29

Перешёптывания за спиной, косые взгляды, ухмылки не стихли и на другой день. Наоборот, это зрело, росло, стремительно набирало обороты.

От девчонок Мика ничего хорошего и не ждала. Они ведь и раньше друг о друге с упоением сплетничали.

Но и парни вдруг стали вести себя с ней по-скотски, все, кроме Лёши и Колесникова, которых снова в школе не было.

Антон, Костя, Гарик, все они, кто ещё недавно смущённо краснели, обращаясь к ней, смотрели теперь с откровенным бесстыдством. С какой-то липкой похотью и презрением. От их взглядов хотелось кожу с себя содрать.

Тот же Жоржик, когда она встретила его в гардеробе перед уроком, на её «привет» только криво ухмыльнулся и, как ей послышалось, сказал пошлость: «Сколько берёшь за…»

В первый миг она дрогнула в шоке, но потом отмахнулась. Нет, не может быть такого. Там же гвалт стоял, ей просто показалось. Не мог он сказать такую гнусность. Это даже для него чересчур. Дикость просто.

Но позже поняла с горечью, что слишком хорошо о нём думала. Да и о других.

Если перешёптывания и смешки она ещё терпела с королевской невозмутимостью, делая вид, что всё это её не касается, то слова пробили броню.

Мика сидела за своей партой, ждала, когда начнётся урок. Сидела прямая как кол, заставляя себя никак не реагировать на хихиканье. Плакать, конечно, хотелось так, что в горле ком стоял. И мутило. С самого утра тошнота накатывала волнами. Но она чувствовала — только покажи им, что тебя задевают их издёвки и тогда вообще со свету сживут.

На перемене девчонки рассматривали журнал «Elle girl» и тихо переговаривались.

— А я говорила сразу, что она та ещё штучка… — шептала Громова.

— Да, сразу всё было понятно, — тихонько поддакивала Света Скороходова, — Живёт с бабкой-пенсионеркой, Лёха говорил. Сами посудите, откуда у неё такое шмотьё? Вот точно такие же сапоги я видела в центре за двадцать штук. А сумку…

Жоржик подлез к ним, потянулся к журналу:

— Что смотрим? Голых тёлочек?

— У кого что болит, дурак, — фыркнули они.

— Пять главных трендов уходящей осени, — прочёл он заголовок журнальной статьи. — Сколько-сколько эта лабуда стоит? Она что, из золота-бриллиантов? И нафиг это вам? Лучше читайте гайды, как научиться делать приятно мужику и разводить его вот на эту лабуду. — И понизив голос: — Или вон у Мики поспрашивайте. Пусть научит.

Девчонки хором прыснули. Мика вскочила из-за парты, оглянулась, смерила их всех горящим взглядом, они даже притихли, смутившись. Затем взяла сумку и вылетела из класса. Хотела сразу отправиться домой, но новый приступ тошноты погнал её в ближайшую уборную.

Зажав ладонью рот, она ворвалась в кабинку, а там её буквально вывернуло. Мимоходом заметила, что в уборной были какие-то девчонки, одну даже пришлось оттолкнуть с дороги, чтобы не случилось конфуза. Но затем, когда она умывалась и полоскала рот, к счастью, уже никого не было. Да и звонок к тому времени прозвенел.

В класс Мика возвращаться не стала — не могла. Весь день крепилась, а тут в ней будто что-то надломилось. И больше терпеть невмоготу.

Она шла домой и негодовала: как можно так издеваться над человеком? Так изводить из-за какой-то сущей ерунды. Мика не сомневалась, что они решили ей так отомстить за то, что в субботу она пошла на урок. И выбрали для мести самое гнусное, что только можно — поливать помоями её честь, глумиться, унижать пошлыми намёками. И сами того не ведая, они били по самому больному.

В голове колотилось: что делать? Что же делать? Терпеть до конца и не обращать внимания? Но сможет ли? Вряд ли у неё хватит выдержки, если она уже сорвалась… Как тогда им рты заткнуть? Нажалуешься — ведь ещё хуже будет. По-хорошему поговорить — не поймут. Да и не хочется уже, если честно, с ними по-хорошему.

