Катерина Крутова Гиностемма

Клематис

Денно и нощно обязуюсь возделывать сад свой, обрезать пороки и черенковать добродетели, выпалывать сорняки и взращивать урожаи. И будет рука моя тверда и глаз зорок, покуда не затупились лезвия ножниц, дарованных свыше. Да не прельщусь я красотой вредителей и отличу взращенное с любовью от сорного паразита. И превратятся джунгли невежества и греха в райские кущи совершенного разума и чистой души. (клятва ученика Ордена вольных садовников)

Сумасшедшая, лихорадящая кровь весна. Распахнутое в ранее утро окно. Тонкая, просвечивающая на свету блуза на изящных изгибах молодого тела. Тропинка перламутровых пуговиц, застегнутых под самое горло, и мои руки, медленно касающиеся их, проталкивающие в узкие прорези, освобождающие тонкую шею, трогательную выемку меж ключиц, растительный узор, покрывающий белоснежную кожу. И наградой за томительные вековые ожидания тихий стон согласия, слетающий с влажных приоткрытых губ. Холодные длинные пальцы — робкие, несмелые в первом порыве, спустя мгновение — резкие, нетерпеливо распахивающие рубаху на моем теле, скользящие по вздымающейся груди, изучающие идущую от сердца вязь листьев гиностеммы* (травянистое вьющееся растение семейства Тыквенных, китайское название «цзяогулань/джиогулан/пиньинь» За счет целебных свойств также известно под названиями пятилистный женьшень, женьшень бедняка, чудо-трава, волшебная трава, сладкая чайная лоза, трава бессмертия). Кровь пульсирует в висках, наполняет тело мучительным желанием, и ответная жажда в устремленных на меня глазах приглашает отбросить приличия. В нетерпеливом жесте гибнет нежный батист, рассыпаются по полу блестящие оторванные пуговицы. Отброшенная стыдливость тел обнажает души, я стремлюсь слиться с возлюбленной, разделить истинность чувств, вдохнуть легкий цветочный аромат и… просыпаюсь.

Вмиг осиротевшие руки в судорожной злобе сжимают, комкают простыни, а в сухом горле погибает разочарованный стон — тысячный в череде бесконечных лет.

* * *

В пять утра Полине исполнилось девятнадцать. Наполненная предвкушением счастья она сбежала по ступеням кампуса. Теплый апрельский ветер распахнул рубашку, небрежно накинутую поверх платья на тонких бретелях. Оранжевый цветок клематиса на плече спорил по яркости с весенним солнцем.

— Спасибо, крестный! — радостно прощебетала девушка в прижатый к уху смартфон. — Доктор Себастиан Керн, вы — чудо! — добавила, стараясь придать интонации взрослой солидности, но тут же сорвавшись на хихиканье.

— А вы, юная леди, подлиза и шантажистка, — усмехнулся в трубке мужской голос, — втянули своего безвольного крестного в преступный сговор с целью нарушения закона и моральных норм.

— Ну, дядя Ба-аас, — умоляющее протянула Полина. Довольная улыбка при этом не покидала миловидного лица — пляжная вечеринка в Ньюпорте в эллинге доктора Керна была у нее в кармане. Университетские друзья девушки строили грандиозные планы выходных на побережье, а крестный обещал организовать запас алкоголя и решить с местными вопросы шума, спонтанных оргий и прочих неизменных спутников студенческих празднеств.

— Легко не отделаешься! В воскресенье помогаешь приводить в чувство и спускать на воду мою «Душу». Похмелье и недосып в качестве оправданий и отмазок не принимаются.

— Согласна! — с безрассудством юности подтвердила Полина. Подготовка яхты «Zeil»* (с голл. — душа) к летнему сезону казалась ей ничтожной малой платой за возможность оторваться на зажигательной вечеринке. Первый «взрослый» день рождения вне родительского дома обещал запомниться надолго.

— Условия ты помнишь: не смотреть, а лучше даже не дышать в сторону лодки, обеспечить сохранность имущества и нервов соседей, и дематериализовать гостей к полудню. Любое обнаруженное мной тело будет без раздумий использовано в качестве швартового кранца* (прокладка между судном и пристанью, служащая для амортизации ударов и защиты борта).

— Жестоко, — хмыкнула Полина.

— Но справедливо, — подытожил Бастиан.

