24

Мика и забыла, как это хорошо, когда рядом подруга. В прошлой школе у неё, конечно, были подруги, они, собственно, и остались, но поскольку теперь она с ними не виделась, то общение постепенно сошло на нет. Поначалу они ещё переписывались в соцсетях, но всё реже и реже, а потом и вовсе перестали.

Раньше ведь постоянно встречались в школе, после уроков, иногда ходили друг к другу в гости, общих тем было полно. А сейчас не ездить же через весь город, чтобы просто поболтать. Да и учёба отнимала много времени — не до разъездов. Особенно — им. Мика помнила, как интенсивно нагружали их в той школе, как строго требовали. Порой столько задавали, что не продохнуть.

Здесь, конечно, и нагрузка, и требования были на порядок ниже, но за десять лет она уже привыкла выкладываться и по инерции училась всё с тем же усердием, не сбавляя темп. К тому же это помогало отвлечься от ненужных мыслей. Если по алгебре задавали два номера на дом, то она делала в довесок ещё полдюжины подобных. Если по английскому нужно было текст прочитать и перевести, то она его ещё и пересказывала. И так почти по всем предметам.

Так что после уроков скучать она себе не давала, а вот в школе — другое дело. Когда кругом все общались друг с другом, быть гордой одиночкой не очень-то комфортно. У неё был, конечно, Лёша, но это всё равно не то. Поэтому с Верой они сошлись после того разговора быстро и легко.

Вера к ней пересела. На переменах они тоже ходили везде вместе. И интересы общие у них нашлись. К тому же она — одна из немногих в этом классе, кто тоже к учёбе относился ответственно. Соня Рогозина даже фыркнула как-то: сошлись же две заучки.

Мика Сонины шпильки пропускала мимо ушей. И Веру подучивала:

— Собака лает — ветер уносит. Не обращай на неё внимания.

Но для Веры Соня, похоже, навсегда осталась «красной тряпкой». Она постоянно украдкой за ней следила, прислушивалась, живо реагировала на всё, что касалось Рогозиной.

— Представляешь, Колесников Соньку обломал, — искренне злорадствовала она. — Сама слышала. Она к нему липла опять, думала наверняка, что после облома с тобой, он снова будет с ней. А он её послал.

— Прямо послал? — заинтересовалась Мика.

— Ну нет, не грубо, конечно. Но отшил однозначно.

Мике даже самой себе было стыдно признаться, но это её вдруг обрадовало. Впрочем, она тут же себя осадила: это ничего не меняет и не отменяет. Он всё равно подонок и мерзавец.

К тому же он и грустить перестал. Вообще вёл себя так, будто всё нормально, будто ничего и не было. На переменах смеялся с парнями, улыбался девчонкам, обращался приветливо к ним ко всем, даже к Вере и Соне, только её одну в упор не замечал. И на уроках больше не смотрел ей в спину. Да вообще никогда не смотрел, ни открыто, ни тайком. Словно теперь она — пустое место для него.

Это очень уязвляло, хоть никакой логики в этом не было. Если бы он вдруг снова стал обращать на неё внимание, она раздражалась бы, злилась, демонстративно игнорировала бы его…

Нет, уж точно ей этого не нужно.

И тем не менее его невнимание ранило. Хотя Мика виду не показывала. Ей и без него было с кем общаться — Вера, Лёша, даже тот же Жоржик.

И всё же нет-нет да иногда накатывала такая острая, такая щемящая тоска… Особенно вечерами или ночью, когда сон ещё не пришёл. И особенно в осенние каникулы, когда они целую неделю не виделись.

Бывало, вспомнится, как они с Колесниковым шли с матча, или как потом стояли в подъезде, или даже тот его поцелуй в школьном коридоре, и в груди вставал ком, а на глаза наворачивались слёзы. Но эти слабости она позволяла себе только в полном одиночестве, а на людях держалась так, что никто ни о чём таком и не догадался бы.

В первый день после каникул она, смеясь, зашла в класс вместе с Верой и Лёшей. Колесников то ли заявился незадолго до них, то ли просто крутился возле первых парт, но, увидев его впервые после недельных каникул так близко, она непроизвольно замешкалась. В груди ёкнуло, прокатилось короткой дрожью по венам.

Он оглянулся на них, пожал руку Лёше, Вере с улыбкой бросил «привет», а по ней лишь скользнул невидящим взором.

Мика, конечно, невозмутимо прошествовала к своей парте, продолжая переговариваться с Верой, но настроение вмиг упало…

* * *

Первую неделю после каникул у них не было биологии. Говорили, биологичка по неожиданно возникшим семейным обстоятельствам уволилась. И замену ей найти ещё не успели.

