пани Ковальская прислала?

– Не присылала, а кто я, знать тебе вообще незачем… – с угрозой заявил Зенек и неожиданно рявкнул: – Мувь, гайдамака[49], ты всё пани Ковальской отдал?

– Что всё, что всё?.. Какое-такое всё, про что это вы? – растерялся Дмитро и почему-то добавил: – И пани Ковальская сказали, всё. Вы ж слышали…

– А ну не выкручивайся! – прикрикнул Зенек. – Где саквояж? Который в самолёте был?

– Який саквояж?.. Вы про що?.. Я не разумею, пане… – как-то неуверенно забормотал Дмитро.

Однако Зенек, уже успевший привыкнуть к полутьме, заметил, как глаза у парня воровато стрельнули в угол, и потому, обрывая пустой лепет, выхватил из-под полы ВИС[50].

– Говори, пся крев, где саквояж?.. Считаю до трёх… Раз…

Зенек повёл дулом пистолета и вдруг, получив страшный удар по затылку, рухнул на землю. Едва придя в себя, поручик поднял голову и со страхом увидел, что Дмитро, который только что испуганно жался в угол, схватил вилы и, взвыв:

– Запорю!.. – бросился на него.

Поручик рванулся в сторону, но кто-то невидимый от дверей кинулся на Дмитра и, вырвав у парня вилы, заорал:

– Та вы тут що, подурели?!

И тогда враз обмякший Дмитро жалко залопотал:

– Та чого ты, Остап?.. Чого?.. Бачишь, он меня убить хотел. Саквояжа якогось ему давай. А де той саквояж брать, когда той литак наче смолоскип палав?[51]

Ничего не слушая, крепкий парень, которого Дмитро назвал Остапом, откинул ногой подальше валявшийся на земле ВИС и обратился к продолжавшему полулежать Зенеку:

– Вставайте, пане…

А Дмитро, поняв, что теперь-то ему больше ничего не угрожает, тоже подал голос:

– От и робы людям добре. Я им письмо, а он люфою в облыччя[52]… – Дмитро обиженно шмыгнул носом и, видя, что Остап ставит вилы на место, спросил: – А ты откуда взялся?

– Вчера вечером вернулся и тебя проведать зашёл, – Остап замолчал и, увидев, что поручик наконец поднялся, жёстко взял Зенека за локоть. – Идёмте, пане, я провожу вас, бо тут, я гадаю[53], вам робыты нечего.

Хорошо понимая, что парубок прав, Зенек молча подчинился. Они вместе, как добрые друзья, прошли сельской улицей, и только миновав крайние хаты, Остап спросил:

– Пане, а через что у вас бийка[54] вышла?

– Самолёт наш упал. А Дмитро ваш рядом был. Письмо взял, а саквояжа, который я сам в кабину клал, вроде как нет, – поигрывая желваками, процедил Зенек.

– А в саквояже-то что? Наверно, что-то важное было? – миролюбиво поинтересовался Остап.

Зенек, и сам этого не зная, наобум ляпнул:

– Бумаги…

– Э-э-э, бумаги моему брату ни к чему, – откровенно рассмеявшись, махнул рукой Остап.

Зенек глянул на Остапа и, уяснив, что говорить больше не о чем, сжав зубы, зашагал по дороге…

* * *

Дмитро и Остап вместе с другими селянами шли на майдан, куда, как им сказали, приехали люди из города. Что касалось недавней стычки с поляком, требовавшим возвратить какой-то саквояж, то Остап, расспросив Дмитра, пришёл к выводу, что дело выеденного яйца не стоит, а отобранный у поляка офицерский ВИС забрал себе и на всякий случай припрятал.

Сейчас, вышагивая рядом с братом, Остап вполуха слушал уже в который раз повторенный рассказ о первых днях появления в селе красноармейцев. Видимо, на Дмитра это произвело неизгладимое впечатление, и он, для большей убедительности на ходу хватая брата за рукав, говорил:

– Розумиешь, солдаты приезжали, машинами, на гармошках играли, песни пели, танцы булы, весело так…

Догадавшись, что Дмитро и сейчас ожидает нечто подобное, Остап покосился на брата:

– Весело, говоришь?.. А про колхоз и райскую жизнь разговор уже был?

– Ни, не було, – замотал головой Дмитро. – А от земли каждому нарезать обещали.

– Они нарежут, держи карман… Обицянка цяцянка, дурневи радисть[55]. – Остап выругался.

– Ну чого ты так? Чого? – сразу встрепенулся Дмитро и убеждённо заговорил: – Так, я всегда хотел землю иметь!.. И хиба я один? Все хотят!.. И щоб ты там не казав, я верю, дадуть нам бильшовики землю, дадуть!

– Что, тебе так комунию с головы и не выбили? – хмыкнул Остап. – Як був дурень, так и е…

– Ну, нехай дурень, – обиделся Дмитро. – Может, тогда так було, а теперь иначе. Принайми[56], и от панов избавились, и немцев нема. А что до того, что ты мне втолковывал, может, и правда Украина теперь едина и вильна будет…

– Что едина, то правильно, – отозвался Остап и жёстко добавил: – Запомни, брате, никогда москали не дадут воли…

Дмитро хотел было возразить, но они уже пришли на майдан, к которому со всех сторон спешили такие же припозднившиеся. Сельский сход собрался рядом с подворьем сбежавшего солтыса[57]. В его добротном доме под бляхой[58] теперь разместилась управа, и над входом трепыхался большой, уже слегка выцветший красный флаг.

На крыльце, поглядывая на собирающуюся толпу, топтались трое: приехавшие стоявшей тут же у дома легковушкой здоровяк-штатский и затянутый в ремни военный с болтающимся на боку «маузером» искоса поглядывали по сторонам, а рядом с ними жался новоявленный местный активист, бывший сельский ненза[59] Гараська Брыль.

Дождавшись, когда толпа перед крыльцом стала достаточно плотной, штатский решительно шагнул к краю крыльца, поднял над головой кулак и зычно объявил:

– Товарищи! Красная армия освободила вас от гнёта куркулей, помещиков и польской шляхты! Теперь мы с вами должны строить новую жизнь, потому как наша цель – социализм!

Непонятное слово насторожило селян. Они представляли себе новую жизнь по старинке. С реманентом[60], худобой[61], запасами жита и потому кто-то из особо нетерпеливых, не выдержав, крикнул:

– А землю дадите?

– Дадим. Обязательно дадим. Бесплатно! – громко, под общий одобрительный гул заявил штатский и добавил: – Больше того. В районе решено создать МТС!

– А это что за цабе?[62] – недоумённо загалдели селяне, и штатский тут же пояснил:

– Это, товарищи, машинно-тракторная станция. Мы будем пахать землю тракторами, а это, знаете ли!..

Штатский как бы в подтверждение своих слов восторженно затряс обеими руками, а Остап всё время скептически слушавший оратора, ехидно кинул:

– Так мени сдаётся, на наши поля трактор не влезет! Или земли много будет?

Штатский покрутил головой и, высмотрев Остапа, обратился уже прямо к нему:

– А вы кто, товарищ?

– Я?.. Студент политехники!

– Замечательно, – штатский широко улыбнулся. – Значит, вы знаете: социализм – это колхоз!

Оратор пустился в объяснения, и добросовестно пытавшийся понять, о чём речь, Остап прослушал, как военный, наклонившись к штатскому, негромко сказал:

– Куркульский выкормыш. Изымем, – и с недобрым прищуром глянул на бывшего студента…

* * *

Кинотеатр «Солейль», расположенный прямо на главной улице города Ягеллонской, был популярен, и потому ближе к вечеру у кассы всегда толпился народ. Сегодня же, чуть в стороне от этой очереди, под яркой афишей, сообщавшей о начале демонстрации советского фильма «Весёлые ребята», стоял человек в макинтоше с поднятым воротником и просматривал газету, сложенную так, что можно было читать только одну полосу.

Так он стоял минут десять, прежде чем рядом с ним приостановился какой-то прохожий и довольно развязно спросил:

– Ну что пишут?..

– Конечно же правду, – с едва заметной насмешкой ответил владелец макинтоша и, перегибая газету пополам, добавил: – И только правду.

– Особенно, если читать статью, вот так пе-ре-гнув. – Произнеся последнее слово подчёркнуто по слогам, человек снизил голос и сказал: – Идёмте.