Апрельское утро золотило пряди каштановых волос, собранных на макушке в небрежный хвост. Ветер с реки перебирал молодую листву ясеней и подгонял студентов по мощеным дорожкам кампуса к главному университетскому зданию.

— Мадемуазель Либар! — старомодное обращение заставило Полину замедлить радостный шаг.

Окликнувший ее голос был под стать звавшему — с ломаной хрипотцой и следами былого величия, точь-в-точь сгорбленная, опирающаяся на трость фигура. В прошлом веке ее обладатель был высок и широкоплеч, его мощный голос без усилий покрывал просторы аудиторий, а проницательный ум и цепкий взгляд покоряли души и сердца студентов. Скрюченный, с трудом поспевающий за девушкой старик еще не растерял аристократической небрежности интонаций и жестов, но уже давно превратился в печальную память о собственном былом величии.

— Мадемуазель Либар, — повторил мужчина, поравнявшись с Полиной.

— Эрлих, по отцу, — привычно исправила она. Давний друг деда, профессора филологии Робера Либара, упорно игнорировал тот факт, что внучка не только не унаследовала фамилию, но и предпочла литературе дизайн. Последующий диалог Полина давно выучила наизусть — весь год профессор Ортуланус охотился за наследием покойного коллеги. Обширная библиотека викторианской литературы Робера Либара была интересом многих фондов и частных коллекционеров. Лика, мать Полины, ежегодно получала с десяток писем с предложениями продать, подарить и просто позволить ознакомиться с той или иной редкой книгой. Но наследница профессора цепко держалась за память об отце. Единственной уступкой стали воскресенья — в этот день по предварительной записи и под присмотром одного из родителей распахивались для желающих двери библиотеки в особняке Либаров, теперь занятом четой Эрлих. Но старый Ортуланус проявлял поистине фанатичное рвение — предлагал свои услуги по каталогизации, настаивал на передаче редких изданий в фонд университета и пару раз даже был застукан за попытками воровства. С тех пор Лика внесла одержимого филологической клептоманией в черный список и отлучила от отцовской коллекции. Так Полина стала основным объектом его внимания.

— Мадемуазель, вы подумали над моей настоятельной рекомендацией о передаче особенно ценных книг на хранение в университетскую библиотеку? Вы же неглупая молодая особа и должны понимать, что такие редкости должны не только быть достоянием общественности, но и находиться в надлежащих условиях. Литературное сообщество очень переживает, что наследники не смогут обеспечить сохранность шедевров — библиотека, граничащая с садом, в доме, где у несмышлёного ребенка полная свобода действий! Это же кошмарный сон любого книгочея! Повреждение, или, не дай Бог, утрата уникального издания будет полностью на вашей совести!

Девушка согласно кивнула, сдержанно улыбнулась и бросила нетерпеливый взгляд в сторону входных дверей. До начала лекции оставалось не более пяти минут.

— Черновики Диккенса, журналы с индийскими очерками Киплинга, письма Уайлда, фотографии Чарльза Лютвиджа Доджсона*(настоящее имя Льюиса Кэрролла), дневник Ларус…

— Что?! — Полина взглянула на профессора резко и настороженно. Бортовые записи Арчибальда Ларуса, капитана дирижабля «Альбатрос», хранились в сейфе вместе с другими особенно ценными документами, а его жена Виктория приходилась девушке дальней родственницей и была одной из Повилик. Об ее дневнике с историей рода, легендами, проклятиями и предсказаниями знали только четверо, не считая покойного Робера. Эта семейная тайна рьяно охранялась и точно не предназначалась для чужих глаз и ушей. Потому, услышанная из чужих уст фамилия, заставила напрячься и развеяла легкость предпраздничного настроения.

Но Ортуланус оборвал фразу и принялся рыться в объемном кожаном портфеле. Подозрительный прожигающий взгляд студентки он, казалось, не замечал.

— Вот! — мужчина протянул мятый конверт с эмблемой Амстердамского университета. — Официальный запрос от кафедры филологии и философии о предоставления части коллекции профессора Либара для временной выставки на базе нашей библиотеки. Обещайте передать вашей матери в кратчайшие сроки, — и старик с неожиданной силой сжал девичьи пальцы. Полине стало неуютно под фанатичным взглядом темных глаз, неприятно от навязчивой близости сгорбленного тела и сладковатого чужого дыхания, перебивающего ароматы молодости и весны.

