Горький сахар

В основе книги документальная история,

точнее, много правды и немного историй.

Разрыв

Минск, 1997 год

Еще светила не выключенная стеклянная прикроватная лампа, под зеленым абажуром которой маленький металлический выключатель слегка покачивался от едва ощутимого дуновения ветра из приоткрытой форточки. Еще не было слышно, чтобы местный дворник под окном равномерно принялся шоркать метлой, сметая с тротуара ворох упавших листьев. Еще тлели и изящно клубились тончайшие коричневые ароматические палочки в пузатой вазочке, оставленной кем-то на витиеватом антикварном комоде, и настенные часы громко и методично тикали, ежесекундно отщелкивая неумолимый бег времени. Еще царила темнота вокруг, но отчего-то он проснулся среди ночи изрядно взмокшим. В поту нащупал очки в большой роговой оправе и рядом пухлую подушку, до сей поры хранившую дивный аромат, колдовской и сказочный в несовместимом с реальностью совершенстве, тут же уткнулся в смятую наволочку, наслаждаясь и упиваясь незнакомым прежде пьянящим запахом, и замер. Давно ли она ушла? Женщина, которая безвозвратно свела его с ума. Незаметно испарилась по-английски, пока он спал… Не открывая глаз, несколько минут мужчина лежал неподвижно, и вдруг все, что случилось ночью, в голове пронеслось, как ураган: ее совершенное нагое тело с нежными руками, длинные шелковые пряди волос, ниспадающие на девственно гладкую кожу, откровенная податливость смелых желаний, порывистая и горячая страсть, поражающая стремительностью и несказанной силой. И внезапно слезы хлынули из него, как наваждение, как капли отчаяния и счастья одновременно. Никогда прежде он не испытывал ничего подобного, словно летел на крыльях высоко над облаками и падал без страховки в штормовое пространство океана.

Выплакавшись, наконец, мужчина встал, огляделся, машинально подобрал с мягкого ковра разбросанную одежду и направился в ванную. Виктор пристально всматривался в свое мутное отражение в зеркале, пытаясь угадать, кто же теперь стоит перед ним: честный и порядочный семьянин с двадцатилетним стажем, лишь однажды оступившийся по нелепой случайности, или жаждущий новых приключений полигамный авантюрист, не устоявший перед чарами и красотой исключительно необыкновенной женщины. Трудно представить, что творилось в его душе в этот момент. «На роль Дон Жуана совсем не гожусь!» — пощупав посредственные физические данные в виде рыхлых плеч и невзрачной впалой груди, уныло умозаключил любовник и закурил. «Что же привлекло во мне такую шикарную даму, ума не приложу?» — этот вопрос задавал Виктор Алексеевич себе не единожды, но ответа не получал, кроме уклончивой таинственной улыбки обворожительной дамы. Однако удивительно, что сейчас, после бурно проведенной ночи в гостинице, он почувствовал себя счастливым, во всяком случае, прежде это чувство ему было мало знакомо. И те небольшие угрызения совести, что поначалу поднялись из недр его существа, вдруг исчезли без следа. Потушив ароматные палочки, мужчина стремительно вышел из номера, не дожидаясь рассвета.

Не хотелось брать такси. Полон сил, словно влюбленный романтический юноша, худой пятидесятилетний человек в длинном сером плаще и фетровой шляпе, с кожаным дипломатом в руке, причудливо шел по пустынной улице, бормоча вполголоса надоедливую мелодию, незаметно подпрыгивая на ходу на третьем такте, тут же, опомнившись, виновато озираясь по сторонам, словно чокнутый. Радостный, он добрался до дома, в котором все еще спали.

В спальне, в поисках свежей одежды копаясь в стенном шкафу, влюбленный романтик нечаянно уронил кожаный ремень, и тот грохнулся на пол внушительной металлической пряжкой вниз.

— Привет. Прости, не хотел тебя будить! — тихо прошептал Виктор.

— Ты рано… — жена распахнула глаза мгновенно, как будто ждала его возвращения, потянулась сладко, расправляя руки вверх, и широко улыбнулась.

— Первым же рейсом. Чтобы потом долго не ждать, да и на работе горит новый контракт. Прости! Ты так умиротворенно спала!

— Сейчас встану, приготовлю завтрак… — жена протерла заспанные глаза.

— Не спеши, время есть!

Глядя, как супруга обрадовалась возвращению мужа из выдуманной командировки, Виктор Алексеевич постарался быть терпеливым и внимательным к мелочам. И конечно, от острого его взгляда не могли ускользнуть лишенные былого изящества широкие бедра да крупная, утратившая упругость грудь, облаченная в толстый домашний халат.

— Как дети? — спросил он.

Виктор не ждал ответа, поскольку мысли были совсем о другом. «Ты справишься, ты — хорошая мама! Ты лучшая в мире мама! Ты заслуживаешь лучшего! Если я сейчас не уйду, то никогда не смогу!» — думал он, ковыряясь в тарелке с яичницей, и посматривал на нее, затаив дыхание. «Вот сейчас скажу, сейчас, я смогу!» — думал он и молчал.

— Андрей стал замкнутым, ничего не хочет рассказывать, что-то происходит неладное в школе, а Ольга, наоборот, хамит, дерзит, нервная, как на иголках… Вчера пришла очень поздно… Боюсь, что…

— Лара, должен тебе сказать. Я полюбил другую, — наконец произнес он.

— Что?

— Ты слышала…

Жена отвернулась к утреннему окну окаменевшая, но не оттого, что услышанное было безразлично ей, — напротив, слова ранили жестоко и больно, а потому ни слез, ни воздуха не было. Был только пристальный взгляд на трехэтажный густой каштан, на котором вот-вот раскроются бежево-коричневые свечки потому, что в природе наступила закономерная весна, чего не скажешь о переломанной жизни в семье.

— И это все, что ты можешь сказать после стольких лет брака?

— Я давно не был так счастлив, как сейчас. — Виктор непроизвольно скомкал в руке бумажную салфетку.

— Мне казалось, все в порядке у нас! — сказала она тихо.

— Ты отпустишь меня? — так же тихо спросил он.

— Когда?

— Сейчас.

— Но почему?

— Не вали все на меня. Не знаю, как так получилось.

— От каждого твоего слова мне становится все больнее.

— Мне так стыдно. — Виктор продолжал комкать салфетку, пока та не превратилась в труху.

Лара все еще рассматривала набухшие каштановые соцветия, вспоминая, как они после переезда в новую квартиру всей семейной гурьбой сажали маленькое деревце.

— Кто она? — после долгой паузы поинтересовалась жена.

— Просто женщина, которая сделала меня счастливым…

— И давно ты чувствовал себя несчастным?

— Лара, милая, не начинай, прости, просто я сейчас уйду… Можно? Я возьму большой чемодан черный с антресоли?

Едва притронувшись к чашке, он чуть отхлебнул черный кофе и встал, чтобы достать из шкафа рубашки с пиджаками и, не снимая с плечиков, попытаться запихнуть одежду в большой чемодан. В голове крутилась мысль: «Либо остаешься, либо нет, пути назад не будет. Все кончено, полный разрыв!» Конечно, Виктор спешил. Спешил, разумеется, не на работу: он боялся, что в эту утреннюю минуту удивительно тихая жена могла передумать и устроить скандал, и он торопился скорее покончить с нарастающим чувством стыда, чтобы вскоре без сожаления обнять ту, благодаря которой у него выросли крылья. Кое-как брошенная одежда наполнила разбухший чемодан доверху, и закрыть его было невозможно.

— Давай помогу! — предложила Лара, и лицо ее по-прежнему излучало спокойствие, словно не ее муж уходил к другой.

Жена аккуратно освободила от вешалок одну вещь за другой, мастерски складывая в чемодан, с легкостью закрыла его, откатила к выходу и отворила дверь. Вероятно, спокойствие жены можно было объяснить житейской мудростью, мол, погуляет и вернется, или же тем, что и ей самой наскучила долгая семейная волокита под одной крышей. Однако, по правде говоря, Лара в этот момент вообще ничего не чувствовала, поскольку все произошло неожиданно и слишком быстро. А Виктор, опасаясь, казалось бы, неминуемой истерики, спускаясь по лестнице, удивился больше не равнодушию жены, а тому, сколь легко ему удалось скинуть с себя тяжелые брачные узы.

Новая жизнь

Весна, буйно цветущая в садах, долго была холодна и ветрена. И вдруг наступило восхитительное тепло, и не только в природе — пожалуй, ко всем одиноким фигурам в этот ранний час вернулось оживление, означавшее расцвет молодой энергии, словно все вокруг переживало волнительное перерождение. С легким наслаждением ощущая внутреннюю свежесть, Виктор вошел в служебный кабинет компании «Астра сервис», волоча за собой большой чемодан. В столь ранний час дверь была не заперта, в просторном офисе работала уборщица.

Она сидела у окна, завернувшись в плед. Сквозь жалюзи продольными полосками снаружи проникали лучи утреннего солнца, подсвечивая тщательно уложенные красивые льняные волосы, что невероятно шли к ее открытому лбу. Чуть раскосые глаза с игривой хитринкой, необычайно широкий рот, открывающий крупные белоснежные зубы, четкая линия скул — по отдельности черты ее лица не могли показаться красивыми, но весь образ притягивал неимоверно, поскольку ощущалась примесь некой избранной аристократической крови, без повышенной чувствительности и нервозности. Сдержанно, грациозно, с прямой спиной, она подняла серо-синие глаза и тихонько рассмеялась. «Почему мне так хорошо?» — мелькнуло у него в голове.

— Предчувствие меня не обмануло! — едва уронив взгляд на солидный багаж, за своим уверенным видом Анна скрыла, как изумлена радикальным решением мужчины, принятым после первой же проведенной ночи в одной постели.

Распахнув пушистый плед, элегантная леди в дорогом брючном костюме цвета слоновой кости неторопливо встала и, взяв голову Виктора двумя руками, дважды поцеловала в лоб. У мужчины чуть не помутнел рассудок и закружилась голова от прилива нежности и от ее духов, источающих дивный аромат.

— Я только что заварила чай, достался по случаю удивительный сбор. Тонизирует так, что хочется непременно свернуть горы.

В офисе царила тишина и пустота. Слышно лишь было, как в дальнем коридоре орудовала шваброй уборщица.

— В новую жизнь с новыми проектами! Не топтаться на месте! А я тебе помогу! И пусть всегда с нами будет удача! Без банкротств и иных ситуаций из-за обстоятельств, от нас не зависящих! — Анна чуть пригубила разлитый напиток и подала чашку неискушенному в чайных церемониях Виктору.

— Ты всем предлагаешь помощь в сложных моментах? — очарованный мужчина потянулся к чашке, выпил золотисто-желтый настой и закрыл глаза, поскольку от чая еще сильнее закружилась голова. «Да! — подумал он. — Я вытянул выигрышный лотерейный билет! И жребий этот, необыкновенно счастливый, приведет наш союз к настоящей сказке!»

— Да нет же, только самым-самым… Помогу, потому что ты мне дорог, разумеется. Мы с тобой будем работать с хорошим рынком и на хорошем уровне.

— И как же? — спросил он из чистого любопытства.

Впрочем, его с первой минуты знакомства на строительной выставке восхищало, как эта смелая красавица заряжала окружающих неуемной энергией, отчего самому хотелось дерзать. Вот и теперь неизвестно, чья была в том заслуга: колдовства испитого чарующего чайного напитка или чего-то еще.

— Нам пора! Жду в машине! — вдруг сказала она и поспешно вышла.

Несколько мгновений Виктор сидел в кабинете в недоумении, оторопев от неожиданного решительного поворота, но, взглянув на рабочий стол, доверху заваленный бумагами, с которыми предстояло провести без малого остаток месяца, дабы не лишиться премиальных, испытал внезапный приступ удручающей брезгливости и немедленно последовал за дамой сердца.

Красный спорткар стремился в тихую улочку на окраине столицы, где на первом этаже новой жилой девятиэтажки расположился коммерческий банк «Приток». Всю дорогу Анна, залихватски держа руль модного автомобиля, уклончиво отвечала на любопытные расспросы Виктора о цели поездки и лишь загадочно улыбалась, игриво прищуривая глаза:

— У меня созрела идея, и, будучи воплощенной, она должна произвести неслыханное впечатление!

— Извини, Аннушка, — сказал он с испугом, — на кого же?

— На тебя, конечно!

За овальным длинным столом в зале заседаний уже собрались члены совета директоров. От долгого представления каждого из присутствующих в голове Виктора Алексеевича случился сплошной сумбур, поэтому он лишь с интересом наблюдал за происходящим молча, то и дело поправляя внушительную роговую оправу на носу. Перед началом заседания Анна проворно втолкнула протеже на готовящееся совещание, сама же осталась снаружи, дабы заглянуть в кабинет председателя правления банка.

Прямо напротив Виктора сидел моложавый толстячок лет тридцати, не более, с красным, по всей вероятности, от поднявшегося кровяного давления лицом в едва заметной тонкой оправе. Кирсанов позавидовал антибликовым стеклам в позолоченном обрамлении: он-то в своих роговых очках на фотографиях всегда получался засвеченным и потому безглазым. Рядом с толстячком сидел худощавый человек в серебристом костюме. Бледное и узкое лицо его так и сияло от блестящей ткани, словно было покрыто алебастровой маской. По левую руку от «маски» восседали несколько женщин в костюмах из полиэстера — типичных представительниц бухгалтерской профессии. Как их занесло в совет директоров, Виктор Алексеевич не понял. В дальнем углу у выхода расположились несколько бизнес-аксакалов, умудренных опытом, сединой и хроническими болячками, о чем свидетельствовали их частые походы в санитарную комнату «поправить галстук».

Вошла председатель правления банка с охапкой цветных папок и скомандовала раздать всем документы. Из монотонной официальной части речи руководительницы по фамилии Тикоцкая стало понятно, что коммерческое предприятие начало выходить из кризиса, приступило к работе в обычном режиме, заняв свою нишу на финансовом рынке страны. К тому же политика, проводимая банком, сосредоточилась на дальнейшем развитии и укреплении, а значит, и на некотором оздоровлении местной экономики.

Солнце медленно исчезало из зала заседаний, а потом и вовсе пропало. Бурная ночь все больше начинала сказываться на самочувствии, и Виктору Алексеевичу едва удавалось не уронить голову на плечи. Вскоре оказалось, что в настоящий момент важного совещания необходимо избрать нового заместителя председателя правления банка, ввиду почившего в Бозе старого. К великому удивлению Виктора Алексеевича, хозяйка собрания Тикоцкая произнесла его фамилию и стала зачитывать вкладыш из яркой папки — представление и рекомендации новоявленного кандидата на высокий пост. При этом все присутствующие важные персоны, уткнувшись в раздаточный материал, молча, в знак согласия, послушно закивали головами. Лишь толстяк в непритворном отчаянии схватился за голову, очевидно, оттого что сам претендовал на недавно освободившееся доходное место.

Виктор Алексеевич несколько минут пребывал в оцепенении, не хватало воли даже подняться. В конце концов, он решился, неловко вылез из кресла и, дабы не ударить лицом в грязь, торжественно произнес:

— Благодарю за доверие! Я тронут! Не подведу!

Каким образом только что избранный заместитель председателя правления банка собирался исполнять высокопарное обещание, для него самого, до сей поры абсолютно не подозревающего, как сводить дебет с кредитом, более того, не сведущего толком ни в чем, кроме градостроительства, было неясно. Однако, понемногу пьянея от открывающихся горизонтов, безвольно отдаваясь в полную власть новых обстоятельств, Виктор Алексеевич с готовностью услужить застыл с поднятыми бровями и снисходительно-насмешливой улыбкой.

— Аннушка, но я же ничего не смыслю в банковских делах! — восхищенно глядя в игривые яркие глаза спутницы, уже в машине воскликнул ошеломленный мужчина.

— Неправда! Тебе, к примеру, уже известно, что этот коммерческий банк создан в начале девяностых на базе Государственного банка СССР и инициаторами его создания явились несколько крупных предприятий Минска. Уставной капитал — шесть миллионов рублей.

— Но зачем?

— Твоя фирма занимается строительством жилья или какого-то объекта социального значения, и ей не хватает денег?

— Никогда не хватало.

— А теперь ты сможешь спокойно воспользоваться кредитными средствами. Это будет началом новой главы, новых эмоций!

— Но тебе-то это зачем?

— Хочу вернуть то, что у меня было!

Лазурный рай

Прежде чем заняться накопленной кипой бумаг на письменном столе, Виктор поспешил исполнить приказ Аннушки отыскать отдельную квартиру для свиданий посреди тихой улочки в каком-нибудь сумрачном старом доме, и тогда она лично займется ее декорированием. А пока они отправятся в Прованс, манящий бескрайними лавандовыми полями и волшебным Лазурным берегом. Благодаря ее давнему знакомству с женой французского посла, визы удалось заполучить быстро, и парочка оказалась на побережье в Ментоне, в номере с балконом и видом на море в отеле Prince de Galles. Днями напролет они наряду с другими отдыхающими нежились на галечном побережье в лучах пока еще не жаркого солнца, окунаясь в чистейшее море, не мечтая о более приятном отдыхе в раю. Старый город с разноцветными домами, узкими улочками, убегающими вверх, напоминал итальянский и манил по вечерам к руинам средневекового замка и в деревню неподалеку, где можно было вкусить резко пахнущий сыр с красным вином и, конечно же, в одиночестве побродить по извилистым улочкам.

В отеле Анна по обыкновению зажигала излюбленные расслабляющие палочки с ароматическим дымком, чтобы ночью повторялась невероятно жаркая близость. Виктор любил ее все сильнее, но в то же самое время мужчину не покидало предчувствие, что любовь эта может оказаться роковой. По мере телесного и духовного сближения Виктор смелел и стал говорить о любви все чаще, на что Анна загадочно улыбалась и в конце концов однажды, погладив его по волосам, тихо ответила:

— Я тоже тебя люблю…

Услышав долгожданное чувственное признание, на следующий день в ювелирной лавке на одной из узеньких улиц он тайком заказал два обручальных кольца, на внутренней стороне которых были выгравированы их инициалы, и предложил поужинать в отеле. Насытившись фуа-гра с тостом и клюквенным соусом, форелью под ореховой подливкой и бокалом вина, после лакомого кусочка торта с малиной, стоя на коленях, Виктор романтично преподнес кольцо и торжественно произнес:

— Клянусь в вечной любви, ты моя жена перед Богом, и я никогда не изменю тебе, любимая!

— Двоеженец, разведись сначала! — расхохоталась в ответ Анна, однако кольцо приняла.

Наутро он проснулся счастливым, вспоминая вчерашний ужин, сладкую ночь в объятиях возлюбленной и желанной. К его удивлению, рядом Анны не оказалось. Поначалу подумалось, будто женщина отправилась в лавку по соседству за утренним кофе с круассаном. Ну правда, куда же еще идти после таких признаний? Однако по мере того как стрелка на часах приближалась к полудню, версия улетучилась сама собой.

Одевшись, Виктор поспешил на пляж. И вскоре понял абсолютную нелепость мысли о возможном пребывании там Аннушки. Задул сильный холодный северный ветер, закладывая галсы и выворачивая перистые пальмы. Эдакий настоящий мистраль, под чудовищным напором которого могли удержаться лишь жесткие листья громадных фикусов. Кто-то смелый вдалеке пробовал загорать, раздевшись до плавок, но Анна явно не стала бы терпеть порывы ветра с песком, что словно в пустыне барханом стелился по берегу и стремился пробраться под одежду, в глаза, нос и рот. От мощного потока воздуха и жуткого завывания захотелось спрятаться, и Виктор поспешил нырнуть в кофейню в ближайшем переулке. Переждав полчаса, он, склонившись в три погибели, кое-как добрался до отеля. Только тогда в номере обнаружил записку от Анны, в которой сообщалось, что ей срочно нужно уехать по делам на несколько дней, но она обязательно вернется. Послание заканчивалось пожеланием: «Непременно дождись меня, любимый. Номер оплачен до следующей среды».

— Прекрасно! — ехидно промолвил Виктор, разозлившись, но пропускать время обеда не стал. После чего завис на ресепшене с говорящей по-русски служащей отеля, которая тут же в разговоре поведала, как долго живет во Франции, выйдя на пенсию еще во времена Советского Союза, на курорте в Ницце встретив такого же, как и она, вдовца, что позволило ей обрести, наконец, настоящее женское счастье.

Утром ураган утих. Установилась нежаркая, приятная во всех смыслах погода. Однако на немноголюдном пляже не лежалось. Из-за внезапного отсутствия Анны Виктор все больше пребывал в унынии, посему у отдыхающего отпало всяческое желание получать наслаждение, будь то на море или в узких, а-ля итальянских улочках за чашечкой кофе. Обессилев от одиночества, Виктор не нашел ничего лучше, как вернуться в отель, чтобы вполуха послушать рассказы пожилой эмигрантки, служащей отеля, о невероятных местных карнавалах, о воздухе, настоянном на аромате цитрусовых, о легенде у всех на устах про Адама и Еву, что были изгнаны из Рая и потому скитались по миру, пока не оказались на этой земле, удивительно похожей на утраченный уголок, и не посадили первое лимонное дерево, взятое с собой из райского сада. Устав, наконец, от монотонных разговоров, мужчина вернулся в номер. Закрыв глаза, размечтался, как, очутившись на празднике в честь земли, где выращиваются отличные лимоны, апельсины и грейпфруты, он станцует с прелестной Анной.

Вырос Виктор в заводском районе столицы, и в недалеком будущем светила сыну рабочего тракторного завода и повара из местной городской столовой одна дорога — отправиться в весьма приземленный трудовой мир по стопам отца. Мальчику ежедневно доставалось от дворовой шпаны, требующей деньги за школьные завтраки, хотя природу синяков и ссадин под порванной одеждой он упорно никому не объяснял. Однажды, корчась от боли на земле после полученных тумаков, он почувствовал, как чья-то нежная рука прикоснулась к его взъерошенным волосам со словами:

— Тебе больно?

Утерев слезы грязными ладонями, Витька поднял глаза и увидел девочку с двумя тонкими косичками до плеч и большими белыми бантами.

— Нисколько! — соврал Витька и быстро поднялся с земли.

— Пойдем! Помогу тебе умыться! — не раздумывая сказала девочка в красивом клетчатом платье и предложила для верности руку.

Завороженный подросток последовал за ней, отмылся, вычистил курточку со штанами и с радостью угостился чаем с малиновым вареньем и ватрушками в непривычно просторной профессорской квартире. И вскоре подружился с Маринкой. Оказалось, она занималась в хореографическом классе и мечтала стать балериной. Глядя на невероятно красивые па, которые демонстрировала новая подружка, и он захотел сломать семейные стереотипы, чтобы вместе с ней отправиться учиться изысканному балету. К всеобщему удивлению, Витьку приняли, несмотря на отсутствие явных хореографических способностей. Может быть, сказалась типичная нехватка мужского пола в подобных заведениях. Впрочем, педагог, известный в прошлом заслуженный танцовщик, придерживался теории, что в балете главное — выносливость и трудолюбие, и только лишь потом способности, которые можно развить опять же путем длительных и мучительных тренировок на растяжку, прыгучесть и гибкость. Дворовая шпана потихоньку отстала от мальчишки, глядя, как Маришка каждый раз, проходя мимо, не только держала его за руку, но и буравила глазами хулиганов так, что искры сыпались из глаз. Конечно же, для типичных представителей городских окраин это так себе аргумент, но, быть может, какая-то доля приличных манер в них еще теплилась и из уважения к женскому полу они расступались. А может, просто Маришка и им нравилась? История об этом умалчивает.

Через два года упорных тренировок и ощутимых сдвигов, аккурат перед отчетным ежегодным концертом, на репетиции произошел несчастный случай. Витька получил серьезную травму позвоночника. С каждым днем ситуация становилась хуже и хуже, через неделю нижнюю часть тела парализовало. После нескольких консилиумов, рентгеновских снимков и консультаций специалистов выяснилось, что Витьке в лучшем случае грозит инвалидная коляска. Его срочно доставили в Ленинград, там весьма удачно прооперировали, потом последовало несколько месяцев изнурительной реабилитации. О балете, разумеется, стоило забыть. Повезло еще, что восстановить здоровье удалось без особых последствий. Так что изменить предначертанную судьбу не получилось. После окончания школы Виктор таки попал на тракторный завод. А Маришка с семьей переехала в Москву. Первое время писала письма, а потом перестала.

Несколько дней после таинственного исчезновения Анны Виктор ужасно мучился и сходил с ума от безызвестности и ревности. Казалось, они не виделись вечность. Его уже не радовали изысканные прелести вокруг: ни теплое лазурное море с песчаными пляжами и изящными француженками, ни абсолютно неотделимые от местной жизни многочисленные ресторанчики, что кучно расположились по побережью, ни даже питательный завтрак в шаговой доступности от кровати.

Наконец, однажды вечером зашла горничная расправить постель. И кроме привычной шоколадки оставила на покрывале записку от Анны, в которой содержалось приглашение на романтический ужин в Париже. Тотчас Виктор бросился вниз расспрашивать бывшую русскую женщину на ресепшене, как побыстрее добраться до Парижа. И первым же утренним рейсом покинул Ментон.

Как и предполагалось, они встретились в семейном греческом ресторане рядом с Пантеоном в 5-м округе Парижа. Анна показалась Виктору любезной, приветливой, при этом чуть натянутой и виноватой. Впрочем, до прямых извинений дело не дошло.

— Здесь подают такие сытные блюда! Я заказала спанакопиту!

— А что это? — неторопливо спросил он, по-прежнему чувствуя легкое охлаждение и обиду.

— Пирог со шпинатом. А потом нам подадут мусаку, это великолепная запеканка из баклажанов с говяжьим фаршем.

Анна в белом изысканном обтягивающем платье с открытой спиной подозвала официанта и попросила зажечь приготовленные ею ароматические палочки.

— Где же ты все это время пропадала? — наконец спросил он.

— Неважно! Были кое-какие дела… Скажи еще, что ты скучал…

— Я волновался… — тихо ответил он, сконфузившись от мысли, что теперь почему-то она так далека.

Потягивая из бокала изысканное французское вино, он пытался проанализировать, отчего вдруг она отдалилась, изменилась, стала неприступно холодной и насмешливой после недельной разлуки, принимая Виктора так, как будто они были едва знакомы, и все издевалась над ним из-за отсутствия сильного мужского характера.

И все же по мере того, как они пешком обошли чуть ли не полгорода, вкусив по дороге мороженого, холод постепенно стал таять. И уж к тому моменту, как пара поднялась на Монмартр, оккупированный художниками-портретистами, карикатуристами и туристами, Виктор успокоился, поскольку удостоверился в том, что прежняя Анна вернулась. Или он просто убедил себя в этом после долгого поцелуя на площади Тертр.

Море серых зон

В центре длинного стола кабинета для переговоров пыхтела наполненная доверху стеклянная пепельница, источая легкий ментоловый дымок. За окном в нависших серо-розовых сумерках сновали спешащие к ужину горожане с авоськами, набитыми продуктами. День клонился к ночи. Только лишь заседание правления компании «Астра сервис», которая специализировалась на строительстве социального жилья, продолжалось третий час. И никак не могло прийти к логическому завершению. Длилось оно так изнурительно долго не по причине идеологического разногласия между генеральным директором Васечкиным, четырьмя его коммерческими директорами, главным инженером Козыревым, парочкой менеджеров среднего звена Медведчуком и Петриковым да главным бухгалтером Шумилиной, а попросту из-за банальной постоянной острой нехватки денег на расчетном счету. А если нет денег, как известно, сколько не ори «Халва!», во рту слаще не станет.

По спонтанно образовавшейся очереди или попросту нервным огулом перекрикивая друг друга, что слышно было далеко за пределами окон офиса, прозаседавшиеся истошно орали о том, что где-то не прошла столь необходимая оплата за дефицитные стройматериалы, отчего ругалась взмыленная главный бухгалтер Шумилина. О причинах острой нехватки средств на счету ей вторил всезнающий менеджер Медведчук, а дотошный главный инженер Козырев, вытирая пот со лба, дознавался о том, почему вовремя не отгрузили плиты перекрытия и простаивали крановщики.

— Как? — громко вопрошал руководитель Васечкин с красным лицом, выкатывая глаза, тряся седой шевелюрой и нагибаясь над пышными формами главного бухгалтера в шерстяном костюме цвета фуксии. — Только вчера упали на счет хорошие деньги! Я проверял!

— Так все ушло на налоги! — тоже выкатывая глаза, на фальцете визжала тетя.

— Как ты посмела без моего ведома? — бешено кричал генеральный директор, топая в ярости ботинками.

— А кто меня спрашивает! Их списывают сразу! Это же бюджет! — кричала Шумилина, бледнея.

Поскольку из-за индустриализации процесса большую часть социальных домов еще со времен СССР строили для удешевления из железобетонных панелей, далее в повисшей паузе главный инженер проекта Козырев тут же предложил безусловный выход — для большей экономии возводить более девяти этажей и таким образом покрыть появившуюся в смете брешь. В ответ генеральный директор Васечкин, припомнив о том, чему его учили в архитектурном институте, раздувая ноздри на большом носу в форме картошки, с важным видом возразил:

— Наши объекты и без того предельно просты, дешевы и функциональны, но безлики и монотонны! — и в изнеможении опустился на стул.

Коммерческий директор Зыликов, не дожидаясь ответа на несколько раз поставленный им вопрос, всплакнул от безысходности, канюча:

— На вверенном мне объекте исчез или ушел в запой очередной прораб!

— Какая разница! С ним или без него! — вторил другой коммерческий директор по фамилии Глуховский в модных потертых джинсах, выветривая грустные мысли о долгих беседах со старожилами недостроенного квартала. — У меня задержка из-за сноса дома, который никак не желают освобождать жильцы! Все сроки прошли, и теперь бюджет не желает оплачивать коммуникации. Жилье, которое строится для нуждающихся, всегда оплачивают за счет бюджета!

— Товарищи! В отделке санузлов всегда несколько подрядчиков, риск переноса срока огромный! — тотчас перебил его еще один коммерческий директор Метлицкий, бросая очередной окурок в пепельницу. — Море серых зон по скрытым работам! Это при том, что сама отделка санузла на стройплощадке занимает от пяти до восьми месяцев в лучшем случае. И что мне делать, если народные умельцы умудряются при монтаже расколоть унитазы или того хуже — ставят их так, что дверь в туалет не открывается?

— А трубы проложить некачественные, которые лопаются еще до сдачи объекта? — попытался вставить слово моложавый менеджер Петриков, важно подчеркивая, что инженерные коммуникации, в частности водоснабжение и канализация, — это еще одна проблемная зона при строительстве недорогого жилья.

Виктор Алексеевич Кирсанов, как бы ничего не видящий и не слышащий, сидел в углу кабинета, откинувшись на спинку стула, уставившись в монитор компьютера, и широко улыбался. Пребывая в отличном настроении, глядя на таблицу оптимизации строительной сметы, он тихо смеялся, приговаривая:

— Чудненько! Чудесненько! Как же замечательно!

Наконец все присутствующие обратили внимание на Кирсанова и смолкли, оставив нерешенные вопросы контроля объема материалов, работ, их цен и пропажи запойного прораба.

— Для снижения сметной стоимости обычно применяются стандартные механизмы. Что это тебя так развеселило, Виктор Алексеевич? — наконец произнесла главный бухгалтер Шумилина, поправляя съехавший с покатого плеча пиджак цвета фуксии.

— Проектов такого масштаба в нашей компании пока не было, а европейские, американские и китайские компании давно осваивают этот рынок.

— При строительстве малоэтажного экономичного жилья? — поинтересовался утративший за последние полгода треть шевелюры Зыликов.

— При закупке сахара-сырца! — в неистовом восторге произнес Кирсанов.

— Чего? — хором произнесли коллеги.

— Мы можем выйти на мировой рынок. И за счет дешевизны нашей продукции, ее высокого качества при хорошей организации бизнеса занять на рынке услуг вполне достойное место! — покачиваясь на стуле, продолжал улыбаться Кирсанов.

Какая-то уверенность была в восторженных словах Виктора Алексеевича, так четко и раздельно произнесенных. По мере изложения мыслей голос его креп и звучал более громко и убежденно. При этом очки в толстой роговой оправе сползли на нос в тот момент, как он стал призывать всех членов собрания взяться за новое дело, без страха и сомнения. Однако после бешеных криков всех присутствующих и одиночных призывов вперед на борьбу с непреодолимыми трудностями в кабинете воцарилось полное молчание, чтобы через минуту-другую возникло всеобщее желание дружно захохотать. Кирсанов повременил, пока не утихнет смех, переводя взгляд от монитора на собрание, и все-таки не унимался, настаивая на том, чтобы его внимательно выслушали.

— Мы разделим сферы, распределим полномочия и обязанности! Я, к примеру, как коммерческий директор «Астры сервис», возьму на себя руководство поставками на местные сахарорафинадные комбинаты импортного сахара-сырца и последующую реализацию готового белого сахара. И назову свою фирму, фактически дочернюю, «Белый лотос».

— Лотос обычно розовым цветет, я в Астрахани видел, — не преминул напомнить о себе заядлый рыбак и болтун Петриков.

— Розовым в нашем случае может быть только фламинго, дитя заката! — как цивилизованный человек, парировал Кирсанов с нарастающей уверенностью в правоте избранного пути.

— И где, скажи на милость, ты возьмешь этот сахар-сырец? Насколько я помню, в твоей конторе пока завалялась лишь парочка кирпичей, отнюдь не белых… — первым опомнился генеральный директор Васечкин с багровеющим крупным носом.

— У французской товарной брокерской компании по торговле сырьевыми товарами Sucden. Это фирма в Париже, основанная двумя продавцами сахара после окончания Второй мировой войны. Сейчас фирма владеет пятнадцатью процентами всего мирового объема. Пожалуй, я смогу заключить с ними контракт.

Коллектив потупил взоры.

— Ты за этим летал в Париж? — забеспокоилась ошеломленная главный бухгалтер Шумилина, нервно постукивая по столу пухлыми пальцами.

— Неважно. Главное, теперь мое дочернее предприятие сможет ликвидировать огромную «озоновую дыру», а именно: значительную часть прибыли от сахарных сделок направлять на финансирование менее выгодных коммерческих проектов «Астры сервис» — например, на завершение строительства жилья и объектов соцкультбыта.

И как бы то ни было, Кирсанов оказался убедительным настолько, что буйные головы коммерсантов поверили в успех будущей кампании в торговле с французской брокерской фирмой, а вместе с ней и в свое неоспоримое сладкое будущее.

Где ты, папа?

Андрей проснулся еще до рассвета, молниеносно нажал на кнопку будильника, опасаясь разбудить домочадцев, скоро оделся, с жадностью выпил чаю и на цыпочках пробрался к двери.

— Ты почему так рано? — в коридоре показалась Лара, наспех завязывая домашний халат поверх заношенной ночной сорочки.

— Мам, я же говорил: у меня нулевой урок! — быстро парировал сын и в летней куртке скрылся за отворенной дверью.

— А-а-а, — протянула Лара, зевая. — Для того, чтобы забыть, надо как минимум знать. Знала бы — завтрак приготовила, — сказала она, закрывая за парнем дверь, но сын ее уже не слышал, в три прыжка оказавшись у выхода из подъезда.

Шли сентябрьские теплые дни, вокруг неслись, гудели машины. Сладко и вкусно пахло из соседней булочной. По рельсам гремел утренний трамвай, набитый спешащими людьми в мрачных одеждах. День незаметно просыпался, и вот уже засияло нежно-голубое золотистое небо на востоке и разлилось над городом во всей красе. Каждая ранняя осень волшебна, а эта особенно празднична, пока пожелтевшие листья еще не облетели, чтобы бесконечно шуршать под ногами. И солнце редко, но все же показывалось на глаза — не обогреть, так хоть поднять настроение. Час за часом жил осенний город своей огромной, разнообразной жизнью, и четырнадцатилетний мальчик, один из его жителей, спешил навстречу неизвестности.

Целое лето прошло с той минуты, когда отец ушел из дома к какой-то даме, внезапно завладевшей его сердцем. Но если родитель ушел от жены, то почему прервал отношения с детьми? Ни встреч, ни звонков, ни денег… Вот так, в один миг мир перевернулся. Все лето Андрей провел у бабушки на даче, изредка наблюдая в адрес отца вспышки злости и ненависти от брошенной матери. И только бабушка сохраняла спокойствие и благоразумие, повторяя каждый раз, когда ее уставшая дочь сжимала зубы, раскладывая привезенные за город скудные продукты:

— Не ходи и не проси. Увидишь: придет время — вернется!

— Не пущу! Не прощу! — каждый раз твердила мать, незаметно утирая влажные глаза.

— Простишь, куда ты денешься! Это жизнь… — уверяла бабушка. И мальчишке почему-то очень хотелось в это верить.

Вера его зиждилась не на пустом месте, ибо нельзя, будучи заботливым отцом, сколько помнилось Андрею, вдруг превратиться в бездушного и черствого эгоиста. Разве можно забыть ежегодные летние каникулы, на которых они всегда отправлялись в путешествия? Натянутую походную брезентовую палатку и керосиновый примус с толченой вареной картошкой, устроенные в разгар сезона на высоком берегу Черного моря, на окраине Сочи, когда он, шестилетним мальчишкой завидев вдалеке большой корабль, наконец, впервые выговорил букву «р»? Или шторм в Мисхоре под Ялтой, с его огромными морскими волнами, что швырнули Андрюшку на камни и разорвали плавки, когда, заметив дырку на пятой точке, над ним смеялась детвора, особенно смазливая девчонка из Питера? Позора не оберешься, а отец прикрыл Андрюшкин голый зад полотенцем. А нелепый несчастный случай, когда приятелю оторвало кисть при баловстве с карбидом и отец моментально оказал первую помощь да отвез в больницу? Или тихая рыбалка на озере Солы, с непременной ухой… Сколько всего по-детски доверчивого, какое прекрасное братство! Андрюшка не сомневался, что отец гордится им и даже тогда, когда сын был уличен в курении, не перестал его любить. И вдруг… пропасть… Чем он заслужил, чем провинился? Виновата ли старшая сестра, что дерзит бесконечно матери, пускаясь во все тяжкие? Мальчишке совсем не хотелось жить прошлым. Напротив, он желал вернуться в настоящее, только не тоскливое и ужасное, бессознательное и туманное. Раз они были так близки, то непременно это надо вернуть.

Выйдя из вагона трамвая, зажмурившись от яркого солнца, он двинулся к зданию «Астры сервис». Крыльцо и вся парадная сторона здания пока пребывала в утренней тени, впереди располагалась просторная стоянка для автомобилей, за которыми виднелись озаренные крыши старых построек. Машины кучно парковались одна за одной, знаменуя торопливое начало трудового дня. Поднявшись на крылечко, Андрюшка прислонился к той створке входной двери офиса, что обычно пребывает в закрытом состоянии. Через несколько минут ожидания за темно-синим «мерседесом» на парковку въехал серебристый «лексус», из которого вышел отец. Мальчик двинулся навстречу Виктору Алексеевичу, но быстро осекся, ибо тот, как достойный джентльмен, решил обойти впереди автомобиль и отворить дверцу даме. Из салона показался туфель на высоком каблуке, затем изящная нога, вторая, узкая юбка выше колена. Парень не ожидал увидеть женщину, и несколько мгновений не спускал с нее глаз. Это было так удивительно, что на миг он оторопел, но, испугавшись, сбежал с крыльца легко, повернул за угол и осторожно выглянул. Андрюшка про себя отметил, что его мать, после перелома ноги ни разу не примерившая подобную остроносую роскошь, во внешнем облике своем явно сильно проигрывала новой барышне. Элегантный светлый костюм под распахнутым легким белоснежным пальто подчеркивал прямую спину спутницы, а гладко зачесанные соломенные волосы, собранные в один длинный хвост, что развевался на ветру, скорее всего, свидетельствовали о тесной принадлежности к миру бизнеса. Конечно, весь изысканный образ говорил, нет, кричал о том, что эта женщина чрезвычайно красива и богата, поскольку была одета ярко и со вкусом. Однако ревность, внезапно вспыхнувшая в сердце подростка, перерастая постепенно в жгучую ярость, оттого что красавица отняла у него отца, затуманив сознание, возобладала, и Андрюшка, утирая нахлынувшие слезы, бросился бежать прочь по аллее в глубь сада, что расположился на задворках офисного здания.

Добравшись до школы, он совершенно не хотел идти в класс. В одиночестве присел поодаль на стадионе, чтобы достать из рваной подкладки пиджака сигарету и подумать о вечном. Так он проделывал каждый раз, когда было особенно тоскливо, понимая, что это уже становится пагубной привычкой.

Одноклассник Денис заметил лучшего друга издали.

— Садись! Пыхнешь? — дружески спросил Андрей и вежливо отодвинулся на скамейке.

Денис, исподтишка взглянув на приятеля, сел, опустив глаза, взял сигарету и затянулся.

— Столько раз бросал и опять закурил! — произнес он.

— Бросать легко, с каждым разом все проще, особенно если это делать по сто раз на дню, — задумчиво произнес Андрей и выразительно посмотрел на друга.

— Видел батю?

— Угу…

— Поговорили?

— Нет! Он был не один! Представляешь, отец перед этой кралей даже дверцу машины открывает! И в рот смотрит! И такой глупый… Такой счастливый…

— Выдрессировала…

— Замолчи! Что ты понимаешь? — закричал Андрей от обиды и безысходности, вскочил и побежал на другой конец стадиона.

Что бы ни сказал в ответ Денис, грубое ли слово, или вежливое, — любое высказывание вызвало бы всплеск негативных эмоций. Разумеется, друг был прав, но как же нелегко это признать.