Биология в их классе стояла по расписанию во вторник и в субботу. Оба раза — последним уроком. Во вторник их попросту отпустили домой. А вот в субботу решили заполнить пропуск обществознанием. Причём объявили об этом не заранее, а в тот же день, в предпоследний момент.

Мике было в общем-то всё равно. Уроком больше, уроком меньше… А обществознание — предмет, может, и не самый увлекательный, но необходимый, ей его ещё при поступлении сдавать. Да и не сбегала она никогда, и начинать не собиралась. Но народ вознегодовал.

— Давайте не пойдем! — предложил кто-то. — Просто свалим сейчас домой и всё. Скажем, что никто нам ничего не передавал. Пошли они нафиг!

Класс одобрительно загудел, поддержав предложение. Только Мика недоумевала: как так можно? И Вера в тот день не пришла в школу — с простудой дома отлёживалась.

— Только надо, чтобы все ушли! — поднялась Соня Рогозина. — Если сбегать, так всем вместе, чтобы никому не попало.

— Конечно! — подхватили все.

Гвалт поднялся невообразимый. Маленький бунт всех взбудоражил. Мика пыталась вставить хоть слово, но её потуги потонули в общем хоре. Впрочем, кто бы стал внимать её доводам?

Уже в коридоре, когда все торопливо устремились в гардероб, она остановила Лёшу.

— Давай пойдём на урок.

— Зачем? — искренне не понял он.

— Ну… просто. Сказали же… надо.

Лёша снисходительно улыбнулся.

— Да ну и что. Мы же скажем, что ничего не слышали и не знали. Не бойся.

— Да я не боюсь, я просто думаю, что надо пойти на урок.

— Да ты что? Зачем? Тем более, смотри, многие уже ушли. Если мы пойдём, то получится, что подведём наших. Договорились же… Пошли лучше домой или погуляем?

Потом Лёшу позвали Костя и Антон.

— Мик, ты спускайся, внизу встретимся… — бросил он ей, подходя к парням.

Но Мика, помешкав, всё-таки отправилась на обществознание. Ну не могла она вот так запросто сбежать. Для неё, по внутренним ощущениям, это было то же самое что, например, украсть какую-нибудь ерунду в магазине. Мелкое и незначительное, но всё же преступление.

Тамара Ивановна, учитель истории и обществознания, конечно, поняла всё без слов, обнаружив в классе одну Мику. Оскорбилась, даже алыми пятнами пошла. Спросила её с горечью:

— А что же ты не сбежала?

Мика лишь пожала плечами, чувствуя себя виноватой за одноклассников.

С минуту Тамара Ивановна молча сидела за учительским столом, подперев щеку рукой, смотрела в окно. Но при этом кусала губы — значит, расстраивалась, нервничала. Потом всё же взяла себя в руки и с нарочитой бодростью произнесла:

— Ну что ж, Микаэла, будем заниматься с тобой вдвоём.

Тут дверь открылась, и в класс вошёл Колесников.

— О, у нас пополнение, — улыбнулась Тамара Ивановна. — Ты один или ещё кто-нибудь подтянется?

— Не знаю, — сказал он.

Не глядя на Мику, прошёл к пустой парте. Уселся, достал тетрадь, ручку.

Мике показалось, что ему Тамара Ивановна обрадовалась больше, чем ей. Но, может, просто вначале она слишком расстроилась, а потом, уже при нём, постаралась не думать о том, что все остальные сбежали с её урока.

Но почему он вернулся? Почему не сбежал вместе со всеми? Собирался же. Это Мику, конечно, очень занимало, даже больше, чем конституционный строй России, о котором рассказывала Тамара Ивановна. Но, как обычно, она хранила невозмутимый вид.

А он и вовсе на неё не обращал внимания. И как только Тамара Ивановна отпустила их с урока, минут за десять до звонка, он сразу же подхватился и ушёл. С учителем попрощался, ей — ни слова.

Мика неторопливо спустилась вниз, взяла в гардеробе пальто. В школе стояла тишина, которую через несколько минут оборвёт звонок. И коридоры тотчас наполнятся шумом, гвалтом, криками, беготнёй. Но она уже успеет уйти…

Мика выбежала на крыльцо, пересекла пустой школьный двор, вышла за ворота. И тут за спиной раздался короткий гудок.

Вздрогнув, она оглянулась на звук. У обочины стояла знакомая серебристая иномарка. Ей и на номер не надо было смотреть, чтобы понять, чья это машина. В животе мгновенно образовалась холодная яма. Под коленками противно задрожало. И вокруг, как назло, никого.

Тут дверь приоткрылась, и из машины неторопливо вышел отчим…

Загрузка...