27

Бабушка новость о внуке восприняла без особой радости. Только головой покачала:

— Бедный мальчонка…

— Да, но семимесячные это же уже не опасно, да? Я читала, что Наполеон родился семимесячным.

— Да я не об этом, — отмахнулась она и больше развивать тему не пожелала.

Но позже Мика слышала, как бабушка названивала каким-то знакомым, через них связывалась с роддомом, расспрашивала что и как, дотошно выясняла, какие у малыша показатели, что ему назначили. Значит, всё-таки переживала.

А поздно вечером их переполошил Лёша. Пришёл он не к Мике, а к бабушке.

— Анна Михална, мама за вами послала. Можете к нам подняться? Любашу посмотреть, — несмело попросил он бабушку. — Пожалуйста. Плохо ей.

Лёша бросил ищущий взгляд через её плечо, нашёл Мику и потом то и дело, пока говорил с бабушкой, стрелял в неё глазами.

— А что с ней?

— Мы не знаем…

— Ну что? Температура поднялась, болит что-то или, может, упала?

— А-а, ну нет, не упала, её рвёт… И температура, кажется, есть.

— Ладно, ступай, сейчас поднимусь.

Бабушка для вида поворчала, но сразу же отправилась следом за Лёшей. Вернулась уже минут через двадцать.

— Ну что там с Любой? — поинтересовалась Мика.

— Ротавирус, что ещё.

* * *

В воскресенье к матери в роддом они съездили вместе с бабушкой. Одна ехать Мика побаивалась — вдруг там будет отчим и снова привяжется к ней. К её облегчению, Бориса Германовича они не встретили, да и пробыли совсем недолго. Мать при бабушке сразу замкнулась, так что после десятиминутного натужного разговора они ушли.

А в понедельник с утра Лёша спустился к ним, застав Мику буквально у дверей, и сообщил, что тоже заболел. Выглядел он и впрямь больным. Казалось, даже на ногах стоял едва-едва.

— Не могу, мутит дико, — морщился Лёша. — Видать, от Любаши подхватил. Скажи классной, что меня не будет, ладно?

— Конечно, передам. Ты, главное, выздоравливай. — Мика замкнула квартиру.

Лёша поковылял наверх, а она помчалась в школу. Влетела в класс за пару минут до звонка, и неосознанно, первым делом, удостоверилась, что Колесников здесь. Причём даже не взглянув на него. Она его присутствие, как и отсутствие, просто чувствовала. Умом она ничего этого не хотела, более того, это даже мешало, доставляло внутренний дискомфорт, не давало расслабиться ни на секунду, но ничего с собой поделать не могла. Если он был поблизости, она тотчас невольно напрягалась, да так, что, казалось, внутри всё гудело. Когда его не было — она чувствовала легкость, непринуждённость и… пустоту.

Переведя дыхание, Мика спокойно прошествовала к своему месту.

Колесников на неё тоже не смотрел, он вообще устроился за чужой партой, сел полубоком и лениво переговаривался с Громовой.

— Жень, приходи, не пожалеешь, — звала она его куда-то.

— Дохлый номер, — вмешался Жоржик, — не уговоришь, даже не пытайся. Знаю я Онегина. Он после этих выходных теперь ещё полгода пить не будет.

— А по какому поводу собирались? У кого? В воскресенье? В субботу? Что нас не позвали? — посыпались вопросы отовсюду.

Лишь Мика сидела прямо, делая вид, что даже не слышит реплики одноклассников.

— Мика, а ты как выходные провела? — спросил неожиданно Жоржик.

Она оглянулась на него, пожала плечами.

— Обычно.

— А с кем? — ещё более неожиданно влезла с вопросом Рогозина.

Вот только спросила она её явно не просто так. Мике отчётливо послышались язвительные нотки, словно вопрос таил в себе нехороший подтекст. Она и смотрела на неё так же — с насмешливым прищуром.

От этого взгляда стало неприятно, захотелось передёрнуться.