Как добрые знакомые они дружно пошли рядышком и лишь пройдя примерно с полквартала, связник, только что назвавший пароль, поинтересовался:

– Давно ждёте?

– Второй день, – владелец макинтоша усмехнулся. – Вчера даже пришлось в кино пойти…

– Ну и как? – без улыбки спросил связной.

– Впечатляет. Особенно митинг перед началом…

– Да, теперь так принято, – вздохнул связной и замолк.

На этом разговор оборвался, и дальше они молча шли улицей. Обогнули угловой дом с башенкой и, зайдя в проезд, по темноватой лестнице поднялись на второй этаж, остановившись только перед дверью, обитой старой клеёнкой.

Прозвучал короткий звонок, за ним второй такой же, после чего на площадку выглянул хозяин квартиры и, внимательно оглядев визитёров, кивнул головой:

– Заходите…

Сопровождающий пропустил пришедшего с ним человека вперёд, а сам остался дежурить на лестнице.

Первым делом гость снял в передней прорезиненный макинтош и потом, войдя в комнату, представился:

– Витер. Предстаник проводу[63].

Ждавшие его двое мужчин, поднявшись из-за стола, в свою очередь, тоже представились:

– Смерека… Змий…

Потом Змий на правах старшего пригласил Витера сесть, а Смерека, как хозяин квартиры засуетился и первым делом выставил на стол бутылку водки «Звыкла»[64], закуску и три довольно объёмистые рюмки.

– Прошу. С дороги…

Витер не заставил себя упрашивать, а потом, хорошенько закусив, обращаясь сразу и к Смереке и к Змию, спросил:

– Ну, как тут у вас?

Те многозначительно переглянулись, и Змий после короткой паузы, глухо ответил:

– Не особо… Мы ждали вильной Украины, готовились к вооружённой борьбе, а немцы принесли нам Советы…

– Понимаю… – Витер налил себе ещё водки, выпил и только тогда зло сказал: – То большая политика, а пока надо ждать.

– Долго? – с придыхом спросил Смерека.

– Нет, – твёрдо ответил Витер и, отставив рюмку, жёстко приказал: – А теперь докладывайте. Что там у вас не вышло?

Змий бросил выразительный взгляд на Смереку, и тот сразу же заговорил о деле:

– Друже Витер, мы всё сделали как надо. Польскую колонну разгромили, две легковые машины захвачены…

– Да? – с вызовом оборвал его Витер. – Но кое-кто, и в том числе майор, их начальник, всё-таки ускользнул.

– Так получилось, – вздохнул Змий. – Бывает…

– Дальнейшие перспективы? – бросил Витер.

– Есть, – оживился Смерека. – Один мой человек знает этого майора в лицо. Как оказалось, стремясь поступить до подхорунжовки, он беседовал именно с ним и хорошо запомнил поляка.

– Ну что ж, всё-таки зацепка, – согласился Витер. – Но это, в общем-то, дело немцев, а у вас сейчас будет ещё одно задание, важное и уже наше.

– Какое? – и Змий и Смерека, одновременно привстав, дружно наклонились к Витру.

– А такое… – Витер по очереди посмотрел на обоих. – Установлено, что поляки отправили самолётом сюда, на крессы, саквояж со сверхсекретными документами. Нужно сделать всё, чтобы саквояж попал в наши руки. Правда, немцы выследили этот самолёт и попытались захватить, напав на аэродром. Однако самолёт взлетел и был сбит, но место падения мы знаем… – и достав карту, Витер начал разворачивать её на столе…

* * *

Моисей Шамес – хозяин совсем недавно весьма доходной кнайпы «Зайди», пребывал в полной растерянности. Короче говоря, он просто не знал, как ему быть и чего ждать в самом ближайшем будущем. Небольшой зал на восемь столиков пустовал и, хотя в это время посетителей обычно не было и раньше, Шамес считал, что это конечно же следствие последних перемен.

В который раз окинув взглядом застеленные клеёнкой столики, Шамес безнадёжно хлопнул по шинквасу ладонью и сделал то, чего не делал уже по крайней мере лет десять: полез под стойку и вытащил оттуда припрятанную бутылку водки.

Достав из поставца, где напоказ было выставлено немного хрустальной посуды, песахувку[65], Шамес налил её до краёв, хлопнул залпом и тупо уставился в окно, ожидая, когда водка малость просветлит мозги.

В это время за окном мелькнула некая фигура, и Шамес замотал головой: ему показалось, что он узнал прохожего. Понимая, что такого быть не может, Шамес снова потянулся за бутылкой, но тут висевший при входе колокольчик тренькнул, и в кнайпу зашёл посетитель, один вид которого заставил хозяина открыть рот.

На пороге стоял не кто иной, как давний знакомец Арон Мендель, с которым у Шамеса сложились особые отношения. Оба были шинкарями, только Шамес держал свою кнайпу на въезде в город, а пивная Менделя пряталась в закоулках «Шанхая», районе, прозванном так из-за жившей там бедноты.

Народец, обосновавшийся в «Шанхае», ясное дело, был со всячинкой, и, как догадывался хозяин кнайпы, Мендель имел кое-какие делишки с этими криминальниками, но Шамес не осуждал приятеля, а наоборот, частенько оказывал ему услуги, тем более, что тот очень даже неплохо оплачивал такую негласную помощь.

Вот и сейчас Мендель, едва поздоровавшись, выложил на шинквас один за другим двенадцать золотых ещё царских червонцев. Такой вид оплаты несказанно удивил Шамеса, и он, догадываясь, что что-то случилось, наполнил рюмку и подвинул её приятелю:

– Выпей…

– Только это и остаётся, полный расчёт, а дальше кто знает… – Мендель навалился грудью на шинквас и медленно по глоточку, начал пить.

Такое поведение Менделя окончательно сразило Шамеса, и он громко закричал:

– Рива-а-а! – а когда обеспокоенная племянница заглянула в зал, распорядился: – Закрывай кнайпу…

Девушка недоумённо глянула на бутылку и вышла, а Шамес достал ещё рюмку, подхватил водку, перенёс всё это с шинкваса на ближайший столик и потащил туда же Менделя.

– Идём, имею к тебе один вопрос…

– Какой?.. – Мендель послушно сел за стол и взял налитую хозяином рюмку.

– Почему это? – Шамес показал на шинквас, где так и остались лежать червонцы. – Ты считаешь…

– Да, да, да, – Мендель сам налил себе водки и, глядя Шамесу прямо в глаза, сказал: – Моисей, это те деньги, которые только и будут цениться в самое ближайшее время.

– Значит… – начал Шамес, но Мендель оборвал его:

– Да, оно самое! Поскольку такое один раз мы уже пережили, я не стал дожидаться, пока новая власть придёт ко мне, и сам закрыл дело. Так что нам теперь думать надо…

– Ты что, как кое-кто из наших, собрался на ту сторону? – Шамес наклонился к приятелю.

Он уже слышал, что немцы недавно разрешили проезд через демаркационную линию, и многие, в том числе и некоторые евреи, стали перебираться назад в Польшу. Но то, что даже хитрюга Мендель тоже собрался ехать, удивило Шамеса, и тот, поняв, что дружок ждёт пояснений, сказал:

– Знаешь, Моисей, там у еврея должно быть очень много денег, а здесь, наоборот, лучше всех голодранцу, вроде твоего Зямы, но мы-то с тобой не то и не другое, и вдобавок, как говорится, имеем дело, значит, будут отыгрываться на нас…

Они встретились взглядами и без слов поняли друг друга. Посидев с минуту молча, не сговариваясь, снова взялись за рюмки и выпили сначала раз и ещё раз. Потом выпитая натощак водка ударила Менделю в голову, и неожиданно он, уставившись в одну точку, затянул «Хава нагилу», а тоже изрядно наклюкавшийся Шамес сразу начал ему подпевать…

* * *

Селяне как всегда были заняты своими делами, когда дремотную тишину Подгайчиков нарушило фырчанье мотора и, переваливаясь с боку на бок, по разъезженной бестарками колее к бывшему дому солтыса, где теперь разместился сельсовет, подъехала полуторка, в кузове которой сидело с десяток бойцов.