— Андрюш, ты чего? Я не хотел! — бросил Денис вслед, но, махнув рукой, догонять не стал.

— Кирсанов! Ты куда это сбегаешь? — окликнула Андрея учительница русской литературы. — Не пора ли исправлять двойку? По тебе отрывок из «Онегина» плачет!

Этот властный голос мальчишка не спутал бы ни с какими другими голосами. Низкий грудной тембр Веры Андреевны всякий раз отдавал холодком, особенно при упоминании его фамилии.

«Господи! Вот прицепилась! Дался ей этот «Онегин», ненавижу учить наизусть…» — подумал Андрей и все же в школу не вернулся.

— О, Андрюшка, ты чего так рано? — открыла дверь старшая сестра.

— Так получилось… — буркнул в ответ парень, закрылся в своей комнате и, рухнув на кровать, уткнулся лицом в подушку.

Сладкая жизнь

Поздним дождливым вечером Кирсанов привез Анну в арендованную обновленную уютную квартирку в тихом центре столицы, где под темно-красным абажуром, неярко освещенным лампой, бледная от усталости, она присела на стул, развязывая длинный шарф из шелка. На письменном столе красовались две фотографии в рамках: на одной — сердитая девушка с короткой стрижкой, на другой — озорной мальчишка помладше, в забавном костюме плюшевого медведя. Анна лишь вскользь глянула на глянцевые изображения детей Виктора и спокойно произнесла:

— Тебе на днях следует наведаться на один сахарный комбинат, договориться о реализации сахара-сырца.

— А можно с тобой? Я в этом пока новичок… — Виктор с радостью откупорил бутылку игристого вина и разлил по бокалам.

— Мне и тут дел хватит… Чего только стоит пошаговое таможенное оформление отследить, чтобы учесть все детали сделки, включая подбор кода товара по номенклатуре ВЭД, без которого совершенно невозможно рассчитать таможенный платеж.

— А что такое ВЭД? — внезапно спросил он, как бы очнувшись.

— Глупенький! — женщина чуть пригубила вино и, подойдя к Виктору, не без снисхождения легонько похлопала по гладкой, тщательно выбритой щеке, а он в ответ перехватил ее белую руку и приложил к сердцу. — Внешняя экономическая деятельность! Если груз оформлен правильно, в соответствии с законодательством, осуществлены все платежи, к качеству товара не возникает претензий, то продукт быстро доставят по назначению.

— И сколько? Сколько нам отгрузят товара?

— Четырнадцать тысяч! — с азартом воскликнула Анна.

— Килограмм? — изумился он.

— Тонн!

— Не может быть! Это же сумасшедшие деньги! — чуть было не поперхнулся Виктор.

— Ты думаешь? Четыре миллиона долларов… Всего-то… — ответила она. — Базовая ставка таможенной стоимости исчисляется по весу и составляет примерно двести пятьдесят долларов за тонну.

— И где мы возьмем такие деньги?

— Кредит возьмем в твоем банке! Ты не забыл, что стал одним из его руководителей? А я — один из его акционеров!

— Да-да, — вспотел он. — А так можно? Вроде как сам себе кредит беру. Но мы же скоро вернем?

— Разумеется! Что, страшно? — улыбнулась Анна.

— В сущности, ничуть, — соврал он.

— Верно! Надо же когда-то начинать! — весело сказала она и сняла с его узкой переносицы роговые очки.

Ночь настала страшная и великолепная, с ароматом чудодейственных палочек, без которых не обходилось ни одно свидание. Любить! Любить! Глубоко и страстно! Впервые в жизни это значит найти свое место в таком безумном мире. Бесконечно смотреть в ее глаза, будучи одурманенным необычайным умом, редкой красотой и нежностью. Как же ему повезло встретить женщину мечты, которая меняет скучную монотонную жизнь навсегда. Энергичную, подвижную, готовую на авантюры и приключения, настоящий подарок Вселенной! Он приложит невероятные усилия, чтобы удержать этот яркий цветок в пустыне…

После испытанных наслаждений Виктору долго не спалось под черный беспорядочный ветер, уныло завывающий за окном. Его обуревали страхи и сомнения о новом витке бизнеса, ибо с такими объемами товаров и кредитных денег он сталкивался впервые. И все же открывающиеся возможности с непременным отдыхом в экзотических странах, дорогая иномарка да шикарная вилла в придачу уже грезились в недалеком будущем, где главное место было отведено умной и целеустремленной красавице Анне, от которой невозможно оторвать взгляда.

Отправившись на сахарный комбинат, Виктор немного нервничал, несмотря на то что накануне все же постарался хоть немного изучить «сладкий» вопрос. Так что к моменту ожидания в приемной аудиенции с директором предприятия вчерашнему строителю социальных объектов уже было хорошо известно, что кроме свекловичного сахара существует и тростниковый и что именно из тростника чаще всего изготовляют сахар-сырец, эдакий своеобразный полуфабрикат, или не до конца обработанный продукт питания, с ярко выраженным фруктовым вкусом.

Дмитрий Иванович Портников вышел из кабинета с распростертыми объятиями, словно с Виктором Алексеевичем Кирсановым они знакомы как минимум сто лет.

— Голубчик! Как же я рад вас видеть! — Вид у него был весьма решительный, с торчащими седыми кудряшками и не застегнутыми пуговицами на скромном коричневом пиджаке, из-под которого чуть выглядывал округлый животик.

— Неужели? — изумился Кирсанов. — Представьте себе: я тоже очень, очень рад! — Еще вчера он и слыхом не слыхивал о существовании этого энергичного человека, однако решил, что будущее дело стоит того, чтобы быть вежливым с новым знакомым.

— Чаю? Кофе? Или по стаканчику? — услужливо предложил директор и открыл тщательно охраняемые от ненужных глаз «закрома» с заграничными, сверкающими яркими этикетками бутылками.

— Спасибо! Чай с удовольствием! Я же за рулем!

— Обидно-то как! А я уж надеялся вас угостить! Мне по случаю такой напиток привезли! В следующий раз непременно приезжайте с водителем и с ночевкой! Такую баньку организую, закачаешься! — продолжил суетиться директор.

Виктор Алексеевич не понял, от чего больше он мог закачаться: от градуса в парилке или от выпитого, но на всякий случай утвердительно махнул головой. При этом тотчас мелькнула мысль о том, что Портников, похоже, был тщательно подготовлен к его приезду, словно появление в кабинете столичного торговца сахаром-сырцом лишь пустая формальность, поскольку все давно решено. Так что пришлось играть роль, улыбаясь, и довольствоваться горячим чаем с обильными приторными пирожными в виде белых лебедей на корзиночке.

— А как, позвольте спросить, сахар-сырец будет доставлен к нам? Не кораблем же? — после непродолжительной паузы поинтересовался Портников.

— Да, нет. Ну что вы. У вас и моря нет пока! — отшутился Кирсанов.

— Ну да, конечно, в сухом трюме он будет плыть до вас.

Виктор, честно говоря, не понял о чем речь. И только по возвращении домой за ужином в ресторане Анна поведала, что обычно сахар-сырец транспортируется морем на сухопутных судах или танкерах, при этом, особо чувствительный к влаге, он непременно должен храниться навалом в тщательно вымытом и высушенном грузовом отсеке при температуре от пяти до сорока градусов.

— Сухой и горячий… сырец… — подытожил Кирсанов, разрезая столовым ножом поданный официантом антрекот.

— Иначе при высокой влажности он начнет бродить и выделять углекислый газ, — уточнила Анна.

— Откуда ты все это знаешь?

— Когда-то я служила заместителем министра экономики, а потом в коммерции. Порой кажется, это было в другой жизни.

— И в той жизни ты уже имела дело с сахаром-сырцом?

— А также с нефтью, молоком, винами и всем тем, что питает экономику.

— Никогда бы не подумал! Тебе на обложке журнала мод самое место! — одарил любимую комплиментом Виктор Алексеевич.

— Там не так много платят, да и право выбора в основном за мужчиной… — победно улыбнулась Анна.

— Витька! Ты? — окликнул Кирсанова коренастый мужчина в щеголеватом костюме с серебристо-зеленым отливом. Был он небольшого роста, с обаятельной улыбкой на все лицо и аккуратно постриженной узкой рыжей бородкой, как у самого настоящего интеллигента.

— Славка? — не сразу узнал бывшего одноклассника Виктор Алексеевич.

— Ты как здесь? Ох и давно же мы не виделись! Я тут по случаю приобрел небольшой заводик неподалеку от Бреста за смешные деньги, вот праздную с приятелем! А приятель все задавал глупые вопросы, что делать, как делать, я рассказывал, а он подливал и подливал, вот и напился, спит теперь, уткнувшись в стол, — тараторил одноклассник, не давая опомниться собеседникам.

— Заводик? — для поддержания разговора произнесла Анна.

Давний знакомый с нескрываемым любопытством и вожделением посмотрел на спутницу Кирсанова, и глаза его заблестели так сильно, что он готов был уже присесть на свободный стул рядом, но увы, там оказалась сумочка Анны, потому-то так и остался стоять, чуть согнувшись, словно официант, готовый принять заказ.

— Да! Буду делать повидло! В тех краях яблок завались! Вот и линию по производству заказал, на растаможке сейчас. А ты-то как? Где? Ой, простите, я вам помешал, быть может! Разрешите представиться! Я — Вячеслав, одноклассник этого прекрасного человека. За одной партой десять лет, знаете! Списывать давал… всегда! — приземистый мужчина с маленькими бегающими глазками, до наглости самоуверенный, не спешил удалиться к своему столику.

— Познакомься! Это Анна.

— Анна Митрофановна! — неохотно официально представилась спутница Виктора Алексеевича. Что она чувствовала в этот момент, что думала, сидя в кресле с бокалом вина, незаметно постукивая пальцами по столу? Конечно, то же самое, что и Кирсанов, который томился от навязчивого приятеля детства, и казалось, что терпение его лопнет вот-вот, однако он учтиво передал визитку, чтобы поскорее закончить разговор. Славка как будто только этого и ждал, торжественно и громко произнес:

— Заместитель председателя коммерческого банка? Ого! Так ты банкир? Можно ли к тебе за кредитом обратиться? — глаза приятеля вспыхнули с новой силой, руки машинально стали гладить аккуратную бородку в предвкушении удачного партнерства.

— Разумеется! Поспособствую, если что, — неуверенно произнес Виктор, скорее из вежливости.

— Буду рад! Мне определенно сегодня везет! — приятель тут же схватился за идею кредитоваться в банке по знакомству, энергично, крепко пожал руку и, наконец, удалился, чтобы взвалить на плечи подвыпившего друга и убраться с ним восвояси.

— На кой ляд он нам… — раздосадованно произнес Кирсанов. Было видно, что он совсем не рад нежданной встрече.

— Ему же сахар для изготовления повидла понадобится! — медленно произнесла Анна.

— И головняк…

— Почему же? — удивилась она.

— За что бы он ни взялся, всегда наживает одни проблемы.

Полюбить себя

Несколько месяцев Лара пребывала в полном нервном опустошении и недоумении, по привычке ежедневно накрывая ужин на четверых, но, спохватившись, одну тарелку с приборами быстро убирала в старый деревянный буфет со стеклянной витриной. Лихорадочно мыла посуду после скудной трапезы, машинально в выходные и по приходу с работы делала влажную уборку, но вскоре обременительную сию затею забросила, поскольку оказалось, что поддерживать порядок вроде как и не для кого. И так нормально. Интуитивно она не давала чувствам обиды и негодования вырваться наружу, обещая себе держаться, как струна, в трудных жизненных обстоятельствах, полагая, что теперь главная забота — дети, хоть и вымахавшие выше ее ростом. Скоро оставшиеся домочадцы расползлись кто куда и стали редко приходить домой вовремя. Каждый наглухо замкнулся в себе, как в раковине. Правда, проявлялось это по-разному. К примеру, совершеннолетняя дочь пустилась было во все тяжкие, с боевой раскраской, флаконом лака на взлохмаченной голове и сигаретным дымом наполовину с крепким винным перегаром, но вскоре нечаянно влюбилась в человека намного старше ее и все реже вспоминала дорогу домой. Сын порой тоже не гнушался табаком, курил исподтишка, но, очевидно, уход отца из семьи подействовал на него значительно сильнее. Подросток ушел в себя настолько, что иногда за неделю от него нельзя было услышать и полслова. И если летом, отдыхая на даче у бабушки, он смог отвлечься, гоняя с друзьями на велосипеде, то, вернувшись в город, помрачнел и все больше впадал в депрессию, безнадежно закрывшись в своей комнате. Первое время Лара методично пыталась воздействовать на великовозрастных детишек нудными нотационными увещеваниями о вреде курения, вина и встреч с дядей вдвое старше, но все же в итоге совсем оставила материнское воспитание, ввиду абсолютной бесполезности затеи. Ее никто не слышал и не слушал. Лишь по ночам от одиночества вчерашняя жена отчаянно ждала беглеца, глядя на шевеление штор от ветра. Бесслезно утыкалась в подушку, перебирая в голове сцены приземленной супружеской жизни, мучаясь, что же она делала не так. Одного не могла понять Лара: как на долговязого очкастого недотепу, коим многие лета казался типичный среднестатистический совковый муж, могла позариться какая-то статная красивая особа? Ни сбережений у него, ни домов и квартир с дачами, ни бриллиантов отродясь не водилось… Чем он мог приглянуться? Умом? Ораторским искусством? Обаянием? Хотя двадцать лет назад Ларе он понравился… правда, она уже и запамятовала чем.

Однажды, худо-бедно проснувшись, Лара пристально посмотрела на себя в зеркало, заметив темные круги под глазами, дюжину продольных и столько же поперечных морщин, и вдруг решила взяться за себя самым серьезным образом. Не то чтобы по красоте и элегантности соответствовать той тетке, что увела бесстыжего мужа (годы не те!), а из принципа.

— Я себя полюблю непременно! — заявила она безапелляционно и взялась за дело.

Длинные выходные ушли на кардинальное преображение, явив в понедельник утром к рабочему месту женщину во всех смыслах привлекательную: в длинной терракотовой трикотажной юбке, шелковой блузе с глубоким декольте, с ярким маникюром, элегантной стрижкой каре пепельного окраса да жирной черной раскосой подводкой голубых глаз. От коллег весь день обновленная и сияющая Лара слышала только комплименты, искренние и многословные, что прибавило ей острое желание напроситься на ковер к начальству радиостанции, где она трудилась уже много лет. Представив с воодушевлением давно задуманный смелый проект ежедневной игровой радийной передачи, сулящий автору идеи неплохие гонорары, от весьма строгой и принципиальной руководительницы она услышала понимание и одобрение, что еще больше развеселило и подбодрило одинокую гражданку. Правда, к концу рабочего дня давняя подруга восприняла и новый образ Лары, и ее поведение близким к нервному припадку или истерике, уж больно громко и неестественно звучал в эти минуты ее смех, что, впрочем, ровным счетом никак не отразилось на новом прелестном настроении Ларисы Кирсановой.

Теплый сентябрь, вступивший в полной мере в свои права, навеивал дивную романтику с шуршащими листьями под ногами. Лара, в последнее время никуда не спешащая, решила прогуляться до дома пешком. Медленно в обуви на высокой танкетке, что долгое время пылилась в коробке на антресолях, она шла вдоль старинного городского парка с могучими соснами по широкому тротуару с брусчаткой. Глядя на нее, свободную, расслабленную, элегантную, проезжавшие мимо водители дорогих иномарок то и дело сигналили короткими троекратными призывами, отчего женский задор еще больше поднимался в заоблачные выси. В конце концов один автомобиль притормозил и через открытое окно Лара неожиданно услышала приятный низкий баритон с кавказским акцентом:

— Ай, красавица, сколько берешь за раз?

Только тогда романтичная Лара огляделась и поняла, что идет по некогда знаменитой в Советском Союзе стометровке, по которой вышагивали в те времена девушки легкого поведения, поэтому витиевато замахала руками, покачала головой и удивленно расхохоталась: неужто в ее годы бывают жрицы любви? Автомобиль двинулся дальше, и она, намеревавшаяся заглянуть по пути в бар, передумала и ускорила шаг настолько, насколько позволяла высокая танкетка.

Придуманное настроение вмиг пропало, как только женщина переступила порог пустой квартиры. Не то чтобы Лара ждала возвращения беглеца мужа, но расколотая чаша, коей теперь казался некогда теплый семейный очаг, дышала ненасытной горестью. Сын, шумно ввалившись в дом, громко захлопнул перед носом матери дверь своей комнаты, грубо отказавшись от ужина. Просьбы поговорить не возымели никакого действия. Ольга, точно так же не удостаивая мать простым вниманием, в очередной раз не спешила сообщить, придет ли ночевать домой, и постель ее снова оказалась нетронутой. И только занавески чуть трепетали под заунывный осенний ветер, еще раз определенно доказывая, что он не придет.

— Ничего, ничего, все будет хорошо, я справлюсь! — говорила Лара сама себе и засыпала, чтобы в ярких сновидениях, оказавшись на Каймановых островах, насладиться счастливыми мгновениями.

Андрей, закрывшись от внешнего мира, пытался какое-то время учить отрывок из «Евгения Онегина». Однако после несколько раз монотонно повторенных «и лучше выдумать не мог…» подростку вдруг сделалось скучно. Он перешел на «Собаку Баскервилей» Артура Конан Дойля, после чего тоже крепко заснул, уткнувшись в книгу, и очнулся лишь тогда, когда во сне был смертельно ранен профессором Мориарти и упал с обрыва.

Стоит ли удивляться, что следующим утром на уроке литературы Вера Андреевна, завидев виновато опущенные Андрюшины глаза, тут же вызвала его к доске исправлять двойку. И тот, конечно же, вышел. После тихо произнесенной фразы «И лучше выдумать не мог», исподлобья представляя на месте строгого педагога злого гения Мориарти, смолк.

— Продолжай! — приказала Вера Андреевна и надула щеки.

Но Андрей молчал.

— Дневник, Кирсанов, садись, два! Вторая двойка подряд!

На ватных ногах Кирсанов-младший вернулся к парте, открыл дневник и прочитал крупную жирную запись, исполненную красным фломастером на развороте: «Прошу родителей срочно зайти в школу!» Далее под требованием учителя красовалась замысловатая размашистая подпись Веры Андреевны и старательно выведенная двойка, удивительным образом похожая на кровавого лебедя.

Прыжок с трамплина

Кажется, не много времени минуло с момента заключения первого волнительного контракта между Кирсановым и Портниковым, чтобы быстро растущий «сладкий» бизнес «Белого лотоса» пошел в гору. Ах, сахароперерабатывающие заводы страны! Поначалу Виктор Алексеевич, зажмурившись, как перед прыжком с трамплина, заходил в очередную приемную директора и неумело начинал вести разговоры о поставках сырца. Как правило, оказывалось, что его там уже с нетерпением ждали. И все проходило как по маслу. Еще совсем недавно Кирсанов, по вопросам ничтожным и малым открывая кабинеты высокопоставленных чиновников, натыкался на непонимание, порой даже хамство вроде «Денег нет! И не будет!». А тут словно скатерть-самобранка простиралась по щучьему велению. И все образовывалось как по волшебству. Отныне производство на всех сахарных заводах страны, благодаря новым договорам, практически не останавливалось, так что солидный кредит величиной в четыре миллиона долларов США, впервые выданный в банке предприимчивому коммерческому директору, был выплачен скоропостижно и выгодно для обеих сторон. К тому же на крупных сахароперерабатывающих предприятиях в наличии теперь имелось по пятнадцать тысяч тонн тростникового сырца. Еще столько же находилось в пути в сотнях железнодорожных вагонов, чтобы в скором времени явить миру горы кристально белого сахара-песка, расфасованного в мешки из грубой ткани с прочно прошитыми швами, на которых традиционно черной краской по трафарету обозначались товарный знак, стандарт качества и масса брутто и нетто в килограммах. Сезонные пошлины и квоты на сырец, добытые Анной Митрофановной, позволяли успешно работать и дальше. Так что вскоре с полученной прибыли успешная партнерша для заключения новых контрактов вновь направилась в командировку во Францию на брокерскую фирму Sucden, предварительно озадачив Кирсанова множеством важных поручений. Что он и выполнял, обстоятельно и по порядку.

Отвлекаясь от ненужных мыслей по вечерам, привыкший к волнительному присутствию любимой женщины Виктор Алексеевич посредством мистических манипуляций с упоением зажигал ароматические палочки возле кровати и включал «Времена года» Вивальди. Так ему казалось, что она рядом. И в наслаждении засыпал. Скучал ли он по детям? Наверное, но не сильно отдавал себе в этом отчет, так или иначе полагая, что вскоре непременно сможет увидеться и с сыном, и с дочерью, поговорит, объяснит. Правда, с каждым днем это мучительное действо откладывалось на завтра или послезавтра. Когда выяснилось, что отцовский интерес к детям несколько ниже ожидаемого, как снег на голову свалилась нанятая Анной болтливая домработница пенсионного возраста, которая принялась дважды в неделю восторженно мыть полы и гладить белье.

— Ах, какая сегодня чудная погода, не правда ли, Виктор Алексеевич? — замечала она, вытирая пыль с телевизора. — А в магазине напротив сегодня мука исчезла, вы представляете?

Кирсанов молча соглашался. Морально было несколько тяжеловато в присутствии объемной женщины с тряпкой разогревать тушенку и намазывать плавленый сыр на черствый хлебушек, отгоняя ревнивые мысли о возможных «амурах» возлюбленной в Париже. После часовых раздумий Виктор Алексеевич принял единственно верное соломоново решение: три раза на дню питаться в дорогих ресторанах.

Прошествовав мимо услужливого портье итальянского заведения, что расположилось неподалеку, Кирсанов пробрался в дальний угол уютного пустынного зала с множеством ярких люстр, долго соображал, что предлагалось в меню, и, наконец, заказал обеспокоенному официанту принести что-нибудь на его вкус. Ризотто с белыми грибами показалось обыкновенной размазней рисовой каши, и он решил в следующий раз направиться в заведение местной кухни рангом попроще.

Кирсанов вошел в конференц-зал компании строительной фирмы «Астра сервис» без опозданий. К его изумлению, весь руководящий состав трудового коллектива уже собрался. Подобную дисциплинированность за последнее время припомнить было сложно. Виктор Алексеевич не предполагал, о какой повестке дня пойдет речь на заседании. «По всей вероятности, что-то крайне важное, раз такая стопроцентная явка», — заключил он, ненароком заметив на столе в вазе букет бордовых роз и несколько бутылок игристого рядом. Шустрый всезнающий менеджер Медведчук взял на себя приятную обязанность разлить шампанское в узкие бокалы. Остальные коммерсанты встретили вновь прибывшего с искренним воодушевлением, небрежно раскинувшись в креслах. Из-за спин сидящих пахло мандаринами, что-то готовилось и сервировалось неизменной помощницей — секретаршей Наденькой.

— Не рано ли? Рабочий день в разгаре, — заметил Виктор Алексеевич и присел рядом с седовласым генеральным директором Васечкиным. — Что празднуем?

Васечкин залпом осушил игристый напиток, за чем последовала благородная отрыжка аристократа. Умудренный опытом генеральный директор, собравшись с мыслями, поправил синий галстук в желтый горошек. Пьянящий напиток ударил в умную голову, отчего краснощекий руководитель сделался багровым.

— Твой успех! Кто бы мог подумать! Выбор был невелик, закон рынка суров, но ты со своей сумасбродной идеей просто вытянул нас на вершину айсберга!

— Что? Какого айсберга? Что я сделал? — непонимающе, испуганно хриплым голосом бормотал Кирсанов, но в этот момент к нему подскочила Наденька, вручив колючие бордовые розы, а за ней вырос элегантный миниатюрный Медведчук с бокалом игристого.

Кинулась обниматься развеселая Шумилина, очевидно, употребив уже несколько бокалов веселящего вина с пузырьками. За ней Петриков, Метлицкий, Козырев. В общем, все повисли на хрупких плечах Виктора Алексеевича, а тот продолжал недоумевать, полагая, что, быть может, ему за какие-то успехи решили присвоить почетное звание заслуженного строителя, лишь сообщить то ли забыли, то ли не успели. И тогда мелькнула безумная мысль: «А может, я в лотерею выиграл? Впрочем, чтобы выиграть, для начала необходимо хоть однажды приобрести лотерейный билет». Вновь пристроилась обниматься главный бухгалтер, целуя его в щеки.

— Дорогуша, скажите мне, наконец, что случилось? — обслюнявленный Кирсанов начинал терять терпение.

— Дорогой ты наш Виктор Алексеевич! Благодаря тебе мы закрыли все бреши! — торжественно вымолвил Васечкин.

— Все! Такого не было никогда! И трубы оплатили, и сантехнику! Теперь мы сдадим дом в срок! Даже налоги заплатили! И заработную плату с премией! Все! — смеялась Шумилина.

— Со сделки с сахаром-сырцом? — понемногу стало доходить до Кирсанова.

— Ну конечно! — ответил сплоченный неожиданными успехами коллектив хором.

В голове возникла тихая паника. На ватных ногах он кинулся к столу, налил в бокал шипучего игристого вина, выпил залпом и рухнул на кресло. «Что скажет Аннушка? — думал он. — Как же теперь выполнить следующий договор с французской фирмой, когда она вернется с документами? Что скажет?» Но вслух произнес:

— Кто разрешил брать деньги со счета? Не посоветовавшись со мной?

— Я! — тотчас спохватился Васечкин. — А что предлагаешь делать? Ждать, когда нас всех коснутся необратимые неприятности? Зато теперь дом сдадим. В срок!

— И когда средства смогут вернуться на счет? — бледнея, вымолвил Виктор Алексеевич.

— Месяца через три, думаю, — сказал довольный генеральный директор и вытер пот с красного лба.

В глазах потемнело. Кирсанов страшился неизвестности, но более всего боялся потерять возлюбленную. Он встал, шатаясь, снял с вешалки пальто, повертел в руках неизменную спутницу — широкополую шляпу из коричневого фетра — и молча вышел.

Весь вечер и последующий день он слонялся из угла в угол сам не свой, не обращая ровным счетом никакого внимания на болтающую без умолку домработницу Нину Арсеньевну, нагрянувшую в неурочный час, дабы, по-видимому, аккурат к приезду Анны навести порядок.

Накануне возращения подруги он купил свежие цветы, зажег ее любимые ароматические палочки. Когда одинокое такси припарковалось у подъезда, открыл бутылку припасенного вина и, теряя самообладание, нервно грыз ногти на диване.

Анна вошла — нет, вплыла умиротворенно. Присела в прихожей на тумбу для обуви, мило улыбаясь. Кирсанов, опустившись на одно колено, заботливо принялся расстегивать молнию на высоких сапогах, стараясь не смотреть в глаза обожаемой женщины.

— Рассказывай как дела! — иронично посмеиваясь, начала она. — Справился?

— Еще бы! Крутился как мог! — отрапортовал Виктор Алексеевич. И как честный человек, не умеющий молчать о возникшей неприятности более минуты, тут же признался: — Аннушка, дорогая! Должен тебе сказать: я не знал, они без меня решили закрыть образовавшиеся бреши. Чтобы остаться на плаву, но через месяца три вернут. Они обещали! Я не знал, честное слово, — бормотал он, и казалось, вот-вот прольются скупые крокодиловы слезы отчаяния.

— Ну и Бог с ними, не переживай так! — вымолвила Анна, поцеловала спутника в лоб и грациозно удалилась в спальню.

— Ну как же! А новый договор по сахару-сырцу? — торопливо последовал за дамой Кирсанов, по пути понемногу облегченно выдыхая навалившийся ком стресса.

— Забыл?

— Что?

— Ты же заместитель председателя правления родственного коммерческого банка!

— Родственного? — не понял Виктор Алексеевич.

— Да! С недавних пор фирме «Астра сервис», а также ее дочернему филиалу «Белый лотос» принадлежит контрольный пакет акций банка! Благодаря этому дальновидному факту мы снова возьмем кредит! У нас с тобой получилась замечательная кредитная история, кому как не нам вновь выделить необходимую сумму?

— И правда! — несказанно обрадовался Кирсанов. — Ты удивительная женщина! Потрясающая! Неповторимая! Люблю тебя! Очень! — восхищенно лепетал Виктор, с сердца которого, словно гора с плеч, упала неподъемная ноша.

Завороженно он следил за каждым ее элегантным движением, ловил лукавый взгляд, украдкой брошенный на послушного и податливого мужчину рядом, и никак не мог понять, каким образом в такой хорошенькой головке уживаются дальновидный математический расчет, стойкость наравне с гибкостью и легкость принятия важных решений.

Он лег на спину, взял газетку в руки, но дальше первой страницы чтение не пошло. Глаза его понемногу слипались, по телу разлилась дремота, и он с упоением заснул крепким сном счастливого человека.

Гениальный проект

Деятельный Вячеслав Николаевич Широкий после случайной встречи в ресторане с Виктором Алексеевичем не преминул прибегнуть к помощи школьного товарища в получении желанного весомого кредита под баснословный процент. Впрочем, иных в 1998 году уже и не существовало по причине обрушившейся инфляции. Вскоре на полученные (не без знакомства) средства он приобрел в России линию для производства повидла. После выигранного аукциона новый владелец заводика предусмотрительно решил встать на капиталистический, то есть рыночный путь развития. Благодаря этому в небольшом городке районного масштаба непременно буйно расцветет пищевая промышленность, к тому же на единственном предприятии в округе могло бы работать около семидесяти человек. Пусть для местного неискушенного населения заработки виделись небольшими, и все же яблочный джем в новомодной упаковке сулил для бизнесмена привлекательное, отливающее зеленым цветом американских банкнот будущее. Для успеха задуманного дела имелись прекрасные перспективы, с железной дорогой под боком, богатым урожаем яблок под ногами и огромным складом под крышей.

Последний луч солнца, заглянувший в огромный амбар консервного заводишка в белорусской глубинке, лег на рыжеватые залысины представительного его собственника Широкого. Десятки тысяч людей с подобными яркими залысинами и с такими же, как у Вячеслава Николаевича, чистенькими неприметными лицами и серенькими глазками влачили обыденную неискушенную жизнь. Дяденьки исправно ходили в общественную баню по четвергам, вечерами посещали любовницу, особенно после или вместо заседаний на производственных собраниях, быть может, добросовестно веселились в коллективе сослуживцев и ставили себе за правило вовремя не платить за квартиру. Но не их избрала судьба, не им позволила история выдвинуться для дел больших и чудесных.

Вячеслав Николаевич Широкий с детства ощущал себя избранным. Умным, одаренным и талантливым. Особенно когда списывал у соседа и впоследствии за деньги давал списывать другим. Во взрослой жизни ему нравилось чужими руками творить чудеса, он всегда понимал, с кем непременно необходимо завести знакомство, кто в состоянии подкинуть особо ценную информацию о проводимом в скором времени тендере и грядущих поставках самых разных товаров народного потребления. Для будущих прекрасных перспектив и нужных связей, обычно посещая боулинг, Вячеслав Николаевич бросал очередной мяч, филигранно выбивая страйк, и для услаждения картинно садился выпить рюмочку-другую. После первой же опрокинутой стопки его охватывал мираж, что он не какой-то бедный сын советского инженера, а наследник цехового магната с чемоданом наличных денег под кроватью. Уверенной походкой он шел выкурить сигару в специально отведенном месте, чтобы вскоре, выпуская кольца, в разговоре с сильными мира сего молниеносно представить, что женат на дочери миллиардера, первейшей красавице в столице. Периодически они вместе нежатся днями напролет на Карибских островах с бассейнами, в которых плавают золотые рыбки, поедают в местных ресторанах жирную сочную индейку с белыми грибами и изысканное фуа-гра.

Впрочем, фантазия уносила его ровно настолько, чтобы в нужный момент сиюминутно вернуться и просчитать, как заработать на дефиците или излишках. Нет в стране чугуна — узнавал у случайного собеседника на перекуре Широкий, через некоторое время делал заявку, получал чугун и на сбыте зарабатывал приличные деньги. Или, к примеру, кто-то сетовал, что Беларусь поставила во Вьетнам партию отечественных тракторов, а взамен по бартеру получила не деньги, а эшелон риса. В результате у тракторного завода на стоянке пылился эшелон, набитый доверху мешками с рисом, и неизвестно было куда его деть. Мигом на горизонте появлялся бизнесмен Широкий и вкрадчивым голосом предлагал переложить бремя с больной головы на здоровую:

— Покупаю рис, готов заплатить цену выше рыночной!

Директор государственного предприятия с легкостью соглашался и добросовестно отдавал сметливому гражданину запылившийся эшелон с мешками ценной крупы. Что делал Вячеслав? Немногим находчивым гражданам было известно, что по белорусскому законодательству товары, не произведенные в стране, не облагались таможенными пошлинами. Так что эшелон в скорости отправлялся в Польшу, где на перерабатывающем предприятии из вьетнамского риса производилось здоровое детское питание, которое непременно возвращалось, только уже под маркой «сделано в Польше», с чистым наваром для гения экономики в двести пятьдесят процентов.

Как же можно провести эдакую операцию без солидных средств на счету в банке, спросите вы? И будете правы. Для подобных дел Широкий не придумал ничего нового, а усовершенствовал старое: применил беспроигрышную тридцатипятипроцентную финансовую лотерею, или попросту пирамиду, вовлекая в круг все больше знакомых, соседей и родственников. Любой здравомыслящий человек, получая подобные проценты от своих вложений, быстро смекнет: рано или поздно комедия закончится. Но разве кто-то будет думать, что она закончится именно на нем? Так что, не мудрствуя лукаво, при получении очередных баснословных процентов, слушая многовекторные сказки человека искренней добродетели, доверчивые граждане несли свои денежки предприимчивому бизнесмену Широкому, радуясь и предвкушая скорое обогащение.

Месяца через два прибыл заказанный особо ценный груз. Распаковывая его самолично, с вожделением и упоением, в шаге от своей мечты Вячеслав Николаевич радовался, как ребенок, прыгая вокруг, хлопая широко раскрытыми глазами и потирая руки от перспективного сладостного удовольствия, невзирая на печальный факт, что оборудование пришло без каких-либо сопроводительных инструкций. Тем не менее монтаж линии из вакуумной установки и паровых труб случился на редкость легко и ловко, а три умудренных житейским опытом механика высшего разряда со словами «счас сделаем» оборудование запустили. Целая смена работников консервного заводишка оказала новому начальству высокую честь: в первый же час пуска купленной установки, самозабвенно работая без перекура не покладая рук, изготовила аж сто сорок четыре килограмма повидла. На другой час работа неожиданно прекратилась по причине весьма банальной: густое повидло, напоминающее по консистенции джем, бесповоротно застряло в длинных трубах. Добросовестные и ответственные работники из-за страха увольнения не стали докладывать начальству, не унывая, тут же разобрали узкий длинный трубопровод на части, прочистили и промыли, однако через час запущенный конвейер выдал на-гора все те же сто сорок четыре килограмма сладкой густоты и встал. Разгневанный хозяин, узнав о простое длиной ровно в половину рабочего дня, крикнул: «Не морочьте мне голову!» и мрачно удалился в кабинет решать более важные задачи на перспективу, однако на всякий случай вызвал знакомого чудаковатого Кулибина из столицы.

Волосатый умелец-самоучка с большими кулаками, увесистой золотой цепью на груди и старым раздутым саквояжем с инструментами приехал довольно быстро, осмотрелся, почесал сальный затылок, сплюнул и равнодушно вымолвил, сильно картавя:

— Данное оборудование не предназначено для производства повидла или джема.

— Как не предназначено? Почему? — удивился Широкий.

— Масса застывает в трубе из-за конструктивной ошибки. И насосы слабенькие, потому и не тянут, — развел руками Кулибин.

— Не могли бы вы уточнить? — не выдержал удара Вячеслав Николаевич.

— Если отбросить всякую шелуху, российский производитель грубо содрал эту линию у итальянцев, а вообще она предназначена для производства парфюмерной или молочной промышленности. Вот, собственно, и вся проблема.

— Как парфюмерной? Почему? И что же теперь делать? — вытаращил глаза и замахал руками хозяин перспективного предприятия. Он мог смириться с халтурой только в том случае, если она не касалась его лично.

— Можно, к примеру, производить туалетную воду. Правда, для финансовой прибыли нужен как минимум талантливый владелец контрафакта или обыкновенный нюхач, — растягивая слова и грассируя на букве «р», пожал плечами Кулибин.

— Нет, что вы! Для такой работы нужно готовиться к сроку в исправительной колонии, — испугался босс.

— Или купить новую линию, импортную, с широкой трубой, с серьезным программным обеспечением, в котором нужно только и всего, что задать интервалы и отправиться на перекур, — мрачно закончив мысль, Кулибин солидно мотнул головой, достал из кармана помятую папиросу, понюхал ее и тут же положил обратно, очевидно, не в первый раз пытаясь завязать с вредной привычкой.

Рядом примерные работники предприятия в перепачканных спецовках устремились к линии производства, чтобы вновь прочистить и промыть забитые густым повидлом трубы.

— Что-то еще? — умелец, полагая, что сегодня в его услугах более не нуждаются, намеревался вернуться в столицу к привычным гайкам и шурупам.

— А подешевле? — Вячеслав Николаевич Широкий, которого уже терзали выплаченные немалые проценты за кредит, пытался найти иной выход.

— Если даешь хорошие деньги, получаешь хороший товар, если не даешь, получаешь не то, что надо, — ворчливо заметил Кулибин.

— Голубчик, я понял, но что можно сделать сейчас? — не унимался Вячеслав Николаевич. — Как исправить конструктивную ошибку?

— Можно заморочиться — отсасывать вакуумом в некую технологическую емкость, потом доваривать, но вам это быстро наскучит. К тому же вручную не разольешь по порциям, — вздохнул Кулибин с выражением сладости на лице от осознания собственной важности.

Услышав слово «порция», Вячеслав Николаевич молниеносно занял ум мыслями об аппарате порционной упаковки джема для массового потребления в аэрофлоте, поездах или гостиницах, что непременно выведет владельца консервного заводика на крупный международный рынок.

Невыученный урок

В квартале новеньких высотных домов, что выросли как грибы после дождя, посреди усыпанного редкой полынью глиняного пустыря, по обыкновению зияющего перед облупившейся девятиэтажкой, утреннее солнце едва отражалось в стеклянных стеновых панелях небоскребов, уже не так подолгу, как раньше. Лара проснулась не от проблесков света за окном — от едва уловимого легкого шороха в холодильнике: рядом осторожно, словно мышь, пытался наскрести нечто съестное на завтрак ее четырнадцатилетний сын.

— Ты рано! Погоди, приготовлю что-нибудь. — Войдя на кухню, женщина с заспанными удивленными глазами пыталась поправить торчащие непослушные пряди.

— Не надо, мам, у меня нулевой урок… — Андрей откусил отрезанный кружок вареной колбасы и аккуратно уложил его на ломоть несвежего черного хлеба.

— Ну хоть чайку… Когда двойку собираешься исправлять?

— Не начинай…

— Сын, ты же не хочешь всю жизнь улицы подметать… Тебе нужен хороший аттестат… Твой отец…

— Началось…

Сын находчиво облачился в массивные наушники, демонстративно не замечая, как мать недовольно поджала губы, и под ритмичную музыку быстро спустился по лестнице. Вдоль обильно устланных опавшей листвой узких тротуаров еще светили тусклые редкие фонари, обнажая запыленные причудливые скамейки, разноцветную детскую площадку и одиноких, спешащих куда-то горожан. Оглядевшись, подросток неторопливо повернул к остановке трамвая и через полчаса во дворе школы застыл у литой калитки, ведущей к парадному подъезду, заметив в необъятном окне второго этажа здания закадычного приятеля.

— Далеко собрался? — сидя на высоком деревянном подоконнике, Денис в толстовке с черным капюшоном то и дело мрачно подсвечивал лицо фонариком, отчего его фантастический облик все больше напоминал сюжет из популярного сериала «Крик».

— Отгадай с трех раз… — нехотя отозвался Андрей.

— Нет нулевого урока… Поспать не дали, паразиты… — Денис вновь включил фонарик под подбородком, спрыгнул с подоконника и громко рявкнул, пытаясь напугать товарища.

— Я-то не забыл! Мне надо! Чего ты тут торчишь? — Андрей на причуду приятеля должным образом не отреагировал, поскольку давно привык к выходкам друга, к тому же был не из пугливых.

— Андреевна опять посылает в турагентство бабки отвезти…

— Ты же собирался отказаться от услуг посыльного!

— Да! Попробуй отказать! Сожрет и не подавится!

— Ладно! Нужно пользоваться моментом, пойду убивать наповал Андреевну, пора исправить неуд…

Андрей с едва сдерживаемым раздражением и нетерпением заглянул в классный кабинет и увидел, что учительница русской литературы Вера Андреевна у доски разговаривает с каким-то незнакомым мужчиной. Юноша был весьма удивлен, заметив в обычно громогласной и раздражительной женщине кротость и учтивость, о чем свидетельствовали чуть сгорбленная спина и опущенные безвольные массивные плечи. Говорила Вера Андреевна тихо, словно извиняясь, неловко теребя большими пухлыми пальцами пуговицу на пышной, давно вышедшей из моды сатиновой кофте в белый мелкий горошек. Андрей осторожно прикрыл дверь, решив повторить попытку позже. Несколько минут парень слонялся по пустынному школьному коридору, периодически заглядывая в окно и повторяя вызубренный отрывок: «Онегин, добрый мой приятель, / Родился на брегах Невы…» Школьник отвлекся, заметив развязавшийся шнурок на одном кроссовке, присел и устранил неполадку, продолжив: «…Где, может быть, родились вы / Или блистали, мой читатель; / Там некогда гулял и я: / Но вреден север для меня».