Мика её ответом не удостоила, просто отвернулась, а там уже и физик нагрянул. Но она могла бы поклясться, что Соня ей в спину многозначительно хмыкнула.

Да и плевать, решила Мика. Жаль только, что Вера до сих пор не вышла. Придётся весь день торчать одной, а она уже привыкла к тому, что есть с кем словом переброситься.

Не прошло и пяти минут от начала урока, как в кабинет заявилась классная. Извинилась перед физиком, а затем тоном, каким впору зачитывать смертный приговор, сообщила:

— Мне стало известно, что вы в субботу почти всем классом сбежали с обществознания. Сговорились и сбежали. — Затем она начала горячиться: — Вам не десять лет, чтобы не понимать, какое это хамство, какое оскорбление по отношению к учителю. Просто плевок в душу. Как будто это не вам сдавать ЕГЭ, поступать… как будто это ей надо. Но дело даже не в этом, а в том, что вы сознательно обидели человека, показали ваше наплевательское отношение к учителю, который для вас же, бессовестных, старается. И что самое страшное — вам даже не стыдно.

Классная на несколько секунд замолчала. Обведя разочарованным взглядом учеников, она покачала головой.

— Я это так не оставлю. Виновные понесут наказание. А в эту пятницу мы проведём родительское собрание. Пусть ваши родители знают, какие вы… молодцы.

Она ещё раз извинилась перед физиком и вышла. При нём, конечно, никто ничего открыто сказать не смел, но Мика чувствовала, что в классе волной прокатились шепотки, началось бурление.

И точно — едва кончился урок, народ возмущённо заклокотал.

— Какая тварь нас сдала? — крикнула Громова.

— Да! — подхватили остальные. — Классная же сказала, что сбежали почти все. Значит, кто-то не сбежал! Кто не сбежал? Из-за кого нас теперь нахлобучат? Кто крыса?

Кричали почти все, хором, возбуждённо, яростно. Казалось, виновного сейчас в клочья разорвут. Мика оцепенела. Она даже вообразить не могла такую реакцию. Из-за урока вот так бесноваться? Ей сделалось страшно. Если бы хоть Лёша был…

— А я, кажется, догадываюсь, что за сволочь нас так подставила, — Громова скрестила руки на груди и вперилась угрожающим взглядом в Мику. — И кому-то сейчас не поздоровится. Эй, двери заприте, чтоб сюда никто не сунулся, пока мы…

Но тут подал голос Колесников.

— Ну, я — та сволочь, я.

Гвалт тут же стих.

— Ты?

— Женя, ты шутишь? — изумился кто-то из девочек.

— Онегин, ты чего? — повернулись к нему все остальные.

— Да ну нафиг! — тряхнула головой Громова.

— Ну спроси у Тамары.

— Почему? Зачем?

— Мы же договаривались!

Он пожал плечами.

— Я ни с кем не договаривался.

— Ну капец! Как ты мог?

— Вот нахрена так было делать? Нахрена было так всех подставлять…

— Ну ты и… — не договорил Антон, скривился, подхватил сумку и направился к двери.

Никто Колесникова не тронул, никто ему и высказывать ничего не стал, если не считать единичных разочарованных возгласов. Но достаточно было и того, как на него посмотрели одноклассники. Даже девочки. Даже Громова, которая всегда взирала на него как на икону. Так в кино смотрят на предателей или на подлецов, которые всю дорогу прикидывались хорошими, а потом вдруг сдёрнули с себя личину и явили свою гнусную сущность.

Мике от их взглядов сделалось по-настоящему плохо, как будто не на Колесникова они были обращены, а на неё. Её будто каменной глыбой придавило. Она даже двинуться не могла, так и сидела за своей партой, с трудом дыша.

Надо было ему что-то сказать, но она не могла найти в себе силы хотя бы повернуться и посмотреть на него. Впрочем, спустя несколько секунд он тоже вышел…

Загрузка...