Попытавшись отстраниться, девушка кивнула. Но профессор не удовлетворился таким ответом:

— Дайте мне слово, мадемуазель Эрлих, и мы проверим, так ли вы честны, как ваше имя.* (фамилия Эрлих в переводе с немецкого значит «честный»)

— Обещаю передать письмо матери в ближайшую встречу. Но быстрее и надежнее — воспользоваться почтой.

Хватка мужчины ослабла, чем Полина тут же воспользовалась, отступив на несколько шагов.

— Не доверяю почтальонам, так и норовят сунуть нос в чужие дела, — хмыкнул Ортуланус.

Полина улыбнулась старческим причудам:

— А что значит ваша фамилия, профессор?

— Значит, что современному поколению надо чаще бывать в библиотеке! — и, резко развернувшись, заспешил прочь. Времени недоумевать и размышлять над странным поведением пожилого филолога не осталось. Запихнув письмо в карман рюкзака, Полина поспешила на лекцию.

В аудиторию она вбежала одной из последних. В просторном зале был аншлаг, ближайшие к кафедре ряды оказались заняты, только на галерке — на самой вершине амфитеатра уцелело несколько свободных кресел. На лекцию самого популярного искусствоведа современности собралось не только невиданное ранее количество вольных слушателей, но и студенты с других факультетов. Рейнар Гарнье, несмотря на свою молодость, уже имел степень действительного доктора искусств и успел выпустить пять книг, две из которых несколько месяцев держались в списке национальных бестселлеров. Легкая манера изложения, развлекательный, а не поучительный формат подачи превратили исследования Гарнье в захватывающее чтиво за чашкой кофе для тех, кто до него не слышал про символизм и в целом представлял живопись в виде дешевых репродукций на стенах закусочных. Несомненно, преимущества перед конкурентами добавляла ученому и привлекательная внешность: телеканалы и блоггеры с радостью приглашали для интервью и консультаций молодого, харизматичного доктора наук. Впрочем, Полина была настроена скептически — голубоглазый, улыбчивый Рейнар казался ей слишком слащавым, а его работы популистскими и поверхностными. Подтвердить или опровергнуть свои впечатления от внешности лектора девушка не успела — свет в аудитории погас, и на большом экране появился слайд с надписью:

«Флориография, или символизм изображения растений в искусстве».

Сменившая его картинка заставила Полину впиться ногтями в подлокотники кресла и податься вперед. «Встреча Марии с Елизаветой» — работа загадочного средневекового мастера MS, та самая, что незваным видением отправила в нокаут младшую из Повилик, приковала к себе внимание собравшихся.

Размеренный обволакивающий голос вещал о тайном смысле растений на полотнах живописцев: о том, что ирис у ног Марии — символ непорочности, а синий цвет означает материнскую скорбь, что алый мак сочетает в себе образы наслаждения и неизбежной смерти; а Полина точно в тумане переживала вновь обморок в картинной галерее, видение о чужой запретной любви, поездку в заброшенный замок в горах Словакии, где первородная Повилика посвятила ее в древние тайны, а на плече распустился веер клематиса.

«Интересно, какой символизм разглядел бы в моей татуировке месье Гарнье?» — подумала, возвращаясь к лекции. Точно ответом на невысказанную мысль, следующий слайд отобразил картину Эдуарда Мане «Клематис и гвоздика в хрустальной вазе».

— Художник может все сказать при помощи цветов, — продолжал докладчик, — за этим букетом стоит признание в большой и долгой любви. Оба цветка символизируют силу вечного чувства. Однако, так же в конце девятнадцатого века клематис полюбили и люди искусства. Для них растение олицетворяло вдохновение, а в комплекте с полынью приводило и к появлению зеленой феи.* (имеется в виду «зеленая фея абсента» — иносказательное название галлюциногенного эффекта от злоупотребления абсентом, алкогольным напитком в основе которого лежит настойка полыни). А японцы и вовсе одарили его именем свои боевые веера.

