Жемчужина

Жемчужина как милость княжья,

Была мила мне; я же о ней

Скажу, что нет на востоке даже

Златой оправы, чтобы ценней,

Ни перла, чтобы светлей и глаже;

И я, ценитель драгих камней,

Вовек не видывал я в продаже

Изящней, ярче и круглей!

Увы! В слезах немало дней

Носил я траур по утрате,

По непорочной, по моей,

Упавшей в травы в вертограде.

В ограде мечтал я на миг, не доле,

Увидеть то, что не видит зрак,

Ту, что меня утешала в недоле,

Даруя ко благу множество благ;

И грудь моя разрывалась от боли,

И на сердце пали унынье и мрак;

Но в миг покоя, вдруг, ниотколе,

Музыка в сердце втекала, да так

Легко и сладко: мол, прах сопряг

Сиянье с тлением в ограде.

Ты, прах, жемчужину, будто злак,

Истлил в зеленом вертограде!

В ограде, где в златой оправе

Мое сокровище истлевало,

Там пряно пахло разнотравье

Цвело — желто, сине и ало,

Ибо взрастало не на отраве:

Вскормила та, что в подземье пала,

Зерно, оставленное в отаве,

Семян цветочных тоже немало.

От блага благо берет начало:

Она, благая, истлела ради

Травы — чтоб разнотравье стало

И пряно пахло в вертограде.

В тот раз к ограде, как всегда, я

(Высоки серые врата),

(Был август, время урожая,

Серпам востреным маята),

Опять пришел я, опять страдая;

Там цвел пион в тени куста,

Имбирь с гвоздикой — отцветая,

Где в травы закатилась та,

Бесценная, и неспроста

Столь сладко пахло в палисаде,

Где пребывала красота

Моей жемчужины в вертограде.

И вот в ограде стоял опять я,

Но грудь сжималась в томленье новом:

И вопрошания, и проклятья,

И гнев, невыразимый словом;

«Смирись!» — твердил мне ум, но внять я

Не мог ему, и о Христовом

Смиренье не имел понятья,

Клял скорбь я, прировняв к оковам.

И в травы, к запахам медовым,

Прилег поближе к моей отраде,

И сон — внезапный, как смерть, — покровом

накрыл меня в том вертограде.

В ограде тело легло ничком,

Но ввысь взлетел дух бестелесный,

По Божьей милости влеком

В неведомый предел чудесный:

Не знаю, где, в краю каком,

Утес расколотый отвесный

Увидел я и встал лицом

К горе лесистой неизвестной,

Что источала свет небесный,

Невиданный и столь блескучий,

Что ткач — заморский ли, наш ли местный, —

Картины не соткал бы лучшей.

Земли нет лучшей! Скалисты склоны,

хрустальны скалы, а в долине,

кущи лесные — зелены кроны,

стволы, как индиго, иссиня сини,

листы, изнанкою обращены,

сверкают серебром, как иней, —

чуть облак коснется вершины зеленой,

звенит и мерцает листва на вершине.

Не мелкие камни — осыпь по глине, —

Восточного жемчуга россыпь по круче.

И солнце земли, мне кажется ныне,

Померкло в сравненье с землей наилучшей.

В земле наилучшей, в тех долах и скалах,

Где был я, скоро забылось горе,

И духом плодов — хоть я не снедал их, —

Как манной небесной, утешился вскоре.

Летали стаи великих и малых

Птах огнекрылых в лесах на взгорье;

Певцы и цитры не пели в залах,

Как птичьи хоры на том просторе:

Сливались голоса в узоре

Прекрасных, неземных созвучий,

И кто их слышал в этом хоре,

Тому не надо награды лучшей!

Сколь дивен этот лучший лес,

Его тропинки и растенья,

Сказать — не хватит мне словес,

Воспеть — не хватит мне уменья;

Через холмы, среди древес

Я шел, не зная утомленья;

Все гуще гнутых веток свес

И дух, достойный удивленья.

Река! Брега ее — каменья,

Поток — широкий и могучий,

Песок — златые окаймленья!

Мой Бог! Вот берег наилучший!

На той, на лучшей стороне,

Был кряж из чистого берилла;

Вода текла; на быстрине

Вода журчала, говорила;

Сверкали камушки на дне,

Как под стеклом, как в ночь — светила,

Покуда ни в одном окне

Свеча в долине не светила;

Теченье камушки точило,

Но не простые — дивный случай! —

Там лалов и сапфиров было

Не счесть! И каждый — наилучший.