Скрипнув тормозами, грузовик остановился перед крыльцом, дверца кабины раскрылась, и на землю с подножки машины спрыгнул молодцеватый командир в фуражке с синим верхом. Размяв после долгого сидения ноги, он окинул взглядом пустоватое подворье и требовательно гаркнул:

– Эй!.. Есть тут кто-нибудь?

Боковое окно дома тут же раскрылось, и наружу высунулась взлохмаченная голова.

– Я есть…

– Мне нужен Герасим Брыль, – заявил командир.

– Это я… Я Брыль…

Гераська, выглядывавший из окна, засуетился, прикрыл створку и, уже через минуту выскочив во двор, встал перед командиром, переминаясь с ноги на ногу.

– Я чекав на вас… Мени повидомлено…[66]

– Очень хорошо, – командир оценивающе глянул на Гераську. – Показывайте, куда ехать…

Командир сел назад в кабину, а Гераська встал на подножку грузовика и, лихо держась одной рукой за стойку, другой стал показывать направление.

– Сюда треба ехать…

Машина выпустила целую струю дыма, тронулась с места и, покачиваясь из стороны в сторону, покатила туда, куда указывал Брыль. Возле Остаповой хаты полуторка остановилась. Брыль поспешно соскочил с подножки и, не обращая внимания на соседей, которые любопытствующе выглядывали из-за оград, закричал:

– Гей-но, Остапе!.. Ты де?.. Ходь сюды!.. Дело есть!..

Оказавшийся дома Остап вышел во двор, удивлённо посмотрел на солдат, горохом сыпавшихся из кузова, и весьма неприязненно спросил насупленного Брыля:

– Ну, чего звал?

Лицо Брыля как-то странно исказилось, и он молча смотрел на односельчанина, до тех пор пока командир, выйдя из машины, не тряхнул его за плечо.

– Этот?

– Так, – судорожно сглотнул слюну Брыль и поспешно закивал головой. – Так, це вин.

Командир сделал шаг вперёд и совершенно буднично сказал, обращаясь к Остапу:

– Поедете с нами. Вы арестованы.

– Я?.. – удивился Остап. – За что?

– Там объяснят. – Командир показал на кузов полуторки. – Садись!

– Ни, не поеду, – замотал головой Остап. – Покажить постанову[67]. На право ареста…

– Что?.. – Командиру показалось, что его не поняли, и он повернулся к Брылю. – Чего это он?

– Бумагу требует… Документ, – торопливо принялся пояснять Гараська Брыль.

– Ах, бумагу?.. Есть бумага, – командир повернулся и махнул солдатам: – Взять его!

Бойцы, только и ждавшие приказа, скопом кинулись на Остапа. Тот рванулся, сбил с ног одного бойца, другого, и тут его соседка, тётка Секлета, перепуганно следившая за всем из-за ограды, не выдержала и истошно завопила:

– Ой, людоньки!.. Та що ж то таке!.. Допоможить, людоньки!!

Эти крики словно подстегнули Дмитра Иванчука, только что тоже прибежавшего сюда. Он влетел во двор и, не разобрав толком, что происходит, кинувшись на помощь, обеими руками вцепился в солдата, державшего Остапа.

– Та що ж вы робите?.. Отпустить!

Неожиданное вмешательство Дмитра помогло Остапу вырваться. Какой-то момент он дико оглядывался по сторонам и вдруг кинулся к ульям, стоявшим под деревьями сада.

– Стой, стрелять буду! – рявкнул командир, но Остап, не обращая внимания на грозный окрик, сорвал крышку с крайнего улья и выхватил спрятанный там ВИС.

Вскинув пистолет, он наобум выстрелил в сторону усадьбы. Пуля попала в глечик, одетый на тычку, осколки полетели во все стороны и один оцарапал солдату щеку. Неожиданное сопротивление на какой-то момент ошеломило солдат, а когда они, опомнившись, бросились в погоню, Остап уже скрылся за соседскими хатами.

Поняв, что беглец ушёл, командир вслух выматерился, приказал вернувшимся из безрезультатной погони бойцам арестовать ничего не понявшего Дмитра, и через какие-то полчаса полуторка уже катила в сторону города…

* * *

Камера предварительных дознаваний была оборудована в самой тюрьме, под которую, в свою очередь, наскоро, приспособили бывший монастырь бернардинов. Через маленькое, зарешеченное окно, к тому же ещё и затенённое большим кустом жимолости, почти не проникал дневной свет, отчего под потолочным сводом всё время горела большая стосвечёвая лампа, на которую сейчас неотрывно смотрел сам начальник райотдела НКВД.

Наконец ему надоело это занятие, и он смерил мнущегося перед столом подчинённого уничтожающим взглядом.

– Так… Значит-ца упустили… Одного вооружённого всего каким-то пистолетиком бандита. А с тобой, между прочим, десять лбов было…

– Так, товарищ капитан, – принялся сбивчиво оправдываться подчинённый. – Мы ж чего ехали, как положено, изъять подозрительный элемент. Кто ж мог подумать, что этот куркульский сынок такой прыткий. И к тому же у нас раненый…

– Тоже мне, рана, – махнул рукой начальник. – Куском горшка оцарапало, только и всего…

– Я всё понимаю, товарищ капитан. – Подчинённый преданно посмотрел на начальника. – Виноват.

– Знаю, что виноват. – Начальник медленно поднялся и начал размеренно ходить вдоль стены. – Одно только вас оправдывает. Как оказалось, это не просто враждебный элемент, а действующая бандгруппа, и придётся нам теперь это село как следует перетряхнуть! Понятно?

– Так точно! – вытянулся подчинённый. – С вашего позволения, я сам. У меня ж там уже связи есть…

– Ну, ладно, – погрозил пальцем начальник. – Действуй. Но, смотри мне, если ещё раз проколешься…

– Товарищ капитан! Такого не повторится!

– Ну, ладно, кончили на этом. А вот за то, что второго сразу прихватили, хвалю. Вот мы сейчас и посмотрим, что это за гусь…

Начальник снова уселся на стул и крикнул:

– Давай!

Видимо, там, в коридоре, ждали команды, так как почти сразу дверь распахнулась, и два конвоира втолкнули в комнату растерянного парубка самого что ни на есть сельского вида. От сильного толчка парень едва удержался на ногах, и начальник, приняв соответствующий вид, громко сказал:

– Это что такое! Для вас что, социалистическая законность пустой звук?

Потом он с полминуты рассматривал испуганного парня и наконец спокойно, почти ласково, спросил:

– Ну, рассказывайте, кто вы и что?..

Озираясь, парень облизал пересохшие губы и, сбивчиво, с паузами, принялся объяснять.

– Дмитро я, Иванчук… А то – брат мой, Остап… Розумиете, тётка Секлета кричит: «Рятуйте!» А я не второпав[68], в чём дело, ну и кинулся, а тут таке…

– Ага, «не второпав»… Солдат за тёткой Секлетой не разглядел, бандит! – начальник треснул кулаком по столу.

Никак не ожидавший такого Дмитро испуганно вжал голову в плечи и забормотал:

– Та шо вы говорите, товарищу!.. Я до вас завсегда прихильный[69]. Я и раньше в КПЗУ[70] был и теперь, до колхозу…

– КПЗУ? – сразу насторожился начальник и повернулся к подчинённому. – Всё проверить! Помните, о чём нас товарищ Сталин предупреждал?.. Похоже, типичный случай.

– Абсолютно точно, товарищ капитан! – с готовностью подтвердил тот. – Приспосабливаются…

– Ну а у Остапа, брата твоего, – снова обратился к Дмитру начальник, – откуда оружие?

– Не знаю, слово чести, не знаю… Может, он его из войска принёс… Остап в конце, ну перед тем, как вы уже подходили, до войска охотником записался…

– В конце войны, говоришь? – насторожился начальник. – Это что же, выходит, против нас?

– Та що вы, що вы таке кажете… Против немцев он, но вы ж теперь… – Дмитро чуть не ляпнул «вместе» и, окончательно растерявшись, замолк.

– Так… В камеру его! – распорядился начальник и взмахом руки показал на дверь.

* * *

Прохожих на улице было мало. Впрочем, что его кто-то узнает, майор Вепш, неторопливо вышагивающий тротуаром, особо не опасался. И верно, сутулящийся обыватель, самого что ни на есть штатского вида, к тому же поглядывающий через круглые бухгалтерские очки, никак не походил на некогда импозантного офицера.