— Ты себе татуху из-за большой любви к искусству набила или в самураи готовишься?! — хохотнул сидящий рядом однокурсник и пихнул Полину локтем в бок. Девушка не отреагировала — ее внимание было полностью приковано к изображению на экране, где фиолетовый цветок сменили острые спицы грозного оружия воинов Восходящего солнца. Округлый, мягкий голос рассказчика гипнотизировал, завораживал, проникал под кожу. Лепестки клематиса под тонкой рубашкой трепетали, потревоженные эхом чужого дыхания. Без малого сотня людей в аудитории растворилась, слилась с неприметным фоном стен. Слайды сменяли друг друга, сосед привлекал внимание несмешными шутками, а Полина впервые остро ощущала одиночество среди толпы. Полученное пять лет назад клеймо избранной древним предсказанием жгло кожу, требовало спонтанных стремительных действий, движения на встречу тайне сквозь кромешный мрак, где голос невидимого Рейнара Гарнье манил, точно свет маяка.

Как завороженная просидела Полина до самого конца. Когда вспыхнул свет, нестерпимо яркий после часа темноты, девушка даже не сощурилась. Слезящиеся немигающие глаза метнулись к лицу лектора и встретили ответный взгляд, словно искусствовед только и ждал ее внимания и безошибочно определил, где среди безликой толпы спряталась одна единственная. Пришло время вопросов, и вверх потянулись руки. Одни желали самоутвердиться за счет заковыристых загадок, другие жаждали прикоснуться к чужой славе и успеху; группа весело щебечущих студенток и вовсе искала не знаний, но близкого знакомства со звездой. Полина же молчала, пытаясь в словах, мимике и жестах доктора наук найти ответ — случайно ли совпадение в одной точке времени и пространства трех составляющих повиликового пророчества. Она задержалась в аудитории дольше других и отправилась к выходу в тот же миг, когда стайка миловидных сокурсниц завершила автограф-сессию и фотографирование с молодым симпатичным лектором. Безотчетно поглаживая через ткань блузы рисунок татуировки, девушка задержалась в проходе между сиденьями. Разум и воспитание требовали покинуть аудиторию, но что-то внутри — извечное, любопытное, иррациональное требовало докопаться до истины здесь и сейчас.

— Как вам лекция? — мягкий голос выдернул из задумчивости. Не сразу, но Полина поняла, что мужчина обращается к ней. Смущаясь от внезапного внимания, неопределенно пожала плечами. Расстегнутая рубашка соскользнула, оголяя плечо. Не успела девушка поправить одежду, как доктор Гарнье спустился с кафедры и остановился в паре шагов от нее.

— Смотрю, не только я здесь разбираюсь в символах. Белый клематис — чистота помыслов и невинность души. Автор вашей татуировки — настоящий мастер.

И хотя вблизи Рейнар Гарнье оказался значительно привлекательнее, чем с верхнего ряда амфитеатра, Полина лишь мельком взглянула на мужчину. Во все глаза она уставилась на собственное плечо — еще утром ярко оранжевый, сейчас клематис утратил цвет — белоснежный, с тонкими золотыми прожилками, он буквально светился на фоне изумрудной листвы, оплетающей руку вплоть до предплечья.

— В час особой нужды, когда древо зла раскинет ветви над миром, и в тени его пропадет надежда на свет, раскроется веер клематиса… — нараспев продекламировал Рейнар и полностью завладел вниманием Полины.

— Откуда вы знаете?! — слова старинного пророчества слетели с губ незнакомца давней заученной присказкой. Слова, которые, она была уверена, знали только четверо из ныне живущих. И среди этих доверенных лиц точно не значилось смазливого медийного искусствоведа.

— Пришло время… — и точно отбрасывая пелену таинственности, мужчина тряхнул головой, убирая с лица непослушную светлую прядь. Приветливо улыбнулся и протянул раскрытую ладонь в знак знакомства. — Рейнар Гарнье, рад встрече с мадемуазель…

— Эрлих, Полина Эрлих, — девушка растерянно представилась и пожала руку.

— Самурай Полина, мир срочно нуждается в твоей защите! — в приоткрытую дверь заглянула голова студента, который всю лекцию отвлекал однокурсницу комментариями.

— Он прав, — искусствовед с явной неохотой отпустил девичьи пальцы, и Полине безудержно захотелось разгадать тайные мысли, спрятанные под дежурной отработанной улыбкой. Она не могла позволить себе просто уйти после всех совпадений, намеков и недомолвок. Белый цветок клематиса на плече требовал немедленного ответа. — Сегодня вечером я выступаю на камерном симпозиуме в галерее в порту. Приходите. Наша тема не терпит спешки и лишних ушей.