Устав от непредвиденного ожидания, Андрей решил, что пора вновь заглянуть в класс.

— Чего тебе, Кирсанов? — Вера Андреевна встретила ученика у самой двери хмуро и недовольно, отчего парень слегка смутился и в недоумении открыл рот, заметив, однако, что незнакомый собеседник по-прежнему пребывал в кабинете.

— Хочу двойку исправить…

— Спохватился! Занята я сейчас! В другой раз. — Вера Андреевна была женщиной вздорной и самолюбивой, она привыкла, чтобы ее приказы исполнялись беспрекословно.

— А может? — подросток ухватился за такую возможность, попытался настоять, тревожась, что в другой раз не вспомнит того, что с таким трудом вызубрил наизусть.

— Ты не понимаешь с первого раза? Тупица! Выйди вон! — низким тоном воскликнула Вера Андреевна несколькими заученными фразами, в одночасье вернувшись к своим привычным манерам.

Андрею волей-неволей пришлось подчиниться. Он понуро спустился в вестибюль, где опять же столкнулся со скучающим одноклассником в капюшоне.

— Сдал?

— Если бы! Андреевна приготовила себе жертву на ужин! Занята она. Вот, кажется, точно убил бы. Как воспитанная тетенька может быть такой хамкой?

— Нам, простым смертным, трудно понять белую кость, — глубокомысленно изрек Денис. — Пошли прогуляемся. Надоело ждать. Может, она уже и забыла, что меня послать хотела…

В унылом рвении юноши покинули вестибюль учебного заведения в тот момент, когда окончился необъявленный нулевой урок. Гулкие коридоры заполнились неразборчивыми голосами прыгающей ребятни, раздался грохот передвигаемых стульев и парт. В дугу согнув спины под тяжелыми ранцами, Денис с Андреем вышли из темных владений глубоких знаний на простор, чтобы в блеске восходящего солнца присесть на пустующие скамейки школьного стадиона и насладиться последними свободными минутами, распекая себя, что явились зря в семь утра, чуть ли не на целый час раньше самого прилежного ученика.

Похолодание

В тот день они сидели тихо, лишь изредка обмениваясь короткими словами, стараясь не докучать друг другу в нахлынувших потаенных мыслях, с той разницей, что у каждого они были своими. Битый час не то что говорить — шевельнуться не хотелось, чтобы не почувствовать от пронизывающего взгляда раздражение и никчемность. Знал ли он когда-либо об истинных поступках любимой? Что связало их в один час, как жила она до сих пор? С наигранным равнодушием Виктор подошел к балконной двери, заметив вполголоса, что весна наступит не скоро. И правда, в стеклянное обрамление просачивалось декабрьское солнце, ослепительное и чистое на студеном безоблачном небе, сверкая на почерневших и оплывших под яркими лучами сугробах.

Анна курила длинные сигареты с ментолом, расслабленно откинувшись в кресле, и рассеянно глядела, как воздух, идущий от открытой фрамуги, слегка морозит старый комнатный фикус в глиняном горшке. Она спросила:

— Ты хочешь все-таки ехать сегодня? Не завтра?

— Если позволишь, — ответил он. — Очень грустно, когда давно детей не видел.

— Тебе никто не запрещал.

— В том-то и проблема. Я сам себе неожиданно запретил.

— Не переживай! Завтра все успеем! — Анна встала, склонила голову к нему, он прижался к ее нежной руке в ответ.

— Хочешь, пройдемся вместе, познакомлю тебя с сыном, — не будучи уверенным, что старшая дочь захочет общаться с отцом, скромно не упомянул об Ольге.

— В другой раз. Иди один.

На душе становилось все тяжелее, и Виктор безразлично ответил:

— Хорошо.

Одеваясь в прихожей, Кирсанов продолжал размышлять о событии накануне, впервые, пожалуй, заставившем мужчину задуматься о том, так ли уж хорошо он знает Анну. Чувственная женщина мгновенно возбуждала страсть, однако что по большому счету Виктору известно об этой красавице, кроме потрясающего наслаждения? Обворожительная леди бизнеса, в котором она могла быть то беспощадной акулой на мировом рынке, держащей в цепких, истинно ежовых рукавицах противника, то беззаветно преданной услужливой лисой с неутомимой заботливостью (именно так по обыкновению она вела себя с Виктором, помогая и подталкивая на самые дерзкие поступки). А еще она была способна из чувства обладания некой особой властью одним щелчком пришибить всякого, кто стоял на ее пути.

В начале их совместного сахарного дела все складывалось как нельзя лучше. Большие объемы поставок, прекрасные рекомендации президента банка, ввиду замечательной кредитной истории, сулили безоблачное существование на многие годы. Но всякий раз, когда в строительной компании возникала очередная необходимость в заемных средствах, Анна мягко подначивала и подталкивала его, подговаривая на ответные действия. В конце концов в фирме «Астра сервис» стало невыносимо жарко из-за острого недовольства Виктора Алексеевича оттого, что зарабатываемыми им на сахаре деньгами дружные компаньоны латали исключительно экономические бреши в завершении строительства жилья или объектов соцкультбыта. После вынужденного объявления ультиматума коллеги принялись ругать Кирсанова, стыдить, но он стоял на своем, точнее на тайно высказанном предложении Анны: разъединить бизнес. С получением нового кредита для финансирования поставок фирмой Sucden на белорусские сахарорафинадные комбинаты сахара-сырца особых проблем не возникло, в том числе и потому, что Кирсанов, кроме всего прочего, не без помощи властной подруги являлся заместителем председателя кредитного комитета банка. Таким образом, вскоре в оборот «Белого лотоса» влилась значительная сумма в белорусских рублях, эквивалентная в общей сложности четырем миллионам долларов США, которые подлежали безусловному возврату через полгода.

— Как же быть, если совершенно невозможно конвертировать белорусские рубли? Откуда взять доллары, чтобы рассчитаться за поставки сырца? — спрашивал он сердито у Аннушки.

— Есть один способ… — отвечала твердо и уверенно некогда служившая заместителем министра экономики Анна Митрофановна.

— И какой же? — упрямо допытывался Кирсанов.

— Надо брать залог наличными, чтобы потом перевести через офшор в латвийский банк.

— Минуя счет «Белого лотоса»? Коммерческая «заплатка» по закону сообщающихся… счетов?

— Ну конечно!

— И концы в воду? — начинал понимать Виктор Алексеевич.

— Что поделать, милый, такое время! Благодаря моим знакомствам с «небожителями» из высших сфер общества можно будет такие дела вершить! Так сказать, деньги ваши — прикрытие наше.

Кирсанов колебался недолго. Казалось бы, что в этой схеме неясно? Учредителями новой фирмы с долями в пятьдесят процентов уставного фонда являлись Виктор Алексеевич и Анна Митрофановна. Однако, ставя подпись на документах, Кирсанов лишь намедни обратил внимание на иные инициалы после ее фамилии.

— Кто это А. С. Сидорович? — неловко спросил он.

— Мой сын, — был ответ. — Какие-то проблемы?

— Да нет, — поразился он.

Оказывается, Виктор владел фирмой на паях с сыном Анны Александром, о существовании которого даже не подозревал. Понятное дело, фактически компаньоном была та, что проторила дорогу в весьма рентабельном и изученном ею бизнесе. Однако находил ли он забавным то, что владел предприятием на паритетных началах с человеком, которого в глаза не видел? Более того, мужчина и понятия не имел, что у нее есть сын! Взрослый? Самостоятельный? Чем занимается? Где живет? Так может, и муж есть? Фиктивный, законный — неважно! Прибавьте к этому, что при более близком знакомстве Виктор не раз расспрашивал Анну о прежней ее жизни, но всякий раз подруга уклончиво отвечала, что как-нибудь позже обязательно расскажет эту неинтересную историю. И знакомы они вот уже скоро год. Вместе живут, развлекаются, а также изнуряются в трудах и заботах с раннего утра до позднего вечера, зарабатывают сумасшедшие барыши. Он даже терялся порой, не зная, куда девать такую кучу денег. Но всякий раз в разговорах о прошлом она хмурилась, подолгу молчала, не поднимая глаз. В конце концов, Кирсанов перестал любимую мучить расспросами.

А он сам? Рассказывал ли он о своих детях? Как же мог он расхваливать собственных замечательных талантливых наследников, глядя, сколь прохладно и вскользь она оценила цветное изображение Ольги и Андрея в рамке, стоящей на прикроватной тумбе? Бывали минуты, когда не сразу, но непременно хотелось прижаться к Анне, рассказать об отпрысках, какими славными и долгожданными они явились на свет. Правда, нужно было видеть, каким холодным взглядом она провожала бегущих навстречу по двору озорных соседских детишек, рассерженно и порой развязно переводя разговор на иную тему. И теперь он точно уверовал в то, что в сыне Анны, а может, в ее прежней жизни в целом, существовал некий изъян, и говорить о нем не то что неприятно — мучительно больно, оттого любимая и не хочет делиться. Так они и жили рядом — два незнакомых противоположных человека, которые, как известно, притягиваются.

Дома Виктор детей не застал. Будучи робким от природы, в силу прежней привычки, он не сразу стал открывать входную дверь позабытым в кармане ключом, поначалу протяжно нажимая на кнопку звонка. Нежданная встреча с бывшей женой получилась странной, когда из межкомнатной двери выглянула обновленная Лара со стильной прической каре на ярких пепельных волосах. Он-то по наивности предполагал, что его прежняя женушка днями напролет сидит в сторонке и горюет по ушедшей юности и мужу-невозвращенцу, а тут нате, здрасте! Стройная, красивая, словно заряженная своей верой в торжество свободы и равенства! Так что внезапно мужские мечтания вылились в нахлынувшую тоску по безвозвратно утраченному времени.

— Ты сногсшибательно выглядишь, — опешил он, как и большинство мужчин, привыкших видеть глазами.

— Чем ночь темней, тем ярче звезды, — парировала Лара. — Зачем пожаловал?

— Хотел детей увидеть, — заговорил сперва тихо Кирсанов.

— Вспомнил… Нет их дома. Не прошло и девяти месяцев…

— Знаю, прости. Не понимаю, как это случилось…

Помолчал немного. От возникшей паузы стало жутко, и он продолжил окрепшим тоном со сталью в голосе:

— Я деньги принес, возьми себе, пожалуйста, и Андрею с Ольгой передай. Как они? — не дожидаясь ответа, Виктор достал из потайного кармана пиджака портмоне и выложил все, что было в нем.

Потрясенный нахлынувшими чувствами и разбитой усталостью, но торжествующий от нежданного благородного поступка, он опустился на стоящую поодаль тумбу для обуви, откинувшись к настенной вешалке с верхней одеждой.

Когда муж исчез, Лара неподвижно застыла у входа в зал, а после, устав стоять, почувствовала дремоту и медленно побрела в сторону ванной. И дойдя до двери, на какое-то время остановилась в раздумье, обернувшись на стопку денег, оставленных на тумбе, затем, ничтоже сумняшеся, взялась за ручку и, затворившись на крючок, долго-долго под душем смывала горечь.

Дом инвалидов

По скором возвращении домой, если можно назвать подобным словом уютное гнездышко, свитое влюбленными на съемной квартире в тихом центре города, Виктору вдруг сделалось дурно. Лицо его побледнело, как алебастровая маска, он словно стал терять сознание, покачнувшись, почувствовал, что нечем дышать, и едва не упал навзничь. Внимательная и заботливая подруга уложила болезного в постель, мягко похлопав по щекам. И как только мужчина стал приходить в себя, удалилась на цыпочках в кухню, чтобы принести через несколько мгновений свежезаваренный чай в фарфоровой кружке. За окнами почернело. В зимнем морозном воздухе мелодично завывала вьюга. Анна опять выразила неизменную готовность зажечь такие притягательные своим неповторимым запахом ароматизированные коричневые палочки, тусклый свет от которых едва отражался в круглом зеркале напротив кровати и на бледном лице Кирсанова.

Виктору полегчало, но его слегка бросило в жар. Мужчина приподнялся на высокой белоснежной подушке, запрокинув голову, тогда как Анна растерянно ходила по сторонам, вдруг заговорив спокойно, тихо и уверенно:

— Завтра берешь выходной.

— Зачем, милая? Я в порядке! — заверил он. — Не знаю, что это на меня нашло.

— Поедем в одно место. Давно хотела рассказать, но не решалась, — произнесла она вкрадчиво, прикрывая широкий лоб изящными ладонями с длинными утонченными пальцами.

Она аккуратно присела на краешек кровати. В глазах ее то и дело отражались дрожащие цветастые огоньки проезжающих машин; когда они гасли, комнату под завывания вьюги опоясывала темнота. Виктор осторожно вглядывался в черты любимой женщины в надежде услышать хоть какое-то объяснение, почему до сих пор ему ничего неизвестно о прошлом самого близкого человека.

— Ты знаешь, у меня есть сын, он в Кобрине, в интернате для инвалидов, которым показан постоянный медицинский уход и посторонняя помощь. Раз в месяц я туда езжу материально поддержать всех, кто в этом нуждается.

— А где его отец? — почему-то спросил Виктор.

— Мы не общаемся, — был односложный напряженный ответ, после которого более ничего не хотелось о нем знать.

— Поэтому ты сына вписала в учредители вместо себя? — вымолвил он, наконец, после долгих раздумий.

— Должна я что-то оставить сыну, понимаешь? — глаза ее в одночасье немного увлажнились.

Часы текли. Взгляд его рассеянно блуждал в поисках ответов на оглушительные известия. Нежно и благодарно он поцеловал край ее шелковой пижамы. «Конечно, — размышлял в ужасе, — я подозревал о каком-то изъяне, и предчувствие меня не обмануло! Как же трудно с этим жить! Сын-инвалид… Это объясняет ее отношение к детям, особенно к здоровым красивым озорным мальчишкам на улице, у нее же ничего этого нет! А я болван, нюни распустил, отдалился, бросился к бывшей жене, но чем, чем я могу Анне помочь? Разве что на самом деле взять выходной и поехать, навестить, познакомиться, раз она так хочет…» — думал Виктор без остановки. От жара после выпитого чая редкие волосы его взмокли на висках, вены на жилистых руках вздулись, и, в конце концов, к четвертому часу ночи глаза слиплись, и он безмятежно уснул. Грезились ему смутные облака и лошади на скачках, где он был одним из жокеев и безудержно рысью летел навстречу ветру за горизонт.

Золотилось солнце на снегу весь проделанный длинный путь, искрились округлые нетронутые сугробы, и только после поворота к интернату, когда небесное светило скрылось, громадные ледяные глыбы погрузились в устрашающие тени. Припарковавшись, Анна решила сходить к охране на разведку. Вернувшись, посетовала, мол, пустят внутрь здания только ее одну: во-первых, по причине внезапного карантина, во-вторых, в качестве постоянного спонсора.

— Не волнуйся, мы что-нибудь придумаем.

Ноги в автомобиле замерзли быстро, Виктор вышел из салона и, стоя у парадного подъезда, принялся ждать с бьющимся сердцем. О том, какой будет встреча и случится ли она вообще, мужчина не думал, однако разволновался не на шутку. Никто не шел. Вокруг стояла гробовая безветренная тишина. Виктор ждал, что вот-вот откроется дверь и, встретив радостно мать с сыном, он скажет быстро и воодушевленно заготовленные искренние слова. Наконец скрипнула дверь, послышались шаги по хрустящему снегу где-то наверху. Отбежав подальше от стены, дабы получше разглядеть, Кирсанов заметил на парадном открытом балконе второго этажа интерната рядом с Анной высокого красивого статного парня, управляющего инвалидной коляской, на которой сидел завернутый в клетчатый плед скрюченный человечек небольшого роста. Все трое крикнули: «Виктор, мы здесь!» и жадно помахали руками. Человечек в коляске крикнул что-то еще, но разобрать слова было не под силу. Кирсанов оцепенел на некоторое время, неловко помахал в ответ, проникшись тем, как полные блаженства глаза несчастной матери блистали, как солнце, нелепо и ярко. Вскоре невиданная энергия, дерзкая решительность помочь бедной женщине овладели им. Он был совершенно уверен, что сможет свернуть горы, лишь бы быть с ней. Теперь картина предстала с потрясающей ясностью, и стало понятно, чего жаждала его душа, его сердце, — повиноваться ей, такой умной, такой красивой и такой несчастной в своем удивительном предпринимательском таланте.

— Извини, не получилось договориться на пропуск внутрь, но ты ему понравился! — весело отчиталась Анна.

— Правда? — удивился Кирсанов, садясь в машину.

— Ну конечно, в следующий раз удастся поближе познакомиться, когда снимут карантин.

— Надеюсь!

— Едем!

Служебное рвение

В канун Рождества потешный и прежде ни в чем особенном не замеченный коммерсант в фетровой шляпе решил созвать экстренное заседание всех главных специалистов и учредителей могущественной фирмы «Астра сервис». Такого служебного рвения от скромного очкарика Кирсанова прежде сослуживцы никогда не наблюдали, но все же в назначенный час примкнули к важному совещанию хотя бы из уважения к тому факту, что застенчивый коммерческий директор, ведущий в бизнесе неожиданное и особо выгодное сахарное направление, в уходящем году спас предприятие от неминуемого краха.

Как говорил в этот день Кирсанов, то и дело поправляя роговую оправу! Смелое и гордое, будто бы им самим придуманное решение выдавить конкурента из поля зрения при ближайшей видимости, не уронив в полную чашу и капли сожаления, лилось мощно, как из рога изобилия. Все оттого, что кредитные деньги на счет «Белого лотоса» поступили, но получить беспрепятственный доступ и право подписи платежных документов, как и контроль за движением денег, до сих пор мог только генеральный директор Васечкин, в отличие, скажем, от Виктора Алексеевича, который оставался пусть и высокопоставленным, но все же чисто техническим исполнителем.

— Как? — медленно заговорил первым, выкатывая глаза и багровея, генеральный директор с большим мясистым носом, до которого сразу дошла изложенная долговязым коммерческим директором в фетровой шляпе суть. — Как это ты ловко придумал подмять под себя бизнес, которому я посвятил тридцать лет!

— Нет, ну надо же! — вторым захотел выговориться коммерческий директор Глуховский, тараща глаза не меньше начальства. — Этот негодяй давно задумал скинуть законных владельцев, имея такие деньжищи на руках!

— Никак нет! Речь только о «Белом лотосе», я не готов мириться с тем, как вы без спросу распоряжаетесь деньгами, мною честно заработанными, не считаясь с намеченными планами! — в свое оправдание почти перешел на крик Кирсанов.

— Как ты осмелился поднимать такой вопрос? — бессмысленно пролепетала главный бухгалтер Шумилина, отчетливо понимая, что разделение полномочий может стать началом конца.

— Я не собираюсь финансировать нерентабельный бизнес, — имея в виду начавшееся строительство подземного города, в ответ пробурчал Виктор Алексеевич. — Мне пришлось брать новый кредит, чтобы рассчитаться за поставки сахара-сырца! А где обещанные деньги, которыми вы так ловко залатали дыры? Три месяца на исходе!

— Да кто ты такой? — бешено крикнул Васечкин, затопав в ярости ботинками.

— Или я стану полновластным распорядителем «Белого лотоса», или…

— Или что?

— Или вы меня больше не увидите! — осмелился выговорить Кирсанов, сняв от волнения запотевшую роговую оправу, и твердо последовал к точь-в-точь намеченному Анной плану.

На услышанную угрозу Васечкин двинулся вперед, еще более багровея. Остались ли глухи к неожиданному повороту сослуживцы? Отнюдь. Правда, сидели тихо, затаив дыхание, боясь спугнуть высокое начальство. И только в глубине зала заседаний было слышно, как, нечто бессвязное бормоча под нос, бухгалтер Шумилина нервно дергала рукой синий скоросшиватель.

Впрочем, инициированный конфликт с соучредителями завершился так же быстро, как и начался, и не только назначением нового директора и полной капитуляцией Васечкина, от страха не готового рассматривать уход Кирсанова — потенциального владельца сахарных миллионов, но и выделением Виктору Алексеевичу трех квартир в многоэтажной новостройке по сходной цене. Минуты спустя дружный коллектив всецело присоединился к великому почтению осмелевшего директора в фетровой шляпе. Новоиспеченный начальник без промедления взял на себя все имеющиеся активы, долговые обязательства по возврату кредитов, не колеблясь, тут же издал первостепенный приказ о своем дивном назначении и в тот же день представил в банк карточку с образцами своей подписи распорядителя по счету закрытого акционерного общества «Белый лотос», обеспечив таким образом полное бесконтрольное распоряжение денежными средствами и товаром.

Чтобы не мозолить глаза и без того нервным учредителям, вскоре после Нового года по приказу Кирсанова бухгалтерия и все сотрудники «Белого лотоса», связанные с реализацией сахара-сырца, с полными коробками, набитыми бесценной документацией, важно покинули головной офис «Астры сервис» и оказались на новом месте в модном офисе Анны Митрофановны на окраине города.

Само собой разумеется, по одной и той же схеме постепенно кредитные средства из оборота «Белого лотоса» рьяно и безвозвратно улетучивались, словно песок, утекающий сквозь пальцы. Сахар беспрепятственно реализовывался за наличный расчет или через счета фирм-однодневок и офшорных компаний, с небывалой легкостью минуя счет закрытого акционерного общества. А дальше просто: все четыре миллиона долларов США инвестировались в только что созданную фирму «Ди Лель» — естественно, без каких-либо кредитных обязательств. Разумеется, дабы оправдать появление у фирмы-новичка огромных оборотных средств и каким-то образом отразить их в бухгалтерском учете, Виктор Алексеевич и Анна Митрофановна предусмотрительно состряпали немалое количество фиктивных договоров займа. «Все так делают!» — резюмировала активные действия элегантная леди в идеальном красном брючном костюме. И скромный компаньон был с ней согласен.

— Какой бизнес! Боже! Какой «сладкий» бизнес! — при воскуривании палочек, источающих удивительно притягательное благовоние, воскликнул Виктор и обнял горячо любимую подругу.

Дело спорилось удивительным образом по блестящей накатанной колее. Через некоторое время сладкая парочка, наделенная небывалыми одинаковыми служебными полномочиями за счет быстрой оборачиваемости денежных средств в сахарном бизнесе, оплатила и вскорости получила для реализации с одного белорусского сахарного комбината двадцать с лишним тонн готовой продукции. Причина получения оказалась весьма банальной: поскольку объемы производимого сахара превышали объемы продаж и складские помещения любого аналогичного предприятия были загружены под завязку, комбинат был вынужден подыскивать свободные площади на стороне. Как раз под рукой оказались Анна Сидорович с Виктором Кирсановым. Дело оставалось за малым: полученный для реализации маркированный белый сахар, упакованный в ящики из гофрированного картона, тоже надо было куда-то пристроить.

Выгодное предложение

Директор консервного заводишка Вячеслав Николаевич Широкий гордился тем, что был одноклассником заместителя председателя правления крупного столичного коммерческого банка и мог в любой момент взять кредит под немалый процент. Нужно добавить, что к концу девяностых годов двадцатого столетия сделать это без надежного знакомства в банковской сфере было практически невозможно, поскольку к обозначенному времени в Беларуси сложилась кризисная ситуация в вышеупомянутом секторе экономики и прежде всего в сфере кредитования. Задолженность по невозвратным пролонгированным кредитам была катастрофическая: триллионы рублей и миллионы долларов исчезали, испарялись, превращаясь в нечто невидимое и необратимое. Это создавало весьма неприятную угрозу для нормального функционирования всей банковской системы и отрицательно сказывалось на финансово-экономическом положении страны.

Вячеслав Николаевич прибыл в столицу рано, долго толкался в пустынных коридорах банка «Приток» в надежде без приглашения попасть на прием к начальству, затем, устав от неизвестности, пошарил в карманах брюк визитку, переданную Кирсановым при случайной встрече в ресторане, но, не отыскав ее, подозвал свободную секретаршу и велел набрать номер одноклассника.

— Только живее, к обеду я должен быть на другой фирме за ответственной работой, — сказал недовольно и важно Кирсанов, приглашая Широкого в кабинет.

Вячеслав Николаевич быстро изложил суть вопроса, кладя на колени тяжелую походную сумку, мотнул шапкой и глянул на одноклассника с недоумением.

— Живее, живее, — повторил Кирсанов, не понимая, что, собственно, от него хотят.

— Я и говорю: кредит нужен. Купил одну линию, оказалась бракованной, теперь надумал исправить положение, у турков купить линию для производства халвы, чтобы не возить с далекого берега турецкого, а прямиком из области в Минск и Москву.

— Сколько?

— Да немного, кажется.

— Готовь документ на совет, подтверждающий, что имеешь возможность полностью оплатить любую сделку. А потом можно делать халву. Сахаром могу подсобить…

— Я полагал, что на все вопросы, необходимые для получения кредита, в том числе кредитоспособен я или нет, за меня отчитается твой банк. По старой дружбе…

— Старик, это уже слишком…

Широкий неловко вылез из неудобного черного офисного кресла, поставил на стол приготовленную по такому случаю полулитровую бутыль коньяка и пошел прочь, растерянно блуждая глазами.

«Где я ему такую справку найду, тоже мне, товарищ! Одноклассник! Со справкой в любом банке можно устроить кредит за такие-то проценты! При том, что один на мне уже висит…» — в расстройстве думал владелец провинциального консервного заводика. И все же не был бы он истинным предпринимателем, если бы по пути к вокзалу не натолкнулся на дивное заведение под названием «Мистраль», куда неведомым ветром его занесло намедни. Пару недель назад в преддверии романтических новогодних фейерверков, в уютном кафе медленно потягивая из хрустального стакана виски, он узрел юную роскошную красавицу в узких штроксовых джинсах. Поленька очаровала Широкого до такой степени, что он, вмиг позабыв про горячительный ирландский напиток, кинулся к ее ногам очаровывать, очаровывать и очаровывать, прикладывая множество умений в искусстве обольщения и красноречий. Девушка поначалу сторонилась, в недовольстве надувала пухлые губки, отворачивалась от надоедливого ухажера и закатывала глазки, но после парочки вполне забавных анекдотов на ужин вдвоем согласилась. Дивное итальянское мороженое после сытного жаркого и бутылочки грузинского киндзмараули сделали свое дело. Поленька удостоила Широкого клочком салфетки с номером телефона и адресом гостиницы, где красавица служила администратором. Образ одинокой девушки, какой ему запомнилась Поленька при свете вечерних фонарей кафе, воодушевил его и подсказал выход из положения.

Была несравненная прелесть в этих зимних днях, ярких и морозных. На пути к маленькой кирпичной гостинице, названной в честь круглой даты с момента осуществления Октябрьской революции, Широкому встретились пышные сугробы, спящие груднички в колясках да их нервные молодые мамаши. Вдоль утоптанных тропинок только и видны были мрачные ограды и решетки вокруг школ и детских садиков. Вот «жигули» где-то посигналили звучно и спешно уехали. Рядом с большого разлапистого дерева взвились кем-то напуганные черные вороны, покружили, каркая на весь свет, и угомонились, вернувшись на прежнее место. И опять воцарилась никем не нарушаемая тишина. На отдаленном открытом балконе хрущевки Широкий увидел издалека пышущего жаром и сигаретой облаченного в старую дубленку дядьку внушительных размеров, и лишь ему одному было доподлинно известно, как пройти к нужной гостинице.

Поленька, заприметив Вячеслава Николаевича, вдруг зарделась густо, щеки то ли после мороза, то ли от смущения запылали, и, отведя большие круглые глаза, она положила трубку телефона на длинном витиеватом шнуре и улыбнулась.

— Как вы меня нашли? — наконец спохватилась девушка.

— Милая, ты сама сказала. Хотя даже в центре столицы отыскать это пристанище командировочных граждан оказалось не слишком легко, — самодовольно рассмеялся Вячеслав, любуясь модной облегающей кофточкой юной девы.

— У вас здесь дела? — спросила она.

— Хочу пригласить тебя в ресторан, — глядя в упор, играючи, словно кот с маленькой и глупой мышкой, произнес он.

— В ресторан? — переспросила она, изумившись.

— Или ты предпочитаешь кино? — насмешливо и почти цинично парировал Вячеслав.

— В кино холодно! — приняла вызов Поленька.

— Когда заканчиваешь смену?

— Минуту. Сейчас узнаю.

Она умчалась так же быстро, как и появилась вновь, выпалив, что договорилась и можно идти прямо сейчас, умолчав, что буквально на коленях упрашивала старенькую сухенькую уборщицу бабу Лиду подменить ее, напрочь позабыв о данном не однажды обещании никогда подобного не совершать.

— Ну баба Лид, в последний раз, мне очень нужно, позарез!

— Попадет мне от директора, ей-богу! Сколько ни обещай, а запретный плод всегда тянет! — вздохнула резвая для своего возраста баба Лида и закинула мокрую тряпку со шваброй в служебное помещение, сбросив туда же мокрые перчатки и рабочий синий халат.

— Потому что сладок! — в ответ прокричала Поленька, и след ее простыл.

Баба Лида вымыла натруженные морщинистые руки, поправила выбившуюся из-под тонкой косынки прядь седых волос и, покачав головой, тихо произнесла одно слово:

— Вертихвостка!

Они шли по аллеям зимнего запущенного парка. В нем было свежо и тихо. В морозном воздухе пахло свободой, во всяком случае, так казалось молоденькой девушке, которая в поисках своего устроенного счастья лепила сытое будущее прямо сейчас. Склонив голову, она, улыбаясь, слушала учащенное дыхание и трепетное щебетание Вячеслава, разглядывая кору обнаженных многолетних сосен и покрытые снегом величественные пригорки, остро чувствовала, как скоро будет повелевать этим вдвое старшим ее бизнесменом.

— Поленька, дорогая, не буду ходить вокруг да около. У меня к тебе предложение, — начал разговор Широкий в ресторане, съев обильного зажаренного шницеля с картошкой фри.

— Вы не слишком спешите, Вячеслав? — Полина, разумеется, подозревала, что предложение руки и сердца последует от влюбленного чуть полысевшего принца, однако не рассчитывала, что это произойдет на второй встрече.

— Нисколько, — смекнув, о чем подумала девица, расхохотался владелец заводика, но после рюмки коньяка продолжил: — Сколько ты получаешь? Хотя можешь не отвечать, полагаю, немного платят сегодня администраторам государственной гостиницы. Я буду платить втрое больше. Пойдешь ко мне работать? Я ищу красивую молодую поросль для продвижения бизнеса!

— Что надо делать? Интим не предлагайте! — пролепетала Полина, устыдившись первых пришедших на незрелый ум мыслей.

— Нет, что ты! Все по закону. У меня есть небольшой завод. И мне нужен директор.

— А вы разве не директор?

— Я — владелец, а нужен директор, управляющий. Это две должности, которые не может исполнять один человек, понимаешь? — перешел к пышному десерту Вячеслав Николаевич.

— Вы решили уволиться?

— Зачем же? Я останусь председателем наблюдательного совета! — уточнил Широкий.

— Почему я? У меня нет образования и опыта, — недоумевала Поленька.

— Об этом не беспокойся. Я буду говорить, что надо делать. Тебе только послушно исполнять. Сможешь? Да, кстати, нет ли у тебя закадычной подружки, такой же красивой?

— Есть… А зачем? — все более запутывалась юная леди.

— Я бы взял ее на работу твоим заместителем. Или главным бухгалтером. Чтобы друг дружке помогали в случае чего, — все настойчивее напирал Широкий. — Как ее зовут?

— Викой.

— Прекрасно! На днях мы подготовим документы на право твоей подписи и о материальной ответственности, получим кредит на покупку турецкой линии для производства халвы. А пока вы с Викой напишите заявление на увольнение. В качестве бонуса я отправлю вас на воздушно-голубое Красное море в Египет. Самое время поплавать в прозрачной воде с многоцветной палитрой местных рыбок!

— Куда? В Египет? — не верила своей удаче Полина, которая за свою двадцатилетнюю жизнь дальше Крыма не летала.

Последний аргумент находчивого бизнесмена наповал обезоружил девушку. И она, поразмыслив над тем, что ее заработка едва хватает на оплату арендованной комнаты на краю столицы и, кабы не мамины закатки, давно бы по миру пошла, а в маленьком городишке, как две капли похожем на ее родной районный центр, ей с подружкой уготован номер в местной гостинице, который не только оплачивать, но и убирать не придется, с трепетом сообщила:

— Я согласна!

Заслуженный артист

В солнечное окно за нагретой фрамугой у арки, что разделяла дворовое пространство на неравные две половины, среди убранного льда в почерневших сугробах Лара увидала припаркованный дорогой автомобиль ярко-красного цвета. Каково же было удивление женщины, когда из машины выбралась Ольга, ее взрослая дочь. В короткой шубке она, словно птичка, выпорхнула из фешенебельного салона, возбужденная то ли быстрой ездой, то ли галантным кавалером, который тут же вышел, чтобы поцеловать прелестную даму на прощание. «Боже мой! — ужаснулась Лара. — Он же ей в отцы годится!» — причитала она, приметив с ходу посеребренную шевелюру избранника дочери и его шикарное драповое бежевое пальто с норковым воротником. Ольга стала рыться в сумке через плечо, но мужчина настойчиво остановил спутницу, достал из потайного кармана бумажник и выделил ей внушительную пачку денежных купюр. Длинное пальто приятеля в солидном возрасте было наполовину расстегнуто, приоткрывая подтянутый живот в ярком пуловере. Лицо его раскраснелось, голова запрокинулась в поисках чего-то важного. Поблуждав по этажам, взгляд мужчины, наконец, встретился с глазами Лары в окне, и был он полон дружелюбием и открытостью.

— Кто это был с тобой? Сколько ему лет? Он же тебе в отцы годится! — затараторила встревоженная Лара, как только дочь явилась на пороге.

— Мам, с кем хочу, с тем и встречаюсь! Взрослая уже, понимаешь? — весело ответила Ольга.

— Ты хоть знаешь, чем он занимается? Откуда у него средства на дорогую машину? И деньги. Откуда они? Он бандит? — не унималась возбужденная мать.

— Мам, не волнуйся! — девушка, поправив соломенные волосы, уткнулась в родную щеку и чмокнула ее. — Николай — никакой не уголовник, он артист, поет в национальном оркестре. У нас все хорошо! Я непременно тебя познакомлю, как только представится случай.

Как всякая мать, после таких слов Лара успокоилась, по крайней мере сделала вид, полагая, что некий положительный эффект от общения с артистом, хоть и много старше дочери, все же наблюдается. Ольга не была дома почти три недели: как ушла перед самым Новым годом, так и поминай как звали. Порой по вечерам звонила матери напомнить о себе. Раньше хоть на пару минут забегала сменить одежду, а нынче с обновленным не без помощи приятеля гардеробом надобность заглядывать домой и вовсе отпала. Одна отрада — с появлением поклонника в солидном возрасте взрослая дочь заметно преобразилась, стала мягче, ласковей, женственней, что ли, исчезла ее приверженность панковской моде с длинными широкими джинсами в форме труб и черной кожаной курткой с тяжелыми цепями и пирсингом, явив миру на небольшом каблучке прелестную молодую особу с прехорошеньким личиком.

Тем не менее Лара была в восхищении от ее неожиданного визита, тотчас захлопотала на кухне, поставила на стол тарелочки с пирожными.

— Отец заходил! — сказала, налив дочери кофе.

— И? — поперхнулась Ольга.

— Денег вам оставил, — с иронией произнесла мать, скосив глаза на угловую полку с бумажным конвертом.

— Мне его деньги без надобности. Путь братишка забирает, если не побрезгует. — Замерев на несколько минут, изумленная Ольга уставилась в одну точку и добавила: — Скажи, ну что она забыла в его постели?

— Доча, не надо…

— Почему? Признайся честно: он абсолютно не похож на Алена Делона, разве что не пьет одеколон. Застенчивый замухрышка… Я так понимаю, он всегда таким был, с очками роговыми несуразными из прошлого века. Что угодно могу предположить, но не понимаю, зачем этой шикарной женщине…

— Ты ее видела?

— Да, пришлось как-то в одном баре. Мам, она выглядит как голливудская звезда, зачем он ей? Прямо нутром чую, что отец, пустившись во все тяжкие, не может предположить, сколь роковой и мистической окажется эта встреча с удивительной красавицей, вскружившей голову пятидесятилетнему человеку.

— Он от нее уже не сбежит, значит… — тихо произнесла Лара.

— Нет, мам, прости, ты прекрасно выглядишь, особенно теперь, но…

— Не наше это дело. Не нам судить… Тут химия какая-то… Ты сама-то выбрала вдвое старше себя…

— Это — другое! Я люблю Николая, любви все возрасты покорны!

— Лишь бы эти чувства не заканчивались за поворотом!

— В чем я абсолютно уверена — так в том, что он не бросит меня!

— Жизнь покажет! «О, мой застенчивый герой, ты ловко избежал позора. Как долго я играла роль…»

— Ладно, мам, побегу, не до Ахмадулиной. Пора!

Вечером Лара долго сидела с книгой да так и уснула в кресле, резко очнувшись от неуклюжего шороха сына в прихожей. Андрюшка отвечал на расспросы поспешно, с дрожащей ухмылкой на губах, сам не понимая, что говорит. Впрочем, и так было понятно: деньги отца он легко стал тратить на пустые увеселительные затеи. «Ну и пусть», — думала Лара, стыдясь своих мыслей. На другой день она без толку ходила по комнате, томясь, не зная, что делать. Попыталась позвонить подруге, чтобы завести шутливый разговор. Увы, отвлечься в законный выходной не получилось: той не оказалось дома. И вдруг несколько раз подряд стал трезвонить телефон, кто-то в трубке настойчиво молчал и дышал. Лара несколько раз спрашивала: «Кто это?», но ответа не последовало. Очередной звонок разбудил среди ночи. Нахально и развязно чей-то женский голос кричал в трубку о неверном муже, о том, как он проводит время с любовницей. И все в таком духе. Лара отреагировала молча, отключив аппарат. В ней начала зарождаться ненависть к мужу, которого еще совсем недавно она считала самым близким.

Случайные подарки

Пахнущая духами широкая фигура Веры Андреевны, показавшаяся из-за двери кабинета русской литературы, выглядела сегодня на редкость праздничной. Учительница была высокого роста, с покатыми плечами и сутулой спиной. В большой ярко-красной атласной блузе поверх длинной черной расклешенной юбки, с гладко уложенными волосами под широким кожаным обручем, густо накрашенным ртом, над которым сияли тонко выщипанные брови и большие карие глаза, явилось само благодушие.

— Здравствуйте, вы меня искали? — стоя у двери, боязливо промямлил Андрей, глядя снизу вверх на объемную, пышущую отменным здоровьем стать преподавательницы.

— В город надо на фирму съездить, Кирсанов. Недалеко, остановок пять, не больше, — громогласная Вера Андреевна явно пребывала в приподнятом настроении, по неизвестному важному случаю принарядившись, потому-то не скупилась на жизнерадостный тон, что с этой одинокой возрастной женщиной бывало реже, чем солнце хмурой зимой.

— Можно узнать зачем? — нехотя и с опаской произнес он, попятившись в догадках.

— Деньги отвезти. Ты же хочешь двойку исправить? — учительница улыбалась, блестя ровными зубами, которым как будто было тесно среди яркой губной помады, и тотчас, уверенно напирая, двинулась на подростка. — Только уж непременно довезти, а не так, как твой дружок Савельев.

— А что Савельев? — взволнованно спросил Андрей пересушенным ртом.

— Не довез! Стал сказки сказывать, будто сумку подрезали в трамвае! Думал, кто-то поверит, профукал в автоматах игровых, небось, а теперь пути отхода ищет! — эмоционально низким альтом выговаривалась женщина-гора, вспоминая про нанесенную ей душевную травму в связи с денежной утратой.

Голова у Андрюшки замутилась от таких слов, и он почти взмолился с наивной мальчишеской прямотой, переминаясь с ноги на ногу:

— Извините, Вера Андреевна, никак не смогу! Просите кого-нибудь другого! — скороговоркой пролепетал Кирсанов и стремительно побежал по коридору прочь.

— Ну так тому и быть, недотепа! — крикнула Вера Андреевна вдогонку. — Будешь вечным двоечником!

«Боже мой! — думал он, перепрыгивая через ступеньки школьного пролета с третьего этажа на первый. — Говорил Денису не связываться с ее идиотскими поручениями! Так ведь не может отказать!»

Дениса Андрей шустро отыскал на стадионе. Понуро опустив голову, угрюмый одноклассник сидел на скованной льдом скамье и монотонно палкой водил круги по заиндевевшему грязному снегу.

— Что случилось? Это правда? Почему мне не сказал? — не сумел сдержать чувств Андрей.

— Это что-то изменит? Донесли уже? — смутился Денис.

— Она сказала, деньги пропали… — трогательно ответил приятель. — Такая нарядная, довольная, а говорила, на кефир зарплаты не хватает!

— Неделю дала сроку. А потом мать в школу и милицию… Где я такие деньжищи возьму? Разве что нарисую. Главное, сумку через плечо накинул, в трамвае один хмырь меня задел легонько так, помню, а как вышел — на остановке из сумки ключи вывалились прямо на асфальт. Гляжу, а там дырища сантиметров двадцать. Ровненькая такая, словно лезвием полосонули. И сумка новая. Была. Мать убьет, честное слово! И так на двух работах батрачит!

— Сколько денег было?

— Много! Три мамкиных получки!

— Пошли!

— Куда?

— Куда-куда? Ко мне домой! Друг, называется! Сказать ничего не может! Мне батя денег оставил. Хватит, я думаю. Только дай мне слово: не ведись на ерунду и не бегай у нее на побегушках.