Однако майор не позволял себе расслабляться и внимательно присматривался к каждому встречному. И тут, как раз возле угла Шпитальной, ему на глаза попала молодая красивая женщина. Она шла под руку с мужчиной, на которого, честно говоря, майор сначала не обратил внимания.

Но едва майор разглядел лицо спутника этой женщины, как внутренне вздрогнул. Нет, никакого сомнения быть не могло. Тут, на заштатной улочке, майору повстречался поручик Зенек, в то время как Вепш был уверен, что лётчик, после потери самолёта и саквояжа при первой возможности покинет город.

Пара, целиком занятая друг другом, прошла почти рядом, и майор, довольный тем, что его не узнали, секунду поколебавшись, повернулся и решительно зашагал следом. Так он шёл за ними метров двадцать, а потом, быстро догнал и, положив руку на плечо Зенека, негромко произнёс:

– Пане поручнику… На минутку.

Зенек резко остановился, и, обернувшись, скользнул безразличным взглядом по лицу майора.

– А в чём, собственно, дело?

Вепш снял с носа сильно старившие его очки и только тогда поинтересовался:

– Не признали, пан поручник?

– Пан майор! – искренне обрадовался Зенек. – Вы остались здесь?.. Почему?.. Я думал…

– Так надо было, – властно оборвал его Вепш и кинул: – А почему вы здесь?

К удивлению майора, поручик как можно ближе наклонился к нему и едва слышно шепнул:

– Саквояж…

Тут в их разговор попробовала было вмешаться женщина, но не успела она раскрыть рот, как майор вежливо взял её под локоток и ласково попросил:

– Пани, я прошу, пройдите вперёд, заверяю, с вашим спутником ничего плохого не случится…

Вероятно, в тоне, каким это было сказано, прозвучало нечто такое, что заставило женщину безропотно покориться. Она только пристально посмотрела на майора, потом на поручика и послушно прошла дальше, оставив их обоих стоять на месте.

Вепш подождал, пока она отойдёт дальше, и негромко, так чтоб их не услышали, приказал Зенеку:

– Рассказывайте!

– Пан майор, – Зенек показал на стоявшую в стороне женщину. – Это панна Ирена, сестра Ковальского…

– А при чём тут утерянный саквояж? – сердито воззрился на него майор.

– Дело в том, пан майор, что один селюк принёс ей письмо от брата.

– От Ковальского? – сразу всё понял Вепш. – Значит…

– Так, пан майор, – подтвердил Зенек. – Этот селюк случайно оказался на месте падения и говорит, что Ковальский, передавший ему письмо, был ещё жив.

– Понятно… – Вепш задумался. – Мёртвый Ковальский лежал на поляне, следовательно, он сам выбрался из машины, а это значит, и саквояж должен был быть при нём, а его не было…

– Я уверен, – убеждённо сказал Зенек. – Этот селюк наверняка его поцупил.

– Скорее всего… Скорее всего… – Майор оживился. – Где селюк живёт, знаете?

– Да тут рядом, в Подгайчиках, – заволновался Зенек. – Я был уже у него.

– И как? – быстро спросил Вепш.

– Неудачно, – Зенек замялся. – Когда я заговорил о саквояже, этот селюк бросился на меня с вилами. А потом ему на помощь примчался его братец. В общем, мне пришлось уйти ни с чем.

– Но то, что наш саквояж он всё-таки взял, этот ваш селюк подтвердил? – уточнил Вепш.

– Нет, отрицает начисто, – покачал головой Зенек.

– Как зовут этого селюка? – поинтересовался майор.

– Иванчук Дмитро, у него своя хата в Подгайчиках.

– Ясно, – кивнул Вепш. – А вы где остановились?

– Я живу у Ковальской, – несколько смутился Зенек.

– Ну, тогда она подождёт, пока вы мне будете рассказывать про визит в Подгайчики… – и, улыбнувшись, майор Вепш решительно увлёк Зенека за угол Шпитальной…

* * *

День был базарный, и Остапу не стоило большого труда уговорить одного из съезжавшихся на рынок селян за небольшую мзду привезти его в город. По пути, трясясь на подводе, Остап всё время напряжённо думал, что же случилось и с какого такого дива за ним одним в село прикатил целый грузовик с солдатами?

Тогда, пальнув наобум для острастки, Остап сначала зайцем петлял между хатами, а потом, выбравшись за околицу, отправился прямиком на хутор к дальним родственникам, надеясь там отсидеться. Но когда из села дошли вести про арест Дмитра, Остап подумал, что виной всему, скорее всего, тот чёртов саквояж, про который толковал поляк, и решил не сидеть на месте, где его знала каждая собака, а от греха подальше уйти в город, к Смереке, который наверняка поможет ему выбраться из этой халепы[71].

Недалеко от центра Остап соскочил с подводы и постоял возле фонарного столба, проверяя, не привлёк ли он чьего-то внимания. Убедившись, что вроде всё тихо, он из осторожности сначала попетлял закоулками и только потом, на всякий случай поглядывая по сторонам, подошёл к хорошо знакомому крыльцу.

На его удачу Смерека был дома. Увидев на пороге Остапа, он удивлённо поднял брови и спросил:

– Что?.. Что-то случилось?

– Да, – коротко выдохнул Остап.

– Ну, заходи… – Смерека отступил в сторону и, заведя Остапа в комнату, приказал: – Рассказывай.

– Да рассказывать особо нечего, – сокрушённо вздохнул Остап. – Солдаты приехали ценжарувкой[72] и прямо в хату, а их старшой сразу: «Ты арестован!»

– А за что, не сказали? – быстро спросил Смерека.

– Нет, – покрутил головой Остап. – Я говорю, бумагу покажите, а старшой только гмыкнул: «Будет тебе бумага»…

– Ну а ты? – Смерека оценивающим взглядом внимательно посмотрел на Остапа.

– А я что? – пожал плечами Остап. – Чкурнул[73] от хаты и дал дёру.

– Так… – Смерека на минуту задумался. – А сам-то ты как думаешь, за что?

– Не знаю, – пожал было плечами Остап, но потом добавил: – Правда, одна думка есть…

– Выкладывай, – Смерека нахмурился.

– Тут такое дело, – Остап немного замялся. – До брата один поляк приходил. Какой-то саквояж отдать требовал. А Дмитро ему: «Видчепысь. Нема у меня ниякого саквояжу».

– При чём тут саквояж? – не понял Смерека.

– Так я думаю, поляк тот пожаловался…

– Ты чего, с дуба впав? – рассердился Смерека. – Чтоб из-за какого-то саквояжа грузовик гоняли? И потом, поляк, сам говоришь, не к тебе приходил, а к брату твоему Дмитру.

– Так Дмитра теж арестовали, – Остап так и вскинулся. – Только я втик, а вин ни.

– Постой, постой… – Смерека как-то странно насторожился. – Какой такой саквояж?

– Жёлтый, – вспомнил Остап. – Поляк говорил жёлтый…

– Так, так, так… – Было видно, что Смерека что-то напряжённо обдумывает. – А почему поляк считает, что саквояж у Дмитра?

– Так Дмитро домой из города ехал. Ну, как война заканчивалась, – принялся объяснять Остап. – А там самолёт упал, а Дмитро как раз рядом был и всё видел. Вот тот поляк и решил, что Дмитро саквояж себе забрал.

– Значит, это что, тот саквояж и тот поляк с того самого самолёта? – предположил Смерека.

– Ну да, – недоумённо подтвердил Остап, никак не понимавший, почему Смереку тоже заинтересовал этот саквояж.

– А где этот самолёт упал, ты знаешь? – с неожиданным интересом спросил Смерека.

– Так я ж и говорю, – не совсем понимая, зачем это Смереке, повторил Остап. – Дмитро домой в Подгайчики ехал из города, а самолёт у самой дороги гепнулся.

– Подожди-ка… – и оставив недоумевающего Остапа одного, Смерека вышел из комнаты.

Вернулся он с листом бумаги, свёрнутым в трубку. Развернув лист на столе, Смерека подозвал Остапа.

– Иди-ка, покажи, где это случилось?

Остап шагнул ближе, увидел на развёрнутом листе сделанные от руки кроки и, присмотревшись, сказал:

– Так тут же помечено, – и он ткнул пальцем в косо нарисованный у дороги самолётик…

* * *

Последнее время в работе Шамесовой кнайпы начались перебои. Если раньше входная дверь была гостеприимно распахнута с утра до вечера, а сам Шамес неизменно торчал за стойкой, то теперь всё чаще вешалась табличка «закрыто», и хозяин куда-то исчезал, даже не сказав племяннице, надолго или нет.