В ладони Полины легло приглашение — на плотном дизайнерском картоне, в обрамлении серебристо-серого растительного орнамента, витиеватым старомодным шрифтом значилось: «XX век — искусство на грани нервного срыва», далее следовало место, время и куар-код для прохождения охраны. Едва заметная надпись «при поддержке корпорации «Баланс» терялась во флористической вязи.

Полина подчинилась мягкому, внушающему доверие голосу собеседника, открытому, располагающему к себе, улыбающемуся лицу Рейнара и настойчивому окрику однокурсника из-за приоткрытых дверей. Сунув приглашение в рюкзак, девушка поспешила к выходу, но, будучи уже одной ногой в коридоре, обернулась — Гарнье смотрел ей вслед. Лукаво подмигнув, мужчина прошептал одними губами, но на Полину сказанное обрушилось подобно лавине в горах:

— До встречи, юная Повилика.

* * *

Шансов у меня нет, как и разума это понять, и сил отступить. Но я все равно не могу отвести от нее взгляд. Мы летим сквозь облако, золотое в лучах заката. Далеко внизу, за панорамными окнами прогулочной палубы, от Британских островов к материку несет свои холодные воды Северное море. А я безотрывно смотрю на нее, сидящую в плетеном кресле и что-то пишущую в блокнот. Непослушный локон вырвался из плена жемчужных шпилек и вьется вдоль виска. Солнечные зайчики теряются в завитках, чтобы вновь вспыхнуть в самоцветах аккуратной серьги. Она не смотрит в мою сторону, и это к лучшему — страница за страницей угольный карандаш выводит на бумаге абрис ее лица, линию тонких губ, тень от длинных ресниц и фиолетовые цветы барвинка, теряющиеся под кружевным воротом строгой блузы. Я злюсь оттого, что не в состоянии в полной мере передать ее красоту, но не могу остановиться в попытках перенести ее на рисунок. В конце концов, это единственное, на что я могу рассчитывать. Пройдя мимо, она одарит меня быстрой улыбкой — виноватой, извиняющейся, с налетом обреченной грусти, и протянет ладони в ажурных перчатках другому. Мое сердце горьким вязким комом ударит под горло и заставит отвести взгляд от чужого счастья. Счастья, которому никогда не суждено стать моим. Несколько часов полета от Лондона до Парижа становятся для меня самым тяжелым испытанием в жизни. Глупец, еще вчера я верил, что смогу завоевать ее, будучи рядом! Одержимым фанатиком преследовал объект своего поклонения до самого трапа, втридорога перекупил билет в первый класс, чтобы уже на сходнях увидеть, как румянец заливает бледные щеки, когда их касается чужой вероломный поцелуй.

— Это невозможно, — сказала она неделю назад в салоне претенциозной поэтессы, где шарлатаны от искусства соревновались в глупости самовыражения. — У моего сердца уже есть господин.

— Бросьте его, признайте ошибкой прошлого! — я не был готов принять отказ, едва встретив истинную любовь.

— Ваши чувства ко мне — невозможны. Ошибочны. Ложны. Во мне не может, не должно быть для вас ничего привлекательного, — она смущается, отводит взгляд и теребит кромку высокого воротника, обнажая край причудливого цветочного узора на коже. А я, не в силах более терпеть, притягиваю ее к себе в полумраке алькова, вдыхаю тонкий пьянящий аромат и припадаю губами к лиловым лепесткам.

— Вы не должны меня желать! — ее дыханье прерывисто, а в глазах страх. — Вы не можете меня любить! — и она отталкивает меня, добавляя с обреченным отчаяньем: — Слишком поздно…

Но я люблю и желаю доказать, что никогда не бывает «слишком поздно». Тем временем она оправляет оборки платья и прячется среди шумной толкотни гостей, а сердце прожигает грудь изнутри, навсегда отмечая клеймом настоящей любви.

Без нее людная палуба мгновенно пустеет. Пейзаж не меняется с тех пор, как мы покинули Англию. Из развлечений на борту: расстроенный рояль, бар с запасом дешевого алкоголя и карточные игры с грабительскими ставками в компании профессиональных шулеров. Но я выбрал самый изысканный из доступных вариантов мазохизма — любование недоступной женой Арчибальда Ларуса, капитана дирижабля «Альбатрос».

Загрузка...