— Как же? Так она меня больше и не попросит! Но я не смогу отдать скоро!

— И не надо! Сеструха вообще побрезговала отцовские деньги брать! — рассмеялся Андрюшка особенно звонко с наслаждением, которое могут испытывать только те, кто хоть однажды искренне вручал своим близким весьма дорогие подарки.

На остановке он побежал вперед, купил талоны на проезд и, как только подошел трамвай, на ходу вскочил в него, заняв свободные места в хвосте вагона для себя и польщенного неожиданной заботливостью друга. Несколько кварталов они ехали молча, переглядываясь и улыбаясь. Как только бумажный конверт из дома Кирсановых перекочевал в потайной карман куртки Дениса, его буквально подменили: всю обратную дорогу в школу парень без умолку травил анекдоты, растягивая рот в счастливой улыбке. Улыбался и громко хохотал в ответ Андрюшка. Впереди за голыми деревьями садилось солнце, краснея и мрачнея в преддверии заката. Трамвай ворчливо грохотал на свежем январском морозе по узким рельсам. И надо было успеть к концу второй смены повидаться с нарядной Верой Андреевной, чтобы вернуть нечаянный долг.

Как назло, к вечернему часу у парадного подъезда собралась прикуривающая школьная шпана, в приближающихся сумерках сгруппировавшаяся вокруг длинноногого громилы из класса постарше по прозвищу Кузен, получившего кличку из-за прямой родственной связи с племянником той самой Веры Андреевны. Приметив Савельева с Кирсановым, Кузен что-то негромко изрек собратьям по длинным затяжкам у главного входа в школу. Те в ответ оглушительно расхохотались. Из глубины собрания выдвинулся единственный племянник учительницы Миша, родство с которым обеспечивало долговязому неучу плавный переход из одной четверти в Другую.

— Ба! Кто тут нарисовался в неурочный час? Любители чужих денежек? Да неужели? — раскинув руки для «нежных» объятий, произнес Кузен.

— Давай-ка пощупаем замухрышку! Может, купюры никуда не делись, просто отдавать неохота! — сообразил Миша. — Нехорошо обижать тетушку!

— Не нужны мне ее деньги! Я говорил! Их украли! Я все верну! Честное слово! — провизжал, срываясь на отчаянный крик, Денис Савельев, но его никто не желал слушать, поскольку в главную версию причины пропажи энной суммы безоговорочно верили и подростки, подпевающие Кузену с Мишей, и, безусловно, сама Вера Андреевна, отдавшая лучшие годы советской школе с ее партийным и комсомольским активами, обличающими и осуждающими на собрании всех, кто шел вразрез с общепринятыми правилами жизни.

Группа жаждущих поквитаться за любимого племянника, а также за саму его тетку, не стала медлить с вынесением обвинительного решения, выдвинувшись широким строем на бедолагу. Савельев наклонился к ботинку, шепнул Андрюшке: «Беги! Я сам!», скрючившись, ловко разоблачился из куртки и бросил ее в руки Кирсанову, а тот, подхватив вещь на лету, ретировался со скоростью звука, полагая, что во второй раз терять чужие деньги, спрятанные в потайном кармане, не резон.

— Смотрите! Каков товарищ! Сразу наутек! — завопил Миша.

— Струсил поговорить по душам и помочь в неминуемой разборке! — вторил ему Кузен, тут же ударив кулаком Денису в челюсть.

От удара парень упал на скользкий асфальт, прикрыл голову руками, благо вязаная шапка хоть немного спасала от последующего нападения со всех сторон, и молча терпел удары, стараясь не плакать, пока из парадных дверей не выбежал вахтер со шваброй и нецензурной бранью не разогнал хулиганов по сторонам.

В тот самый момент, когда Денис на вахте зализывал раны, Андрей на бегу ворвался в учительскую, запыхавшись, молниеносно достал из кармана куртки Савельева потертый конверт и, не поднимая глаз, выложил толстую пачку денег перед Верой Андреевной, впопыхах не заметив собравшихся вокруг изумленных преподавателей, по всей вероятности, отмечающих некий праздник за скромно накрытым по такому случаю столом.

— Это как понимать, Кирсанов? Деньги? За что? — от умывальника на внезапное появление школьника повернулась удивленная широкоскулая Эмма Людвиговна с напудренным лицом, строгая немка по рождению и директор школы по приказу и призванию.

Андрей молчал в поисках ответа и стучащего сердца, упавшего в пятки.

— Полагаю, Вам, Кирсанов, хорошо известно, что бывает с теми, кто берет взятки, как и с теми, кто их дает? — благородное воспитание не позволяло Эмме Людвиговне разговаривать с учениками без должного уважения. Именно по этой причине ко всем она обращалась исключительно на Вы, несмотря на то что в ответ недобросовестные школьники за глаза называли ее не иначе, как Эмилия Людоедовна.

Кирсанов стыдливо молчал. Молчала и Вера Андреевна, замерев в ужасе. Молчали все, кто был в это время в учительской. Правда, каждый по-своему: кто-то в уме подсчитывал неоплаченные внеурочные часы (было бы хорошо, если бы все-таки оплатили); кто-то размышлял, сколько времени припеваючи можно прожить за такие средства, красноречиво торчащие из потрепанного конверта; кто-то справедливо подумал, как бессовестно мало получают уважаемые учителя, за что приходится унижаться перед учениками из обеспеченных семей нуворишей; и никто из всего педагогического коллектива ни разу не осудил Веру Андреевну в нарядной ярко-красной блузе, раскрасневшуюся то ли от выпитого шампанского во время празднования ее очередного дня рождения, то ли от неожиданной взятки или возвращенного долга — как кому больше нравится.

— Срочно родителей в школу! — безапелляционно сухо и грустно высказалась директор, добавив: — А Вас, Вера Андреевна, прошу пройти в мой кабинет. Вещественные доказательства я изымаю до выяснения всех обстоятельств. В милиции.

Несколько дней шло разбирательство во всех мыслимых и немыслимых обстоятельствах получения взятки, однако все закончилось благополучно — по крайней мере, для Веры Андреевны, которая отделалась строгим выговором и лишением месячной премии. Так или иначе, среди педагогического состава поползли слухи, будто бы некто всесильный вмешался, ведь открывшемуся уголовному делу не дали хода. Впрочем, и директору школы совсем не нужны были скандалы подобного рода для сохранения непререкаемого авторитета. А Вера Андреевна, уверовав в некую могущественную силу, вновь бороздила просторы школы, расправив широкие плечи, громогласно ругая каждого, кто вставал на ее пути. Особенную злость она испытывала при входе в тот самый девятый класс. И ученики, без очевидного страха на лицах, при Вере Андреевне были по обыкновению скованны и боязливы, всенепременно ожидая подвоха.

— Итак, цитата:

…И у нас было собрание…

…Вот в этом здании…

…Обсудили -

Постановили:

На время — десять, на ночь — двадцать пять…

…И меньше — ни с кого не брать…

…Пойдем спать… —

начала она урок в классе. — О чем это говорит Александр Блок в своей известной поэме «Двенадцать»? Кто может ответить?

Педагог посмотрела на Дениса Савельева, который в секунду сжался, скукожился, готовый провалиться сквозь парту. Однако Вера Андреевна выбрала не его:

— Федорцова?

Услышав свою фамилию, прилежная ученица с собранными в хвост пепельными волосами встала и, заметно краснея и запинаясь, начала отвечать:

— Это… Это… Сарказм… Как мне кажется… женщины легкого поведения, зная о готовившемся перевороте в десять вечера двадцать пятого октября, назначают то же самое время для своих клиентов…

— Сама ты женщина легкого поведения! Как можно такое ляпнуть?! Нет, это просто безобразие! Я не буду работать с немотивированными детьми! Вот отведу тебя сейчас к директору, и вылетишь вон из школы… Или ты думаешь, что директор выберет тебя из-за твоей распутной мамочки из телевизора?

— При чем здесь моя мама? — едва не поперхнулась ученица, у которой родительница, как известный заслуженный врач, вела консультации на телевидении.

Класс в изумлении застыл, переглядываясь.

— Молчать! Тебе слова никто не давал. Садись, два… И в следующий раз пойдешь на галерку. Впереди у меня будут сидеть только самые лучшие, чтобы я могла давать им более сложные задания… В моих глазах ты перестала быть умной… Кирсанов! Тебе оценка не нужна? Почему руку не тянешь?

— А я умный, но не мотивированный… Не подхожу под ваше определение… Зря вы на Федорцову ополчились. Она ответила совершенно верно. «Какому хочешь чародею / Отдай разбойную красу», — разрешал Блок Руси, он называл ее своей женой. Поэзия трагического тенора эпохи — так Блока называла Ахматова — полна загадок и тайн, символов и знаков… Она удивительным образом соединяла в себе мистическое и реальное. Так что это сарказм… Хоть Блок одним из первых принял революцию.

— Порисовался? Тоже мне умник… Лучше бы памятью своей блеснул. И пары строк выучить наизусть не можешь… Ничего, в конце года ты у меня побегаешь за оценочкой!

Андрей Кирсанов пристально посмотрел на грозную большую учительницу, но ничего не ответил, посчитав, что лучше с ней не связываться.

Из пункта А в пункт Б

Как только зима окончательно уступила весне, вернувшись из провинции с исправленными учредительными документами, на которых отныне значились фамилии Полины в роли директрисы консервного заводика и ее подружки Виктории в роли главного бухгалтера, Вячеслав Широкий поспешил в банк на прием к одному из его руководителей, Кирсанову Виктору Алексеевичу, полагая, что теперь-то никаких препятствий в получении нового желанного кредита не будет.

— Слышал новость? — когда в дверях показался старый знакомый, спросил банкир, делая вид, что увлеченно читает свежую газету. — Борис Николаевич убрал премьера Черномырдина! А вместе с ним ушел с поста и Анатолий Чубайс.

— Не простил ему Ельцин, значит, двух медвежат, — с ходу парировал Широкий.

— Каких медвежат? — Кирсанов удивленно перевернул газетные листы, как будто искал что-то важное, но, не отыскав, отложил в сторону.

— Виктор Степанович — заядлый охотник, стало быть, недавно нечаянно подстрелил двоих маленьких мишек. Народ уж очень негодовал. Не слышал?

— Нет, но мне кажется, это ошибка, — Виктор Алексеевич поднял редкие брови над внушительной роговой оправой, прикрывавшей чуть ли не половину лица. — И бестактно по отношению к верному соратнику! Особенно перед самым юбилеем. С его-то заслугами! Он что, таким образом хочет устранить конкурента? — пожал плечами Кирсанов.

— Скорее наоборот — спасает от политической катастрофы, — несмело взялся за кресло Широкий и наконец уселся в него.

— Честное слово, чую: назревает финансовый кризис, — важно заключил Кирсанов, полагая, как всякий нормальный гражданин, что разбирается в политических баталиях, и вопросительно уставился на одноклассника.

— Как раз об этом, о финансах, я и хотел поговорить. Держи новые документы! — с этими словами Широкий достал из дипломата толстую синюю полупрозрачную папку.

— Вижу, а что это меняет? — Виктор мельком пробежался по бумагам и горячо возразил: — Кредит как висел на тебе, так и висит. Насколько я понимаю, деньги ты пока не собираешься возвращать. Залоговая же не на тебе лично, а на имуществе, и какая разница кто директор: ты или эта девочка.

— Ты ужасный скептик! Что же мне теперь делать? Я ведь под этот кредит у турка новое оборудование заказал, чтобы делать халву! И все составляющие будущей сладости уже на таможне, необходимо их срочно растаможить!

— Честно? Понятия не имею! Я в банковском деле новичок. Слушай! Единственное, чем могу помочь, — это сахаром.

— Зачем он мне?

— Возьми сахар! У меня пока имеется двадцать тонн, но будет больше!

— На кой он мне! — взмолился удрученный Широкий.

— Жаль. А то мне всучили, комбинату хранить негде…

Весь путь до железнодорожного вокзала Вячеслав Николаевич беспомощно злился, проклиная нерадивого одноклассника, скоропостижно забыв о том, что он уже однажды помог с кредитом, но, как только тот отказал в очередной раз, как водится, стал неприятелем. Мартовским вечером поезд на Брест отходил поздно. В привокзальном шумном и тесном буфете было отвратительно душно и жарко. Неторопливые отъезжающие граждане в теплых одеждах кучно жевали и пили, закусывали и говорили, бесконечно закуривая после выпитых ста граммов. По ту сторону прилавка круглоголовая буфетчица в накрахмаленном кокошнике носилась как угорелая с блюдами между кассой и микроволновой плитой, разогревая кулинарные шедевры придорожного сервиса. Широкий, отстояв длинную очередь в горячем накуренном воздухе, отоварился отбивной котлетой с винегретом и бутылочкой пивка, удачно пристроился к одинокому пенсионеру за освободившийся круглый столик на высокой ножке и, скромно ужиная, с тайным любопытством поглядывал на тихого старичка, вежливо предлагая угоститься пенным напитком. Однако сосед, глядя немолодыми глазами, усмехнулся в ответ, покачал учтиво головой со словами:

— Я, мил человек, бочку свою испил давно. Благодарю покорно! — кашлянул негромко и продолжил пить крепко заваренный горячий чай, сетуя, что сахарку маловато.

И тут абсолютно нежданно в светлую голову Вячеслава Николаевича пришла очередная гениальная мысль: он же может взять сахар на хранение с правом реализации и за это нехитрое действо получать деньги непосредственно от предприятия! Без посредников вроде Кирсанова и компании. И кредит более не понадобится вовсе! Томленный желанием вскоре осуществить задуманное, владелец заводика, добравшись с рассветом в закрепленный за ним гостиничный номер в центре провинциального городка, не стал мучить себя бессонницей, побрился, приоделся и ранней пташкой объявился перед носом сторожа, чтобы тут же отыскать нужные номера телефонов основных сахарных комбинатов страны.

Несколько часов активных переговоров по довольно длинному списку телефонов увенчались весьма плодотворной новостью: из всех аналогичных предприятии, пожалуй, один крупный сахарный комбинат, складирующий сахар у полсотни субъектов хозяйствования в разных регионах страны, особенно срочно нуждался в хранении (желательно в одном месте) солидного объема сыпучей готовой продукции, расфасованной в пятидесятикилограммовые мешки. Надо ли напоминать, что под боком у предприимчивого владельца заводика стоял абсолютно пустой склад, до которого по прямой железной дороге всего-то несколько часов пути? Посему не стоит удивляться тому, что вскоре из пункта А в пункт Б денно и нощно под стук колес заспешили вагоны, груженные востребованным на внутреннем и внешнем рынках товаром. Через месяц железнодорожная поставка закончилась двумя миллионами семьюстами тысячами килограммов сахара-песка, что аккурат вместилось в сорок два вагона, о чем в документах подтвердили товарно-транспортными накладными и накопительными ведомостями юные прехорошенькие красавицы — директриса завода Полина и главный бухгалтер Виктория.

Взяв на хранение внушительные объемы дефицитного продукта (разумеется, не безвозмездно, плюс один из вагонов был засчитан исключительно за предоставленную Широким услугу), Вячеслав Николаевич и не думал сидеть сложа руки. Разумеется, кредит товаром не заплатишь и на «сладкие» мешки необходимо поскорее найти покупателей с живыми деньгами. Как всякий гениальный человек, он понимал: когда имеешь дело с такими громадными объемами белого «золота», непременно надо подстраховаться. Страховка в таком случае могла быть только в нужных связях.

В пасмурный день в столице он целых пару часов незаметно крутился у больших дверей министерства сельского хозяйства, ненароком наблюдая за его снующими обитателями с толстыми портфелями внушительных размеров, интуитивно пытаясь угадать, кто из выходящих и входящих в важное ведомство мог представлять для него животрепещущий интерес. Явная зацепка появилась лишь к завершению обеденного часа, когда из салона дорогой иномарки модельного вида девушку в строгом деловом костюме провожал до важных дверей то ли муж, то ли любовник.

— Дорогая, не забудь, моя хорошая, передать Якову Ильичу мое почтение! — Чмокнув в щечку, уверенный в себе спутник слегка приобнял красавицу за талию, добавив: — И про презент не забудь!

— С условием, что и мне перепадет такое же… колье! — неожиданно сказала она, томно разглядывая яркий маникюр на изящных пальчиках.

— Милая, зачем тебе столько? — спросил мужчина чарующим баритоном, неловко переминаясь с ноги на ногу.

— Тогда сам иди к Якову Ильичу со своими презентами! — недовольно фыркнула леди.

— Ладно, ладно! Обещаю! Сегодня же съездим к ювелиру, выберешь что-нибудь! Только не забудь передать в точности слово в слово, как я сказал, это очень важно! — на ходу ответил приятель, садясь в машину.

Важная капризная мамзель скрылась за дверью, Широкий подождал несколько минут для солидности и последовал за ней, дабы скучающему вахтеру в очках бросить заготовленную фразу:

— Яков Ильич у себя?

— У вас назначено? — оторвался от разгадывания сложного кроссворда охранник на вахте.

— Разумеется! Как пройти? — напирал Вячеслав Николаевич.

Сидя за большим письменным столом, покрытым зеленым сукном, тщедушный Яков Ильич недоуменно разглядывал лицо Широкого, аккуратно затачивая простой карандаш, не в силах вспомнить ни возникшую перед ним внезапно физиономию, ни цель его запланированного визита. Наконец, важный чиновник с седовласыми висками нарушил изумленное молчание словами:

— Чем обязан?

— Яков Ильич, это я Вам премного обязан! Буду обязан непременно, если Вы, почтенный и уважаемый человек с множеством регалий, поможете в одном весьма деликатном вопросе! — с напыщенной любезностью, граничащей с детской доверчивостью и наивностью, начал было свою речь Широкий.

— Вы полагаете, я торгую деликатесами? — прервал его умудренный жизненным опытом в министерских кулуарах Яков Ильич, однако льстивые слова заглотил, откладывая немудреное занятие в сторону и с любопытством разглядывая незнакомца.

— Вовсе нет! Как раз деликатными деликатесами мне хотелось бы угостить Вас, дорогой Яков Ильич. Поэтому могу ли я надеяться, что вы отужинаете со мной в ресторане, где мы могли бы в спокойной обстановке обсудить взаимовыгодное сотрудничество? — растягивая большой рот, Широкий продолжал прислуживаться важному человеку на важном посту.

Небольшого росточка щуплый Яков Ильич, пребывавший в предпенсионном возрасте, на минуту задумался, затем вдруг вспомнил о том, что благоверная супруга отправилась на весь день к внукам, посему ужинать ему предстояло в одиночестве заботливо оставленной ею в холодильнике исключительно безвредной и ужасно безвкусной некалорийной зеленью с вареным мясом, прикинул, что согласием своим он ничем не рискует (разве только здоровьем печени), и торжественно самоуверенно произнес:

— Пожалуй, вы меня заинтриговали! И где же? — спросил важный министерский чиновник.

— Ресторан «Седьмое небо» в гостинице «Минск» вас устроит? Буду ждать вас в семь! — стараясь казаться спокойным и немного небрежным, Вячеслав Николаевич степенно откланялся и вышел.

Нескольких купюр администратору ресторана оказалось достаточно, чтобы занять зарезервированный козырный столик у окна с прекрасным видом на освещенную прямоугольную площадь Ленина, величественный Красный костел и романтическую скульптурную композицию у каменного фонтана под голыми ветками ивы. Яков Ильич был пунктуален и, присев, традиционно заказал антрекот с жареным картофелем да соленые грузди с луком под графинчик холодной водочки. В своем выборе Вячеслав Николаевич с гостем был удивительно солидарен.

— Дорогой Яков Ильич! — начал было Широкий. — Страшно, чрезвычайно польщен такой честью оказаться с вами в этом зале! Давайте же выпьем за знакомство! — поднял первую рюмку владелец провинциального заводика.

После второй (между первой и второй перерывчик небольшой) и третьей рюмки (за милых дам) Широкий, наконец, начал излагать свое коммерческое предложение:

— У меня есть сахар, несколько тонн. Полагаю, в министерстве сельского хозяйства апеллируют в основном категориями иными, вроде тракторов, комбайнов и комбикормов с телятами. Но и сахар же нужен, особенно когда он в дефиците!

— И что? — не понимая, к чему ведет новый знакомый, поднял очередную рюмку серьезный чиновник из министерства.

— Давайте организуем с Вами его сбыт. Разумеется, с учетом Ваших интересов!

— Сбыт — это по части министерства торговли, — скромно заметил Яков Ильич.

— В министерстве торговли, должен заметить, дело имеют с иными масштабами и хорошо отлаженными каналами, так что вряд ли кого-то со стороны допустят к разделу пирога, — парировал Вячеслав Николаевич.

В том, что Широкий прав, у Якова Ильича не было никаких сомнений: у каждого свои прочные налаженные связи и каналы, и в торговле в первую очередь. А в сельском хозяйстве, в колхозах, на фермах, в потребительской кооперации разве не нужен дефицитный сахар? А коммерческие производственные предприятия на селе? Везде можно приложить руку, особенно если со своим интересом в процентном денежном эквиваленте. Чем рискует Яков Ильич? Да ничем! А коли дело устроится, можно и к коллегам из министерства торговли путь проложить. На том и порешили. После разгульного праздничка Широкий заказал такси, в котором подвыпивший Яков Ильич в скорости захрапел с открытым ртом. По еле освещенному городу машина доставила человека из министерства к нужному подъезду. В глубокой темноте Вячеслав Николаевич отправился на вокзал, чтобы успеть к ночному поезду, что следовал до Бреста.

Ты мне больше не нужен

Каждая весна есть зарождение чего-то нового и определенные проводы чего-то пережитого, пусть даже теплого и счастливого. На тщательно разглаженной льняной скатерти рядом с фарфоровым овальным блюдом с яркой сочной редиской, свежими пучками кинзы и петрушки красовалась небольшая вазочка на высокой тонкой ножке, в которой подружились ядра обжаренного фундука и сушеный белый виноград. В стеклянных бокалах теплилось красное, терпкое на вкус грузинское вино. Местный всеми уважаемый коренастый повар по имени Вазген преподнес на длинных шампурах горячий свиной шашлык, чтобы скромно постоять в сторонке в ожидании комплиментов от первой пробы восхитительного мяса.

В такой приятный вечер Анна, необычайно статная, красивая и внимательная, пригласила Виктора в ресторан «Вярба», что расположился на узенькой улочке в центре города. В уютном немноголюдном зале позади Анны и Виктора в уголке четверо немолодых людей праздновали день рождения, подпевая песенку. В самом же центре за большим столом бушевали настоящие артистические страсти: во главе сидел известный исполнитель Вахтанг Кикабидзе в окружении продюсеров и администраторов концертного агентства, очевидно, пригласившего шансонье в белорусскую столицу. Артист, расслабленный после удачного выступления, не выглядел уставшим — скорее наоборот, после бурных аплодисментов восторженной публики раздухарился, вошел во вкус, рассказывая любимые анекдоты с характерным кавказским акцентом на потеху веселой компании.

Анна была в широком пушистом розовом пуловере с открытым вырезом. Она часто поправляла волосы, смеясь и оглядываясь на шумные разговоры хохочущей яркой публики за соседним столом.

— Видишь ли, Витюша! — сказала Анна с неповторимой нежностью: так она называла Кирсанова в исключительных случаях, когда непременно надобилось что-то особенное. — Видишь ли, милый, тебе нужно уехать!

— Что, прости? — не понял Виктор Алексеевич.

— Тебе нужно уехать, — повторила она чуть громче. — Совсем ненадолго, пока все не уляжется.

— Что случилось? — обомлел Кирсанов с куском непрожеванного мяса во рту.

— Приходил следователь из следственного комитета.

— Зачем? — побелел Витюша, проглотив, наконец, шашлык, и снял запотевшие очки.

Из колонок громко заиграла инструментальная музыка. Сопровождающие известного артиста рьяно зааплодировали, очевидно, узнав одну из популярных песен в исполнении Вахтанга Кикабидзе, в которой он искренне желал, чтобы вином наполнялся бокал.

— Разрешите пригласить вашу даму на танец? — услышал Кирсанов кавказский акцент, поднял глаза и не сразу сообразил, что перед ним стоит сам Мимино.

— Да-да, конечно! — опешил Виктор Алексеевич и почему-то поднялся, чтобы отодвинуть стул за Анной.

— Благодарю! — только и сказал Вахтанг и галантно повел красавицу в танце.

Оттого, что Виктор Алексеевич благоговел перед своей неповторимой богиней, считал удачей всей жизни знакомство с ней и последовавший оглушительный и головокружительный роман, что, бросив все, посвятил себя роковой красавице, сумасшедшим мечтам о взаимной любви, скором браке, возможной помощи сыну-инвалиду, услышав сказанные ею внезапные слова, вдруг остолбенел и помрачнел. Ему стало дурно. Он с жадностью сделал глоток минеральной воды, а затем выпил бокал красного вина залпом.

— Зачем приходил следователь? — осипшим голосом спросил Кирсанов, когда раскрасневшаяся от танца с народным кумиром Анна вернулась за столик.

— Интересовался природой происхождения денежных средств у фирмы «Ди Лель».

— Почему его это интересует?

— Потому что прежде «Ди Лель» не осуществляла финансово-хозяйственную деятельность.

— Ты показала ему договор беспроцентного займа латвийской офшорной компании?

— Разумеется!

— И что он?

— Не поверил, потому что офшорные компании обычно занимаются отмыванием денег.

— Он это сможет доказать?

— Вероятно… На основании изменения природы происхождения средств, изъятых из оборота «Белого лотоса». Для того чтобы ровно такая же сумма в размере четырех миллионов долларов США оказалась беспроцентным займом офшорной компании. Вместо расплаты по выданному кредиту.

— Ты же сказала, когда мы составляли этот фиктивный договор займа, что все пройдет на ура! — еще больше разнервничался Кирсанов.

— Так все и будет в порядке, я же в бухгалтерском учете договор займа отразила. Поэтому не надо волноваться, просто поезжай, пока все не утихнет. Это только временно, ты не волнуйся. Мы же работаем, мы компаньоны! — заметила Анна шутливо и даже покраснела от нахлынувшего признания.

— Вот именно! Мы! А уехать мне одному! — вспылил Кирсанов.

— Витюша, не будь таким наивным! Ты же знаешь о моих связях. Я посоветовалась с кем надо. Так вот: если не хочешь попасть под арест, тебе нужно срочно уехать из страны. Хотя бы куда-нибудь в Россию. А когда здесь все уляжется, спокойно вернешься…

— С чего вдруг нами стал интересоваться следственный комитет? — сумрачно вымолвил Виктор Алексеевич, которому совсем не улыбалось подаваться в бега.

— Из-за волны невозвращенных кредитов! Вот и председателя правления нашего банка взяли под стражу.

— И ты молчала? Я же ее зам! — почти вскричал директор «Белого лотоса» и заместитель председателя правления коммерческого банка «Приток» в одном лице.

— Вот и скроешься на время, — улыбнулась Анна.

— Так это покажется подозрительным! — разошелся Кирсанов по-настоящему.

— Подозрительными покажутся документы, которые ты обязан будешь предоставить, если останешься здесь. А если тебя нет, то и дела никакого нет, — сказала она и широко улыбнулась, легко и непринужденно, словно пушинку смахнула с плеча.

Это последнее, что больно задело Виктора Алексеевича. Многое за вечерним ужином было неприятно и больно. Неприятна была на первый взгляд безобидная шутка насчет его неловкости и излишней доверчивости, ее ослепительный розовый пуловер с откровенным вырезом, и даже хохот веселой компании во главе с Мимино раздражал, отчего хотелось убежать, затаиться, зарыться головой в подушку. Ему-то было совсем не до смеха. Исчезнуть, но куда, от кого? Запах ее волос, тела, смешанный с ароматом изысканных духов, — все, что было до головокружения хорошо, вдруг стало удаляться. Виктор чувствовал и понимал это. И все-таки не мог понять, почему все изменилось. Он присел рядом, протянул руку, чтобы погладить ее нежную кожу, но она тихо и нервно дернула ее вниз.

— Никак нельзя остаться? — с мольбой в глазах вдруг спросил он.

Анна просто сказала то ли в шутку, то ли всерьез:

— Ты мне больше не нужен, — и отвела его руку в сторону.

Красавица с копной соломенных волос пристально посмотрела на бокал, наполовину пустой, словно Виктора уже не существовало рядом. Он молчал, будто до него не дошел смысл последних ее слов, погрузившись в раздумья. А как же налаженный быт, работа, в конце концов, дети с Ларой? Что будет с Анной, если и ее вызовут в следственный комитет, если она окажется под подозрением, кто сможет ее защитить от такой напасти? Любимая его красавица нередко проявляла в отношении с ним свое превосходство. Он обижался, воспринимая это как знак некого порочного опыта. Однако сейчас, в это мгновение, он всего этого по какой-то причине должен лишиться. И ее красоты, и ее манер, и ее близости, от которой голова кругом. Разве он не предполагал, что пролетевший год на редкость чудесный? Лучшее, что было в его жизни! И этот обман был удивительно сладок, потому что все когда-то заканчивается. И сказка тоже.

— Ночью отправлюсь в Питер, — сказал он тихо после долгого раздумья, без ненависти и ревности к тому дню, что отнял у него Анну.

Скиталец

Под ужасным вечным дождем Виктор долго скитался по запутанным переулкам. Наконец добрался до Исаакиевского собора, прошелся по узкой питерской улочке и свернул в нужную арку, чтобы по крутой витиеватой лестнице добраться до самого верха и упереться в одинокую узкую дверь, так похожую на ту, что в прошлом веке открывал Раскольников. Внутри арендованной квартиры оказалось просторно, хоть и сумрачно. Грозовые тучи нависли прямо над небольшим оконцем, отчего Кирсанову почудилось, будто он очутился в клетке с тусклым стеклом, словно бежавший от заключения по иронии судьбы оказался в заточении. Внизу в маленьком дворике в форме квадрата, окруженном со всех сторон пожухлыми подъездами, орудовал метлой промокший плохонький дворник, ругаясь как сапожник на жизнь, погоду и неряшливых жильцов.

Недолго думая, беглец согрелся под пухлым одеялом и проспал до полуночи. Перекусил тем, что на скорую руку прикупил на вокзале, и снова заснул. Чем больше он лежал, тем более хотелось спать, как будто по капле из него уходили силы. Вскоре настигшая депрессия, что отнюдь не способствовала оптимистическим надеждам на новую безмятежную жизнь, превратилась в беспокойную бессонницу и утомительное психическое напряжение, ибо пришло понимание, что расстался он со своей подругой не на день или месяц, и даже не на год, а навеки. Ощущая сонливую слабость, Виктор, шатаясь, добрался до ванной комнаты. Увидев свое отражение, поразился, как до неузнаваемости изменилось его лицо за несколько дней: зрачки расширились, по смертельно бледным впалым щекам потекли слезы, бесконечный насморк и чихание затрудняли частое дыхание, да еще появившийся озноб сменился чувством жара. «Простудился, не иначе, под холодным питерским дождем», — подумал Кирсанов и еле добрался до края кровати, трясясь и вытирая платком лицо. Только принял лекарство от высокой температуры, как вдруг истошно закричал от боли сведенных мышц. Он не мог вспомнить, когда ел в последний раз, поскольку аппетит исчез напрочь. Более того, при мысли о еде усилилась боль в межчелюстных суставах, затем в спине, ногах и по всему телу. На потолке жутко полыхала яркая люстра, по запертой на ключ квартире плыли и дрожали уродливые тени, пугая и выдавливая ощутимый страх наружу. Внезапно потемнело в глазах.

Очнулся Виктор Алексеевич в темноте. Нет, сейчас он умереть не в силах! Вызвал скорую помощь и вскоре очутился в больнице.

Проснувшись, он разглядел белые стены, затем, подняв тяжелые веки, — своды потолка, и каждый вдох его был слышен в тишине.

— Ради Бога, скажите, что со мной! Я никогда прежде не испытывал таких болей, — с робостью вполголоса признавался Кирсанов строгой неторопливой докторше в белом халате.

— Что вы говорите! Никогда бы не подумала! Пришли ваши анализы. Полагаю, в последнее время вы часто пребывали в розовом свете? — быстро проговорила она недовольным тоном, не отрывая глаз от тонкой истории болезни пациента.

— И теперь вы можете ответить, что со мной? — невыразительно вымолвил он.

— Незачем хитрить, вы и сами все прекрасно понимаете… — неодобрительно качая головой, покрытой белой медицинской шапочкой, с нескрываемым раздражением произнесла докторша.

— Ничего я не понимаю! — возмутился Виктор, зевая.

— Хорошо, я просвещу. Воля ваша поражена избирательным образом. Ни на что другое вы никогда не затратили бы столько физических сил и изобретательности ума, как на тот самый поиск, без которого невозможным становится вскоре само течение жизни.

— Чудно вы говорите, загадками.

— Какие уж тут загадки! У вас синдром отмены! — решительно произнесла врач.

— Какой синдром? — не понял Кирсанов.

— У любого, столкнувшегося с подобной бедой, появляется страх перед невыносимой болью, которую, кажется, невозможно терпеть, и потому надо сделать все, чтобы ее не было. Жизнь без дурмана превращается в невыносимые страдания.

— Без чего? Без дурмана? Вы полагаете, я — зависимый?

— Безусловно. На лицо все симптомы опиатного отравления.

— Вы что-то путаете. Я в жизни ничего запрещенного не принимал.

— Все так обычно говорят.

— Чушь какая-то.

— Голубчик, не собираюсь читать лекции о вреде, который вы нанесли своему здоровью, но, если хотите избавиться от пагубной привычки, придется перетерпеть ломку. С болью, жаром и температурой. Единственное, что могу сделать из уважения к вашему возрасту, чтобы облегчить страдания, — это прописать лекарства. Однако, как гражданину другой страны, для вас медикаменты и лечение не будут бесплатными.

Несколько дней пребывающий на больничной койке Кирсанов долго спал. Затем медленно отошел ото сна, и все, сказанное докторшей, показалось не то что невыносимым, а значительно хуже, поскольку от нахлынувших мучений так лихорадочно билось сердце, что, не ровен час, и остановиться могло. Спустя неделю, по всей видимости, переломную, понемногу стало отпускать: сквозь дрему от выписанных антидепрессантов уже меньше сводило мышцы, хотя все еще изнуряли высокая температура и жар; в глазах перестало темнеть при каждом подъеме, и голову начали посещать слабые мысли о еде.

Мысли… как раз они более всего теперь беспокоили Виктора Алексеевича. Чем лучше становилось самочувствие, тем чаще крутились в больной голове утомительные воспоминания о проведенном годе его не одинокой жизни без семьи. О страстной встрече с роковой женщиной и волнительном отдыхе с ней на Лазурном берегу Франции; о том, сколь долго он не мог поверить в чувства обворожительной красавицы, такие порой искренние и добрые; о головокружительном взлете карьеры вчерашнего тихони с внезапным назначением в руководство коммерческим банком, о сумасшедшей торговле сахаром-сырцом и баснословных миллионных кредитах. Могло ли хоть что-нибудь свершиться из всего этого без участия Анны? Отнюдь. А романтическое чудесное жилище в тихом центре? С узкой прихожей со встроенным шкафом, в зеркале которого отражался медный маятник в старинных часах с мелодичным звоном по всей квартире, сумрачная балконная штора от внешней суеты, на стене спальни писанный неким неизвестным художником портрет, тяжелая прикроватная тумба из гладкого дерева с обязательными ароматическими палочками… Был ли это сон, или год таинственной искушенной жизни?

При возникшем образе длинных тонких палочек в круглой вазочке вдруг что-то больно вспыхнуло и шевельнулось в Викторе, отозвалось приступом рвотного рефлекса, как если бы при глубоком пищевом отравлении организм подсказал, каким именно продуктом был отравлен. Он вскочил с кровати, суетливо зашагал по периметру взад и вперед. На лбу вновь выступил пот, волосы вмиг взмокли, стало сильно не хватать воздуха. Выскочив из палаты, он ринулся по коридору к лифту. Спускаясь, не мог дождаться, когда же откроется дверь. В тапках и больничной пижаме пробежал по длинному тротуару к поодаль стоящему ларьку, в котором продавалась церковная утварь, вытребовал несколько свечей, однако, принюхавшись, эффекта не ощутил. Вдруг все потемнело, и Кирсанов упал.

Очнувшись, открыл глаза и обнаружил себя в своей палате. Над ним колдовала с капельницей заботливая медицинская сестричка.

— Долго я спал? — спросил он, вздохнув полной грудью.

— Так вечер уже на дворе, — тихо ответила медсестра.

Кирсанов выглянул в окно, там было темно и пусто.

— Что это вы удумали бежать? — спросила она смущенно.

— Сам не знаю, почудилось что-то, — избегая смотреть на девушку в белом халате, робко ответил он.

Мысли Виктора Алексеевича вновь обратились к тем незабытым ночам и объятиям Анны с чудесными ароматическими палочками, что избавляли от негативных эмоций и расслабляли. Только уж бежать теперь некуда. Игла капельницы держит, да и благовония в киоске совсем не те.

Новые шары

Широкий спешил — нет, бежал на встречу с возлюбленной Кирсанова Анной. Элегантная сероглазая особа, а именно такой ее запомнил владелец консервного заводика при первой встрече, позвонила неожиданно и попросила о деловой аудиенции. Правда, место назвала праздное — популярный в столице элитарный боулинг-клуб.

Как только такси припарковалось у выставочного раритетного американского автомобиля розового цвета, что недвусмысленно зазывал посетителей непременно зайти внутрь, Вячеслав Николаевич впорхнул в дверь, чуть не споткнувшись о ступени, и наткнулся на вышибалу. После тщательного досмотра на наличие запрещенных предметов высокий амбал поставил на руке посетителя светящийся штамп, своеобразный пропуск на вход. Обычно в недавно открывшееся развлекательное заведение приходила респектабельная публика вроде известных бизнесменов, селебрити или спортсменов. Да и сам Широкий с первого дня здесь бывал частенько, о чем наверняка узнала и Анна, иначе могла ли бы она пальцем в небо попасть, указав именно это место для свидания?

Вячеслав в новом брендовом спортивном костюме пулей забронировал дорожку для игры в боулинг. Переобулся в специальную обувь, заказал пива и стал ждать. С одной стороны за столиком скучала дочь владельца, Широкий хорошо ее запомнил по раскрепощенным фотографиям в раритетном розовом кадиллаке. А рядом сам хозяин, довольно богатый и эксцентричный мужчина с небольшим животиком. Приверженцу утонченного стиля и изысканного интерьера удалось создать респектабельную атмосферу и достичь элитарности ночного убежища, что, впрочем, не мешало ему громогласно ругаться по-черному, когда не удавалось в состязании пробить страйк.

— Я смотрю, вы во всеоружии!

Анна появилась внезапно. Яркие серые глаза, распущенные пепельные локоны, прехорошенькое лицо, на правой руке массивное золотое кольцо с бриллиантом. Атласный голубой брючный костюм, надетый на голое тело, подчеркивал элегантность и эпатаж одновременно.

— Вы потрясающе выглядите, Анна! — вскочил Вячеслав Николаевич и поцеловал красавице руку.

— Спасибо! Что? Поиграем?

«На кой ляд я вырядился по-спортивному? — подумал Широкий. — Хоть костюм и стоит кучу баксов, а рядом с такой королевой все равно выгляжу как вахлак!»

Анна заиграла азартно, и Вячеслав нисколько не уступал, приправленный окутавшим его мощным драйвом. Первую партию выиграл он, во второй дама взяла реванш. Официант принес заказанные две порции лангета. В атмосфере безудержного веселья Анна подняла бокал с шампанским со словами:

— За новые горизонты и новые отношения!

Широкий поперхнулся. Выпил, откашлявшись, залпом. Никто из них не вспомнил о существовании Кирсанова, каждый по своим причинам. Далее выпили на брудершафт. Сыграли еще две партии, в которых вновь счет оказался равным, что еще больше подогревало мужчину, ведь ранее выигрывать у Вячеслава никому не удавалось. Ближе к полуночи Анна заговорила о бизнесе:

— Слышала, ты торгуешь сахаром?

— Как и ты! — ответил он.

— Возьмешь у меня? Мне негде хранить!

— Сколько угодно!

— Продавай за наличку, деньги отдашь, когда сможешь, мне не к спеху!

Вячеслав, опьяненный, смотрел на соблазнительно смелый разрез голубого пиджака и не верил своему счастью. Товар за наличные в неограниченном количестве, за который можно рассчитаться Бог весть когда! Да еще замутить с такой королевой! Это ли не сказка?

Расстались они глубокой ночью. Анна заказала такси, настояв на том, что она подбросит Вячеслава к дому.

— Ты живешь в общежитии? — удивилась она.

— Иногда! После развода! — смутился он.

— Присылай своих гонцов за сахаром, я распоряжусь, чтобы отгрузили! — сказала Анна и помахала ручкой. Более они не виделись.

Мягкий ковер

К начальнику следственного комитета Духову следователя Лещинского вызвали срочно. Собственно, в чем причина подобной спешки, для Афанасия Петровича оставалось загадкой ровно столько, сколько занимала дорога от следственного изолятора, где он допрашивал арестованную руководительницу коммерческого банка «Приток», до небольшого отдельно стоящего здания на Аранской, в котором намедни сосредоточились все органы следствия министерства внутренних дел, включая районные и городские отделы.

— Имел честь прочитать твои мысли по невозвращенным кредитам! — с ходу произнес полковник Духов, неслышно ступая по ковру. — Сочинитель ты наш золотой! — начальник Следственного комитета МВД Республики Беларусь пытался выглядеть мягким, однако его негодование выдавали сдвинутые к носу густые брови.