В такие дни, оставаясь «на хозяйстве», Рива занималась уборкой. Вот и сегодня, когда дядя с утра ушёл в город, она сначала прибралась у шинкваса, а когда начала мыть клеёнку столиков, отвлеклась. Краем глаза девушка приметила, как кто-то в милицейской форме заглянул в окно с улицы, и почти сразу донеслись нетерпеливые звонки у главного входа.

– Этого ещё не хватало… – сердито пробормотала Рива и поторопилась к двери.

К её удивлению, на пороге переминался с ноги на ногу не кто иной, как Зяма. Рива знала, что с приходом Красной армии бывший служка бросил работу у Шамеса, подавшись в Рабочую гвардию, и с тех пор заявлялся в кнайпу считанное число раз, неизменно толкуя об ожидающих его больших переменах.

И вот, судя по новой форме, эти перемены наконец наступили, да такие, что Рива впервые начала рассматривать Зяму с откровенным интересом. Правда, гимнастёрка была ему явно великовата и сидела мешком, но, похоже, Зяма даже не догадывался, что можно обратиться к портному и подогнать вещь по фигуре.

Пожалуй, следовало заменить и новые яловые сапоги. У этих голенища были широки и не обтягивали несколько тонковатые икры Зямы, а болтались свободно. Зато тугая амуниция выглядела шикарно. Сбоку у Зямы висел наган в кобуре, а на левом ремне сверху из специального кармашка выглядывал привязанный шнурком за пипочку милицейский свисток.

Оценив столь разительные метаморфозы, девушка пригласила Зяму войти, и тот, усевшись за столик, с ходу заявил:

– Рива, ты должна изменить свою жизнь!

– Это каким же образом? – удивилась Рива.

– А таким, – безапелляционным тоном продолжал Зяма. – У нас в городе уже есть комсомольская ячейка, я в неё записался, и ты тоже должна посещать её.

– Да?.. А как же дядя и его кнайпа? Вы таких разве берёте? – Рива обвела рукой зал.

– Это ничего не значит, – отмахнулся Зяма. – Пойми, мы сделали революцию, и потом, я же помогу тебе.

У Зямы был такой важный вид, будто он и вправду делал какую-то революцию. Даже тон у него стал другим.

– Пойми ты, – уверенно говорил Зяма, хлопая по колену ладонью. – Теперь всё будет иначе. Рабочие взяли власть. У нас теперь есть ого какие возможности! А в селе будут созданы колхозы, построены МТС. Тракторов, машин будет много. Рабочие профессии и там станут главными. Вот в газете сообщали, что Эстер Гликман уже пошла учиться на машиниста…

– Так ты хочешь, чтоб я тоже стала машинистом или ещё кем-то там? – усмехнулась Рива.

– Нет, зачем? Мы организовали драмкружок. Будем ставить советский спектакль. Ты бы тоже могла участвовать, а потом, позже, может, станешь известной артисткой, – с жаром начал фантазировать Зяма, но под насмешливым взглядом девушки, осёкся и как-то по-особенному глянул на Риву.

Она поняла, что сейчас Зяма перейдёт к личным чувствам, но от надоевших уже излияний Риву спас вернувшийся из города дядя. Увидев одетого в милицейскую форму Зяму, Шамес немедленно изобразил восторг.

– О-о-о, нет слов. Скажите, Зяма…

Тот, бросив многозначительный взгляд на Риву, довольно заулыбался, а тем временем Шамес продолжил:

– Скажите, Зяма, вот вы теперь большой начальник, так я имею к вам один вопрос.

– Это смотря какой…

Шамес говорил с Зямой подчёркнуто вежливо, и тот прямо раздувался от гордости.

– А вопрос образовался такой, – Шамес бочком присел к столику. – Не могли бы вы узнать, что надо сделать, чтоб мы с Ривой могли уехать?

– Вы что, куда-то собрались уезжать? – услыхав такое, так и подскочил Зяма.

– Что вы что вы, – замахал руками Шамес. – И вовсе нет. Просто теперь другие возможности, и я хотел бы, если, конечно, можно, съездить с Ривой к морю, на отдых. Скажем, в Одессу, или ещё куда, всегда, знаете ли, мечтал…

– А-а-а, – облегчённо вздохнул Зяма и важно кивнул. – Пожалуй, это можно.

– Ну, тогда по единой… – и сорвавшись с места, Шамес полез в поставец за песахувками…

* * *

На городском базаре, приткнувшемся к самому краешку Подзамче, заканчивалась торговля, и селянские упряжки, всё утро простоявшие на болотистом лугу, одна за другой выезжали на мостовую. Сегодня ставший ревностным милиционером Зяма дежурил на Братском мосту и сейчас, привалившись боком к тёмным от времени перилам, лениво поплёвывал в зеленовато-застойную воду.

Зяма хорошо помнил всё, что втолковывал новонабранным постовым начальник городской милиции Шлихтер, и сейчас маялся, поскольку ничего стоящего внимания не случилось. Впрочем, едва он пришёл к такому выводу, как кто-то осторожно тронул его за локоть. Зяма тут же обернулся и с удивлением узнал Остапа.

– Ты?.. – в голосе Зямы сами собой возникли властные нотки, и он спросил: – Чего надо?

– Помоги…

Ощущение своего нового достоинства настолько охватило Зяму, что он даже забыл про былую неприязнь к сопернику.

– Ну, говори, в чём дело?

– Брата моего в селе заарестовали… Дмитра.

– Твоего брата? Дмитра, говоришь?.. – Зяму так и распирало от гордости. – А за что?

– Да ни за что… Там у нас колотнечя[74] вышла, а он за меня пробовал заступиться, от и все…

– За тебя? – Зяма мгновенно насторожился.

– Ну, тут такое… – Остап замялся. – Они вроде как ко мне дело имели, а Дмитро не понял и в драку полез…

– Драка, говоришь?.. – Зяма нюхом почуял, что Остап что-то недоговаривает, и быстро сориентировался. – Ладно, помогу. Только давай пройдём до отделения.

– Ни, я не хочу до постерунка. Ты узнай только, – замотал головой Остап.

– Да чего там, пошли, – Зяма ухватил Остапа за рукав и потянул: – Пошли, говорю!

– Та сказав, не пиду! – вырвался Остап.

– Сопротивляться! – Зяма выхватил из кармашка свисток и засвистел на всю улицу.

– Ах так! – спохватился Остап и, вырвавшись, бросился в ближайший проулок.

Зяма, который никак не ожидал этого, затоптался на месте, и, может быть, всё бы и обошлось, но на свист откликнулись другие постовые, а несколько милиционеров, увидев беглеца, сразу бросились за ним в погоню.

Остап метнулся в одну сторону, другую, но поняв, что дело «швах», выхватил ВИС и, не целясь, трижды пальнул вдоль улицы, а потом вильнул в какой-то заброшенный двор. Однако теперь, когда дело дошло до стрельбы, свистки залились со всех сторон.

Перепрыгнув через три или четыре ограды и выскочивши на тротуар, Остап начал затравленно озираться, как вдруг ему на глаза попалась такая знакомая вывеска: «Зайди». Видимо, ноги сами принесли его именно сюда, а думать времени не было, и Остап, перебежав улицу, влетел в кнайпу.

На его счастье в зале было пусто. Рива, одна стоявшая за шинквасом, покраснела и радостно всплеснула ладонями.

– Ой, Остап… Ты откуда?

– Оттуда! – Остап затравленно зыркал во все стороны. – Слышишь, свистят, это за мной гонятся…

Вид у взъерошенного парня был настолько красноречивый, что девушка, ни о чём больше не спрашивая, потянула его в тёмный коридор, на ступеньки.

– Куда это? – упёрся перед лестницей Остап, не желая идти на второй этаж.

– Ко мне, ко мне… – зашептала Рива и, преодолевая слабое сопротивление парня, затянула его в свою комнату, а потом бегом вернулась назад в зал.

Она встала к стойке как раз вовремя, потому что через минуту в кнайпу ввалились милиционеры во главе с Зямой, который на правах старшего крикнул Риве:

– Куда Остап делся?.. – Захеканный Зяма подскочил к шинквасу и, малость отдышавшись, добавил: – Я видел, он сюда побежал!