И вот же злая ирония — тогда она не сбежала со всеми, и теперь над ней издеваются так, что в итоге она всё же ушла с урока. Хотя сейчас можно было сослаться и на недомогание. Ей на самом деле не здоровилось. Тошнило до сих пор, знобило. Да и вообще она вся расклеилась.

К вечеру стало хуже настолько, что Мика с кровати не могла подняться.

— Это всё Ивлевы, паршивцы, своим ротавирусом заразили, — бурчала бабушка, налаживая импровизированную капельницу. — Ничего, долго им не болеют. А сейчас проколем тебя, так вообще быстро на ноги поставим.

И даже хорошо, что Лёша её заразил, думала в полусне Мика, завтра в школу можно не идти. А, может, ещё и послезавтра. Впервые за все годы учёбы она допустила такие крамольные мысли.

К вечеру следующего дня после капельниц, таблеток, порошков ей и вправду полегчало. Слабость ещё чувствовалась в теле, но хотя бы тошнота отступила.

Но волновало её другое: сколько, интересно, будут припоминать ей это чёртово обществознание? Неделю, две или до выпускного не отвяжутся?

А просветила её Вера Тихонова. Тем же вечером. Позвонила ей на сотовый — бабушка как раз хлопотала на кухне.

Сначала Вера ей очень сочувствовала. Мика, чтобы при подруге не разреветься, как могла отмахивалась. Мол, плевать ей на них, на одноклассников, раз они ведут себя как дикое стадо и травят того, кто просто пошёл поперёк…

— О-о, — удивлённо протянула Вера. — А мне другое рассказали. Мне Скороходова звонила и говорит: «Слышала новость? Новенькая-то строит из себя неизвестно что, вся такая недотрога, а сама с богатеньким старпёром мутит». Я ей, конечно, не поверила! Но она сказала, что тебя кто-то с ним реально видел. Мол, он приехал за тобой после уроков на крутой тачке, прям там же возле школы облапал всю. Вы то ли целовались, то ли что ещё… А потом ты с ним уехала…

У Мики перехватило горло. Несколько секунд она ни охнуть, ни вздохнуть не могла. Потом с трудом выдавила:

— Это не кто-то видел, это Колесников. Он мимо шёл. Только враньё всё это. Приезжал за мной отчим.

— Да ты что? Отчим? — ахнула Вера. — Вот дебилы! Только знаешь… непохоже это как-то на него. Может, ещё кто-нибудь видел?

— Нет, никого там больше не было. Это точно он.

— С ума сойти!

Вера ещё что-то говорила, подбадривала, утешала, но Мика еле понимала смысл её слов. В груди жгло нестерпимо, словно её изнутри разъедала кислота. Даже вдох давался с болью.

Она закрылась в ванной, пустила воду, чтобы бабушка не слышала её рыданий. Вот всё и встало на свои места. Вот откуда были эти пошлые издёвки, эти глумливые смешки и презрительные взгляды. Но как он мог? Как мог он распустить этот грязный слух? Ясно, что он слышал слова отчима про серёжки и про одежду, ясно, что мог подумать неправильно, но зачем было болтать об этом? В отместку? Но зачем было домысливать и врать? Чтобы слушок стал ещё пикантнее, гаже, грязнее? Облапал! Целовались! Да её от одних слов-то скручивало. Какая мерзость!

И вот теперь, запустив эту бомбу замедленного действия, Колесников трусливо отсиживается дома. А она, дура, ещё хотела с ним поговорить по душам, поблагодарить. И трижды дура оттого, что тосковала по нему…

Господи, как она его сейчас ненавидела! Как никого на свете. Даже Борис Германович отошёл в тень.

А на следующее утро, хоть бабушка и настаивала, чтобы она отлежалась до конца недели, Мика, полная злой решимости, отправилась в школу. Она им всё скажет! Ну а Колесников… пусть он только ей встретится…

Загрузка...