— Что-то смущает, товарищ полковник? — Лещинский хорошо знал: если он произносит прилагательное «золотой» — однозначно жди беды.

— Понимаешь с лету, это хорошо! — Духов намеревался было присесть на фигурное деревянное кресло с темно-зеленой кожаной обивкой, однако передумал.

Был он необычайно грузен, необъятные покатые плечи и низкий живот не помещались ни в один пиджак, а безразмерные мятые брюки предательски протирались либо рвались в самых неподходящих местах, особенно если мужчина пробовал устроиться в узкое кресло. Страдающий от диабета полковник никогда особенно не увлекался большим количеством еды, однако нарушенный баланс в эндокринной системе приводил к значительному увеличению в объеме даже от небольшой сладкой булочки.

— Что же ты там насочинял? — наконец вымолвил Духов, тяжело выдыхая. — Кто тебе наговорил с три короба?

— Никак нет, товарищ полковник! Все как есть, чистая правда! — Лещинский почесал за ухом и с уверенностью продолжил: — Тикоцкая как руководитель банка «Приток» принимала все меры по возврату кредита. Что же касается заемщиков, то фигуранты в своих показаниях наотрез отказываются от сговора. А некоторые даже сбежали за границу…

— Целый год банк бездействовал и в результате разорен. Понимаешь? Разорить можно быстро, создать трудно! Да не на голом месте! Какой задел был! И помощь Национального банка была! — голос Духова становился все ниже и громче.

— Больше четырехсот миллионов рублей возместили в прошлом году, смею заметить! В целом по республике! — ввернул в свое оправдание Афанасий Петрович вежливо.

— А в этом году? Что прикажешь докладывать наверх? — вот-вот грянет гром негодования и полковник перейдет на крик.

— Практически девяносто процентов возмещения ущерба! Это отличный показатель по сравнению с прошлыми годами! Чуть ли не в два раза лучше, — Лещинский попытался вернуть разговор в конструктивное русло, но тщетно. Полковник уже поймал зловещую ноту и рассвирепел, раздувая ноздри, как бык перед ареной для корриды.

— Ты еще Ситникову вспомни!

— А что Ситникова? Бывшая председатель крупного банка удачно сбежала из-под ареста не по моей вине. Я докладывал, что к ней представили крайне лояльную охрану. И теперь беглянка с удовольствием пьет чай с молоком в Лондоне.

— Что по бывшему директору известного завода? — перевел на другую тему Духов.

— Расследование окончено…

— Четыре месяца назад! Почему материалы уголовного дела до сих пор не в суде?

— Не представляется возможным.

— Отчего же?

— Генеральная прокуратура дважды возвращала обвинительное заключение.

— По какой причине?

— Для устранения недостатков. Но Феклистову предъявлено обвинение в нанесении ущерба на миллионы долларов.

— Вот именно! Значит, надо стоять на своем и довести дело до суда! Чтобы люди узнали, что ему вменяют! Какие были сделки! Почему они нанесли ущерб предприятию, которое вдруг стало убыточным?

— Слушаюсь! Доведем до суда! — отрапортовал Лещинский.

— Не менее туманна судьба Логинова! — все более распалялся полковник.

— Ему предъявлено обвинение, но он же возместил государству сто миллионов долларов, — отвечал Лещинский.

— А с какой стати арестованное имущество вернули этому бизнесмену?

— По просьбе работников его фирм… И прокуратуры… — пытался смягчить межведомственные разногласия следователь.

— Следователи выполняют только мои указания, а я выполняю указания министра МВД! Но я ни разу не слышал команду прекратить какое-то дело, и мои сотрудники от меня этого не услышат!

До Афанасия Петровича пока не доходило, какие обстоятельства вынудили полковника самым срочным образом вызывать его на ковер и так рьяно переходить на крик. Все те уголовные дела фигурантов, о которых упоминал Духов, звучали в этом кабинете не раз и не два и никогда прежде не вызывали столь значительных эмоций. Что же вынудило начальника расстраиваться и впадать в истерику? Вскрылись новые обстоятельства? Образовались таинственные подводные течения? Лещинский терялся в догадках и все же, готовясь покинуть высокий кабинет, напрямую уточнять не стал. Девчонки из секретариата за глаза звали Афанасия Петровича курчавым; был он из той породы людей, у которых волосы, как ни расчесывай, завиваются в непослушные густые и жесткие локоны даже в зрелом возрасте, крутятся, хоть и поседели уж изрядно на висках.

— Постой! — окликнул его полковник, осторожно прикладывая ладонь ко рту.

Духов ткнул пальцем в аналитическую записку, составленную Лещинским на тему невозвращенных кредитов, как раз в то место, где значилась фамилия Анны Сидорович. Афанасий Петрович прочел размашистые пометки черной ручкой: «Упоминание Сидорович убрать из всех источников, в отношении Кирсанова дело возбудить и объявить его в межгосударственный розыск. После прочтения экземпляр уничтожить». И подпись: «Духов Л. К.».

— Понял?

— Как будто. Но почему? — робко спросил следователь.

— Отставить вопросы! Повторяю еще раз! Следователи выполняют только мои указания, а я выполняю указания министра МВД! Но я ни разу не слышал команду прекратить какое-то дело и мои сотрудники от меня этого не услышат! Свободен!

— Слушаюсь! — отрапортовал Лещинский и удалился.

«Так вот где собака зарыта!» — в одночасье понял он и причины гнева полковника, и его невразумительное поведение с загадочными пометками на совершенно секретных документах. Чем же так отметилась гражданка Сидорович, что заслужила неупоминание ее важной особы во всех материалах уголовного дела о невозврате кредита в коммерческом банке «Приток»?

К этому времени Афанасий Петрович следователем проработал долго, дослужился не только до полного уважения коллег, но и до узкой специализации в расследовании преступлений в банковском деле, о чем красноречиво свидетельствовал тот факт, что даже для написания Банковского кодекса банкиры предпочли Лещинского в качестве дотошного и весомого эксперта. Как только Афанасий Петрович окунулся в папки документов предприятий «Белый лотос» и «Ди Лель», ему моментально стали понятны проделки Сидорович и Кирсанова с займами и липовыми договорами.

В седьмом часу он медленно, стараясь придать себе как можно более беззаботный вид, спустился с главного крыльца, пересек широкую улицу и пешком добрался до излюбленного питейного заведения.

— Отчего такие тайны Мадридского двора? — спросил в баре Лещинский у однокурсника Сергея Климовича, который после окончания высшего учебного заведения обосновался в департаменте финансовых расследований.

— Никакие это не тайны. Сидорович замазала всех, кто наверху сидит.

— Как?

— Кого часами дорогими, кого индивидуальными костюмами из ателье, кого просто взятками.

— Продаваться за кусок материи, пусть даже и дорогой?

— У каждого своя история. И своя дорога.

— И что теперь?

— Теперь тишина. Иначе вони не оберешься. Она всех на крючке держит.

— Говоришь, как будто имел с ней дело.

— Не имел, но знал того, кто до сих пор не может отмыться.

Столичные штучки

В глухом поселке под Кобрином, где самым крупным предприятием по-прежнему считался консервный заводишко, то там, то здесь уже прорастала нежная рассада. С петухами и под лай собак распахивались сельскохозяйственные угодья, и после затяжной зимы голый яблоневый сад размашисто наряжался в белые одежды. Накатившая весна трубила о новом периоде бытия, и он наступил совершенно неожиданным образом, изменив до неузнаваемости привычный провинциальный уклад, как только появились на предприятии две яркие красавицы Полина и Виктория. Местные девчушки разом срисовывали новомодные наряды с задиристых столичных штучек. Трактористы и комбайнеры выстроились в очередь, желая познакомиться и приударить за прелестницами, но подружки, горделиво задрав носы, старательно постигали премудрости вверенных им важных должностей директора и главного бухгалтера. Правда, недолго. Хозяин, он же председатель наблюдательного совета Вячеслав Николаевич Широкий, примчался однажды на огромном джипе и как представил новое начальство местному коллективу, так и распрощался с ним, укатив в столицу, предварительно снабдив девиц не только полномочиями, но и ценными указаниями, как работать по определенным схемам.

— Вам, девоньки мои дорогие, ничего не надо понимать, просто молчите и ничего не делайте, а то, что надо сделать, вы сделаете, когда я вам скажу, — напутствовал юных работниц Вячеслав Николаевич, поглаживая аккуратную бородку.

Шибко почувствовав эдакую собственную избранность, одна пуще другой потянулись девчонки изображать из себя важных персон, к которым запросто, без фиги в кармане, не подойдешь с вопросами; отгородились, загордились, на подчиненных покрикивая, а еще сразу же привыкли к красивой жизни в провинции, насколько это возможно в условиях гостиничного проживания. Причем Виктория, как человек, умеющий бегло считать денежные знаки, как и положено бухгалтеру, больше тяготела к проявлению собственной исключительной значимости, поскольку за плечами имела аж два курса высшего учебного заведения, в отличие от Полины со средним школьным аттестатом. Да и наглости побольше в придачу, что порой позволяло успешно довлеть над подругой. Правда, и Полина недолго сопротивлялась, стремительно привыкнув к немалым получаемым средствам, шипучим напиткам в местном баре и дорогим поездкам на такси в районный центр.

Что же о деле, так нагнали девицы страху на заводских работников, безбожно урезая премиальные за малейшую провинность, а то и вовсе угрожая увольнением, так что трудовой народ решил: лучше с ними не спорить и не связываться. Может быть, любителей крепких словечек и напитков и неплохо было бы держать в ежовых рукавицах, но уж больно городские барышни закрутили гайки: того и гляди сорвутся работяги с резьбы. Вот так, несмотря на весьма запущенное состояние заводика, в страхе и нужде работали люди, понемногу выпуская повидло, каждый раз останавливая процесс для очистки неудобной производственной линии, предназначенной вовсе для других целей.

Полина Сурикова и Виктория Бултер в трудности работников не вникали, ни в чем не нуждались, получали приличную заработную плату даже по столичным меркам, не забывая выписывать долю хозяину и некому Якову Ильичу — важному покровителю из министерства.

Время от времени сахарный завод, передавший на ответственное хранение сорок два вагона товара, присылал своих представителей, дабы проконтролировать его сохранность. В эдаких случаях ревизорам живо открывались ворота склада с наполненными доверху мешками сахара, выдавались на проверку товарно-транспортные накладные, по которым картинка выглядела вполне приличной, и удовлетворенная положением дел группа товарищей удалялась.

И вот однажды строгое начальство созвало экстренное заседание заводского коллектива, где внезапно предложило сотрудникам на несколько месяцев уйти в отпуск. Казалось бы, причина такого решения лежала на поверхности, но народ все равно не понял.

— С какой стати? — спросил один облысевший товарищ.

— Завод встал из-за нехватки сырья! — громко ответила Полина.

— Яблок нет? — спросил второй представитель рабочего класса.

— Нет, яблок как раз вдоволь, — парировала Виктория, ежедневно натыкавшаяся на штабеля ящиков с прошлогодними яблоками на складе. — Нет того, без чего не может обойтись ни одно производство джема. Запасы сахара истощились.

— Куда же они исчезли? — поначалу робким шепотом, бойко перейдя на устойчивый гул, загомонили работники. — Вон целый склад забит!

— Тише, товарищи! Склад забит сахаром, верно, но он нам не принадлежит! Он на хранении! — вступился за строгих руководительниц главный инженер Гурьев, тайно допущенный к маленькому кусочку пирога от определенных схем по списанию денег.

— Попросить у сахарного завода взаймы нельзя? — кричали одни.

— Купить у них! И точка! — предлагали другие.

— Как же мы жить будем несколько месяцев-то? — сетовали третьи.

— С такой зарплатой — что она есть, что ее нету! — причитали остальные.

— К тому же, — бойко добавила Виктория, — спрос на повидло, при всей его дешевизне, не превысил и пяти тысяч банок.

Коллектив покричал немного, посетовал на трудные жизненные обстоятельства и плохое начальство, да и разошелся — кто по домам, через магазин, кто по соседям, опять же через магазин, а кто в единственный в округе пивной бар.

Обвинение

Затяжная весна пришла на редкость холодная, ветреная и дождливая. Запоздалым утренним солнцем она едва прогревала прозрачные лужи на школьном стадионе. Впрочем, яркая молодая трава на плотном газоне уже упрямо пробивалась наружу и тешила глаз. Андрюшка с Денисом по обыкновению, очутившись у парадного подъезда ранее положенного часа, не сговариваясь, решили пыхнуть по паре раз спрятанными в подкладке пиджака сигаретами. Они ловко устроились на дощатых скамейках стадиона и, задрав ноги, наслаждались минутами тишины.

— Чего глаза красные? Все сочиняешь по ночам… — зевая, спросил Денис.

Андрей кивнул утвердительно, глядя вдаль.

— Прочитаешь?

— Позже… Надо подправить кое-что…

То ли жизненные перипетии, что легли на плечи Андрюшки и его матери с сестрой, то ли наступившая в жизни пятнадцатая весна — только стал юноша вдруг тяготеть к написанию зарифмованных текстов, романтических и благообразных, питая неразделенные чувства к одной особе с длинными косами из параллельного класса.

Помолчали оба.

Из-за здания школы вышел неутомимый ворчливый старичок в серой, полинявшей от времени тужурке и направился в сторону стадиона. Чтобы не попасться на глаза многолетнему сторожу с курчавой бородкой и витиеватыми бровями, парни скоро спрятались между почерневшими лавками и замерли. Старик по мокрой траве дошел до середины, остановился посреди сырого и рыхлого футбольного поля, оглядел свежие следы от ботинок, давеча оставленные оголтелой детворой, покачал головой и принял однозначно верное решение. Чуть сгорбившись, он достал из кармана большой амбарный замок, не спеша прилепил его к металлической ограде и запер ворота.

Выбравшись из засады, парни почесали затылки, но делать нечего — надо перелезать через ограду. Первым препятствие преодолел Денис. Андрюшке повезло чуть меньше: перемещаясь через металлическую решетку, юноша нечаянно зацепился за торчащую проволоку, поранил руку и на какое-то время повис вниз головой. Он не сразу почувствовал боль, только Денис обратил внимание, как густо и ярко сочится кровь Андрея чуть повыше запястья.

— Давай в медпункт! — предложил приятель, как только Андрей очутился на земле. — Скорей, что ли! — Темно-серый пиджак почернел, брюки на коленях испачкались, а губы стали лиловыми.

Андрей отряхнулся от грязи и побрел в медпункт. Уже после с забинтованной рукой нехотя поплелся по коридору мимо классного кабинета, на минутку остановился у входа рядом с толпившимися преподавателями, чтобы поглазеть, зачем туда зашли несколько милиционеров.

— Что случилось? — спросил он у одноклассника, который тут же затесался в толпе.

— Не знаю… — ответил тот.

Так и не уразумев, по какой причине образовалась толпа любопытных зевак у кабинета русской литературы, школьник направился к спортивному залу. Едва успел он переодеться к уроку физкультуры, как та самая девочка с длинными косами из параллельного класса ворвалась в мальчишескую раздевалку с настоятельным требованием явиться в учительскую, поскольку звонит Андрюшина мать. Из чистого любопытства за ним последовал и закадычный друг Денис, ведь никто и не вспомнит, когда это кого-то из учеников срочно приглашали к служебному телефону преподавателей. Явно что-то стряслось.

— Ты совсем спятил? Что ты натворил? — с ходу сорвалась на крик Лара.

— Не понял…

— Мне позвонили… Сын! Сказали, ты на кого-то напал… убил какого-то учителя… Как? Почему? — истерила и плакала мама.

Услышав это, Андрей вытаращил безумные от удивления глаза на стоящего рядом Дениса.

— Что за бред? Кого я убил? — недоумевал парень.

Дрожь по телу разлилась в мгновение. Андрей нервно стиснул зубы, чтобы не слышать их стук. Ноги потяжелели, как железо, так что ничего не понимающий юноша стоял, как вкопанный, не имея ни малейших сил сдвинуться с места. Для внутреннего успокоения поспешил было запустить руки в карманы спортивных брюк, но повязка, на которой вновь проступила кровь, мешала просунуть руку до дна подкладки. Через минуту в учительскую вошли два милиционера в форме, угрюмых и безжизненных, словно оловянных.

— Вы задержаны! Руки за спину! — сказал один, а второй защелкнул на запястьях друзей наручники.

— Что я сделал? Я ничего не делал! — боязливо выкрикнул Андрей.

— Там разберутся! — сказал милиционер и обоих отупевших от внезапного происшествия юношей увели в железных браслетах на глазах у стоящих в коридоре изумленных одноклассников и учителей.

Под конвоем Андрея вежливо пригласили в один «воронок», Денису был приготовлен другой, точно такой же, с решеткой на заднем сиденье, — очевидно, чтобы парни по дороге в участок не смогли выработать единую версию случившегося. Сырой теплый ветер проносился время от времени по просторным перекресткам города и врывался через открытое окно в решетчатую перегородку, отчего испытывавшему нервную жажду Андрею становилось чуть легче дышать. «Это какое-то недоразумение! Да, там разберутся!» — твердил он себе под нос весь путь до отделения милиции, но глаза его наполнялись отчаянием.

Несколько часов он просидел в камере предварительного заключения, в которой было холодно и пронзительно сыро, и не мог знать, что сразу после того, как он очутился в отделении милиции, на такси туда же примчалась мама.

— Вам нужно на экспертизу… — сухо и строго произнес дознаватель, как только сверил документы Лары.

— Зачем? — спросила заплаканная, совершенно пораженная мать.

— Вопросы здесь буду задавать я… — безучастно отчеканил человек в милицейской форме.

После такой вынужденной меры женщина робко попросила разрешения позвонить и дознаватель с натуральным презрением поставил перед ней черный аппарат с диском.

— Наталья Александровна, дорогая, скорее, нам срочно нужен адвокат! Приезжайте! Мой сын в беде! — говорила она торопливо и встревоженно.

Через час томительного ожидания в коридоре, одиноком, сером и враждебном, прибыла адвокат. Лара со слезами от страха и беспомощности кинулась к ней на шею со словами: «Господи, помогите! Защитите!»

Наталья Александровна немедля обратилась к дежурному за стеклянной перегородкой:

— Нам нужно к сыну… Задержанный Кирсанов Андрей, пятнадцать лет.

Дежурный, вздыхая, поставил кружку с недопитым кофе, полистал открытый журнал, немного подумал и важно произнес:

— Не положено.

— Как это? Он же несовершеннолетний! А адвокат? У нас есть адвокат! Она ждет! — взволнованно проговорила Лара, подбежав к окошку.

— Вызовут на допрос. Ждите… — ответил дежурный намеренно громким голосом.

Несколько долгих часов Лара и адвокат томились в коридоре, наблюдая будничные сцены из закулисной жизни стражей закона и правопорядка, с полным комплектом немытых и заросших лиц без определенного места жительства, драчливых, дурно пахнущих выпивох и мелких карманных воришек.

— Не понимаю, что могло произойти? Андрей не мог этого сделать! Как он на это решился? За что и как он убил? — причитала Андрюшина мама, глядя на только что доставленного задержанного хмельного человека в порванной замусоленной куртке.

— Успокойся, Лара, это какое-то недоразумение… все образуется… — повторяла Наталья Александровна, тревожно и одновременно спокойно.

Вдруг посреди серых холодных стен узкого коридора одна дверь отворилась и в проеме показался силуэт Дениса, а затем и его матери Ирины Сергеевны.

— Что случилось? — крикнула Лара Денису из глубины мрачного помещения.

— Меня отпустили… — тихо произнес подросток.

— Что случилось там, утром? — Лара подбежала ближе.

— Не знаю! Говорят, Веру Андреевну зарезали…

— Как зарезали? — ахнули женщины хором.

— Ножом…

Ирина Сергеевна мрачно глянула на маму Андрея, буркнув что-то под нос, и поспешила за Денисом вон. Лара оцепенела от страха и изумления, опустилась на скамейку и, закрыв лицо руками, окончательно пала духом…

Сколько времени они сидели? Часов семь-восемь, не меньше. Казалось, им не будет конца, однако женщины покорно ждали, затаив дыхание, прислушиваясь к каждому шороху за стеной. Наконец, следователь Крюков вызвал Лару, адвоката и подозреваемого на первый допрос. Андрея привели в наручниках. С виду был он измученным, с отсутствующим бессмысленным взглядом.

Наталья Александровна сразу же взялась за адвокатское дело:

— Восемь вечера. Только я провела в участке семь часов. Мой клиент несовершеннолетний, он изможден. Советую отказаться от позднего допроса и назначить его на завтра.

Следователь походил по кабинету взад и вперед, раздумывая, как правильнее поступить, и в конце концов проявил чудеса лояльности: допытывать не стал и отпустил Андрея в камеру, а остальных по домам.

В камере пронзительно несло студеной сыростью. Сквозь небольшое оконце пробивалась чернота налетевших туч. Время от времени гудел ночной порывистый ветер, он разносил целый поток брызг дождя по решетчатому немытому стеклу, барабаня без устали. Как правило, наказание, связанное с лишением свободы, действует первые три дня как шоковая терапия, а дальше, сколько бы времени ни прошло, любой человек привыкает к неволе. Андрей лежал на нарах, не в силах заснуть. От холода и влажности руки и ноги его окоченели. Повязка запачкалась и сползла, пальцы посинели, щеки запали. Большие карие глаза ввалились, заострив черты лица. Он лежал на боку скрючившись и даже не пытался согреться, при любом легком движении натыкаясь на острые углы тощей фанеры, укрытой жидковатым одеялом вместо матраса. Уставившись в одну точку на грязном окне, по которому то порывами ветра бил ливень, то медленно стекали крупные капли, словно в тумане, Андрей ничего не видел и не обращал внимания ни на поздний час, ни на сырой холод. Подросток прокручивал в голове прошедший день и никак не мог осознать, почему и в чем его обвиняют. Все утро рядом постоянно находился кто-то. Любой свидетель мог опровергнуть надуманные обвинения в его адрес. Когда все же тяжелые веки стали слипаться, неожиданно дверь камеры с грохотом открылась и раздался громогласный голос конвоира:

— Кирсанов, на выход!

Андрей сполз с нар, медленно вышел, боязливо озираясь по сторонам, и, щурясь от внезапного света ламп, последовал за большим человеком в камуфляжной форме по пустынному коридору.

В кабинете следователь Крюков встретил задержанного неласково. Широко расставив ноги, он сжимал в руках резиновую дубинку, равномерно постукивая ею в такт ночной бури за окном.

— Ты мне сейчас чистосердечное признание напишешь, и дело с концом! — представитель правопорядка, не церемонясь, начал допрос с пристрастием.

Андрей вдруг поспешно сказал:

— Адвокат сказала, что допрос утром.

— Считай, утро уже наступило! — от негодования едва сдерживался милиционер.

— Если бы у меня были пончики, я бы с удовольствием угостил Вас. А так спокойной ночи, — мягко и в то же время дерзко высказался Андрей, не сводя глаз с дубинки.

— Умный, да? Я сказал сейчас! Как ты там с учителем своим обошелся? Вот и я тебе дубинкой нервишки пощекочу! Нежно так, семнадцать раз!

— Я никого не трогал! Я ни в чем не виноват! — с вызовом крикнул Андрей, но было поздно.

В лице Крюкова появилась жесткость, резко обозначились скулы, брови подпрыгнули. И он набросился на парня с кулаками…

Вызволение

По скользкому бесконечному коридору больницы быстрым шагом двигался оперативный сотрудник милиции в казенном белом халате, когда на пороге реанимации его остановила медицинская сестра.

— Мужчина, вам нельзя туда. Это же отделение реанимации! — произнесла она, но после предъявленного удостоверения сдалась. — Я позову врача.

— Разумеется.

Через минуту вышел моложавый короткостриженый доктор и кратко, по существу отчеканил устало и безучастно, словно проделывал это несколько раз на дню:

— Допросить потерпевшую вы не сможете. У нее семнадцать ножевых ранений в области горла и шеи. Операцию мы провели. Жизни ее, думаю, уже ничего не угрожает.

— Она в сознании? — перебил врача оперативник.

— Да, вполне. От наркоза проснулась. Мы даем обезболивающее лекарство. Но говорить не сможет, сами понимаете.

— Писать? А писать может? Поймите, это очень важно! — напирал представитель закона.

— Понимаю. Да, писать может. Пройдите. Но ненадолго.

Не задерживаясь, человек в милицейской форме вошел в палату, где царила тишина. Миновав несколько железных кроватей с массивными поручнями, застеленных, но нетронутых, заметил у окна лежащую пышнотелую, с перевязанной шеей пациентку с бледным лицом, с ног до головы укрытую тонким одеялом, и подошел ближе.

— Мне необходимо задать вам несколько важных вопросов. — Оперативный сотрудник зорко огляделся по сторонам и, не обнаружив места для сидения, приступил к допросу: — Отвечать будете на бумаге. Кивните, если вы меня понимаете.

Необъятная Вера Андреевна, моргая влажными глазами, угрюмо кивнула, жалобно скривив засохший рот. Милиционер склонился над больной ниже, подав ей планшет с бумагой и ручкой.

— В котором часу вы пришли в школу?

Вера Андреевна написала цифру восемь.

— Почему не было первого урока?

Учительница дрожащей рукой написала: «Часть класса накануне ездила на экскурсию в Петербург, детям разрешили прийти ко второму уроку — на физкультуру».

— Вы были в классном кабинете все время?

Вера Андреевна неуверенно кивнула.

— Кто-то кроме вас заходил в класс?

Женщина помолчала, затем медленно вывела крупным и аккуратным, почти каллиграфическим почерком: «Да. Зашел ученик девятого класса Андрей Кирсанов».

— Мальчик вошел в класс, поставил портфель. Остался в классе? Зачем? — прочитав написанное, милиционер тут же принялся за уточнения.

Вера Андреевна твердо посмотрела оперативнику в глаза и написала: «У него была неудовлетворительная оценка по стихам. Хотел исправить».

— Что было дальше?

Учительница русского языка и литературы пышной рукой продолжила выводить на бумаге: «Он начал доставать из сумки учебник. Потом я резко почувствовала боль в области шеи. Он напал на меня с ножом. Напал в два этапа. После нескольких ударов вышел из класса, нож оставался на столе. Потом он вернулся в кабинет и еще несколько раз ударил, положил нож в рюкзак и ушел».

Милиционер спросил:

— Портфель или рюкзак?

«Рюкзак», — был ответ.

— Можете показать, как он напал на вас?

Вера Андреевна вздрогнула, растерянно заморгала, лихорадочно бросая взгляды то на оперативника, то на большое оконное стекло, и сделала нервное движение — прижала руку к забинтованной шее, потом разволновалась еще больше и заплакала. В этот момент в палату вошел врач и приказал оперативному сотруднику уйти.

— Да-да, сейчас… И последний вопрос: кто-нибудь был в классе кроме вас двоих? Непосредственные очевидцы того, что произошло между вами, были?

Учительница покачала головой.

— Не было, значит. Спасибо. Поправляйтесь.

Выбитое признание

Суетливо заскочив в небольшой кабинет, полный предвечернего сумрака, Лара присела на свободный стул рядом с адвокатом Натальей Александровной. Напрасно расстроенная мать металась к телефону все утро — Крюков позвонил не более получаса назад, и она неслась как угорелая, чтобы успеть увидеться с сыном на допросе. Следователь с тонкой картонной папкой в руке с крупной печатной надписью «Дело» сверкнул колючими глазами на обеих женщин, не спеша подошел к письменному столу, чтобы включить настольную лампу, и только после набрал на диске телефонного аппарата несколько цифр и приказал ввести подозреваемого.

Доставленный конвоиром Андрей отсвечивал наручниками, от чего у Лары увлажнились глаза. Ей едва удавалось сдерживаться от отчаяния, в напряженной тишине слышно было, как колотится материнское сердце. Андрей же, напротив, излучал безразличие, словно отсутствовал, как бы существуя в параллельной реальности. По лицу подростка нельзя было догадаться, сколь безотрадными были последние сутки, проведенные в заточении. Мальчик с рождения отличался большими глазами, но теперь на исхудалом лице они ввалились и казались бездонными. Ни тени сомнения во взгляде, ни испуга, что было бы естественным для примерного пятнадцатилетнего юноши, попавшего в западню. Словно все уже решено, ничего поправить нельзя, а раз так, то и пусть.

— Когда начнем допрос? — по-деловому поинтересовалась адвокат.

— Я уже провел допрос… Так что не надо волноваться… — сухо ответил Крюков.

— С какой стати? — повысила голос Наталья Александровна, и брови ее удивленно поползли вверх.

— Да, и ваш подзащитный написал явку с повинной…

— Как явку с повинной? — оторопела Лара.

— Вам хорошо известно, что Андрею пятнадцать лет. Его не имеют права допрашивать ночью, да еще без участия адвоката, одного из родителей, педагога или психолога… — с металлом в голосе напомнила защитница.

— Парень добровольно написал чистосердечное признание. И теперь задержанный должен повторить все это на камеру. — Крюков поднял глаза торжественно и радостно — мол, не волнуйтесь, дело сделано — и направил свет от лампы точно в лицо подростка.

— Любой суд не примет этого… — опротестовала Наталья Александровна.

— Ничего, я выступлю в суде в качестве свидетеля, — с ехидцей успокоил ее следователь.

— По закону вы не имеете права быть свидетелем. Если станет известно, что так называемое чистосердечное признание выбито силой и под вашу диктовку, вам не поздоровится, — настаивала адвокат.

— А что вы мне сделаете? В Страсбург потащите? Смешно…

— Как вы можете? Это же ребенок!

— Ребенок? Семнадцать ножевых ранений! Хорош ребеночек! Все, разговор окончен!

— Прежде чем мы уйдем, вы подпишете разрешение на свидание с моим подзащитным!

— Разумеется, поговорите с ним, ему признание еще надо повторить на камеру. Уведите! — скомандовал он конвоирам.

Из кабинета Лара вышла медленно. Чаша ее трагедии переполнилась. Женщина присела на прибитую рядом скамью, закрыв руками лицо. «Мой любимый сын! Мой единственный!» — мысленно причитала она с болью. Еле слышно прошла мимо Наталья Александровна, покинув сумку рядом на сиденье, и только удаляющийся шелест ее платья отзывался еле уловимым эхом по коридору.

Встретившись несколько позже с Андреем, защитница тихо спросила:

— Ты написал явку с повинной?

— Да…

Холодея, он несколько раз, закрывая глаза, повторил:

— Да… да… да…

— Разве ты виноват? — удивилась женщина.

— Теперь это уже неважно…

— Тебя били? — спросила адвокат.

Андрей молчал, уставившись в одну точку.

— Выбили, значит. Ты знаешь, что произошло там, в школе? В чем признался, ты знаешь? — пытаясь разобраться, не отступала Наталья Александровна.

— Я под диктовку писал… — ответил Андрей, стиснув зубы.

Было холодно, пронзительно сыро, несмотря на последние дни мая. Налетевший ветер время от времени срывал платок с головы. Разыгравшийся ливень бил потоками брызг. Туфли промокли, но отчаявшаяся женщина упорно двигалась дальше. Ноги сами несли ее к школе, в которой накануне разыгралась трагедия. Вдруг над самыми ветвями сирени с набухшими почками, что плотно обступили забор вокруг здания, тучи развеялись, в небе просветлело. Только тогда Лара заметила группу милиционеров с собакой в поисках чего-то важного во дворе школы и на стадионе.

— Что они хотят там найти? — вытирая капли с лица, спросила женщина у сторожа, наблюдавшего картину издалека.

— Орудие преступления, как я слышал…

Служебная собака не учуяла ровным счетом ничего путного ни на стадионе, ни во дворе школы, зато рванула мощно и взяла след на противоположной стороне улицы. И там, аккурат возле офисного здания со строгим пропускным режимом, в траве отыскалось блестящее лезвие ножа, узкое и зазубренное. Слегка изогнутое, без рукоятки, предполагаемое орудие преступления тут же приобщили к уголовному делу для дальнейшего исследования криминалистами.

Разумеется, Лара попыталась найти отца Андрея, для этого вновь пришлось прибегнуть к помощи Натальи Александровны.

— Не волнуйся, он в России.

— Что он там делает? — удивилась Лара.

— Возникли кое-какие непредвиденные обстоятельства, но я непременно сообщу ему о возникшей ситуации, как только будет возможно.

Лара Кирсанова не включала телевизор с тех самых пор, как распалось ее семейство. Все это время ее душу грела тишина, возникшая ниоткуда, но тут что-то екнуло, кольнуло в боку. Непонятно почему вдруг ей захотелось нажать на кнопку пульта, и она увидела узкоглазую ведущую новостей, сообщавшую с каменным лицом, что накануне на школьного учителя русского языка и литературы было совершено нападение:

— Ученик пытался зарезать педагога за то, что та поставила ему низкую оценку. Семнадцать ножевых ранений нанес учителю пятнадцатилетний подросток. Пострадавшую, как заявили правоохранители, увезли в реанимацию, а парня задержали прямо в школе. Сегодня, на следующий день после трагедии, министр внутренних дел заявил, что правоохранители нашли орудие преступления.

— Нож обнаружен… Он без рукоятки, лезвие остро заточено… Нож из этого состоит. Нож был у ребенка, — уверенно и безапелляционно заявлял министр в телевизоре.

Ларе стало дурно, как будто воздух перестал поступать в легкие, пришлось открыть форточку, жадно и часто в нее дышать. На несколько мгновений помогло, однако вскоре опять потемнело в глазах и бедняжка упала навзничь. Какое-то время она пролежала без сознания, очнулась с тяжелой головой, твердя: «Не мог он, не мог он так поступить, не мог!» Стало страшно: вдруг снова упадет, а дома никого? Лара спустилась на улицу посидеть на скамейке, продышаться и прийти в себя. Мимо прошли два подростка, и она услышала такой разговор:

— А если бы я был на месте этого парня, ты бы поверил, что виноват?

— Про училку эту легенды ходят. Говорят, сама напросилась…

Бархатный голос

Бархатный голос Николая звучал со сцены как бальзам. Некоторое время Ольга боялась смотреть, сидела в первом ряду с закрытыми глазами, наслаждаясь, но потом любопытство пересилило и она, широко распахнув глаза, расплылась в радостной улыбке, принимая аплодисменты зала на свой счет. Раскованный, красивый, статный солист национального оркестра был настоящим украшением потрясающей сцены Софийского концертного зала.

Перед гастролями заслуженный баритон представил возлюбленную коллективу со словами:

— Это моя невеста!

— Ты разве не женат? — удивленно спросил дирижер, придирчиво оглядывая с головы до ног новую пассию солиста.

— Я в процессе развода! — с легкостью ответил Николай и настоял, чтобы Ольгу взяли на место уволившейся костюмерши.

Порхающая пассия, стараясь оправдать доверие, денно и нощно утюжила и утюжила костюмы для выступлений, обжигая пальцы. Первое время девушке казалось, что ее избранник стесняется молодой неопытной девицы в гастрольных поездках, но вскоре быстро освоилась и даже подружилась с некоторыми фигурами из числа администраторов и помощников режиссера. Конечно, популярные и известные артистки оркестра в основной массе смотрели на юную леди свысока, но Ольгу это никак не смущало. Впрочем, и это высокомерие вскоре сменилось снисхождением, поскольку костюмерша не только ловко гладила платья, но и моментально орудовала иголкой, когда это было необходимо, выручив однажды несколько драгоценных минут первой солистке перед самым выходом на сцену.

Огорчал Ольгу только один-единственный факт: бывшая жена Николая на протяжении десятка лет была матерой ведущей концертных программ оркестра, красивой и вышколенной примой в дорогих туалетах, и потому каждый участник многочисленного коллектива почтенно здоровался с крашеной блондинкой, учтиво преклоняя голову. В костюмерную ведущая концертов никогда не заглядывала, одевалась всегда сама в отдельной гримерке, так что с новой избранницей Николая не пересекалась. Пока в какой-то момент у нее не сломался каблук.

— Ольга, сколько вам заплатить, чтобы отстали от моего мужа? — звонко прочеканила она, выбирая туфли на замену. — Тысячи хватит? Нет? А пяти? — настаивала блондинка, открывая кошелек с долларами. — Здесь, в Болгарии, на эти деньги можно озолотиться!

— Спасибо, дайте мне время подумать! — дерзко ответила Ольга.

Не то чтобы ревность поселилась в Ольгиной душе, но появилась определенная неловкость. Поначалу юная избранница краснела, полагая, что она ничтожна по сравнению с внушительным видом бывшей жены. Но бархатный голос любимого мужчины быстро развеял неловкость. Громко и внятно он защитил ее не только перед бывшей женой, но и перед всей труппой во главе с дирижером. А наедине подчеркнул, что она для него настоящий подарок, искренний, добрый, который, к счастью, он заслужил только к пятидесяти годам. Крупная дата Николая Ольгу не пугала, она как будто дышала с ним одним воздухом, не боясь, смело напевала любимые мотивчики в душе, подумывая брать уроки вокала у своего знаменитого артиста.

После зарубежных гастролей влюбленные поселились в отремонтированной квартире, доставшейся Николаю от бабушки в наследство. И Ольга, окрыленная, приняла на себя образ верной спутницы, стараясь обеспечить бархатному баритону счастливую жизнь на концертах и дома. Время от времени она позванивала матери, огорчалась и сочувствовала тем несчастьям, что выпали кучей на голову Лары, но, поскольку дочка пребывала в умиротворенном состоянии покоя, радости и веселья, переживаний хватало ненадолго. В мае пара укатила на отдых в Черногорию, и за наслаждением от изумрудной воды Средиземного моря, дивных пляжей и местных красот на Скадарском озере надобность помнить о домашних проблемах и вовсе отпала.

Мишель Легран и Леонович

Сколько себя помнила, Анна не любила советскую эстраду, потому как наиболее популярные мелодии всегда казались ей не задушевными и проникновенными, а излишне примитивными и нарочито наивными. Она же тянулась к сложному звучанию, нутром чувствуя несказанную радость при звуках женского контральто с низкими и грудными голосами, бархатные интонации которых буквально завораживали и доводили до чувственных слез. Впервые появившись на джазовом фестивале в Витебске в конце восьмидесятых, девушка упивалась свободным полетом услаждающего слух блюза и регтайма и даже подпевала.

Попав на землю северной столицы во второй раз (было это в середине девяностых годов), Анна ожидала неповторимой эстетики и от фестиваля искусств «Славянский базар», на котором царствовала та самая эстрада, обласканная, имеющая ошеломляющий успех у постсоветской публики. Но в программе присутствовали и другие жанры. На самых маленьких и отдаленных площадках в парковой зоне можно было услышать мелодии Гершвина и Шаде. Однако главное внимание было приковано к городской большой сцене. Приятный спутник, по уши влюбленный в Анну, весьма кстати оказался одним из музыкантов большого оркестра — Вадиму не достались первые роли, он пел на бэк-вокале, но именно благодаря ему в тот день яркая красавица очутилась на репетиции открытия фестиваля в части конкурсного испытания молодых исполнителей. За дирижерским пультом стоял сам Мишель Легран, известный всему миру французский композитор, пианист и аранжировщик, а за ним, прямо за спиной, подстроился руководитель национального оркестра господин Финберг. Михаил Яковлевич в точности до кончиков пальцев филигранно повторял за маэстро партитуру и так увлекся процессом, что забыл буквально обо всем. Со стороны это выглядело смешно и нелепо: два дирижера, стоя друг за другом, дирижируют некое новое произведение, и неизвестно, в какую сторону должны разбегаться глаза у музыкантов. В первых рядах амфитеатра, глядя на эдакую странную картину, случайные и неслучайные зрители на редкость благосклонно умилялись.

Анна же заинтересовалась сидевшей неподалеку эффектной француженкой (как выяснилось позже, русского происхождения), маленькой и коротко стриженной, чуть похожей на Александру Пахмутову. Поначалу Анна тайком наблюдала за неповторимой мимикой иностранки, полной одобрения и даже восторга, а потом и заговорила. О музыке, Легране, французских шансонье… Под лирическую мелодию зарубежная гостья фестиваля великодушно приняла беседу, практикуя давно забытый язык русского купечества, потому немудрено, что две дамы разного возраста приглянулись друг другу. Как вдруг, дойдя до определенного места, Легран остановился, постучал палочками по пюпитру и обернулся:

— В этом месте должна быть валторна! Почему я слышу виолончель? — произнес он по-французски, глядя на миниатюрную подругу, и та перевела на русский.

— У нас в оркестре нет валторны! — тут же заметил Финберг.

— Почему же вы не известили меня об этом? За те полгода, что у вас находилась моя партитура? Я бы ее переделал! — маэстро недовольно повернулся к оркестру, но, заметив краем глаза, что второй дирижер, он же Михаил Яковлевич, снова встал в стойку, произнес: — Не может быть два дирижера, не стану отнимать у вас место! — Он аккуратно положил палочки на усилитель и спустился к зрителям в амфитеатр.

Михаил Яковлевич на несколько мгновений застыл в нерешительности, но, кинув взгляд на правительственную трибуну в глубине амфитеатра, спешно продолжил репетицию.

Нет, так просто они не расстались. Последовал прекрасный ужин в ресторане местной гостиницы, долгая прогулка по ночному Витебску и теплое прощание на вокзале с непременным обещанием посетить Париж.

Доехав до нужного места, Анна выключила воспоминания и двигатель автомобиля.

Шли майские дождливые дни. Неслись с дуновением ветров, когда запутанные проверки вгрызались в предприятия «Белый лотос» и «Астра сервис», которые на первом этапе закончились задержаниями генерального директора Васечкина и главного бухгалтера Шумилиной. Впрочем, вскоре их отпустили под подписку о невыезде. И в тот момент, когда оба руководителя еще не успели смыть непередаваемый смрад камер предварительного заключения, на пороге закрытого акционерного общества «Астра сервис» появилась излучающая спокойствие Анна Митрофановна в ослепительном белом плаще и кожаном кепи с небольшим козырьком.