– Ну, вот тебе и на́! Я тут при чём?.. – умело изобразила рассерженную Рива и, спокойно взявшись перетирать стаканы, кивнула на задние двери: – Вскочил, головой мотнул, чкурнул дальше, а я думай тут, чего это он…

Очень напоминая своего дядю, Рива начала бесконечный монолог, но Зяма, уже не слушая девушку, крикнул милиционерам:

– Товарищи!.. За мной!.. Я знаю, где он!

Топая сапогами, погоня вслед за Зямой выбежала на задний двор и, одолев ограду прилегающего склада, затерялась между укрытыми брезентом ящиками с товаром…

* * *

Начальник горотдела милиции товарищ Шлихтер беспокойно ёрзал в своём плюшевом кресле, которое ему где-то добыли подчинённые.

Причин нервничать у него было предостаточно, тем более что в углу кабинета на простом венском стуле сидел капитан НКВД и время от времени исподлобья поглядывал на Шлихтера.

Почему столь высокий чин оказался здесь, Шлихтер догадывался. Ещё бы, после пальбы чуть ли не на базаре милиционеры устроили такую шумную погоню за стрелком, что взбудоражили весь Старый Город, а слухи об этом уже наверняка достигли предместий.

Конечно же и сам начальник немедленно учинил расследование случившегося и уже более или менее составил себе картину произошедшего, но неожиданное появление капитана НКВД ясно указало на то, что дело весьма серьёзное.

Первопричина всей этой суматохи, постовой милиционер из новонабранных Зяма Кац, вызванный на разбор к начальнику, почему-то задерживался, скорее всего, его просто не могли найти, отчего товарищ Шлихтер, нервничая, то и дело начинал нетерпеливо постукивать по столу пальцами.

Наконец входная дверь скрипнула, и в кабинет как-то бочком вошёл Зяма. Вид у него был самый что ни на есть обескураженный и, судя по всему, ничего хорошего от вызова к начальнику он не ждал. Вероятно, и милиционеры, зря бегавшие по Старому Городу, тоже высказались в его адрес, что конечно же Зяме радости не прибавило.

– Так… – Шлихтер строго посмотрел на мнущегося у порога Зяму. – Рассказывай, как ты сегодня отличился…

Милиционер потоптался на месте и начал:

– Остап этот, ну тот, что стрелять потом начал, подошёл ко мне, помоги, говорит, брата у меня арестовали. Я ему: «Пошли в отделение», – а он вырвался и бежать, а уж потом… – Зяма махнул рукой и потупился.

Всё это в общих чертах начальник горотдела, конечно, знал, и сейчас говорилось оно специально для энкавэдиста. Поняв это, тот немедленно вмешался в разговор и строго спросил:

– Значит, этот Остап, который обратился к тебе, тебя хорошо знает… Откуда?

– Так то… – замялся Зяма. – Как я в кнайпе работал… Он рядом квартиру снимал… Когда в гимназии учился…

– Ага, гимназист, значит… – энкавэдист неопределённо хмыкнул. – А фамилия его как?

– Фамилия?.. Его?.. С-час… – Зяма на секунду задумался. – А, вспомнил, Иванчук.

– Иванчук, значит, – заключил энкавэдист и строго посмотрел на Зяму. – А брата его Дмитра тоже знаешь?

– Откуда? – помотал головой Зяма. – Иванчуки же в Подгайчиках живут. Это только Остап в городе был…

– Ясно… Можете идти, – отпустил Зяму энкавэдист и обратился к начальнику горотдела: – Я, собственно, почему здесь. Мы вас запрашивали, там в оставшихся бумагах польского постерунка на Иванчуков ничего нет?

– Ах ты ж!.. – Шлихтер хлопнул себя по лбу. – С этой пальбой совсем забыл. Целое дело нашли…

Начальник полез в стол и, вытащив тоненькую картонную папку, передал её энкавэдисту. Тот немедленно раскрыл её, посмотрел и разочарованно протянул:

– Так тут же по-польски…

– А я читал уже, – оживился Шлихтер. – Там на Остапа Иванчука ничего нет, это на Дмитра, того, что вы запрашивали…

– Ну-ну, они ж, как я понял, братья, – встрепенулся энкавэдист. – Доложите в общих чертах…

– Состоял ваш Дмитро в КПЗУ, подтверждается. Только, как там сказано, – Шлихтер насмешливо хмыкнул. – После специальной обработки выбыл.

– Это что ж за обработка у них? – понимающе ухмыльнулся энкавэдист.

– Да такая, – рассмеялся Шлихтер. – Взяли полицианты кийки в руки и начали того Дмитра охаживать.

– Понятно… – энкавэдист задумался. – А как считаешь, товарищ Шлихтер, после такой серьёзной спецобработки мог тот Дмитро Иванчук стукачом стать?

– Вполне, – начальник отдела сразу посерьёзнел.

– Вот и я так думаю. Что-то подозрительно всё это… Слушай, – энкавэдист вместе со стулом придвинулся к Шлихтеру. – У тебя в этих Подгайчиках свой человечек найдётся? Чтоб, значит, всё выяснить, а?

– Само собой, – с готовностью отозвался Шлихтер и облегчённо вздохнул, поняв, что особого нагоняя за переполох со стрельбой в городе не будет…

* * *

Остап, затаившись, так и просидел в комнате Ривы до самых сумерек. Он слышал, как погоня, возвратившись в кнайпу, ещё долго шарила по разным закуткам, но в конце концов, так и не отыскав беглеца, убралась ни с чем. Больше всех был раздосадован Зяма, и сейчас, сидя на койке рядом с Остапом, Рива весело рассказывала, как всё происходило. Выслушав её до конца, Остап немного помолчал и, чтобы избежать лишних расспросов, тихо сказал:

– А ты красивая…

– Я знаю… – Девушка нарочно перекинула через плечо роскошные волосы и, намеренно распушив их, долгим взглядом посмотрела на парня. – А ты, разве нет?

– Ты так считаешь?.. – покачал головой Остап и неожиданно для самого себя догадался: – Так вот в чём дело… Тот Зяма, кажется, жениться на тебе хочет… То-то он на меня кинулся…

– Кидаться он может, куда угодно, а решать – всё равно я, – с каким-то особым выражением произнесла девушка.

– Так ты что, выходит, за него замуж не хочешь? – хмыкнул Остап.

– Да на что он мне сдался? Тоже мне красавец мокрогубый! И что из того, что еврей? – Рива тряхнула головой и широко раскрытыми глазами посмотрела на Остапа. – А мне, может, ты больше нравишься!

– Нет, Рива… – криво усмехнулся Остап. – Как у нас говорят, «нема пенёнзив, нема кохання»…[75] Пусть только совсем стемнеет, пойду я…

– Никуда ты не пойдёшь. Нельзя тебе сейчас идти, – всерьёз забеспокоилась Рива.

– Как это нельзя? – удивился Остап.

– Ищут тебя везде. И не милиция. Зяма сказал – НКВД…

– НКВД? – растерялся Остап. – А как же быть?

– А тут быть, – Рива подошла к двери и решительно повернула бывший в замке ключ.

– Как это тут?.. Что, вместе?.. И где? – никак не ожидавший ничего подобного Остап недоумённо глянул на девушку.

– А вот и посмотри на меня. Сам же сказал, что я красивая… – Неожиданно чуть приспустив с плеча платье, Рива подошла к Остапу. – Ну, как, нравлюсь?

– То правда… – Немного засмущавшись, Остап встал и отвёл глаза в сторону. – Но нельзя нам…

– Можно, милый. Можно… – Рива прильнула к Остапу. – Ты что, не понял? Не нужен мне тот Зяма или ещё кто. И пусть там ищут тебя. Мне всё равно, потому как сейчас ты мой… Мой…

Девушка всё сильнее прижималась к Остапу, и он сначала отстранился, а потом, потеряв голову, стал исступлённо целовать её шею и оголившиеся плечи…

Давно уже наступила глухая ночь, в комнате повисла серебристая полутьма, а сон так и не брал их. Смотрел в потолок Остап, закинув одну руку за голову, а второй крепко обнимая девушку. Тихонько лежала рядом с ним Рива и, выложив свои пышные волосы ему на грудь, нежно ласкала лицо юноши. А вокруг царила тишина, и время для них остановилось…

– Якось-то воно так дивно… – негромко сказал Остап. – Вроде кажется никого, кроме нас, нет… Только ты и я… А ты така жинка, така…

– Горячая? – подняла голову Рива.

