28

Мика не верила, что вот так бывает. Чтобы из-за какой-то ерунды разом все отвернулись от человека. Причём от того, кого ведь любили.

Его, конечно, не гнобили, но очень демонстративно и дружно выказывали своё порицание.

На следующей перемене парни вдруг озаботились тем, что надо срочно искать замену в команду, ведь «предатели не играют в баскетбол». Обсуждали это вслух и так, будто Колесникова здесь нет.

Он же делал вид, что ему всё равно, что вся эта возня никак его не касается. Сидя за дальней партой, он со скучающим выражением лица смотрел в окно. Потом Марина Стеблова подошла к Колесникову, положила перед ним наушники. Не положила даже, а швырнула.

— Я брала у тебя, вот, возвращаю, — произнесла она сухо и холодно.

На другой перемене Костя так же ссыпал на парту перед Колесниковым пригоршню монет.

— Я у тебя занимал.

И с гордым видом удалился.

Ну а больше к нему никто не обращался.

Мике это казалось просто дикостью. Хотелось крикнуть им всем: вы сдурели? В чём здесь предательство? В том, что не захотел со всеми, как баран со стадом, уходить с урока? В том, что у него есть своё мнение? Сами себе нагадили, а теперь ищете виноватых и прикрываетесь высокопарными фразами.

Хотелось, но не хватило смелости. Слишком уж сильное впечатление на неё произвел момент, когда одноклассники вдруг превратились в озлобленную клокочущую толпу.

Перед физкультурой она, зайдя в девичью раздевалку одной из последних, уловила отрывок разговора.

— До сих пор не верится, что Онегин мог так поступить, — сокрушался кто-то.

— Серьёзно, девочки, это же предательство. Он так всех подставил. Громозека, что молчишь?

— А что я? — буркнула Громова. — Ему и так бойкот объявили. Чего ещё?

— А мне Женю, девочки, жалко. Ну в самом деле, может, он не хотел и так получилось… Может, уйти не успел, а Тамара его подловила, а?

— Я вас умоляю, — фыркнула Рогозина. — Он же специально пошёл на это проклятое общество.

— Зачем? — удивились хором.

— Вы слепые, что ли? Он же просто новенькую прикрыл. Ну что вы, Женьку не знаете? И лично я ему никакой бойкот не собираюсь…

Тут они увидели Мику и смолкли. В тишине переоделись и убежали в спортзал. А у Мики не шли из головы слова Рогозиной. Неужели он и правда из-за неё остался, не сам по себе? Он же так плохо теперь к ней относится. Точнее, равнодушно. Зачем ему это? Ради чего так подставлять себя, портить отношения со всем классом? Ведь он этим если не убил, то изрядно покалечил свою репутацию, свой авторитет. И всё из-за неё?

Эти мысли так её разволновали, что затем она едва понимала слова учителя. И сердце колотилось часто-часто.

Надо сказать ему спасибо, решила Мика. Подойти после уроков и поблагодарить. Спор спором, но сейчас он её выручил. А если уж совсем откровенно, после такого она готова простить ему тот дурацкий спор… А как сказать об этом, чтобы не выдать Лёшу, она придумает по ходу.

Мика специально задержалась в классе, когда закончился последний урок. Дождалась, пока все выйдут, рассчитывая застать Колесникова одного — обычно он не торопился уходить. Но сейчас Колесников вышел вслед за всеми.

Ну ладно, она могла догнать его в коридоре. Все равно он будет один — с ним же сейчас никто не общается.

Мика спустилась в гардероб, но его и там не оказалось. Вскоре сутолока рассеялась, но Колесников так и не спустился. Мика уже хотела идти домой, но вспомнила, что математичка просила его подойти после уроков. Конечно, туда он и отправился!

Мика торопливо поднялась на третий этаж, буквально взлетела по лестнице, аж дыхание сбилось. Вывернула на всех парах в коридор и почти сразу наткнулась на них — Колесникова и Рогозину. Оба стояли у ближайшего окна, спиной к ней, о чём-то разговаривали. Но заслышав шаги, обернулись. Колесников лишь глянул на неё безразлично и снова отвернулся. Соня же посмотрела с нескрываемым торжеством? Ехидством? Злорадством?

Мика по инерции сделала пару шагов и замерла. Так глупо она себя почувствовала! И главное, пойти-то больше на третьем этаже некуда. Пришлось, заливаясь краской, просто развернуться и отправиться назад.

* * *

Мика мчалась из школы домой, мысленно приговаривая: лучше бы в субботу не оставался! Лучше бы не защищал её перед классом! Пусть вон Рогозину защищает…

Что это было — ревность, обида, разочарование или всё вместе — Мика не знала. И копаться в себе не хотела. Её просто это ранило и всё. Причём неожиданно сильно. Так, что и без того невесёлое настроение стало совсем мрачным и подавленным. И ведь умом понимала: в том, что они там стояли вдвоём, ничего ужасного не было. Соня ведь его не трогала за всякие места. Просто стояли болтали.

И всё равно это так сильно её расстроило, что когда Борис Германович позвонил ей и снова завёл песню про переезд к матери, она сорвалась.

— Хватит мне названивать! — прикрикнула она со злостью. — И приезжать сюда не смейте! С мамой я общаться буду, но вы даже близко ко мне не подходите. А не отстанете, скажу бабушке и вообще всем, что вы до меня домогаетесь. Знаете, что тогда с вами будет? Вот так.

На этом она сбросила звонок.

В другой раз Мика осталась бы собой довольна. Впервые она не дрогнула перед отчимом, ни капли не испугалась и даже не занервничала. Отмахнулась, как от надоедливой мухи и почувствовала его растерянность. Но сейчас в груди так саднило с расстройства, что она даже коротко всплакнула в подъезде.

А на другой день Мика, едва пришла в школу, поняла — происходит что-то плохое…

Она не сразу догадалась, в чём суть. Просто то и дело ловила на себе косые насмешливые взгляды. Девчонки её сторонились, делали вид, что не замечают, но, стоя кучкой в сторонке, явно обсуждали её. Поглядывали, хихикали, шептались.

Парни тоже вели себя как-то странно. Обычно они были с ней дружелюбны, а тут смотрели так, словно знают про неё что-то гадкое. Она не могла определить толком, но было что-то сальное в их взглядах, злое и немножко брезгливое. В столовой от неё все отсели, как от прокажённой.

Сначала она была уверена — всё из-за обществознания. Тем более случайно услышала на перемене, как кто-то из девчонок жаловался, что вчера вечером классная разослала всем родителям по вайберу гневные сообщения. И если уж они своего любимчика Онегина влёт записали в изгои, то что уж говорить о ней.

Но когда Мика отвечала на уроке литературы по рассказу Бунина «Лёгкое дыхание», спиной ощущая едкие взгляды, и упомянула о связи гимназистки Оли с другом её отца Малютиным, класс вдруг прыснул. До неё даже донеслось: «О, она знает, что говорит…»

Русичка даже вынуждена была прикрикнуть на класс, так уж они раззадорились и не хотели утихать.

Мику же эти смешки обескуражили. Пусть и неявно, но чувствовалось в них что-то пошлое, грязное. Но и тогда она ещё ничего не заподозрила. Просто не понимала, что творится. И спросить ни у кого не могла. Как назло, в школе не было ни Лёши, ни Веры, ни даже Колесникова…

Загрузка...