— Чем обязан? — угрюмо спросил Васечкин, глядя в упор в ее глаза. — Кирсанова здесь нет. — Каждое появление этой элегантной особы он связывал с тихим и чудаковатым очкариком.

Как любому нормальному мужчине, ему нравились обворожительные представительницы слабого пола, но от подобной дамы за версту он чуял скрытый холодный расчет.

— Знаю. Сбежал в Россию, добавив вам неприятности, — сказала Анна.

Она сняла кепи, распустила волосы и, откинув голову назад, устроилась на офисном кресле для долгого разговора.

— Чем же? — поинтересовался Васечкин, багровея, как всегда, при волнении.

— Если бы не его странный скоропалительный побег в другую страну, очутились ли бы вы в изоляторе временного содержания? — Анна сверкнула драгоценными камнями серег в ушах.

— Откуда вам это известно?

— Видите ли, дорогой вы наш генеральный директор, мне известно если не абсолютно все, то многое по вашему делу. И поскольку Кирсанов сбежал, а у нас были общие дела, его исчезновение поставило под удар и мои позиции. Впрочем, мне волноваться нечего, у меня серьезные подвязки… Вы не задавались вопросом: кому обязаны столь скорым освобождением, пусть и под подписку о невыезде?

— Неужели вы озаботились о моем будущем? — иронично произнес Васечкин, жадно отхлебнув из стакана воды.

— Вы проницательны! Мои покровители…

— У вас их много?

— Достаточно, чтобы не беспокоиться. Но покровительство весомых фигур из силовых ведомств стоит денег. Особенно если после проверки на причастность к хищению кредитов фигуранта выпускают из изолятора временного содержания.

— Вы заплатили за меня? Разве я просил?

— Нет, что вы. Вы неправильно поняли. В жизни не заплатила ни за одного мужчину, предпочитаю, чтобы они платили за меня.

— То есть вы хотите сказать, что моя свобода пока не оплачена?

— Верно. Я должна передать благодарность за ваше освобождение покровителям в силовых структурах.

— И сколько же стоит благодарность?

— Пятнадцать тысяч… — был ответ.

— Чего?

— Долларов…

— Анна Митрофановна, вы удивительная женщина… Передайте своим благодетелям, я подумаю.

— Не затягивайте с мыслями, все может измениться… В СИЗО могут двери открыться вновь, стоит только нажать на нужную кнопку.

Анна вышла на свежий воздух, в солнечный день сразу после дождя. За углом офисного здания у припаркованного красного спорткара, усевшись на корточки, ковырялись двое мальчишек.

— Эй, вам что там нужно? — прокричала она.

Переглянувшись, детвора кинулась удирать, но Анне за три секунды удалось догнать одного из них и схватить за ухо.

— Признавайся, сопляк, что хотел сделать с машиной?

— Это не я! Это дядька один! Сказал, что заплатит! Тетенька! Отпустите! — кричал малый на всю округу.

— Где тот дядька, что обещал денег?

— Не знаю, это Павлик договаривался!

— А кто такой Павлик?

— Убежал он!

— Веди к нему! Я заплачу!

— Вы тоже обманете! Я знаю!

— Дядьке поверил? А мне нет? — крикнула Анна и крепче сжала руку за ухом.

— Больно, тетенька! Не надо! Я покажу!

Буквально через сотню метров за углом улицы, на которой не наблюдалось ни души, мальчишка подбежал к пивному ларьку с амбарным замком на покосившейся двери. Стукнул пару раз, и дверь с облупившейся краской скрипнула и открылась, явив рослого человека в клетчатой рубашке, статного и широкоплечего. Лицом он был еще красив, с правильными чертами, правда, согнулся с годами, потому и осеребрились виски, и взгляд разбила усталость.

— Какая изумительная случайность! — не спуская с вошедшей дамы глаз, обитатель пивного ларька попытался рассмеяться, откинувшись к спинке хромого кресла. — Анна Митрофановна, голубушка! Наконец-то я вас разыскал! Заходите, милости просим, не побрезгуйте! — мужчина слегка наклонился и, пылая щеками, подал ей руку.

— Тетенька! Вы сказали, не обманете! — приуныл мальчишка у входа.

Анна достала из кошелька мелкую купюру, подумав, добавила еще одну и со словами «Купи себе что-нибудь хорошее» повернулась к давнему знакомому:

— Скорее я тебя нашла. Что ты тут забыл? — Анна прикусила губу, осмотрелась, не решаясь присесть на ящики, расставленные вокруг крошечного пространства.

— Пытаюсь выжить, после того как ты меня кинула.

— Валик, ты сам себя кинул. Никто тебя на дно не тащил. Скорее наоборот.

— Ловись, рыбка, большая и маленькая! Ловись, рыбка… Так когда? Когда вернешь деньги?

— Вот кредит отдам к концу года, обещаю! Все верну! — Анна улыбнулась открыто и лучезарно, так искренне, что не поверить ее словам было невозможно.

Валентин перекинул одну ногу на другую, задумал уступить место долгожданной гостье. И вдруг, поняв, что настала именно та минута, когда можно прижать давнюю любовь, двинулся на хрупкую фигуру с тайной надеждой, схватил красавицу за горло, пристально вглядываясь в великолепные глаза, но неожиданно рука его обмякла и губы потянулись к сочным губам. Целуя жадно, как в последний раз, он не мог оторваться, пока она робко, тихонько не отодвинулась от напористого тела, едва скрывая брезгливость.

— Или ты убираешь руки и ждешь конца года, когда верну все, что брала, или…

— Понял… Бес попутал… Прости. Как же поверить туманным обещаниям небывалой щедрости?

— Другого выхода не вижу. Или убьешь меня? Не дождавшись!

— Руки марать? Иди прочь! Но помни: найду тебя, коли сама не объявишься!

Общественное мнение

Непослушные пальцы, отекшие от жары, с трудом переворачивали страницы картонного тома, от которого веяло дешевыми тошнотворными окурками. Наталья Александровна отрешенно отложила в сторону папку и поняла, что собранные к этому моменту материалы уголовного дела никоим образом не доказывали вину ее подзащитного, за исключением злополучной явки с повинной, и то написанной под давлением, что в суде легко опровергнуть. Многолетняя дружба с четой Кирсановых, с растущим у нее на глазах их сыном вселяла надежду, что мальчик не мог совершить зверское нападение на учителя. Так почему же столь уверенно об этом трубит потерпевшая? С какой стати ей наговаривать на подростка, даже если предположить, что она испытывала к нему самые неприязненные чувства? И если с ножом нападал не Андрей, тогда кто? В кабинете же никого не было! Или был? Семнадцать раз ударить острым режущим предметом! Это же сколько ненависти должно было накопиться в человеке! Впрочем, рассуждения наперекосяк не давали определенных ответов, и адвокат решила отправиться в школу, дабы побеседовать с одноклассниками юноши.

— Как учился Андрей? — спросила она у Федорцовой, той самой, за которую парень смело заступился на уроке русской литературы.

— Не двоечник и не отличник, так, выше среднего, — ответила девочка в унынии.

Занятия в школе еще не закончились, что естественно для мая, хотя несколько учеников девятого класса самовольно устроили для себя каникулы.

— А по русской литературе? — уточнила Наталья Александровна.

— В основном четверки и пятерки. Но бывали и двойки.

— За что?

— За стихи! Хотя к низким оценкам Андрей относился довольно спокойно, трагедии не делал.

— Он не планировал поступать после девятого класса, поэтому вряд ли его сильно интересовал средний балл в аттестате, — с полупустым ранцем проходя мимо, присоединился к разговору Денис Савельев.

— А почему стихи не любил? — не унималась адвокат.

— Почему не любил… Он и сам пишет стихи. Много знает, иногда даже больше, чем учитель… Проблем со своими стихами у него никогда не было. Кстати, и с английским языком — там тоже часто нужно учить темы…

— Ты ведь тем утром гулял с Андреем на стадионе? — напомнила Наталья Александровна приятелю в растянутой черной майке.

— Никто, кто знает Андрея и видел в тот день, не верит, что он мог совершить такое.

— Да… Андрюша… Он всегда такой спокойный, отзывчивый, уравновешенный и даже медлительный, — мысленно цепляясь за устойчиво сложившийся образ одноклассника, настаивала Федорцова.

— Он как-то нервничал тогда? — спросила Наталья Александровна напоследок.

— Вел себя обычно, не волновался и ничем не привлекал внимание, — бесконечно виновато пояснил Денис, потер лоб и продолжил: — Занервничал только тогда, когда мать позвонила в учительскую и сказала, в чем его обвиняют.

— Ну тут уж любой занервничал бы.

— Да уж.

Адвокат поспешила в изолятор временного содержания, где с минуты на минуту показания Андрея должны были проверить на детекторе лжи.

«Настоящим заявлением добровольно даю согласие подвергнуться специальному исследованию с применением полиграфа и подтверждаю, что с чьей-то стороны не применялось давления, угрозы или насилия… в любой момент отказаться…» — услышала Наталья Александровна, отворив нужный кабинет. Мальчик с листком в руке небрежно кинул взор на прибывшего адвоката и вяло продолжил читать: «…отказаться отвечать на тот или иной вопрос, не подвергаться словесным и физическим оскорблениям».

— Если со всеми пунктами согласен, поставь дату и подпись, — сухо сказал эксперт-криминалист.

Андрей расписался.

— И вы, пожалуйста, распишитесь, — обратился эксперт к Наталье Александровне. Адвокат подписала.

— Итак, начнем… Какое сегодня число?

— Двадцать шестое.

— А вчера?

— Двадцать пятое, — ответил Андрей с усмешкой.

— В котором часу вы пришли в школу двадцатого мая?

— В восемь утра.

Эксперт тут же отметил реакцию полиграфа на компьютере.

— В котором часу вы встретились с Маликовой Верой Андреевной?

— В восемь пятнадцать примерно.

Эксперт вновь отметил реакцию полиграфа на компьютере.

— До этого времени что вы делали?

— В вестибюле встретился с Денисом, потом поднялся наверх, заглянул в кабинет русской литературы, там кто-то был у учителя. Подождал в коридоре, потом опять зашел в класс.

— Что значит «опять»? Уточните. — Криминалист отметил еще одну реакцию полиграфа на компьютере.

Адвокат в напряженной тишине поочередно пристально всматривалась в лица Андрея и эксперта.

— В первый раз просто заглянул, потом вошел, но меня выгнали.

— Что было потом? — спросил эксперт.

— Спустился к Денису, и мы пошли на стадион.

— Там вы поранили руку?

— Да…

— Кто-нибудь видел, как вы поранились?

— Там был только Денис… — удивился Андрей очередному вопросу.

— Повторяю: кто-нибудь видел, как вы поранились?

— Видел Денис…

— В котором часу вы вернулись в здание школы?

— В восемь сорок — восемь пятьдесят… Я на часы не смотрел…

— Куда вы отправились?

— В раздевалку…

— Как вы относились к учителю Маликовой? У вас были неприязненные отношения? — задал вопрос эксперт.

— Да, — ответил Андрей после небольшой паузы.

Вещественное доказательство

Оперативный сотрудник уголовного розыска в очередной раз отправился в больницу скорой помощи, чтобы допросить потерпевшую. Вера Андреевна немного отошла от шока, со щек ее постепенно стала исчезать сизая бледность, кожа гладко расправилась, лишь глаза увлажнялись постоянно, едва речь заходила о том злополучном дне, когда ей нанесли увечье.

— Вы можете описать нож, с которым на вас напал ученик? Или нарисовать… — попросил милиционер.

Женщина с перебинтованной шеей нетвердой рукой нарисовала нож… Однако ничего общего с тонким зазубренным режущим предметом, найденным на противоположной от школы стороне улицы, он не имел. И дело явно было не в умении рисовать.

— Понятно, а лезвие какой длины? — уточнил, показывая на изображенный острый предмет, оперативник. — Такой? Или больше? Такой? А ручка? Вы нарисовали нож, как кинжал… Такой нож и был?

Жертва кивнула утвердительно, и сотрудник уголовного розыска моментально понял, что она описала острое орудие преступления совершенно по-другому. «Может быть, от перенесенного шока память все еще работает избирательно», — подумал милиционер и отправился восвояси.

Встретившись с Денисом на улице недалеко от школы, оперативник строго спросил:

— Вы гуляли по стадиону с Андреем. Ты видел, как он повредил руку?

— Да… Мы лезли через забор, он рукой зацепился… Кровь проступила. Андрей сходил в медпункт, там повязку наложили.

— Ты видел, как он прятал или выбрасывал нож во время этой вашей прогулки по стадиону?

— Не было такого…

— Вы не расставались с момента встречи в вестибюле до раздевалки?

— Нет! Да не мог он этого сделать… — проговорил Денис.

Высшее общество

Наступило яркое лето. Реализовав остатки сладкого товара, Анна Митрофановна во избежание конфликтов с законом предусмотрительно прекратила всяческую деятельность фирмы «Ди Лель» и улетела в романтический Париж. Из номера ее любимого отеля, построенного еще в начале двадцатого века, виднелось здание оперы и даже фрагмент Эйфелевой башни, и уже только это прибавило беспокойной натуре оптимизма, захотелось свернуть горы.

За традиционным французским завтраком из круассана с джемом и кофе с сыром, глядя на сидящих по соседству в элегантных туфлях-лодочках возрастных парижанок в темных очках и с завязанными поверх головы платочками, отчего-то вспомнила первую поездку в Париж.

Тогда Надежда, или Нади (с ударением на последний слог), — так звали переводчицу Мишеля Леграна с русскими корнями, к которой Анна прилетела на рождественские праздники, — через посыльного прислала хризантемы и витиеватое приглашение на благотворительный концерт в опере. Разволновавшись, Анна разложила на мягкой и удобной двуспальной кровати весь привезенный с собой гардероб, и тот предательски утонул в гамме бежевой, красной и золотистой красок отреставрированного номера отеля. Что надеть? Извечный этот женский вопрос закончился мучительным провалом и скоропалительным походом по местным магазинам, чтобы не просто подчеркнуть природную красоту в приобретенном брючном ансамбле с откровенным декольте, но и пешком добраться до оперы. Впрочем, идти на каблуках по мостовой не понадобилось — Нади прислала за гостьей автомобиль.

Гипнотическое состояние в буквальном смысле парализовало Анну от услышанного в опере. Скорее даже от увиденного на концерте в исполнении высококлассных музыкантов национального оркестра. Никогда прежде ей не доводилось в одном зале лицезреть столько баснословно богатых зрителей в несметных сокровищах в виде увесистых колье из бриллиантов и шелковых платьев от-кутюр. Ей невообразимо остро захотелось всеми правдами и неправдами «внедриться» в высшие круги французского общества, чтобы вызывать подобное восхищение, на зависть не только простых обывателей, но и приличных миллионеров. Разве такое невозможно осуществить при умелом подходе? Среди изысканной публики, болтающей между собой на светские темы в ожидании благотворительного аукциона, совмещенного с торжественным банкетом, она почувствовала его взгляд. А он смотрел на нее — средних лет импозантный мужчина в черном фраке. В упор разглядывал ее, не стесняясь. Как две капли воды он был похож на популярного голливудского актера австралийского происхождения, буквально недавно снявшегося в главной роли в нашумевшем блокбастере. Имя его Анна запамятовала, хотя поначалу ей даже показалось, что это он и был.

— Нади, прошу прощения, кто тот мужчина, что несколько минут буквально не сводит с меня глаз? — спросила Анна на банкете.

— Милочка, этот джентльмен вам явно не по зубам, — с усмешкой ответила миниатюрная Нади.

— Отчего же? — сгорая от любопытства, Анна угостилась ломтиками всевозможных сыров, что были искусно поданы разносившим закуски официантом.

— Потому что перед вами наследник богатейшей династии, ему от отца досталось все, чтобы наслаждаться жизнью с множеством виноградников, дворцов, сокровищ и предметов искусства.

— Кто не без греха? Любому, даже самому богатому человеку, интересны женщины.

— О нет, этот индивидуум женат на спортивных автомобилях. В его «конюшне», по слухам, несметные богатства в виде баснословно дорогих болидов, поскольку пробует себя в амплуа автогонщика «Формулы-1».

— Может, попытаюсь? Представите меня! S’il vous plaît?! (Пожалуйста?!)

— Не знаю… Не думаю, что это удобно.

Получив отказ, Анна и не думала сдаваться. Вооружившись парой бокалов белого вина у снующего по залу голубоглазого официанта, она резко развернулась именно в такой «удачный» момент, дабы ненароком столкнуться с богатеем и вылить на его белоснежный накрахмаленный воротничок игристый напиток.

— Madame! — растерянно вымолвил он.

— Mademoiselle! — заметила она.

— Excusez-moi, s’il vous plaît, Je ne t’ai pas remarqué! (Извините, пожалуйста, я вас не заметил!) — вежливо произнес француз.

— Excusez-moi, je suis tellement maladroit! (Это вы меня извините, я такая неуклюжая!) — вспомнила хитрунья диалог из школьной программы.

— Baron Cavaignac, Edgar! (Барон Кавеньяк, Эдгар!) — учтиво поклонившись, представился мужчина со слегка мелированным чубом и лукавыми карими глазами.

«Сколько ему? Лет сорок? Или чуть меньше? Прямой, немного заостренный нос, свежая модельная стрижка, загорелая гладкая кожа на утонченном лице… В такого и влюбиться несложно», — подумала она.

— Анна! — назвала себя леди, немного присев, как это делали в стародавние времена фрейлины перед монаршими особами, сама не понимая для чего.

— Vous venez de Russie? (Вы из России?) — Барон взял ее за руку, чтоб она выпрямилась.

— Non, de Biélorussie! (Нет, из Беларуси!)

— Parlez-vous bien français? (Хорошо говорите по-французски?)

— Pas bon. (Не очень.)

— Тада буду про-бо-вать го-ва-ри-вать на русс-ком, — медленно произнес барон с акцентом.

— Вы знаете русский? — не сразу поверила в свою удачу Анна.

— Ба-буш-ка научила, — ответил он, делая ударение на втором слоге. — Она была русской. Вернее, еврейкой, но из России. А все, кто приехаль из России, тут русские. Ты на нее очень похожа!

— Правда? — все более удивлялась сложившимся весьма удачным обстоятельствам Анна, решив, что игра по «внедрению» в сливки общества началась.

Для успеха в задуманной авантюре она готова была даже вспомнить позабытые уроки французского. И что удивительно, слова приходили на память, будто из ниоткуда.

По мере продвижения вечера, плавно переходящего в ночь, взгляды их притягивались, пока, наконец, пара не решилась присесть за отдельный столик. Анна была этому обстоятельству чрезвычайно рада, ибо остро почувствовала голод. Несколькими кусочками сыра сыт не будешь.

— Мне стыдно признаться, но я ужасно хочу есть. Концерт потрясающий, аукцион весьма полезный, но угощение скудное! Разве можно утолить голод сыром, пусть даже ста двадцатью его видами? — посетовала гостья Франции на жадность устроителей.

Не успела Анна окончить фразу, как официант преподнес традиционный французский луковый суп с горячими белыми пузатыми гренками.

— Такие правила банкета: сначала вино с закусками, а тем, кто останется до позднего вечера, плотный ужин, — объяснил Эдгар.

— Ух ты! Чудеса! Вкусно! — из глубинной памяти Анны извлекся очередной словарный запас.

Немного погодя барон предложил прогуляться по ночному Парижу. Анна и не думала сопротивляться. По пути в отель Ambassador, в темноте выглядевший потрясающе благодаря изумительной подсветке, она узнала, что бабушка Эдгара была родом из Сибири. Будучи в молодости балериной, девица до потери памяти влюбилась в барона Кавеньяка, который некогда купил двадцать акров земли вместе с лежавшим в руинах замком. Именно туда после реставрации он привез свою возлюбленную Жизель из России, там родились пятеро их сыновей, в том числе и отец Эдгара, впоследствии приумноживший в разы состояние давнего рода на аукционах по продаже живописи и скульптур. Сам Эдгар изучал право в университете, затем школу бизнеса, но через год понял, что финансы, как и бизнес в принципе, — это не та стезя, которой он хотел бы посвятить жизнь. Подростком он увлекся автомобилями, точнее гонками, уговорил родителей нанять маститых тренеров и выстроить для болидов гараж из мрамора. Добился неплохих успехов на спортивном поприще, но коварная авария надолго вычеркнула его из мира гонок.

— Единственное, что я хочу, — это ездить за рулем гоночного авто! Не думал, что после переломов вернусь к своей мечте, и все же поменял тренера, который многое для меня сделал, и готовлюсь сейчас к новым стартам.

Проводив спутницу до дверей отеля, барон намеревался откланяться, но Анна проявила «чудеса» неуклюжести, нарочно поскользнувшись, и кавалеру суждено было доставить хромающую даму в ее номер. Впрочем, через несколько минут бедняжка перепутала хромую ногу со здоровой. Приметивший эдакий нелепый казус барон не подал ровным счетом никакого вида. Он с радостью выпил бокал шампанского, а когда Анна, распахнув до неприличия жакет, явила женские прелести в ажурном белье, полагая, что вот-вот настанет романтическое продолжение банкета, резко встал и вышел, кинув на прощание: «Au revoir! (До свидания!)» Красавица-чужестранка покрылась испариной, не осознав, что произошло, отчего сбежал ее галантный кавалер, и долго ворочалась в белоснежной постели, пока, наконец, не уснула.

Утром ей удалось попробовать на завтрак знаменитый рататуй. И в тот момент, когда блондинка ловко расправлялась с запеченными кусочками кабачка, перца и помидора, за столик присел… барон Кавеньяк.

— Bonjour mademoiselle Доброе утро, мадемуазель), — самоуверенно произнес Эдгар.

— Bonjour. Cela fait longtemps qu’on ne s’est pas vu! Доброе утро. Давно не виделись!) — не без колкого ехидства произнесла Анна.

— Accepter (Согласен), — щелкнув пальцем, барон подозвал официанта и заказал чашечку кофе, а затем продолжил: — Всегда найдутся причины, чтобы уйти. Самый главный вопрос: есть ли причина остаться.

— Что нужно было сделать? — спросила она.

— Слушать свое сердце!

— И почему ты не нашел причины остаться?

— Ты всегда получаешь все, что хочешь? — вопросом на вопрос ответил Эдгар.

— Абсолютно!

— Я так и понял. Мне не интересно быть с женщиной, которая не леди.

— Что, прости?

— Вчера ты не была леди.

— Ты всегда такой правильный? Мне казалось, французы…

— Не такие, правда. Знаешь, почему я вернулся?

— Почему?

— Знаю, чего ты хочешь, кажется.

— Чего же?

— Попасть в узкий круг, где есть все. Деньги, власть, положение.

— Кто же этого не хочет… — рассмеялась она.

— Вот видишь, я прав. Поэтому я дам тебе денег, но с одним условием: ты выйдешь замуж за моего приятеля, богатого, но старше немного.

— Ты за кого меня принимаешь? Может, ты мне понравился, поэтому я…

— Я понял, поэтому ты решила… Неважно. Итак, я тебе деньги, а ты с приятелем…

— А можно просто?

— Просто в постель? Нет, ты не сможешь появиться в обществе.

— Скажи мне хоть: кто он?

— Уже ближе…

Так Анна вышла замуж в очередной раз. Сосватанный француз оказался адвокатом старше ее на восемнадцать лет. Он безнадежно влюбился в красавицу с первого взгляда, чего нельзя было сказать о его избраннице. Анна была представлена приличному обществу, хотя истинные парижане тут же стали судачить, мол, брак фиктивный, ибо скрыть, какими взглядами при каждой встрече она одаривала барона Кавеньяка, как ярко пылали ее щеки, было невозможно. Адвокат любил свою Анну, а та избегала его хитро, стараясь возвращаться в супружеское ложе далеко за полночь, когда муж видел девятый сон. К тому же открылось истинное призвание молодой супруги: транжирить деньги благоверного направо и налево.

— Что же мне делать, милый друг? — спрашивал озадаченный адвокат у барона. — Как влюбить в себя?

Барон Кавеньяк пожимал плечами, понимая, что насильно мил не будешь. И все же посоветовал применить особенные ароматические палочки, которые издавали дивный запах, вызывающий такой всплеск эндорфинов, что никому еще доселе устоять не удавалось. Адвокат последовал совету, но Анна сбежала в Минск, прихватив с собой те самые бесценные палочки, деньги и драгоценности, а также вскоре подала на развод. Было еще несколько плюсов от непродолжительного брака с адвокатом: за год ей удалось прилично овладеть французским языком, познакомиться с нюансами юриспруденции и обзавестись нужными связями в бизнесе.

Увы, в этот раз увидеться с бароном не удалось, поскольку оказалось, что Эдгар женился и укатил в свадебное путешествие на Бали. Нади более не желала дружить с Анной, каждый раз при встрече отыскивая повод исчезнуть из ее поля зрения по весьма надуманным причинам. Собственно говоря, Анна и сама понимала, что с уходом из жизни бывшего супруга высшее общество ее не воспринимало, так что несколько скучных дней она провела в Париже и после тяжелого звонка сына спешно вернулась домой.

Лестница в небо

В узких дверях одноэтажной провинциальной гостиницы Сергей Климович столкнулся с двумя шумными очаровательными девушками, только что выпрыгнувшими с большими пакетами модных брендов из новенькой иномарки, намедни купленной Полине Вячеславом Николаевичем Широким в подарок за «скромные труды» на ниве консервного производства. Та, которая потемнее, от столкновения с оперативным сотрудником департамента финансовых расследований у потертой деревянной двери грязно выругалась, но к телу видного мужчины на минуту прилипла, не стесняясь и флиртуя. Подружка, что выглядела построже, подтолкнула ее со словами:

— Понравилось прижиматься к незнакомым красавцам? Иди уже, времени нет!

Сергей подумал, что на местных жительниц парочка совсем не похожа: уж больно ярко и непринужденно вели себя девицы. Ему еще представится случай встретиться с ними, а пока, одевшись поприличней, он отправился в популярный и единственный в городке пивной бар. Третий день командировки подходил к концу. Добиться хоть каких-то маломальских результатов пока не удавалось, так что капитан решил взять небольшую паузу, дабы подумать за бокалом пива, что делать дальше.

Проведенная проверка, инициированная межрайонным отделом управления комитета государственной безопасности, оказалась пустышкой. Да и сотрудников комитета ревизионного управления по сельскому хозяйству и продовольствию охрана попросту не пустила на склад консервного заводика для того, чтобы получить возможность пересчитать сахар, мотивируя тем, что руководство распорядилось «не пущать».

Прибывший после определенного сигнала от сахарного комбината капитан Климович из департамента финансовых расследований с горем пополам на завод прошел, осмотрел цеха и другие помещения, но попасть на склад, где хранился сахар, тоже не смог: то ключей не оказалось, то материально ответственного лица. На второй день служебной командировки от завода неожиданно поступила коллективная жалоба, в которой клеймились позором чекисты с ревизорами, активно и безответственно мешающие работе частного предприятия и даже занимающиеся порчей имущества. На следующий день пребывания в провинции продолжилось психологическое воздействие методом телефонного права неизвестными лицами, впрочем, весьма быстро обнаруженными, поскольку ими оказались известные представители внутренних органов и депутатского корпуса. Это, собственно, убедило Сергея в том, что он на правильном пути, ибо никто еще не отменял закона: «Лучший метод защиты — нападение».

Устроившись в дальнем углу прокуренного бара, капитан Климович, попивая хмельное пиво, отрешенно наблюдал за местными посетителями, шумными, разнокалиберными, с красными потными лицами. За одним длинным столом теплая компания праздновала день получки, за другим двое товарищей жарко выясняли непростые отношения, за стойкой потенциальный кавалер заигрывал с барменшей. И только один тонкий человек с добрыми глазами неопределенного возраста в серой фуфайке бродил от стола к столу, очевидно, с просьбой о подаянии, пока, наконец, не подошел к Сергею и не обратился вежливо, желая присоседиться:

— Не угостишь, часом? Я сегодня на мели… — грустно сказал мужичок в теплой изношенной одежде, приглаживая редкие пряди белых волос.

— Отчего же, пей! — пододвигая пенный бокал, с радостью произнес Сергей, которому и самому давно хотелось непринужденного общения.

Он заказал еще пару кружек пива и разговорился.

— Давно на пенсии? — спросил.

— Мне до нее, родимой, как до ишачьей пасхи… — жадно хлебнул человек, поежился, словно замерз, и закурил самокрутку.

— Служишь, стало быть! — высказал догадку Сергей.

— Можно и так сказать. Как вызовут, так и служу… От случая к случаю. Вот давеча двери кирпичом закладывал.

— Как? — не понял капитан.

— На цементный раствор, — уточнил мужик и сплюнул на пол.

— Зачем?

— Начальство приказало. Полина эта вот уж где строгая, боюсь ее, хоть девка в дочки годится, — почти шепотом вымолвил случайный собеседник, озираясь по сторонам.

— А зачем слушаешь ее? — спросил капитан.

— Так ведь она директор завода.

— Консервного?

— А другого тут и нет.

— Чего ж, молодая такая и уже директор?

— Видать, ученая… Но я тебе ничего не говорил.

— И что, правда кирпичом закладывал на цемент?

— Ага, двери на склад, где сахар был на хранении. И кирпич возил на телеге. Хорошо еще, помощников дали, тяжко, ей-богу. Так что вместе с сотоварищами забаррикадировали двери, а за кирпичной кладкой выложили мешки с сахаром.

— А зачем же их выкладывать, коль там тонны хранятся, — не понял капитан.

— Откуда мне знать, где те тонны… Только там их точно нет.

Теперь-то Сергей точно знал, что делать. Поутру он попытался проникнуть на склад со стороны цеха, однако дверь с навесным замком оказалась заварена. Оставалось идти другим путем — к большим металлическим воротам, перед которыми был вырыт основательный ров, как признак отсутствия заезда и, соответственно, выезда. К темно-красным воротам как раз и прибежали две важные и грозные подружки на высоких каблуках, с коими давеча Сергей столкнулся у парадной местной гостиницы.

— Что вам нужно? Кто позволил хозяйничать, как у себя дома? — прикрикнула Виктория, но, присмотревшись к непрошеному гостю, узнала его и смягченно улыбнулась.

— Сейчас милицию вызову, это частное предприятие! — тут же пригрозила Полина и тоже осеклась.

— Не волнуйтесь, девоньки, милиция уже здесь. Капитан Климович, департамент финансовых расследований. — Сергей показал служебную корочку на расстоянии вытянутой руки. — А вы, по-видимому, и есть та самая Полина Сурикова, директор этого частного предприятия? Вместе со своей подругой, главным бухгалтером Викторией Бултер?

— Да, что вам надо? Мне сказали никого не пускать!

— И кто же может приказать такому милому и юному директору? — рассмеялся Сергей, глядя на важный вид девчонок, словно у напыщенных гусынь.

— Хозяин. Владелец.

— И кто же это?

— Широкий.

— Широкой души человек, я понял, — пошутил капитан.

— Нет, вы не поняли. Широкий Вячеслав Николаевич. Фамилия у него такая.

— Что-то про него не слышал. Открывайте, Полина Сурикова, да побыстрее. Знаете, что бывает за препятствие правосудию? Ордер имеется, не волнуйтесь. В гостинице. И понятых позовите, хоть кого из персонала.

Через четверть часа нехотя приплелся сторож в яркой синей робе, долго возился с амбарным замком, ругаясь. Затем подошли двое рабочих в такой же спецодежде. Наконец со скрипом открылись большие темно-красные ворота, за которыми виднелись не кирпичи, а снизу доверху плотно уложенные мешки с сахаром. Таким образом, после долгих попыток капитан департамента финансовых расследований все-таки проник на таинственный склад. Точнее, не проник, а удостоверился, что мешки с сахаром есть. Первое, что подумал Климович: «И чего только ни скажет спьяну мужик за пивом — неужто информация ложная и сахар на месте? Весь склад им забит».

— Что-то еще? — строго спросила Полина.

— Пересчитать…

— Каким образом? Достать? — скривилась Виктория.

— Сахар не должен навалом храниться, между мешками нет рядов. А так пересчитать количество совершенно невозможно.

— Иначе не поместились бы сорок два вагона…

Никто теперь уже не знает, по какой причине, случайно или специально, но в этот момент большой амбарный замок, которым минуту назад открывали ворота, выпал из рук ворчливого сторожа, и Сергей услышал эхо. «Не померещилось же!» — подумал он и три раза хлопнул в ладоши. И ровно три раза эхо отозвалось. Капитан понял, что склад на самом деле пуст. Во всяком случае, там определенно есть пустоты.

— Доставайте! Будем пересчитывать!

— Вы с ума сошли!

— Доставайте, я сказал!

Двое подсобных рабочих принялись за дело, и очень скоро выяснилось, что мешки с сахаром плотно уложены лишь к дверному проему, с внутренней стороны их поддерживали строительные леса, а за ними — сплошная темнота, поскольку никакого освещения на складе не было. Сергей внимательно осмотрел несколько сложенных мешков, на которых содержалась информация об изготовителе, товарный знак, наименование продукции и масса брутто, нетто в килограммах. Сторож подсветил фонарем, и все увидели: склад абсолютно пуст. Помещение свободно, кроме заложенной под воротами бутафории да нескольких этикеток от производителя на полу.

Капитан Климович с понятыми прошел через все хранилище к противоположным дверям, которые должны были выводить в производственные цеха: там-то как раз и оказался проем, заложенный кирпичной кладкой. И раствор выглядел совершенно свежим. «Не соврал, значит, тонкий человек в телогрейке», — подумал Сергей и глянул наверх, где прямо в крыше был проделан небольшой лаз, к которому вела лестница. «Кому же была предоставлена почетная возможность удрать из сахарного складского помещения последним? По лестнице, ведущей к небу…» — размышлял Климович и вслух произнес:

— От сорока двух вагонов остались только карамельные лужи на мокром полу да эта лестница в небо, прорубленная в виде лаза. Куда пропал сахар? Что вы об этом думаете? — спросил он у сторожа.

— Наше дело маленькое. Откуда мне знать.

— И то правда!

Тайное возвращение

С опаской озираясь по сторонам, Виктор Алексеевич на станции Минск-Центральный сошел с поезда и торопливо, чуть припадая на левую ногу, зашагал в сторону ближайшей автобусной остановки. Он еще не оправился после больницы, мышцы в нижних конечностях противно гудели, тянули и ныли, не слушаясь в полной мере. И некая необъяснимая тревога пробиралась куда-то глубоко вниз, создавая нудный дискомфорт. Как только подошел автобус, скиталец юркнул в салон сотого маршрута, схватился за поручень и огляделся. «Как скоро меня могут арестовать?» — размышлял Кирсанов по пути в тихий центр, приближаясь к съемной квартире, в которой целый год был безумно счастлив с Анной.

Дверь открыла воздушная леди в розовой пижаме, за ней моментом выглянул субтильный молодой человек в шортах.

— Вам кого? — спросила леди.

— Анну! Анну Митрофановну! — пробубнил Кирсанов, не сразу сообразив, что розовая блондинка с возлюбленным отныне проживала в их бывшем уютном гнездышке.

— Вы ошиблись, тут нет такой! — последовал короткий ответ.

— А не знаете…

— Нет! — не дождавшись окончания вопроса, парочка закрыла дверь перед носом у Кирсанова, и он услышал, как большие настенные часы пробили десять.

«Ах, какой дурман исходил от чудодейственных палочек!» — подумал мужчина и поплелся вниз по лестнице.

Отчего, сойдя с поезда, Виктор тотчас направился к некогда счастливому жилищу, а не поспешил, скажем, домой, где волнения и переживания за арестованного сына превалировали последние несколько недель в жизни пока еще законной супруги? Ответ напрашивался сам, но он не был таким очевидным. Кирсанов не сомневался, что поможет разобраться с нелегкой ситуацией, то бишь с обвинением в отношении Андрея, ведь тот никак не мог совершить чудовищное преступление, да и правда рано или поздно вылезет наружу. Но Анна! Конечно, он скучал, его одолевала тоска по ее восхитительному образу, пристальному взгляду, чарующему запаху и необыкновенно ласковым рукам. Виктор Алексеевич никак не мог согласиться с тем, что все окончено. Кроме того, теперь от нее зависела и его свобода! Где же она? Сбежала таким же образом? Прячется? Или, быть может, уже арестована, а он, как трус, бежал, не желая нести ответственность… В голове возникали всевозможные картинки их совместного, длиной в целый год романтического времяпровождения, и ноги сами несли на край города в офис «Ди Лель». Каково же было его удивление, когда на месте «сладкого» предприятия оказалась фирма по продаже строительных материалов и никто из ее служащих не мог вразумительно ответить, куда делся прежний субъект хозяйствования. Где теперь искать? К стыду своему, Виктор Алексеевич даже не мог предположить, где дама его сердца проживала до встречи с ним. И вообще! Что ему известно о ней? Сын-инвалид в интернате, к которому даже в сопровождении матери его на порог не пустили. Адрес ее квартиры? А есть она? Размышляя таким образом, Кирсанов не придумал ничего лучше, как отправиться в офис к своим бывшим коллегам.

Наивно было предполагать, что его встретят как лучшего друга. Отныне абсолютно все работники, включая самых лояльных вроде суматошной Шумилиной и Медведчука в безукоризненном костюме, не желали здороваться, от беглеца отворачивались или прятали глаза в пол. Угрюмый Васечкин при виде Кирсанова тряхнул седой гривой и, побагровев от злости, вовсе потребовал убраться сиюминутно восвояси.

— Не всех еще сдал, бабский прихвостень? — прикрикнул он из конца коридора предприятия «Астра сервис».

— Я только узнать про Анну… — стесняясь, произнес Кирсанов в ответ.

— Нет ее здесь, и не будет! Вон пошел! Чтобы духу твоего тут не было!

Опешив от неожиданно прохладного приема, Виктор Алексеевич выскочил на улицу, столкнувшись на парадном крыльце с Еленой, которая точно могла пролить свет на то, где искать Анну, поскольку числилась в ее фирме главным бухгалтером.

— Она здесь больше не появится! — Женщина хладнокровно выпустила дым от выкуренной сигареты.

— Почему? Что случилось? Она в тюрьме? — сгорая от нетерпения, выспрашивал Кирсанов.

— Да нет же! Что с ней станется! Такая кого хочешь сама упрячет за решетку! Приходила намедни, после того как всех руководителей освободили под подписку…

— Вас арестовали? Освободили? Под подписку? Как ты можешь так говорить о ней?

— Могу, потому что работала на нее целых десять лет!

— Вот так ты платишь за добро?! Она же тебя на работу приняла, а что ты в ответ? — недоумевал Виктор Алексеевич, теряя терпение.

— За это я с лихвой расплатилась, докладывая о каждом твоем шаге.

— Не понял! Ты шпионила за мной?

— Приглядывала, скажем так, чтобы глупостей не наделал.

— И только?

— Родным твоим звонила, по ее просьбе!

— Зачем?

— Это ты у нее спросишь!

— А теперь что? Дружба закончилась? — брезгливо поморщился Виктор.

— Мне тоже поначалу она казалась красивой, удивительно доброй, отзывчивой, но потом все сменилось гнусностью, лукавством, алчностью и жаждой наживы, вкупе с подлостью и эгоизмом. Хотя именно последние качества, кажется, гарантируют успех в бизнесе. Как говорится, ничего личного. Мой совет: не ищи ее! Лучше беги подальше и забудь, — сказала Елена и приоткрыла дверь, собираясь вернуться в офис.

— Ладно, не мое дело, что между вами произошло, женская дружба такая непрочная… Не знаешь, где Анну искать? — Виктор остановил бывшую подругу, пока та не успела скрыться в дверях.

— Где-где! В доме, должно быть! — презрительно фыркнула Елена.

— В доме? Каком? — не понял Кирсанов.

— Загородном, каком еще! — выпалила Елена. — Ты и адреса не знаешь? Узнаю ее почерк! Держи! — Быстро написав место на обрывке листочка, ехидно произнесла: — И как только вы в ее сети попадаетесь! — и удалилась, не прощаясь.

Кирсанов, поймав такси, помчался по адресу в указанный поселок городского типа с широкими улицами и добротными каменными домами внушительных размеров и высокого ценового сегмента. Вышел, не доехав пару сотен метров до трехэтажного белого дома, окруженного за темным забором высокими разлапистыми соснами и туями. Отыскав калитку, долго нажимал на звонок, но никто не отворил. Подождал несколько минут, соображая, что же делать дальше, пока вдруг не услышал за оградой резкий звук, похожий на движение тачки. Перебежал к другой стороне забора, той, что граничила с соседским участком, не глухой, в отличие от парадной части, сплошь состоящей из металлической сетки, и заметил седовласого старика, толкающего впереди себя груженную скошенной травой садовую двухколесную тачку.

— Простите, извините! — крикнул Кирсанов. — Вы не скажете, я могу увидеть Анну Митрофановну?

— О! Еще один! Да сколько же вас развелось! — буркнул в ответ старик, махнул рукой и крикнул: — Нет ее!

— А когда будет? Если будет! — спросил Виктор Алексеевич.

— Не докладывала. Почем мне знать… — старик продолжал бурчать, медленно толкая тачку вперед, но что он гундосил, удаляясь в глубь участка, было уже не разобрать.