– Нет, сладкая, – прижал её к себе Остап.

– А ты для меня найкращий. – Внезапно Рива сама поцеловала Остапа и страстно прошептала ему в самое ухо: – Любый, а ты бы мог жениться на мне?

– Взять замуж?.. – Остап начал задумчиво перебирать девичьи волосы. – Тебе как, сказать правду?

– Только правду… – вздохнула Рива.

– Если честно… Ещё вчера я сказал бы тебе нет… А сейчас… – Остап помолчал и закончил: – Сейчас я не знаю…

– Спасибо… Спасибо тебе, – жарко, словно решившись на что-то, заговорила Рива и вдруг предложила: – А давай мы с тобой в Америку уедем… Сбежим отсюда.

– В Америку? – усмехнулся Остап. – Хоть завтра… Возьмём билеты, сядем в вагон и – ту-ту-у-у-у…

– Да подожди ты. Какое ещё ту-ту… – Рива шутя шлёпнула Остапа по груди. – Я взаправду. Мы с дядей уехать хотим. Он говорит, тут жить нельзя…

– Ну. Если взаправду… – Остап задумался. – Америка, это я сгоден[76], неплохо. Только ты, дивчина, если кохаешь меня, зрозумить должна. Я тут народился, тут моя земля, а не в Америке. И не могу я никуда пойти. Кинуть её оцим…[77] А, да что говорить! Ты ничего такого не думай. Я зараз вроде раздвоенный. Щось таке меня и до тебе тянет. Ты зрозумий…[78]

– Я розумию… Я розумию… Так, Америка, то моя мечта… А ты… Ты мой… Сейчас мой, – потянулась к нему Рива, и всё снова поглотил бесконечный поток ласк, которые может дать только влюблённая женщина…

* * *

Рива, держа во вздрагивающих пальцах листок бумаги с написанными вразброс буквами, время от времени всхлипывала и судорожно сжимала рукой ворот ночной сорочки. На бумажке было крупно написано: «Спасибо». Из плохо прикрытого окна тянуло утренним холодком, а дальше, за стеклом, на скошенной крыше пристройки, по которой явно ещё затемно ушёл Остап, был хорошо заметен след от подошвы ботинка.

Всхлипнув последний раз, девушка тщательно вытерла глаза, оделась и спустилась вниз, в зал. Несмотря на столь ранний час, дядя уже был за шинквасом. Задумчиво перетирая стаканы, он посмотрел на племянницу и негромко спросил:

– Он ушёл?..

Выходит, дядя знал, что Остап ночевал в их доме, и, заметно порозовев, Рива потупилась.

– Ну, не надо так краснеть… – Дядя поставил сверкающий чистотой стакан на шинквас. – Старый Шамес всё понимает. Я знал, что ты его спрятала, и решил, пусть так будет, пусть у моей девочки останутся лучшие воспоминания…

– Почему воспоминания? – вскинула голову Рива. – Я знаю, он любит меня, и, может быть, мы поженимся…

– Э-хе-хе, – горестно вздохнул Шамес. – Пойми, у него свой путь. А у нас с тобой свой…

– Но почему? – загорячилась Рива. – Сейчас же всё по-другому. Вон, все говорят, что бывшая горничная, служившая у Тышкевичей, вышла замуж за красного офицера!

– Нет, я, конечно, понимаю, – Шамес горестно покачал головой. – У пани Тышкевич была вышколенная прислуга, и она не держала за горничную абы что, но всё-таки…

– Что всё-таки? – вскинулась Рива.

– А то, – сердито фыркнул Шамес. – Само собой, эту горничную можно даже любить, как женщину, но если такое происходит, то это значит, что всё снова валится в тартарары…

– Но я же и Остап это же другое, – убеждённо начала было Рива и вдруг осеклась.

– Вот именно, совсем другое, – продолжил за неё Шамес. – Ты, деточка, забыла, ведь за твоим красавцем гонится НКВД, а это, я скажу тебе…

Понимая, что дядя полностью прав, Рива сникла, опустилась на стул и тихо спросила:

– А мне что делать, дядя?..

– Нам, деточка, нам, – поправил её Шамес. – Я тебе уже не раз говорил и повторю ещё раз: нам надо уезжать…

– Куда?.. В Америку?.. Купить билет, сесть на поезд и ту-ту поехали, так?..

Сама не заметив, Рива с насмешкой повторила недавние слова Остапа и безнадёжно махнула рукой. Однако, к её удивлению, дядя внезапно оживился и уверенно заговорил:

– Ты считаешь, что твой дядька совсем дурной? Так, мне известно, да кое-кто из наших и впрямь подурели: и тот мишигене[79] Пинхас, и кто там ещё, собрались ехать в Варшаву, будто они там будут делать коммерцию… О, то будет ещё та коммерция! Это всё равно, что та политика, в которую тут ударились наши нензы, вроде твоего Зямы. Поверь, деточка, у этих амгаарецов[80] там будет такая же коммерция, как тут политика…

– Так что, дядя, – Рива с надеждой посмотрела на Шамеса, – мы и вправду поедем в Америку?

– Деточка, это будет очень и очень трудно, но твой старый дядька помнит, что у него не осталось никого, кроме вот этой взбалмошной девчонки. – Шамес показал пальцем на Риву, ласково улыбнулся и закончил: – И потому я хочу, чтобы у тебя была наконец спокойная жизнь и свой дом…

– А как же всё наше? – Рива обвела взглядом зал. – Это что, таки пропадёт?

– Ну, деточка, ну, зачем так плохо думать? – хитро сощурился Шамес и подмигнул Риве. – Я много видел и кое-чему научился. А эту кнайпу я давно продал.

– Что, ещё за злотые? – растерянно спросила Рива.

– Э, деточка… Ты не знаешь, – сощурился Шамес. – Когда-то была такая страна Россия, где даже последнему босяку платили золотом. И хотя такой державы больше нет, деньги её – есть! И за них, как и раньше, можно купить, что угодно и где угодно!

– Так, значит, мы всё-таки уедем?.. – ещё до конца не веря словам дяди, спросила Рива. – Куда?

– Куда?.. Пока в Одессу, – Шамес как-то сразу перешёл на деловой тон. – Твой шлимазл Зяма твёрдо обещал помочь с бумагами. А там, деточка, море, капитаны и ещё…

Шамес вдруг оборвал себя на полуслове, а в его взгляде вдруг возникло нечто такое, будто он впрямь уже видел перед собой море и фелюгу контрабандистов…

* * *

Когда ранним утром Остап, спрыгнув с крыши пристройки и выйдя за ворота склада, оказался на пустой улице, он понял, что его задержит первый же постовой. Побоявшись сразу идти в город, он выбрался задами к реке и там, подобрав хворостину, засел в кустах у смытой паводком водяной мельницы, изображая рыболова.

Просидев часа четыре, Остап решил, что опасности вроде как нет, и переулками зашагал в сторону предместья. Добравшись до нужного дома, он зашёл с чёрного хода и осторожно постучал в дверь. Хозяин открыл почти сразу и, едва увидав гостя, поспешно затянул его в коридор.

– Ну, наконец нашёлся, – встретивший Остапа Смерека дружески подтолкнул парня. – Давай, проходи, а то наделал шороху…

– А мне что, самому до криминалу[81] было идти? – отозвался Остап.

– Это, конечно, ни к чему, – сочувственно вздохнул Смерека. – Вот только стрелял ты зря.

– А что было делать? – загорячился Остап. – Вы ж сами мне сказали, как я того Зяму хорошо знаю, попробовать через него узнать, где Дмитро. Я ж думал, он трохи поможет, а он меня сразу в постерунок тащить вздумал…

– М-да, хлопче, может, ты и правый, однак нам, видверто кажучи[82], тот клятый гармидер[83] ни к чему…

– А, обойдётся! – беспечно отмахнулся Остап.

– Ну, может быть… Может быть…

Смерека испытывающе посмотрел на парня, словно проверяя, так оно или нет, а потом вышел из комнаты и через минуту вернулся в сопровождении того самого человека, с которым Остап встречался в доме отца Теофила после нападения их боёвки на польскую колонну.