Сгорая от нетерпения, скрывающийся от уголовного преследования элемент не придумал ничего лучше, как подождать Анну в такси, сколько бы времени ни потребовалось, именно поэтому он попросил водителя переставить автомобиль так, чтобы калитка дома была в пределах видимости. Не прошло и часа, как знакомый красный элегантный спорткар припарковался к трехэтажному строению, и, только Кирсанов собрался на радостях выпрыгнуть из салона, показалась Анна Митрофановна, но не одна, а в сопровождении незнакомца в клетчатом пиджаке.

— Э, брат, не повезло, тебя опередили, — произнес таксист с сожалением. — Или все же пойдешь на встречу?

— Пойду! — уверенно сказал Виктор Алексеевич, поправляя очки.

Подошел быстро, с ревностью оглядывая незнакомца с густыми черными усами.

— Как вы меня нашли, Виктор Алексеевич? — спросила Анна в ярко-розовом брючном костюме, ничуть не смутившись от неожиданной встречи. Голос ее звучал звонко, улыбка, казалось бы, такая непосредственная, искренняя, благостная, «кричала» о своей безупречности и расположении к милой беседе.

— Слухами земля полнится! — недовольно ответил Кирсанов.

— Давно вернулись из командировки? — так же легко продолжила разговор светская львица.

— Утром! Сегодня утром, — ответил Виктор, сконфуженно косясь на незнакомца в легком черно-белом пиджаке, которому на вид было чуть больше сорока.

— Похвально! И сразу ко мне! Вот познакомься! Михаленко Артем Сергеевич! Полковник службы государственной безопасности.

— Очень приятно! Кирсанов Виктор Алексеевич! — представился поникший мужчина, и лицо его перекосило.

— Коллега, вы зайдете? — спросила Анна Виктора.

— Нет, ну что вы, Анна Митрофановна, лучше вы уж беседуйте, а я не буду мешать, подожду вашего звонка.

— Всенепременно, позвоню обязательно, — весело произнесла она и открыла, наконец, калитку, приглашая гостя войти.

«Что же, пора к жене! Решать, что делать дальше! — раздосадованно подумал Виктор, садясь в такси в размышлениях о незнакомом человеке с усами. — Кто он? Следователь по делу о не возвращенных кредитах или новый поклонник, готовый при случае прикрыть на всех фронтах? Или и то, и другое?» В муках ревности Кирсанов не заметил, как таксист подъехал к дому, в котором теперь проживала одна жена. Расплатился за долгую поездку и вышел.

— Наконец-то! — выпалила с порога Лара. — Все в порядке? Какая долгая командировка у тебя! Кофе будешь? Голодный? Прямо с поезда? — Лара засыпала вопросами, не давая ответить, и шустро принялась варить кофе.

Некоторые семьи несчастье разводит, но, когда случилась беда с единственным сыном, Лара словно позабыла о той глубокой травме, что нанес ей изменник. Ждала его в надежде, что семьи, хоть и расколовшейся на части, как разбитый сосуд, склеит все и исправит. И жизнь станет прежней.

— Рассказывай! — скиталец едва мог переключиться на важный разговор. И все же он любил сына, по-своему, без сюсюканий. И желал ему свободы так же, как себе.

— Андрей прошел детектор лжи, на котором выяснилось, что мотив у него был, поскольку он ненавидел Веру Андреевну. Но этот мотив мог быть у всего класса. Она же делила учеников на касты, по степени ума и развития интеллекта! Некоторые дети просто боялись идти к ней на уроки! Ты знаешь, она была человеком настроения — могла накричать, поставить несправедливую оценку.

— Лара, это эмоции. Давай спокойно и по существу, — перебил ее Кирсанов.

— Да-да, извини. Волнуюсь, с ног сбилась, на нервах! — Женщина присела рядом, закрыв лицо руками, но, утерев нахлынувшие слезы, в какой-то мере взяла себя в руки, выпрямилась и продолжила: — Согласно результатам исследования на полиграфе, информации, представляющей значение по уголовному делу, не получено. Учительница проходить полиграф отказывается. И ее не заставить. Адвокат говорит, что проходить детектор лжи — это право, а не обязанность участника процесса. Надо бы увидеться с Натальей Александровной.

— Обязательно. Я тут привез, расплатись с ней, заплати кому надо!

Кирсанов помолчал, но потом, словно спохватившись, передал жене конверт внушительных размеров на непредвиденные расходы по делу и удалился в одну из своих новых квартир, с голыми стенами и без элементарной мебели. Туда, где нет ее.

Мотив, которого не было

За окном, вдыхая пыль столицы, бушевало знойное засушливое лето, но девятый класс не утихал. Уж больно потрясли весенние события каждого учащегося и чуть ли не полный состав родительского совета. Более того, на фоне разговоров о громком уголовном деле в разгар школьных каникул стихийно возникла внушительная инициативная группа из числа учеников и их неравнодушных пап и мам, вызвавшая для беседы адвоката Наталью Александровну в районную библиотеку, в которой работала родительница одноклассника обвиняемого. Стоит ли упоминать, что никто из них не верил в виновность Андрея и каждый старался хоть как-то помочь товарищу.

— Вам известно, что Вера Андреевна первой позвонила дочери Татьяне? — с ходу резко выпалила Галя Федорцова, памятуя, как одноклассник заступился за нее перед властной учительницей. От важности произнесенных слов нос ее заострился и щеки запылали яркими пятнами.

— Да, конечно, именно дочь после звонка потерпевшей вызвала скорую помощь! А затем сообщила коллегам матери в школе! — невозмутимо ответила адвокат, присев на предложенный стул в середине зала.

— И уже при разговоре с учителями Татьяна сообщила, что Вера Андреевна трижды произнесла, как на нее напал ученик девятого класса Андрей Кирсанов, — тараторила Федорцова, прижимая к сердцу тетрадку с аккуратными пометками.

— К чему ты ведешь? — спросила Наталья Александровна.

— Как она это сказала, если физически говорить не могла после нападения? — гнула свою линию остроносая девчонка.

— Действительно! На самом деле как? — стали повторять собравшиеся вокруг члены инициативной группы.

— А вам известно, что Татьяна, дочь Веры Андреевны, руководит туристической фирмой и вся школа просто обязана кормить ее фирму? Автобусы, гостиницы, питание. Все за счет родителей! — подключилась к разговору Ирина Сергеевна, мама Дениса. — Я поначалу была напугана: как же, моего сына задержали! Но спустя несколько дней, когда его отпустили и первый шок прошел, поняла, что все шито белыми нитками. Следствие не видит иных версий!

— Втридорога, на одни и те же экскурсии по несколько раз! — подключилась к разговору крупная женщина в цветастом сарафане.

— Более того, Маликова отпускала учеников с уроков, чтобы они отвозили деньги, собранные за экскурсию, в турфирму, где работает ее дочь, — пробасил, вставая с места, еще один возмущенный член инициативной группы в рубашке. — И руководство было в курсе этой схемы.

— И кто же возил деньги? — спросила настороженно Наталья Александровна.

— Много кто! — выкрикнула активистка Федорцова. — Денис много раз возил, пока его не обокрали в трамвае. Скорей всего, по наводке любимого племянничка!

— Это правда? — возмутилась Ирина Сергеевна, схватив сына за шиворот футболки.

— Да, но Андрюшка вернул деньги, ему отец дал…

— Почему ты мне не сказал? — тихо спросила женщина и громче повторила: — Почему? Почему ты не сказал мне?

— Мам, чего тебя грузить, ты и так нервная, у тебя работы невпроворот, — опустил глаза Денис.

— А Вера Андреевна отделалась простым выговором! — загудели все.

— Про племяша — это ты зря! — чувственно накинулись на Галину. — Не пойман — не вор!

— Я знаю, что говорю, и не вру самой себе! Слишком все подозрительно! — фыркнула девочка.

Ознакомившись с новыми обстоятельствами уголовного дела, Наталья Александровна решила в очередной раз навестить следователя Крюкова, дабы тот принял информацию и начал рассматривать иные версии случившегося. Но Крюков был непреклонен:

— Наталья Александровна! Вы кто? Адвокат? Вот и займитесь своими непосредственными обязанностями, не лезьте не в свое дело. А мы разберемся. И не мешайте!

— Как знаете. Мое дело предупредить! Чтобы избежать нелепой ошибки.

— Напомню, многоуважаемая: у меня есть чистосердечное признание!

— Выбитое насильственным путем! Между тем эксперты-криминалисты задаются вопросами: почему туфли подозреваемого поступили на экспертизу в открытом пакете?

— Кто вам такое сказал? — огрызнулся майор.

— И почему при осмотре рюкзака, куда, по словам учителя, Андрей бросил окровавленный нож, крови не обнаружено? На пиджаке, брюках, рубашке и туфлях парня есть следы крови, но это просто отпечатки. Кто-то дотрагивался до потерпевшей, оказывая ей помощь, к примеру, оперативные сотрудники. Они же брали одежду Кирсанова… К тому же мальчика видели многие, но никто не заметил, чтобы он был испачкан в крови.

— Что вы цепляетесь? Не лезьте на рожон, а то, не ровен час, лицензии лишитесь!

— За правду? Такого не бывает, и вы знаете, что я права! У вас в суде дело развалится в один миг! В общем так: я настаиваю на проведении следственного эксперимента, чтобы снять все противоречия. Для преступлений, связанных с покушением на жизнь человека, это обычная практика. Следствие не может работать по одной-единственной версии, хотя в группах поддержки моего клиента звучат и другие варианты: и то, что напасть на Маликову мог другой ученик, и то, что нападавшим мог быть посторонний человек, и даже то, что учитель могла сама себя поранить. Сложно поверить, что кто-то осмеливается сфальсифицировать дело против пятнадцатилетнего подростка! Если человеку выставляют такие серьезные обвинения, а инкриминируемую ему статью называют пожизненной, доказательства должны быть неоспоримые.

— Всего доброго вам! Покиньте помещение! — раздраженно прошипел Крюков, еле сдерживая гнев.

Дары на коленях

Она бесконечно рассматривала в зеркале изверженную и застывшую в красном рубце вулканическую лаву на изуродованной шее, пока не привыкла к новой себе, поступив иррационально, — перевязалась цветастым платком и вытеснила из памяти чувствительные моменты, не притворяясь. Несколько недель назад выписавшись из больницы, неокрепшая Вера Андреевна пока с трудом передвигалась по квартире. Женщину мучили ночные кошмары и, как следствие, поутру терзали головные боли. А еще доставляли неприятности ватные отекшие ноги: виной всему были избыточный вес и небывалая жара за окном. Раз в три дня ее навещала дочь, она приносила прозаические продуктовые наборы, но времени на стирку, уборку и готовку у бесконечно работающей Татьяны не хватало. Так, спросит: «Как дела?» и через несколько минут исчезает за дверью. А больше и надеяться не на кого. Подруг Вера Андреевна не заимела. Те, что были когда-то в копилке прошлого, давно уже замужем, со своими повседневными заботами и проблемами. Остались тонкие нити одиноких и злых завистниц из числа коллег и соседей. И те не жаловали.

В молодые годы Верочка приехала в столицу из рабочего поселка, поступив в высшее учебное заведение, обосновалась в общежитии педагогического института. На двухнедельной осенней практике на картошке повелась с местным деревенским парнем и через положенный срок родила дочку Танечку. Зарегистрировать брак не сумела по причине испарения избранника, как только тот узнал, что девица, с которой он однажды встретил рассвет, от него понесла. Вырастить малышку помогли сердобольные родители. Расстроились поначалу, осерчали, приняв на себя удар провинциальных осуждений и порицаний, но внучку не бросили, вырастили. Так что Верочка все же выучилась и отправилась учить детишек сначала в младшие классы, а после прохождения курсов повышения квалификации дослужилась и до старших.

Много лет учительница протрудилась в одном коллективе, возмужала, сурово глядя на то, как менялась страна, а за ней наставники и ученики. Вторую половинку так и не нашла, зато прошла серьезную закалку, превратившись в глыбу из гранита науки о литературе. Веру Андреевну бесконечно раздражало, как быстро в развалившемся на куски царстве-государстве победил не коммунизм, в который верили ее родители, а американский доллар. Дети стали приходить на занятия кто во что горазд: в узких импортных джинсах и коротких юбках, с распущенными косами и накрашенными ресницами, со жвачками во рту. И у каждого учащегося в семье имелось по машине, в некоторых даже не по одной, а ее зарплаты едва на кефир хватало. Если бы не Танечка, так вообще бы по миру пошла. А теперь, после нанесенной травмы, столько еще денег на лекарства понадобится!

Звонок в дверь застал врасплох, и Вера Андреевна вздрогнула: она едва успела заварить чай. В любимой кружке бодрящий напиток блестел янтарем на ярком утреннем солнце, окутывая вершины кухонных навесных шкафчиков. «Кого еще нелегкая принесла», — подумала хозяйка, вожделенно уставившись на миндальное пирожное, принесенное намедни дочкой, и, опираясь на палочку, двинулась в прихожую, чтобы глянуть в глазок.

— Вера Андреевна! Мне надо поговорить с вами! — За дверью оказалась странная особа в легком белом платье в черный горошек, которая, может, и выглядела знакомой, но дырявая память отказывала, где именно они пересекались.

— Что вам угодно? — сердито спросила учительница, отворив дверь.

— Здравствуйте! Извините, мне очень нужно с вами поговорить! — ласково промурлыкала Лара, умоляюще сложив ладони перед собой. Взгляд ее виновато опустился в поисках поддержки у потертого линолеума в прихожей.

— Заходите, коль надо, — проворчала Вера Андреевна в ответ. — Вы из милиции? Я уже все сказала.

— Нет-нет. Я мама! — Лара вдохнула как можно больше воздуха, набираясь смелости.

— Эка невидаль! Мы все мамы!

— Простите, вы не поняли! Я — мама Андрея. Андрея Кирсанова!

— Вы? Да как вы посмели! За сына пришли просить? — сиреной проорала Вера Андреевна, и в ее висках застучала канонада. — Подите вон!

— Простите! Сейчас уйду! Андрей написал чистосердечное признание!

— Тем лучше!

— Мне очень, очень жаль! Мне страшно! Что теперь с ним будет! Если это как-то можно… загладить… Простите! Пожалуйста, простите! Я умоляю! Он у меня один! Только хотела передать вам вот это! — Лара потянулась к кармашку в горошек и извлекла из него синий конверт.

— Что это? Взятка? Знаете, сколько мне теперь на лекарства необходимо? — брызгая слюной, учительница крупной статью маячила перед Ларой, готовой провалиться сквозь землю.

— Нет, что вы, не взятка! Это вам на лечение! Реабилитацию! Простите, ради Бога! Я не верю, что мой сын… Что я говорю! Простите, знаю: он виноват! Не губите!!! Хотите, я на колени встану? — Андрюшина мама протянула деньги. — Вот! Здесь пять тысяч, отец его передал! — отчаянно вымолвила она и упала на колени. — Простите его! Умоляю!

— Встаньте сию минуту! Встаньте, прекратите вы, ей-богу! Впрочем, стойте, вам полезно, — командным тоном приказала Вера Андреевна. — Сыночка вырастили, я вам скажу! А я возьму эти доллары! Потому что нахожусь в безвыходном положении! Бог знает, когда еще выйду на работу, да и возьмут ли меня теперь куда-нибудь с изуродованной шеей — большой вопрос! У меня теперь такая репутация, что никакая реабилитация не поможет! Ославили на весь мир! Суд решать будет! Но простить, как вы просите, — нет, не могу! После того как на тот свет едва не отправилась! Вот что я скажу: Бог простит! К тому же, как мне объяснил следователь, закрыть уголовное дело не в моей власти! Нанесен вред чудовищный моему здоровью, непоправимое увечье! — в очередной раз пожалела себя потерпевшая, схватившись за рану, и пробурчала: — Идите уже!

Лара, размазывая по лицу тушь, скрылась в проеме двери. Успеть, успеть, успеть не впасть в истерику, скрыться от бурчащей тучной грозы с перевязанной платком шеей! «О чем теперь ныть? Как помочь родному сыну, коль никто не может? Что ждет его впереди? Поверить невозможно…» — проносилось в голове у матери пятнадцатилетнего подростка, и ноги несли ее по пыльному раскаленному асфальту, меж мусорных баков и редких прохожих. Светило знойное солнце, отливая медью. Подул свежий ветерок, трепетный, чуть прохладный, и она остановилась. Когда-то у нее был план счастья — семья, дети, любимый муж и прекрасная работа. Жизнь казалась бесконечной. И все разбилось за год. Но сколько можно унижаться и прятаться в скорлупе от боли? Лара выдохнула и пообещала себе не опускать руки, тогда и сын не посмеет сдаться.

Незваный гость

Ночь опустилась на окна многоэтажной новостройки после десяти, явив приютившуюся у заваленного горизонта полную луну. Виктор Алексеевич, погрузившись в темноту, грустно пристроился на только что купленной раскладушке в пустой необустроенной квартире, кряхтя и переворачиваясь с боку на бок. Весь день он ждал. Ждал звонка от нее, трепетно и нервно. Многократно звонил сам, но телефон молчал. Наконец понял, что Анна не станет его тревожить по одной простой причине: куда звонить, если офиса у него больше нет, домашнего телефона тоже, да и она поменяла адрес своей конторы? И как он сразу не догадался договориться о встрече? Разумеется, испугался, удивился и попал впросак при неожиданном знакомстве с сопровождавшим ее чекистом. Кто он? Друг или конвоир? А может, следователь по возбужденному уголовному делу? Мысли путались, как мошкара, цеплялись и кусались. Сон не шел.

Вдруг ручка входной двери дернулась и предупредительно застыла на несколько секунд. Показалось, дернулась снова и на этот раз настойчивее. Стукнуло что-то в тамбуре. «Анна! Конечно, она!» — подумал Кирсанов, дыша холодом и вскакивая со скрипучей раскладушки в аскетичной пустоте. В наспех натянутых брюках приотворил дверь и изумился пуще прежнего: из сумрачного проема на него смотрел заросший щетиной широкоплечий человек в полосатой футболке с кожаной сумкой через плечо.

— Вам кого? — остолбенев, спросил Кирсанов.

— Тебя, мужик! Определенно тебя! — командным тоном ответил пришелец.

— Зачем? — нелепо отреагировал Виктор, теряясь в догадках, каким образом за ним установили слежку, что так быстро отыскали скрывающегося беглеца правоохранительные органы.

— Я войду? — мужиковатый человек шагнул в квартиру, не дожидаясь ответа.

— Зачем спрашивать, если вы уже здесь. Обыск проводить бесполезно, тут ничего нет, — обреченно произнес Кирсанов.

— Смешно! — незнакомец проник на пустую кухню, затем перешел в комнату, огляделся со словами: — Не густо. Есть где присесть?

— Валяйте на раскладушку. Чего уж там!

Незваный гость плюхнулся на указанное место.

— Такая радость — наконец приземлиться, первый раз за день! — выдохнул мужик. — И ты давай садись!

— Как говорится, сесть я всегда успею! — сконфуженно вымолвил Виктор Алексеевич. — Может, представитесь перед допросом?

— Это можно! Странный ты. Выпьем для начала, будешь? — улыбнулся визитер, извлекая из сумки бутылку коньяка.

— Первый раз вижу, чтобы следственные действия проводили с коньяком, да еще со своим. Обычно следователи пользуются тем, что отыщут при обыске.

— Вот я и говорю: странный ты! До чего отношения с Анной Митрофановной доводят! — человек мотнул подбородком в сторону голой стены, по которой побежали причудливые тени городских машин.

— Значит, вы знакомы с Анной! И она вам адрес сдала? — с грустью поинтересовался хозяин раскладушки.

— Почему сдала? Сам нашел, следил за тобой. От самого ее дома. — Мужик еще раз огляделся в поисках хоть какой-то домашней утвари. Не найдя ничего, отыскал в сумке дорожный складной стаканчик и налил в него густой янтарный напиток. — Давай, ты первый!

— А давай! — Кирсанов присел на корточки рядом и выпил содержимое стаканчика залпом. — Помирать, так с коньяком! Прости, мужик, закусить нечем!

— Понял! Давай за знакомство! Как тебя кличут?

— Виктором.

— А я — Валентин. Будем знакомы! — чокнулся «морячок» и вдруг твердо проговорил: — Так вот ты какой, Анькин хахаль!

— Боюсь вас расстроить, но, похоже, бывший хахаль! Как вы говорите…

— Так и я из бывших! — Валентин поставил бутылку на пол за раскладушку, закрыл глаза и повалился навзничь.

Кирсанов решил не будить утомленного гостя: пусть ночевать останется, а поутру, глядишь, допрос проведет полегче, да и наложит арест на имущество. Какое? «Единственное спальное место не сможет забрать. Где-то я это слышал. Господи! Помоги! Не успел сына вытащить из беды! Дай погулять еще на свободе!» — Кирсанов помолился, как все молятся, не умеючи и не зная слов, налил еще стопку, выпил, подошел к окну и присел на подоконник. Сон словно рукой сняло, потому как стало себя бесконечно жаль. Виктор вытер горькие слезы и долго сидел, уставившись на ночное светило. А когда, наконец, занялась заря, уснул безмятежно.

Проснулся Виктор Алексеевич от необычного шуршания. Как правило, такие звуки издают полиэтиленовые пакеты для продуктов. Открыл глаза, протер очки, которые, засыпая, не снял, а перед ним рядом с раскладушкой скатерть-самобранка на ящике из-под фруктов с бумажными стаканчиками кофе, котлетами и свежими булками в шуршащей упаковке да литровой минеральной водичкой. Поморгал немного, словно померещилось, и подумал: «Как же быстро Господь услышал молитву о спасении!»

Вдруг в санузле зажурчала спущенная вода, и через минуту на пороге появилась широкоплечая фигура в тельняшке, присела на почетное место на раскладушке и задорно промолвила:

— Ну что, Виктор, полегчало?

— Как-то ты не похож на следователя! — от удивления еле выговорил Кирсанов, метнулся к «столу», налил газированной воды, испил жадно и повторил: — Ты не следователь!

— С чего ты вообще решил, что я следователь? Ждал чего-то такого? Накосячил? И милиция тебя ищет? Сбилась с ног? А ты здесь? Кукуешь в пустой квартирке, от правосудия скрываешься? — со смешком благодушный мужик дотронулся до стакана с кофе, пригубил и добавил: — Хотя не мое это дело, какая мне разница! Кофе тебе принес, перекус, столик нехитрый соорудил, накрыл, а то шаром покати у тебя!

Виктор медленно взял кофе, посмотрел исподлобья через роговую оправу и отхлебнул со словами:

— Вот спасибо! А тогда зачем?

— Что зачем?

— Зачем пришел? — еще раз задал вопрос недоверчиво.

— Поговорить!

— Кто ты? — поинтересовался с опаской Виктор.

— Человек! Пью кофе, только и всего!

— Откуда ты меня знаешь? Зачем следил?

— Повторюсь: надо поговорить! — глотнул из стакана немного и добавил: — Упредить тебя хотел, коли не поздно еще!

— В чем?

— От роковых ошибок уберечь…

— Мудрено говоришь… Ты не мошенник, часом?

— И что у тебя красть? Сам-то ты от милиции бегаешь почему? — полюбопытствовал визитер, по-хозяйски развалившись на раскладушке.

— И то правда! Гадаю вот, зачем я тебе сдался…

— Уши мне твои нужны, хочу историю рассказать. Может, и ты мне подсобишь, скажешь, что делать дальше. Готов послушать?

— Говори, раз пришел, поесть принес… Ночью тебя не выгнал, а сейчас-то зачем выставлять? — пожал плечами Кирсанов.

— Согласен! В сущности: кто мы на этой земле? Сколько нам отпущено — никто не знает. Рано или поздно человек, испытывающий всевозможные земные радости или непосильные горести, в конце концов уйдет, молодой или старый — все равно.

— К чему это философское вступление?

— Погоди. Это я о карме. Как ты прожил жизнь, какой след оставил, как будут мучиться или радоваться после твоего ухода дети, внуки, весь дальнейший род…

— И кто заплатит за твои грехи…

— Вот-вот. Кто? Должен ли я испытывать к тебе нежнейшие чувства только лишь потому, что нас связывают случайные узы? Или я должен кричать от боли и тяжеленной ноши? При виде соперника!

— Что ты несешь? Какой я тебе соперник? — пробормотал пораженный Кирсанов.

— Надо полагать, с тобой мы наверняка никогда бы и не встретились, если бы не одна особа с неповторимым шармом, которая появилась на нашем пути… разумеется, в разное время, — отрешенным тоном продолжил непрошеный гость.

— Не томи! Какая особа?

— Анна!

— Анна Митрофановна?

— Что тебя так удивляет?

— Конечно, она мадам видная… Чего уж там… А я кто? Никогда не понимал, чем ее очаровал!

— Знакомо! После первого близкого общения смотрел на себя в зеркало, опьяненный, и не мог понять: за что такое счастье, такая честь, с какой это стати неземная богиня сошла с небес в мою обитель? — Валентин говорил медленно, растягивая звуки, и казалось, что каждое слово давалось ему мучительно, и в то же время произносилось вожделенно.

— Интересно! У меня те же чувства были. — Кирсанов присел, открыв рот, и далее слушал, не перебивая.

— Никогда не понимал, чем мог понравиться Анне. К моменту нашего шапочного знакомства я уже слыл уважаемым человеком, крепким бизнесменом, семейным, порядочным, чтившим законы и библейские заповеди. Воспитывал меня отец один, мама умерла при родах, именно тогда я и появился на свет. Батя был тот еще аскет, без широких замашек и вредных привычек, скромно зарабатывал на заводе мастером, эдакий молчаливый сухой пахарь, не знавший, что значит развлекаться, спать до десяти утра или кутить до полуночи. Он более ни разу не женился, поднимал нас с братом в строгости, не балуя искушениями. К тому же «прелесть» отцовских подзатыльников и кулаков мы познали рано. Были моменты в жизни, когда я его ненавидел, ибо порой так не хватало материнской юбки, в которую можно было зарыться в слезах, спрятавшись от нанесенной кем-то обиды. Стоит ли говорить, что мы с братом не знали слов любви и маломальского ласкового отеческого прикосновения. Постепенно мы даже привыкли к равнодушному тирану, четко исполняя прихоти и обязанности по дому, учились справно — из-за боязни крепкой его руки. Мне было десять, когда отца хватил удар. Инсульт безжалостно парализовал могучее тело. Поначалу он даже звуков членораздельных не издавал, кроме неистового мычания. Нам же теряться в догадках, что ему нужно, было мучительно трудно. Через некоторое время все же научились понимать его речь, ухаживали поочередно, переворачивая и обтирая, и вот тогда, как мне кажется, глядя на беспомощные плети безжизненных рук и ног, я, далекий от проявления хоть каких-то чувств, вдруг проникся папиными добрыми и лучистыми глазами, начал ценить и любить его по-настоящему. За месяц до ухода родителя в дверях внезапно появилась дородная болтливая тетка, свалившаяся на голову из какой-то глуши, с красной помадой на губах и в такой же кричащей кофте с воланами. Она осталась с нами, пока отец был жив и на многие года после. От тетки всегда исходил такой чарующий запах женщины, эдакая смесь деревенского парного молока, только что испеченной сдобной ватрушки и чистого мягкого тела, отчего во мне поселились величайшая нежность, чувство необычайной близости к ставшей родной, в сущности, чужой бабе! Уж не знаю, как сложилась бы моя история, не будь в жизни любимой тетки Матвеевны. Да и к слову сказать, строгого отцовского воспитания! После окончания школы мне легко дался политехнический институт, и сразу после развала Советского Союза я открыл свой бизнес, весьма успешный.

— Неужто? — засомневался Виктор.

— Да! Были времена! Помню как сейчас: ехал на работу, к этому времени был уже владельцем сети автозаправочных станций. Поле с молодой пшеницей озарилось вечерним солнцем. Ехал и радовался приятному, близкому к завершению дню. А на дальней заправке, что сразу за кольцевой дорогой, познакомился с Анной. Сбылась ли моя мечта, и чем обернулось роковое знакомство? Кто ж мог знать, кто ж мог… Откровенно говоря, многие люди, в том числе и привлекательные женщины, не лишенные доли коварства, при знакомстве с этой элегантной леди просто восхищались тем, чего она смогла в жизни добиться сама. Неважно, какого человек возраста, достатка, национальности, — все испытывают огромное наслаждение, рассказывая о том, что случилось молниеносно. Стоит ли говорить, как сразу после появления в моей жизни волшебной, дивной красавицы я, измученный несдерживаемым желанием, наивно полагал, что чувства, возникшие буквально на пустом месте, окажутся не только сильными, но и крепкими. На всю жизнь, что ли… Это сейчас я понимаю, как мне грустно и жаль себя, но тогда, гонимый, страстный, готовый перепрыгнуть через нечеловеческие преграды, был необычайно счастлив. Это сейчас мне тяжко оттого, что более никогда не повторится наша чудесная поездка в Европу, на пустынные скалистые берега, а потом дивный Париж…

— И я там был с ней! — ревниво вставил Виктор.

— Не сомневаюсь! — с горечью подтвердил Валентин и продолжил: — Может быть, моя вина в том, что придумал ее, а на самом деле кроме красивой оболочки в ней нет ничего такого, за что следовало любить.

— Разве можно говорить о ней без преувеличения? — уставился Виктор Алексеевич в одну точку, с каждым словом понимая, как рассказ былого любовника ранит его незаживающее сердце. — Давай уже по существу.

— Я был женат.

— Как по трафарету… — тихо шепнул Кирсанов.

— Что ты сказал? — не расслышал Валентин.

— Ничего, прости, что было дальше? Пришел и все рассказал своей жене?

— Нет, супруга меня застукала на работе, приехала в неурочный час, а я в кабинете с Анной. После такого конфуза пришлось расколоться, что мы какое-то время уже снимали квартиру в тихом центре в уютной прелестной комнате с абажуром на лампе, золотистым светом и большими настенными часами с боем.

— С ароматическими палочками на прикроватной тумбе?

— О да… она без них никуда! И сверкающим кружевным бельем на широкой постели! Извини! — Мужчина сгорбился на раскладушке, нервно закрыв лицо руками. — К чему все было? Рушить семью, бросать детей! Зачем? Все пошло прахом, однако бизнес вместе с ней строили, дела поначалу не просто пошли в гору — помчались! Деньги некуда было девать! Предприимчивость у Анны от Бога!

— И она все постепенно прибрала к рукам! Запустила ноготок и увязла, а ты пропал, потому как надула по полной? — начал терять терпение Виктор.

— Именно! Настроила против меня семью, рассорила с коллегами, а вскоре завладела всей сетью бензоколонок, потом вмиг бизнес продала и смоталась в Париж, там вышла замуж за богатого престарелого адвоката, но и этот очередной брак просуществовал недолго!

— Сколько? — полюбопытствовал Кирсанов.

— Что? — не понял Валентин.

— Сколько она тебе должна?

— Почти пол-лимона долларов.

— В милицию обращался?

— Да, но там дело замяли. Мы живем в реальном мире, и иногда правосудие слепо, и временами ему наплевать.

— Высокопоставленные покровители?

— О да! Жена не простила, ушла к другому, дети ненавидят, а я теперь гол как сокол, едва наскреб на малый бизнес и сижу в своем мрачном киоске, с пивом и нехитрой снедью, как у разбитого корыта.

Вдруг Кирсанову подумалось: «Мираж. Она знает меня лучше, чем кто бы то ни было. Хоть раз надо довериться своим инстинктам самосохранения и сказать себе твердо: никогда мы не смогли бы жить с ней под одной крышей. Я столько времени потратил на отношения с женщиной, которая ничего не знает о том, что такое семья!» Но вслух произнес:

— Так о чем ты хотел предупредить меня, коли все как под копирку, по накатанной шло?

— О ее власти. Конечно, она использовала и наверняка продолжает использовать мужчин, упиваясь властью над ними. Но власть приходит не просто так. Ее чары заключаются в том, что в приватных встречах с Анной Митрофановной происходят необычные ситуации, когда человек после того, как побудет в ее обществе, становится на некоторое время неуправляемым.

— Что это значит?

— Ароматические палочки содержат некое чудодейственное вещество, подавляющее волю.

Кирсанов вспомнил, как после исчезновения чарующего аромата излюбленных коричневых палочек — безмолвных свидетелей их тайных свиданий — у него вскоре появилась самая настоящая ломка с расширенными зрачками, внезапным жаром и учащенным дыханием. Как долго он не мог понять, отчего ручьем текли слезы, истошно сводило мышцы и темнело в глазах так, что пришлось лечиться в больнице.

— Теперь понятно… — проговорил Валентин. — С тобой случилось практически то же самое, что и со мной. Вижу, ты переживаешь! Что же тебе советовать, когда сам я по уши погряз? Живу как монах, только и получаю по голове за свое упорство. Но тоска — это тот недуг, который разрушает изнутри. Не поддавайся, даст Бог, она не увернется от наказания. Мы с тобой прошли через это, она нас водила за нос. Поверь мне, эта особа не стоит твоих страданий. Рано или поздно ей пощады не будет. А с семьей попробуй еще, сколько бы усилий ни понадобилось, — в ней твоя сила и опора. Простят, если покажешь, как они тебе дороги.

Бегство

Как бы ни был обман хитер, в ответ на обнаружение таинственного испарения сорока двух вагонов товара, переданных на хранение сахарным комбинатом провинциальному консервному заводику, последовало инициированное Сергеем Климовичем возбуждение уголовного дела. Разумеется, сразу же под подозрение попали материально ответственные лица: директор предприятия, главные инженер и бухгалтер. Тотчас лишился свободы тихий и исполнительный предпенсионного возраста главный инженер Гурьев, скоропалительно переехав в наручниках в изолятор временного содержания. Правда, по причине непосвященности в тонкости «сладкого» вопроса он не много добавил ясности по существу дела, кроме факта ежемесячного получения солидной премии в конверте.

Полине и Виктории силовикам так скоро изменить жизнь не удалось. Просто их на месте не оказалось, поскольку готовились девицы к иному исходу, в страхе помчавшись на подаренном джипе к благодетелю в Минск, прихватив с собой нажитый, радующий глаз скарб в виде брендовых костюмов, эксклюзивных блузок и дорогих безделушек. Как раз в новых светлых одеяниях щеголихи примчались на встречу, раскрасневшиеся, на редкость возбужденные. В грубой тональности хором подружки отказались отобедать с боссом в популярном кафе «Бярозка» и сидели, нахохлившись, в креслах с удручающе злым и мрачным видом. Вячеслав Николаевич Широкий, напротив, умиротворенно выкурил сигарету, страшно кашляя, с любовью уложил на колени развернутую белоснежную салфетку и неспешно насладился сочным куском обжаренного мяса. Девушки при этом нервно строили гримасы, покусывая губы, и жадно хватались за воду, причитая: «Что же теперь будет?»

Стоит ли упоминать, что ушлый Широкий руководителем был скорее формальным, не докучал частым присутствием своей персоны в провинциальной глуши. Все документы на заводике за него подписывали другие. Впрочем, девицы прекрасно были осведомлены об этом и догадывались, на что шли. Иначе за что бы они получали весомую прибавку к заработной плате и иные плюшки? Спокойствие Вячеслава Николаевича при виде взволнованной молодой поросли можно было объяснить только тем, что периодически он общался с уважаемыми людьми в министерствах и банках: к примеру, через Якова Ильича имел выходы на влиятельных покровителей, высокопоставленных работников внутренних органов и преступных элементов. И общение это как таковое носило не безвозмездный характер, поэтому, конечно же, прежде чем идти на большую аферу, он созвонился, заручился поддержкой «крыши» и попросил покровителей при случае закрыть глаза, дабы не видеть того, что он предпримет.

— Вячеслав Николаевич, так что нам делать? — в очередной раз спросила Полина, чуть не плача.

Широкий сел возле нее, обнял за шею, прислонился, не зная, поцеловать в щечку или нет, поскольку на короткое мгновение голову мужчине вскружил дивный запах ее соломенных волос, но удержался, смиренно взял прелестницу за руку и вежливо произнес:

— Можете, пока все не уляжется, слетать на Канары.

Виктория закашлялась от неожиданности.

— За чей счет?

— Милочка, вы получали приличные деньги! Я вас не обижал!

— Это все, что вы можете сказать? — оторопев, уставилась на босса Виктория.

Он не обратил на язвительный упрек ровным счетом никакого внимания. Почти одновременно они поднялись. Полина, совершенно пораженная разочарованием, поправила волосы, стиснув зубы, остановилась, опустила руки в карманы модного пиджака и поспешно спросила:

— А если не полетим? Что тогда? Долго ли нам скрываться?

Вячеслав Николаевич отвел отвергнутую руку, цепко схватил пухлую барсетку со стола и, глядя в упор, произнес:

— Будете молчать — дольше будете жить!

— Пошли отсюда, Полина! — Виктория, теряя терпение, потянула подругу за рукав, не поднимая глаз.

Выскочив на площадь Победы, девушка закричала, проклиная и себя, и хитрого повелителя, и подругу заодно. Полина, не обращая внимания на истошные вопли, отрешенно зашагала вдоль аллеи между высоких голубых елей к парку, где зимой она мило прохаживалась с Вячеславом Николаевичем, жаждая новой встречи с ним. Не то чтобы взрослый бизнесмен был мужчиной ее мечты, но он казался ей невероятно интересным собеседником, у него всегда были исключительные манеры, водились денежки, и, одурманенная совместными походами по ресторанам, предложенной важной работой, девушка как будто ничего не видела вокруг. Но теперь, прозревшая от обмана и совершенного преступления, она не вспомнила о сыре в мышеловке, как будто что-то ценное из себя представляли молодые неоперившиеся барышни, пребывая на высоких должностях, за что им надобно было платить дорого, тогда как ее мать горбатилась за ничтожную сумму без малого тридцать лет. Полина присела на скамейку, по лицу ее покатились слезы, вдогонку что-то продолжала не умолкая кричать Вика. Стояла безветренная погода, было жарко, пронзительно душно, и ни один листик, казалось, не шелохнулся на нависшей над рекой плакучей иве, но девушка ни на что не обращала внимания, погрузившись в отчаянные думы. И вдруг утерла заплаканные безумные глаза и спросила:

— У тебя визитка этого оперативного сотрудника, что обнаружил пустой склад?

— Где-то в сумке лежит!

— Скорей отыщи! — приказала Полина серьезно.

Виктория стала рыться в вещах, руки ее от жары покраснели и разбухли, взмокшее лицо с покрытыми испариной щеками и растрепанной прической приняло ужасный вид.

— Что так долго? — настаивала Полина.

— Зачем тебе? Не помню, куда положила!

Полина вскочила, резко выхватила сумку подруги, вытрясла все содержимое на скамейку, среди нужного и ненужного барахла отыскала скомканную картонную карточку-визитку и прочла:

— Сергей Климович, департамент финансовых расследований.

— Что ты задумала? — испугалась Вика, пожирая ее глазами.

— Хорошо, тут и адрес есть. Идем! — скомандовала директриса консервного заводика. — Идем сдаваться!

— Ты в своем уме?

— Может, ты хочешь, чтобы нас грохнули и закопали неизвестно где? Ты не поняла: он на все способен!

До департамента подружки добрались быстро. Искомый сотрудник даже оказался на месте. Сидя перед оперативником в кабинете, девчушки с ходу признались, что совершили ужасное преступление, то бишь хищение в особо крупном размере, но теперь их могут устранить физически, если не принять меры самозащиты.

— Вы же не сами до хищения додумались? — неприязненно поинтересовался Сергей Климович.

— Нет! — хором завопили девицы. — Это Широкий! Вячеслав Николаевич Широкий.

— Помню эту фамилию, ваш босс, что приказал никому не открывать пустой склад. Что же изменилось с тех пор? — хмуро отозвался Климович.

— Не надо издеваться! Нас могут убить! — завопила Виктория.

— И только под страхом смерти вы решились на явку с повинной? Где же ваша сознательность, милые дамы? — сдержанно отреагировал милиционер, доставая из ящика стола чистые бланки для заявлений. — Рассказывайте! Все по порядку!

— Под какие гарантии? — тяжко поднявшись, тихо проговорила Полина.

— Я тебя не понимаю! Вы зачем пожаловали? Испугались? А теперь торговаться будете? — хлопнул по столу Климович. — Я еще посмотрю, что вы там натворили, надо ли вас спасать от… А от кого вас надо спасть? От Широкого? Вы же ему верой и правдой служили, над сотрудниками деревенскими издевались. А теперь, когда жареным запахло, прибежали?

— Не слушайте ее, я все расскажу! — взмолилась Виктория.

Сергей встал из-за стола и строго сказал:

— Вот тебе лист, пиши! И ты тоже! — холодно и насмешливо обратился он к Полине. — Только после чистосердечного признания будем вести речь о вашей защите.

Полина посмотрела на него жалостливо, склонилась над тонким пожелтевшим листом и стала марать бумагу. Тем же, двигая челюстью, угрюмо занялась и Виктория. Тем временем милиционер в поисковой базе набрал нужную фамилию и вскоре обнаружил, что имеет дело с нечистым на руку предприимчивым человеком, неоднократно привлекавшемся к уголовной ответственности за мошенничество. Кроме того, на нем числилась некая производственно-коммерческая фирма «Апладо-98», которую он приобрел у некого господина по фамилии Апладов. Именно от лица этой фирмы был заключен договор с сахарным комбинатом на приемку на ответственное хранение двух тысяч шестисот восьмидесяти тонн сахарного песка. Из написанных девушками признаний стало понятно, что по заключенным договорам сахар невозможно было реализовать, но, чтобы не вызывать подозрений, коллектив подготовил несколько фиктивных контрактов с липовыми фирмами.

— В какие фирмы уходил товар?