– Вот, друже Змий, – Смерека показал на Остапа. – Это и есть тот самый молодец.

– А, друже Левко! – Змий, как старому знакомому, улыбнулся Остапу. – А ты ничего… Люблю таких видчаюг…

Остап внутренне напрягся, отчего-то решив, что Змий снова напомнит ему про давний промах, когда он упустил важного польского майора, но тот дружески усмехнулся.

– Пистоль твой небось и сейчас при тебе?

– Ясное дело, – Остап откинул полу пиджака и небрежно вытащил из-за пояса ВИС. – Вот.

– Ого, офицерский… – Змий весьма уважительно глянул на оружие. – Где раздобыл?

– Да у поляка забрал, – ответил Остап и пояснил: – Ну, у того, что до Дмитра по саквояж приходил.

– Он что, пистолем грозил? – быстро спросил Змий.

– Ну да, – кивнул Остап. – Иначе чего б Дмитро на него с вилами кидался…

Змий понимающе переглянулся со Смерекой, и Остап догадался, что разговор об этом был раньше. Следующий вопрос Змия только подтвердил догадку парня:

– А ты как думаешь, мог твой Дмитро всё-таки этот жёлтый саквояж подцупить?

Теперь Змий уже не улыбался, а просто сверлил Остапа испытывающим взглядом.

– Да как сказать… Непохоже это на него, – пожал плечами Остап. – И потом, я бы знал…

– Непохоже, говоришь… – Змий повернулся к Смереке. – Как я понял, пока у нас доступа к Дмитру нет?

– Нет, – подтвердил Смерека.

– Значит… – Змий на секунду задумался. – Надо попробовать отыскать поляка.

– А где его искать? – возразил Смерека. – Может, он уже чёрт те где. И потом, саквояжа-то у него всё равно нет.

– Не скажи, – покачал головой Змий. – Раз ищет, значит, на что-то надеется, а раз у Дмитра саквояжа нет, то…

Остап только теперь уразумел, что в саквояже могло быть что-то важное, но спросить не решился, а тем временем Змий обратился прямо к нему:

– Друже Левко, может, ты что знаешь про того поляка, который твоему брату пистолем грозил?

Остап наморщил лоб, старательно вспоминая всё, что рассказывал Дмитро, и вдруг радостно воскликнул:

– Есть, друже Змий! Есть. Дмитро ж письмо лётчика с того самолёта, что упал, отвозил Ковальской и у неё этого поляка видел. Может, он и сейчас там живёт.

– Или Ковальская знает, где он, – уточнил Смерека.

– Да, пожалуй… – согласился Змий и кинул многозначительный вгляд на Смереку…

* * *

На католическом кладбище было тихо. Последнюю неделю Остап ежедневно приходил сюда и, прогуливаясь жёлтыми от песка дорожками, размышлял. Тогда, дождавшись пока шум после городской стрельбы малость утихнет, Змий первым делом отправил Остапа на Яблоневую, к дому Ковальской.

Слежка оказалась удачной, и уже на второй день Остап увидел того самого поляка, довольно быстро выяснив, что он живёт у Ирины Ковальской. Доложив о полученном результате, Остап было подумал, что дело сделано, но где-то наверху решили иначе.

Вскоре после доклада Змий снова встретился с Остапом и приказал не только продолжать наблюдение, а при случае попробовать завязать с поляком знакомство. Зачем это нужно, Остап не понял, но к выполнению задания приступил с должным рвением.

Самым подходящим местом для такой попытки оказалось католическое кладбище, и вот те, кого он ждал, появились как раз сегодня. Спрятавшись за кустами, Остап нетерпеливо высматривал, когда же пани Ирена и тот самый поляк, скорее всего, судя по выправке, офицер, перестанут возиться у могилы Ковальского.

Наконец они закончили свои дела и не спеша пошли вместе к выходу. Остап выбрался из укрытия и, обогнав парочку другой дорожкой, вышел навстечу. То, что поляк узнал его, Остап понял сразу и потому весьма решительно предложил:

– Звиняйте, нех пани выбачить[84], но я должен переговорить с вами, пан… Пан?..

– Зенек, – вынужденно представился поляк и, наклонившись к своей спутнице, попросил: – Панна Ирена, подождите меня возле ворот, я быстро…

Ковальская бросила по-женски заинтересованный взгляд на Остапа, однако, ничего не сказав, быстро пошла вперёд, оставляя мужчин с глазу на глаз. Остап дождался, пока женщина отойдёт достаточно далеко, и только потом заговорил:

– Пане Зенек, я вижу, вы меня помните. Меня зовут Остап, а до вас я по делу моего брата Дмитра. Я извиняюсь, – Остап вежливо поклонился, – но мы все просим вас, если, конечно, пан согласен, забрать заяву. Вы не бойтесь, мы всё видшкодуемо[85], що б там ни було, мы коней продадим, хату, все…

– О чём это вы говорите? – искренне удивился Зенек. – Какое ещё такое заявление?

– Та про той, той… Чи чемайдан, чи саквояж, какой Дмитро вроде забрал. Мы всё прикинули, и вышло, кроме вас, некому скаржитысь[86]. Вы только скажите, что там було в том чемайдане, и мы все видшкодуемо, поверьте…

– Это что я пожаловался?.. – искренне удивился Зенек. – Куда я мог жаловался?

– Ну в полицию, чи той, у милицию…

– А она тут при чём? – рассердился Зенек.

– Так Дмитра ж, брата, прямо в селе заарестовали… Меня тоже хотели взять, но я втик. От мы и решили, что всё через тот ваш чемайдан…

– Так вот в чём дело, – наконец-то Зенек всё понял. – Нет, уважаемый, можете мне поверить, никуда я не жаловался.

– Тогда выбачайте[87], пане, выбачайте, – несколько суетливо стал извиняться Остап и неожиданно предложил: – Хотите, я вам ваш пистолет верну?

– Погодите-ка, – догадался Зенек. – То не вас, случайно, у базара поймать пытались?

– Так, пане, то я тикал, – нахмурился Остап.

– Понимаю… – Зенек задумался. – Ну вот что, уважаемый. То дела ваши. А я вас не знаю, и вы меня. А что касается пистолета, то его вообще никогда не было. Вот так, и на этом прощайте.

Зенек коротко кивнул и, обойдя стоявшего на пути парня, решительно зашагал к выходу. А Остап так и стоял на месте, пока кто-то не тронул его за плечо. Остап инстинктивно дёрнулся, но обернувшись, облегчённо вздохнул:

– То вы, друже Змий?.. Звидки?[88]

– Случайно… – ушёл от ответа Змий и, зачем-то осмотревшись по сторонам, быстро спросил: – Ну?.. Как?

– Ничего, – пожал плечами Остап. – Никуда не обращался. А про той саквояж, чи про то що там було, ни мур-мур…

– То, что он никуда и не думал жаловаться, понятно, – холодно усмехнулся Змий и поинтересовался: – А как на своего ВИСа зреагував?[89]

– Не чув, не був, не було…

– Ладно, зайдём с другой стороны, – заключил Змий, и в его глазах промелькнул хищный блеск…

* * *

Сгорая от нетерпения, Зяма топтался на месте и преданно посматривал на следователя НКВД, который, сидя за столом, неспешно перебирал какие-то бумажки. Наконец он оторвался от своего занятия и его вгляд упёрся в Зяму.

– Товарищ Кац, надеюсь, вы понимаете, как это важно?

– Да, – Зяма инстинктивно сглотнул слюну.

– Тогда приступим, – вздохнул следователь и, хлопнув по столу ладонью, гаркнул: – Давай!

Дверь тотчас раскрылась, и конвоир довольно бесцеремонно втолкнул в комнату заметно осунувшегося Дмитра. Следователь какое-то время смотрел на арестованного, а потом сухим, нудноватым голосом произнёс:

– Начинаем очную ставку. – Следователь поглядел на Зяму: – Товарищ Кац, вам знаком этот человек?

– Так, – с готовностью ответил Зяма. – Я его видел.

– Где? Когда? Расскажите подробно, – потребовал уточнить следователь.

– Он вместе с Остапом, ну тем… На подводе ехал… А когда? – Зяма подумал. – Та за пару дней до того, как наши пришли.

Загрузка...