— В минскую фирму «Центнер-В» (учредитель там Широкий), российские фирмы «Кондоре» и «Амелия». Были составлены договоры о том, что фирма «Апладо-98» закупила у них сахар и передала также на ответственное хранение консервному заводу. Если кто-то из правоохранительных органов по ходу движения задерживал сахар, туда предоставлялись документы якобы о том, что предприятие «Апладо-98» забрало свой сахар и переправляло его, чтобы разместить в коммерческих структурах страны.

— Как же вы обставляли это? — не понял Климович.

— При помощи липовых печатей левых фирм.

— То есть печати ставились, сделка совершалась, сахар уходил, продавался, покупался и так далее.

— Именно так.

— Каким же образом перевозился сахар? — уточнил Сергей, пробежав глазами по исписанному бланку.

— По железной дороге в разное время. Под прикрытием одних и тех же товарно-транспортных документов, — прошептала Полина.

— В основном в ночное время! — добавила Виктория.

— Сорок два вагона? На это полгода не хватит!

— Как раз хватило…

— Кто может это подтвердить?

— Грузчики, водители! — протяжно простонала директриса.

— Кто получал деньги на расходы по погрузке?

— Я! — ответила Полина. — И тут же давала указание срывать этикетки с мешков. Виктория подписывала акты сверки наличия сахара…

— Зная наверняка, что сахар на складе отсутствует?

— Да…

— Как распределялись деньги от разгрузки сахара? — спросил Климович, но барышни погрузились в молчание. — Мне повторить вопрос? — со вздохом напирал оперативник.

— Вячеслав Николаевич передавал конверты, мы не знали, у кого сколько.

— Правда? Вот хорошо! И никогда не делились?

— Нет, — грустно сказала Полина, прикусив сухие губы. И, подумав, добавила: — Когда все было вывезено, перед воротами, которые ведут на склад, вырыли ров. В знак подтверждения того, что сюда никто не подъезжает, отсюда ничего не вывозится.

— Широкий вел себя на заводе как хозяин. Все его указания выполнялись, — поддержала разговор Виктория. — Он планировал новые поступления сахара, и на днях мы снова получили его от минской коммерческой структуры… Для производства повидла. За сахар не успели рассчитаться.

— Цена вопроса?

— Двадцать тысяч долларов. Вы поможете нам? — вскинула глаза Полина.

Виктория разревелась иерихонской трубой. Сергей жестом показал молчать и набрал номер телефона.

— Лещинский? Рад тебя слышать, дорогой! У меня для тебя подарок! Какой-какой! На два миллиона долларов потянет. Хищение сорока двух вагонов сахара на протяжении полугода. Полгода, понимаешь, по ночам из пункта А в пункт Б выходили машины, груженные сахаром, переданным на ответственное хранение комбинатом, пока не осталось около двадцати восьми тонн. Капля в море по сравнению с сорока двумя вагонами. Остапу Бендеру было бы чему поучиться у своих последователей.

Климович послушал ответ приятеля на том конце провода, почесав затылок, и продолжил:

— Думаю, все это выходило на уровень больших людей, но скрывалось именно по этой причине. Забирай к себе дело, пора «Остапа» брать. Да, двух девочек надо бы спрятать. Проконтролируй, будь добр.

Черный вторник

Шли жаркие августовские деньки, тянулись, тикая, знойные часики. В эту пору обычно пустеет город, ибо непременно спешат люди со своими чадами отправиться на море, оттого и работается оставшимся одиноким господам не слишком охотно. Однако Афанасий Петрович Лещинский, сгорая от духоты и нетерпения, слонялся по кабинету легко и непринужденно. Вся предыдущая неделя оказалась на редкость удачной, и теперь он, наслаждаясь, составил блестящий рапорт о проделанной работе. При задержании подозреваемый в хищении Широкий вел себя спокойно, похоже, был готов морально, хотя две недели кряду скрывался в доме у родителей бывшей жены. При обыске у Вячеслава Николаевича была найдена дискета с файлами, которые оказались кляузами. Еще немного — и они бы направились в прокуратуру и на имя одного известного депутата. Любопытен тот факт, что все имущество Широкого было оформлено на близких, а сам он проживал в обыкновенном общежитии. «Как, имея миллиарды возможностей движения денег, все-таки жить в скудной казенной обстановке?» — недоумевал Лещинский. Впрочем, какая разница! Благодаря документам департамента финансовых расследований и явке с повинной двух доверчивых девиц, отныне с успехом можно будет доказать в суде реализацию ворованного сахара. И правосудие непременно восторжествует!

— Но где же деньги? — по окончании доклада молниеносно спросил полковник Духов в присутствии всего прославленного коллектива комитета. Постояв с минуту, он присел на кресло, скрипя и охая.

Лещинский долго смотрел на заплывшие глаза начальника, красный галстук, свободно обнимавший его толстую шею, и на отекшие пальцы, нервно барабанившие по столу.

— Скорей всего, солидный куш в два миллиона долларов ушел в прибалтийские банки. Когда люди получают незаконные деньги, все идет туда, и мы ничего не можем с этим поделать, — сухо ответил Лещинский.

Вся радость от проделанной работы улетучилась вмиг, ибо полковник сел на коня, бранясь нещадно, напоминая в сотый раз, что целых пятнадцать процентов проблемной кредитной задолженности банков являются следствием невозврата кредитов, и в комитете более полусотни таких уголовных дел, и совокупный невозвратный ущерб составляет около тридцати миллионов долларов США. Что мог ответить на подобные замечания Афанасий Петрович, как начальник управления по расследованию преступлений в финансово-кредитной системе? Невзирая на высокую должность, что мог предпринять он, когда две трети озвученных сумм приходились на граждан, сбежавших за границу в те страны, с которыми не заключены договоры о правовой помощи? А ничего! Разве что только почесать густую серебристую кучерявую шевелюру и мысленно проклинать тот день, когда согласился служить под началом у толстуна Духова. Ему, опытному волку в сыскном деле, как, наверное, никому в следственном комитете, было ясно, какая опасная кризисная ситуация сложилась в банковском секторе экономики и прежде всего в сфере кредитования, потому как зверская задолженность создавала угрозу для нормального функционирования банковской системы и отрицательно сказывалась на финансово-экономическом положении всей страны. Того и гляди жди беды. В общем, произошло то, что обычно бывает, когда человек, денно и нощно посвятивший себя служебному долгу, не получил ни малейшей благодарности: Лещинский собрал сумку в конце рабочего дня и поплелся на встречу с однокурсником Климовичем.

— Эта история с юными «директрисами», попавшими в кабалу к ушлому пройдохе, волнует и трогает меня необыкновенно, — изрек Сергей, поднеся к губам рюмку прохладной водки в излюбленном баре на проспекте Скорины, в прошлом чрезвычайно популярном, нынче же от роскоши былой осталось одно название.

— Тут без помощи комитета не обошлось. Иначе никак. Я договорился, завтра же перевезешь их на нужный адрес. Сам сможешь навестить, коль так озабочен! — вскинул копну волос Лещинский.

— Не, братец, ты не то подумал. Я чист в помыслах. Девчонки доверились мошеннику, а он грозится убить, если язык развяжут.

— Они, что же, принадлежали ему?

— Не думаю, просто денег больших хотели.

— За такие «хотелки» надо отвечать.

Следователь отодвинулся вальяжно на спинку продавленного кресла. Выпитая водочка потекла внутрь, согрела, стало дышаться легче и смелее, так что Афанасий уже не чувствовал того отвращения, которое испытал на всеобщем собрании к трухлявому пню — человеку, волею судеб вознесшемуся на кресло руководителя, тогда как он, столько лет прослуживший, имеющий множество высоких наград, вместо благодарностей и конкретного плана действий должен слушать уничижительный тон «всезнайки».

Лещинский глянул исподтишка на однокурсника, пребывающего в отличном настроении: Сергей в новом, отливающем блеском костюме что-то еще долго говорил. Афанасий Петрович слушал его вполуха. Много раз он бросал курить, а теперь опять закурил.

— По домам? Или до третьих петухов? — наконец после небольшой паузы спросил раздобревший Сергей.

— Что-то устал сегодня. По домам, — окинул взором узкий и бестолковый низкопробный бар Афанасий Петрович, вспомнив о предстоящих утром важных делах.

Следователь проснулся рано, сильно кашляя: то ли хронический бронхит разыгрался от выкуренной накануне сигареты, то ли на самом деле на невыносимой жаре простудился. Организм вновь предательски подсказал пристраститься к вредной привычке после выпитой чашки кофе и услышанной оглушительной новости из телевизионного ящика: черный вторник перевернул сознание всего человечества, став настоящей фундаментальной точкой, что дала старт новой системе координат в экономике, одновременно покончив со старой, с множеством совершенных обанкротившимися предпринимателями суицидов.

На корявой больной березе, что взросла выше неба у ворот следственного изолятора, без умолку трещали воробьи. Безветренный воздух, с утра чуть мягкий, позволил дышать полной грудью. Через дорогу, у родильного дома, заиграла гармонь — свидетельство того, что где-то совсем рядом живет радость и невиданное счастье. В изоляторе в кабинете для допросов неприятно тускло светила одинокая лампочка, подле обшарпанного стола уже ожидала следователя бывшая руководительница коммерческого банка «Приток» госпожа Тикоцкая. Бледная шатенка со стрижкой, уложенной на скорую руку, держалась с достоинством, словно железная английская леди, но, как только Лещинский закрыл перед обвиняемой папку, озвучив инкриминируемые статьи, в глазах немолодой женщины появились слезы.

— Не надо мне рассказывать, как кредиты выводятся через подставные фирмы. Мне известно об этом не хуже вашего, — сказал Афанасий Петрович, проникшись уважением к бывшей руководительнице банка.

— Наверное, даже лучше. На лицах клиентов не написано, что они намерены похитить, а не возвратить полученные средства.

— Вас, наверное, удивят последние новости? — перевел тему Лещинский.

— Мне трудно понять, о чем вы говорите. В этом здании нет новостей, кроме приговоров.

— Видимо, морально вы к нему готовы.

— К чему? — удивилась банкирша.

— К приговору.

— Такова, видимо, моя судьба.

— Черный вторник. Сегодня в России случился черный вторник. Дефолт.

— Я предполагала, что так и будет, — сухо ответила Тикоцкая. — К этому шло.

— Значит, вас это не удивляет?

— Удивляет, что это не случилось, скажем, пару лет назад.

— Что же теперь будет?

— Суд, насколько я понимаю. Меня будут защищать два адвоката.

— Почему два?

— Я так решила.

— И вы сможете оплатить их услуги из украденных денег?

— Нет, я долго и упорно трудилась и заработала на адвокатов, — медленно, не поворачивая начесанной головы, проговорила финансистка. — А еще будет обвал рынка недвижимости. Квартиры в отдаленных спальных районах вы сможете купить за бесценок. Выиграют те, у кого под матрацем припрятаны живые американские деньги.

Афанасий сидел молча до тех пор, пока она не повернулась и не попросила воды. Подавая наполненный стакан, спросил:

— Вам помогает кто-нибудь?

— Кого вы имеете в виду?

— Коллеги, банковское сообщество.

— Нет, наше сообщество разрозненно.

— У вас есть, то есть был заместитель. Кирсанов, кажется.

— Да.

— Откуда он появился в руководстве банка? Насколько понимаю, на нем висит крупный невозвращенный кредит?

— Да.

— Как вы это объясните?

— Я тоже этому удивлялась. И хотела бы сама задать этот вопрос Виктору Алексеевичу. Как и тем людям, которые отвечали за работу в банке. К сожалению, некоторые из них оказались не совсем порядочными людьми.

— Насколько мне известно, он сбежал.

— Был в Питере, но сейчас мне передали, что его видели вполне живого.

— Где? В Питере?

— Нет, уже здесь. Вернулся. А мне его представила одна компаньонка, приведя неоспоримые аргументы: они вдвоем взяли крупный кредит и тут же (не помню через какое время, но очень скоро) вернули все до копейки. И ничего не препятствовало тому, чтобы выдать новый кредит сразу, как только появилась заявка. Банк же на этом зарабатывает. Бумаги, которые готовили соответствующие службы, оказались не в порядке. Я не могла сама провести все проверки, не входящие к тому же в круг моих обязанностей. У руководителя их и так достаточно.

Чуть погодя Афанасий Петрович спросил:

— Сидорович Анна Митрофановна, которая привела Кирсанова. Откуда вы ее знаете?

— Ее представили мне такие люди, что вы не поверите.

— И тем не менее? Можете назвать?

— Нет, сейчас это не имеет значения. Она вошла в мое доверие, но я принимала все меры по возврату кредитов. Еще раз повторю: с заемщиками я в сговор не вступала.

Небольшая площадка перед следственным изолятором была пуста: видимо, не приемный для передач день, обычно здесь толкутся вереницы родственников с большими баулами. Добежав до середины дороги, Лещинский в последний раз бросил взгляд на ржавые решетки замка Пищалло, за которыми ломались нелегкие судьбы, вскочил за поворотом в отъезжающий троллейбус и, усевшись, стал обдумывать, какое непростое решение принять. Он понимал: Тикоцкую от наказания не спасти, но как же Кирсанов и Сидорович? Почему до сих пор им удается избежать наказания? И если Кирсанов в бегах, то Сидорович спокойно прохлаждается в столице. Помимо того, сказочно красивая женщина в белых одеждах необычайно сильна и хитра, а теперь, когда ей помогают высочайшие особы, требующие вычеркивания из докладов любое упоминание о соблазнительнице, особенно. Она, вероятно, сделана из стали, расчетлива и опасна. Но, чем она может навредить ему, профессиональному сыщику с многолетним стажем? Впрочем, как быстро особа с пленительным обаянием узнает, кто именно раскрыл сущность злодейки для дальнейшего возмездия? Шум мотора хлынул в голову, оборвавшиеся усы электрического транспорта вспорхнули наверх, словно гигантская бабочка приготовилась взлететь, и Лещинский побрел пешком.

В клетке

Дней через десять, когда жара усиливалась до небывалых прежде значений, в здании городского суда накал страстей еще не достиг апогея. Собравшаяся публика стремительно разделилась на два противоположных мира и, не дожидаясь, когда наполнится зал заседаний, когда привычным тоном воскликнет секретарь: «Встать, суд идет!», когда привезут и посадят в клетку единственного обвиняемого, изможденного и растерянного, начала судилище. Одни пытались донести, что потерпевшая всегда выделяла мальчишку как умника и чаще всего конфликты у нее возникали с ребятами, которые хотели высокие оценки, но не желали много работать, и оценки в таком случае больше были нужны их родителям. Другие полагали, что юноша непременно хотел убить и мотивом преступления как раз могла быть месть за необъективную оценку:

— Речь идет о нескольких двойках, которые парень получил за то, что не смог сдать стихотворение наизусть. Отношения с Верой Андреевной действительно были натянутые, она не раз вызывала в школу маму ученика, — со знанием дела воскликнула грубая и грузная тетушка в малиновой блузке.

— А почему вы решили, что это он? Свидетелей же никаких! Она грозилась отомстить, вот и отомстила, оговорила! — срывались на крик оппоненты.

— Сколько раз мы обращались в РОНО, писали заявления директору — у нее как медом намазано. Уважаемый учитель, и все тут! — перечили другие граждане, видимо, из числа родителей учеников того самого девятого класса.

— Я считаю, она во всем виновата, сама напросилась! Только от Андрея этого никак не ожидала! — безапелляционно заявила прибывшая широкобедрая румяная тетка, присоединяясь к острой дискуссии.

Нежданно массовка притихла, расступилась, провожая взглядами идущую по коридору здания столичного городского суда молодую женщину в черном одеянии с головы до пят. Татьяна Маликова окинула собравшихся холодным взором, будто отыскивая кого-то, приметила у окна в конце коридора знакомый силуэт и, цокая каблуками, направилась к нему. Массовка на вопрос несведущих вслед ей зашептала:

— Дочь потерпевшей! Это ей мать сразу позвонила!

— А сама-то где?

— Вызовут позже, должно быть, она же основной свидетель!

— Единственный!

Человек стоял у окна в длинном темно-синем плаще (в такую-то жару и в плаще!), скрестив руки на груди. Высокий, с длинными, зачесанными назад каштановыми волосами худощавый мужчина, не повернув головы, продолжал неподвижно глядеть вдаль сквозь старую оконную раму, словно перед ним завороженно трепетали языки пламени. Не оглядываясь, подруга в черном подтянулась к знакомцу намного выше ее, нежно прикоснулась к его щеке пухлыми губами.

— Давно ждешь? — жадно и торопливо произнесла Татьяна.

— Да, у меня дела, давай скорей! — мужчина возмущенно вздохнул, сверкнув недовольно уставшими глазами, дернулся резко. Лицо у него было гладкое, но серое, небритое.

— Ну вот, опять этот вздох с нервным смешком! И я рада тебя видеть!

— Таня, не томи, давай деньги, мне надо идти!

— Нет денег! Мать отказала! Жестко причем!

— Как нет? Что ты несешь? Ты ей все хорошо объяснила? — отрывисто бросил он, опустив руки, и плащ тут же распахнулся, обнажив белую майку-алкоголичку.

— Да, дорогой! Но она ничего слышать не хочет! Ей нужны деньги на реабилитацию!

— Таня! Я же все верну! Мне сейчас очень нужно! Боже мой, я погиб! Что, мне теперь в петлю лезть?

— Мама сказала… — тихо прошептала она, оторопев от внезапного крика.

— Что она сказала?

— Любовникам денег не подают — только мужьям! — виновато произнесла Татьяна.

— Ты же знаешь, я не могу пока жениться! Не то время! Как же мне надоело, что твоя мать постоянно вмешивается в нашу личную жизнь!

— И даже не всем мужьям… — закончила начатую фразу дочь.

— Значит, плохо дело! — крикнул человек-плащ и с непритворным отчаянием схватился за голову.

— Не волнуйся ты так! Мне сегодня же должны привезти. Сколько есть, столько есть, немного, правда… Пойми ты! Не хотят люди никаких экскурсий после того, что случилось! Не могу же я им приказать!

— Мать не дает — так ты сама возьми! Что такого? Верну все, сказал же! Или ты не веришь мне?

— Верю, миленький, верю, но как-то это… Ей же нужно!

— Бог мой, я совсем один!

— Не говори так, мы что-нибудь придумаем!

— Возьми у матери деньги, или…

— Или что?

— Или ты меня больше не увидишь! Я сваливаю!

Отчеканивая слова, шантажист в упор посмотрел на любовницу и спокойно направился к выходу. Татьяна со всех ног кинулась вдогонку, но надо же — через несколько мгновений, когда она поравнялась с дверью зала судебных заседаний, вышла секретарь и произнесла несколько фамилий, вызванных на слушание, в том числе и ее. Маликова второпях предъявила необходимые документы, выслушала короткий инструктаж по порядку проведения заседания, согласно кивая головой, и уж потом побежала следом, столкнувшись с адвокатом Натальей Александровной. Только след любимого давно простыл.

Зал заполнился. Казалось, ни одной пяди свободной не осталось, даже камера телевизионная, установленная около железных прутьев клетки, в которой сидел юноша небольшого роста, была облеплена репортерами, коим не нашлось иного места. В первых рядах бледная и исхудавшая Лара, затаив дыхание, безотрывно глядела на сына. Рядом сели верные одноклассники во главе с Денисом Савельевым. И где-то там, на галерке, трусливо озираясь по сторонам, пристроился Кирсанов-старший, прильнул ухом, чтобы расслышать все, что говорят.

Заседание открылось тихо. Судья выразила свою неизменную готовность к началу слушания, заполнила анкетные данные обвиняемого и предоставила слово прокурору Цыганкову. Тот встрепенулся и с подчеркнутой важностью начал зачитывать фабулу уголовного дела и суть предъявленных обвинений. Все это время Андрей, сгорбившись, на коленях что-то чиркал карандашом, отстраненно и самозабвенно, словно то, что происходило, его не касалось никоим образом. Заметив полное отсутствие внимания со стороны обвиняемого в покушении на убийство, Цыганков медленно встал, поправив китель, потащился внутрь зала, обозрев присутствующих, затем подошел к клетке, в которой сидел испуганный, изможденный подросток, постоял немного, глядя на исписанный листок, вырванный из тетради, на его коленях, и обратился к подсудимому:

— Дайте мне!

— Что? — не понял Андрей.

— Дайте, молодой человек, что это?

Андрей с лихорадочным блеском в глазах протянул измятый листок в клетку.

— Вы готовите речь?

— Нет, — поспешно ответил юноша.

— «Какой был радостный рассвет, / И ветки кланялись закату, / Что было? Не было? Аль нет…» — зачитал прокурор и, ничего не поняв, быстро и громко спросил: — Что это? Не похоже на речь раскаявшегося человека.

Мальчик разволновался и почти шепотом, стесняясь, ответил:

— Стихи.

— Ваши?

— Да-

— Вы в данный момент пишите стихи?

— Да.

— Это вас сейчас больше всего волнует? Не собственная судьба? При таком настроении мы с вами далеко не уедем!

— Какая разница, я же подписал чистосердечное признание, — ответил Андрей так тихо, что не было слышно даже его дыхания.

Вызвали свидетеля. Дочь потерпевшей наклонилась к трибуне, запустила в волосы руки, раскрыла блокнот с пометками, пробежав глазами по написанному.

— Когда, в котором часу вам позвонила мать? Можете рассказать по существу дела? Возобновите, пожалуйста, в подробностях все, что случилось в тот день, — подключился к допросу прокурор.

Маликова-младшая решительно откинула голову и замерла, глядя на подростка в клетке, горько и театрально усмехнулась:

— Я была первой, кому позвонила мама, дважды: в восемь тридцать и в восемь сорок. Скорую помощь я вызывала и сразу сообщила о случившемся коллегам матери. Потом в класс прибежали директор и завуч.

— А почему именно вам? Почему дважды? Почему не сама мама вызвала? — уточнила судья.

— Мне ответить на эти вопросы сложно. Это надо спрашивать у мамы. Только знаю, что скорая приехала вовремя, следом и милиция. Мама успела несколько раз повторить, что на нее напал ученик девятого класса Кирсанов. После этого ее забрали в больницу.

— У вашей мамы был конфликт с этим учеником?

— Нет, насколько мне известно.

— У меня вопросов больше нет. Свидетель ваш, — прокурор почтительно сел.

Из коридора послышались осторожные шаги, приоткрылась и тут же закрылась дверь.

— Простите, где вы сказали, работаете? — переспросила Наталья Александровна Татьяну Маликову на перекрестном допросе.

— В агентстве «Тур экспресс», — ответила Татьяна с испугом.

— Много ли у вас предложений организации коллективных экскурсий для школьников?

— Бывает.

— Как часто вы приглашаете школьников девятого класса на экскурсии по Беларуси, в Санкт-Петербург, по Золотому кольцу?

— При чем тут это? Мою мать пытались убить! Искалечили! Вы представляете, каково ей было? Она прошла через ад! А этот непрестанный страх, что не сможет спастись!

— Да, уважаемый адвокат, к чему вы клоните? Разве деятельность дочери потерпевшей относится к делу? — вклинилась в допрос судья.

— Простите, высокий суд. Минуту, вы сейчас все поймете. Татьяна, как часто оплату за проведение экскурсий приходилось доставлять ученикам?

— При чем тут это? Ну привозили пару раз, так что, за это убивать?

— Я сегодня оказалась случайным свидетелем резкого и громкого разговора между вами и неким молодым человеком, требующим от вас отнять деньги у матери. Не можете пояснить, о чем речь?

— Что вы такое говорите? Как вы смеете? Разнюхивать! Это наше личное дело! — Татьяна, до сих пор загадочно пряча свои чувства, разнервничалась, с наивной поспешностью запричитала, что адвокат все не так поняла, перевернула…

— Вам известно, что мать моего клиента в качестве помощи для реабилитации передала Вере Андреевне пять тысяч долларов?

— Да.

— О такой сумме шла речь между вами и вашим приятелем?

— Нет, что вы. Мы совсем о другом…

— Просто сумма и время совпали. Те же пять тысяч долларов. Спасибо, у меня все.

Татьяна молча, прикусив нижнюю губу, раздосадован но выскочила из-за трибуны, бросила отчаянный взгляд в сторону зала и скрылась за дверью, нервно смахивая слезинки. Кто-то нетерпеливый вновь заглянул в зал заседаний и тут же захлопнул створку.

Все то, что произошло вслед за этим нетривиальным допросом, ошеломило два непримиримых лагеря собравшейся публики. Прокурор счел важным именно в этот момент выставить на всеобщее обозрение фотографии потерпевшей. И если это было сделано для того, чтобы романтический юноша, пописывающий в момент судебного процесса лирические строки, как-то осознал переломный этап жизни, то, безусловно, это сыграло определенную роль. Ярчайшие, полные багровых красок изображения изуродованной шеи учительницы крупным планом представились глазам изумленного Андрея. Посмотрев на плачущую мать, подросток, словно очнувшись ото сна, поднялся, поправил свалявшиеся волосы, как будто что-то хотел сказать, но замер, раздумывая, пережидая, когда подступивший комок отчаяния отпустит, затем обвил голову руками и сел на скамью, покачиваясь.

— Вы что-то хотели сказать, Кирсанов? — прокурор Цыганков, точно именно этот момент и был ему нужен, вскочил с места. — Высокий суд, вы позволите?

Судья согласно закивала.

— Что вы хотели, Кирсанов? Признаться?

— Это не я! Не я! Слышите! Я не убивал! Это не я! Послушайте меня! Честное слово! — кричал он неистово, глотая слезы.

От душераздирающего крика зашлась и Лара, уткнувшись в повязанный на шее шелковый платок, содрогаясь и сильно, звучно рыдая. Одноклассники с оцепенением глядели то на Андрея, то на прокурора с судьей.

— Кирсанов, вы же записали чистосердечное признание в том, что виновны в преступлении! — не унимался прокурор.

Андрей молчал.

— Высокий суд, мой подзащитный признался, что его заставили это сделать под пытками! — вклинилась адвокат.

— Вам никто слово не давал. Еще одна такая выходка — и я вас удалю из зала суда. Перерыв! — командным тоном произнесла судья в черной мантии и вышла в служебное помещение.

Виктор Алексеевич, потрясенный, выскочил из душного зала как ошпаренный. Его раздирало безумное чувство вины, оттого что он, не самый примерный отец, кинулся за красивой юбкой в такой ответственный момент становления мужского характера сына, бросил фактически на произвол судьбы. Будь он рядом, конечно же, помог бы избежать конфликта с громогласной Верой Андреевной! И что теперь будет с мальчиком, если осудят, посадят, а там… А Лара? Бедная Лара! Что будет с ней! Она вмиг постарела! Руки худые повисли, как плети, сгорбилась, точно старушка, от беды! Так больно видеть родную стареющую жену! Сколь многого он не понимал, не ценил!

У Кирсанова-старшего похолодели руки от близости той страшной минуты, когда судья озвучит приговор.

— Кирсанов Виктор Алексеевич! — обратился к нему мужчина на выходе.

— Да! А в чем дело? — спросил он, отступив назад.

— Следственный комитет МВД. Капитан Капралов. Вы арестованы! Руки!

Виктор Алексеевич спохватился, поспешил подставить для стальных браслетов запястья и проследовал в «воронок», с помутнением всех чувств, с которыми человек, лишенный свободы, идет в неизвестность.

Черная бухгалтерия

Полковник службы государственной безопасности, казалось, был рад видеть Анну, встретив ее на проходной комитета на углу Комсомольской и проспекта Скорины. Несколько дней Михаленко ничего не слышал о ней, и вот совершенно неожиданно она появилась. Сняв плащ, гостья кинула его в угол служебного кабинета.

— Пришла просить тебя об одном одолжении, — стараясь держать себя в руках, сказала Анна, облаченная в черное облегающее платье-комбинацию.

— Что же, ты много раз это делала, почему бы не ответить тебе тем же.

Полковник, всегда подтянутый, гладко выбритый, был в хорошем настроении.

— О чем же ты хотела меня просить? — осведомился Михаленко.

— Моего бывшего напарника арестовали, и я могу попасть в ту же беду.

— Да, неприятная история.

— Грубая работа, и к тому же неумно придумана.

Артем Сергеевич озабоченно потер усы.

— Почему ты считаешь, что партнер может тебя потопить вместе с собой?

— Это и ребенку понятно. Видно по почерку: он слабак. В качестве улик можно подбросить это.

Перед нею на столе лежал раскрытый на середине блокнот небольшого формата. Такой с легкостью помещается в дамской сумочке. В нем — аккуратно выведенные, сокращенные до аббревиатур фамилии, имена, отчества и обилие циферок. С холодным величием женщина охотно поделилась тайными записями черной бухгалтерии.

Михаленко не понимал, зачем этой белой вороне от бизнеса понадобился ушлый чекист.

— При всем моем расположении, моя радость, я-то тебе зачем?

— По телефону я не могла все объяснить, потому и приехала, чтобы сказать лично.

Полковник, сохраняя благодушие, ходил без конца из одного угла кабинета в другой. У него был вид человека, готовившегося к прыжку. У окна, пустого и широкого, освещенного большой стеклянной настольной лампой, откинувшись на спинку стула, отставив в сторонку ножку в узкой туфельке, по-хозяйски расположилась Анна Митрофановна. Когда Артем Сергеевич остановился рядом, она припудрила носик, подправила естественных оттенков макияж в стиле нюд, невозмутимо подняла возбужденное лицо и с неподдельной ласковой улыбкой произнесла:

— Если я окажусь за решеткой вместе с Кирсановым, ты пойдешь следом. Я не стану тебя покрывать!

— Помилуй, голубушка! Что я к твоим делам? Какое имею отношение? Ну были разные подарки, по мелочи, что же, из-за этого мне каяться и бросать служебное удостоверение в утиль?

— Стал бы ты мелочиться, дорогой Артем Сергеевич! Уголовный кодекс такие подарки трактует по-другому.

— Сама же подсунула мне костюмчики с часами, а теперь вот как заговорила? Не боишься, милейшее создание с железной хваткой? — Михаленко уселся на краю стола.

— Я мундир не марала… — смеясь, ответила она и стряхнула тонкими пальчиками пылинку с прилегающего откровенного платья на тонких бретельках. — А костюмчики с часиками на пятерик потянут! А еще как твоя благоверная узнает про твои шашни на стороне! Главное, ты подумай, что будет с тобой и Еленой, если эта история выйдет наружу.

Полковник встал молча, Анна напрягла спину, думая, что сейчас он схватит ее или ударит, но, видимо, недостаточно хорошо его знала. Карие глаза мужчины были холодны как лед.

— Ты всерьез думаешь, что можешь испортить мне жизнь? Наслышан о твоем почерке! Тут я подстраховался, дорогуша!

— И как же?

— Разводом!

Михаленко постоял, облокотившись на стол, слегка, одним пальцем, бесцеремонно дотронулся до сексуального женского плеча.

— Ты погоди угрожать! — сказал он спокойно.

— Что ты! И в мыслях не было! Так, предупредить хотела!

— А ты, надо полагать, блокнотиком решила себя защитить?

— Хоть бы и так! Время нынче не простое!

— Время, оно всегда не простое. — Артем Сергеевич наклонился и ухватил записную книжицу, полюбопытствовал, листая, да положил обратно.

Анна скинула бретельку, обнажив грудь.

— В былые годы я так тебя ждала! Любила и ждала! Скучала! А как скучала! Ты был статный, веселый, безусый! И замуж не звал! Потому что сох по своей Леночке! Я знаю! Так что мне пришлось за другого идти! Но Леночку я не бросила! Верой и правдой мне служит! Так что не боись: ваши тайны все знаю! И про развод фиктивный, кабы чего не вышло! Так что не подведи меня под монастырь! Ты меня знаешь, отвечу жестко!

Михаленко долго смотрел Анне в глаза.

— Уходи! Марш отсюда! — зарычал полковник, при этом глаза его зло прищурились, оторвавшись от насмешливого взгляда собеседницы. Казалось, он был в бешенстве. Кровь ударила в голову. Но мгновение спустя овладел собой и, подавив гнев, произнес мягким обволакивающим тоном: — Нехорошо так делать! Как бы я ни прикрывал твои делишки, все это закончится провалом. Твоим провалом. Зачем тебе это? Разве ты недостаточно богата? Да и какой смысл в деньгах, если ты вынуждена их скрывать и прятаться?

— Иметь деньги не так плохо, если найти им правильное применение!

— Ты меня не убедила. Не волнуйся, сделаю как надо. По крайней мере, все, что от меня зависит, но, право же, я не Господь Бог, а ему как будет угодно.

Тем же вечером, по случаю приема известного владельца частного строительного банка над популярным рестораном горели неоновые огни вывески. У мраморного входа толпилась разношерстная публика, которую пытался разогнать одинокий швейцар. Зеваки загородили проход для приглашенных важных гостей, которые прибывали на автомобилях в роскошных нарядах. Швейцар в золотисто-красной ливрее ловко отворил дверцу очередного лимузина, проводил при помощи большого черного зонта важную супружескую чету до входа, захлопнул дверцу, стукнул легонько по капоту, чтобы машина тронулась с места, и вернулся к жаждущей прорваться внутрь здания толпе.

Анна подъехала на такси без сопровождающего кавалера, элегантно показалась из салона, сверкнув бриллиантовыми серьгами. Швейцар проворно встретил ее, проделав те же движения.

— Простите, мадам, вы есть в списке приглашенных? — поинтересовался он, сопровождая Анну к парадному входу.

— Уже есть, — ответила она, сунув привратнику в руку стодолларовую купюру.

Лакей утвердительно кивнул, благодушно распахнул перед красоткой двери ресторана из богато инкрустированного дерева и вернулся к своим обязанностям распознавания приглашенных важных персон либо никчемных лиц, коим вход на праздник был категорически воспрещен. Перед Анной явилось поистине ослепительное зрелище залитых ярким светом витиеватой лестницы и зала с мраморным полом, тяжелыми плотными шторами и множеством круглых столов, устланных белоснежными скатертями. Портье в утонченном смокинге провел гостью к гардеробу, где она сняла плащ, покрутилась в платье-комбинации перед обилием зеркал, поправив макияж, и присоединилась к веренице нарядных дам самой разной комплекции.

Хозяин приема Олег Валерьянович Дригов встречал тут же. Рядом с ним стояла молодая спутница. «Скорее всего, секретарша», — подумалось Анне. Среди шума и сутолоки не особо была слышна речь виновника торжества. Но смысл уловить удалось: банкет по случаю открытия очередного громкого предприятия. Может быть, у кого-то и захватывало дух от великолепия вокруг, но только не у Анны, которая прекрасно понимала цену парадным костюмам, шелкам и драгоценным ожерельям. Присев наугад за свободный стул у круглого стола с закусками на фарфоровых блюдах, она положила на тарелку ломоть малосольного лосося с лимоном, жестом подозвала официанта и попросила шампанского. Как оказалось, место Анна Митрофановна выбрала весьма удачно: через несколько минут к ней присоединился Олег Валерьянович. Анна выглядела редкой красавицей: белая атласная кожа, собранные в высокий длинный хвост льняные волосы. Впрочем, как всегда, она, словно бриллиант, вызывала восхищение. Не обратить внимания на сногсшибательную блондинку в черном атласном сексапильном платье-комбинации было невозможно.

— Подскажите, пожалуйста, когда мы в последний раз виделись? — начал Олег Валерьянович то ли знакомство, то ли попытку вспомнить, было ли оно.

— Когда вы были сверху, — отреагировала Анна.

Бизнесмен от неожиданности поперхнулся, но те, кто сидел рядом, расхохотались недвусмысленно и вульгарно.

— Такой очаровательной леди не идет пошлость, — смутился Дригов.

— Вы стояли на лестнице, а я на вас глядела снизу. Анна! Меня зовут Анной. Не пытайтесь вспомнить, впервые вас вижу. — Избрав очередной объект, чарующим взглядом колдовских глаз женщина пустила в ход первые приемы искусства обольщения.

— Выпейте со мной! Сегодня особенный день! — бизнесмен подозвал официанта. — Вы что будете, прелестная Анна? — спросил он.

— Дама пьет шампанское! — ответил за нее высокий парень с полотенцем через руку.

— Согласен! Шампанское так шампанское! — выкрикнул хозяин торжества и после выпитого бокала продолжил, заглотив заготовленную красоткой наживку: — Откуда такое прелестное создание, посетившее мой праздник?

Анна, мило улыбнувшись, поправила упавшую шлейку платья.

— Вы поступаете опрометчиво, Олег Валерьянович! Если не хотите, разумеется, расстаться со своим миллиардом денег, — съязвил кто-то за спиной у роковой прелестницы. — Не успеете опомниться, как она у вас все отберет!

Оба обернулись на вкрадчивый голос.

— А! Это ты, надо же! И ты здесь! — почти совсем не удивилась Анна. — Вы не знакомы? Это мой бывший…

Высокий мужчина военной выправки, видимо, уже принял на грудь для храбрости и теперь стоял с бутылкой виски, слегка раскачиваясь в такт еле слышной мелодии, что доносилась откуда-то из недр зала.

— Я как раз знаком с Дмитрием Погожиным, — опешил встревоженный Дригов. — Прошу прощения, сейчас вернусь!

— Спугнул добычу, тигрица? — спросил бывший, как только Олег Валерьянович ретировался.

— Произошло то, что должно было произойти. Мне стоило это предвидеть, ведь Минск — большая деревня. — Анна склонилась над фужером. Потом резко отпрянула и произнесла ледяным тоном: — Чего тебе? Зачем приперся?

— Все просто: верни деньги.

— Случилось то, что случилось. Могло быть иначе, если бы тобой двигала не обида, а здравый смысл. Суд решил в мою пользу, чего же теперь кулаками махать?

— Дорогуша, мы не будем здесь ссориться: не то место, да и не та публика. Давай выйдем.

— А не то что? Неужто убьешь?

— Вот еще… — брезгливо поморщился Дмитрий, крепко ухватив Анну за локоть, и слегка подтолкнул. — Вперед!

Парочка спустилась вниз как раз тогда, когда швейцар у парадной двери пытался разогнать взволнованную толпу. Анна заметила девушку с копной завитых волос, которую приняла за секретаршу Дригова. Та разъяренно что-то кричала. Лицо ее было буквально искорежено гневом.

— Что случилось? — спросила громко швейцара Анна, протиснувшись к нему сквозь плотную кучку зевак.

— Пока я разбирался с посетителями, наскочили милиционеры и уволокли виновника торжества в наручниках к машине, — сбивчиво объяснил тот.

— Кто утащил? Как? А охрана? — недоумевала Анна.

— Сам ничего не понял. Все произошло в считаные секунды!

Незнакомая женщина упала в суматохе. Наверное, кто-то нечаянно наступил на подол ее вечернего платья, и она очутилась на полу, завизжав мерзко и высоко. Дмитрий Погожин оказался почти рядом, галантно обхватил ее за шею и помог подняться, успокоил, но бедняжка, пребывая в шоке, повторила несколько раз:

— Это было так ужасно, так ужасно, не могу поверить, меня могли запросто затоптать!

Погожин оглянулся, осмотрелся по сторонам и кинулся искать Анну, поднялся по лестнице, пробежал по большому залу ресторана, спустился по ступеням, поискал в фойе у гардероба, даже попросил спасенную им от кричащей толпы женщину поискать в уборной, но нет. Анна исчезла. Тяжело вздохнув, мужчина вышел, взял такси и укатил в ночь.

Млечный Путь

Долгое время Широкий ничего не знал о ходе расследования возбужденного в отношении его уголовного дела, находясь в неведении. Привыкший к аскетичному быту общежития, предприимчивый гений не сильно страдал от несмолкающих разговоров заключенных в табачном дыму и прочих «прелестей» следственного изолятора, рассказывая сокамерникам сказки: к примеру, о дивном рыночном духе капитализма, что раскинулся над страной; о сияющем сахарной пылью Млечном Пути, что пролег сквозь финансовые туманности, в колдовском мерцании привлекая к себе уповающие взоры тех, кто с легкостью мог воспользоваться плохо спрятанными деньжищами. Собравшиеся в кружок сограждане, пьющие и не очень, ворующие по мелочи или с размахом, пристально смотрели оратору в глаза, понимая, что подобных захватывающих историй им не доводилось прежде слышать. «Это ж надо! Украсть сорок два вагона сахара! За полгода! И ни одна душа не донесла, не стукнула, не догадалась, что такая кража творится прямо под носом!» — изумлялись подследственные несознательные элементы.

— Хвостатыми кометами проносились по небу ревизионные комиссии. И мимо меня тревожными ночами после проверок падали звезды — очевидно, сокращенные по штату. Иные из них, падающие метеоры, не успев сгореть и обратиться в пар, достигали суетной земли… — мечтательно вознеся взор к небу, то бишь к сводчатому потолку, молвил подследственный Вячеслав Николаевич, вспоминая, как облапошил приезжавших на поиски тонн сахара инспекторов.

— …и шлепались прямо на скамью подсудимых, — закончил длинную фразу случайно подслушавший дивную речь Широкого конвоир. — На выход!

До выхода на свободу, увы, было ой как далеко: Широкого вызвали на допрос.

— Меня тошнит от гнусного неистребимого запаха хлорки в камерах следственного изолятора. Как потом отмыть эту вонь? — спросил он, отряхивая спортивную куртку при входе в специально отведенный для проникновенных бесед кабинет с намертво прибитым стулом посередине.

— Согласитесь, Вячеслав Николаевич, вы сели в лужу, — ответил следователь в сером велюровом пиджаке с серебристыми нитками, что по цветовой гамме сливались с кучерявой сединой. — Лещинский Афанасий Петрович, следователь по вашему, так сказать, делу.

— Ну и что? С кем не бывает! Мне, полагаю, и представляться нет надобности. Вы и так все про меня знаете.

— Знал бы все — не пришел бы.

Широкий резким движением бухнулся на прибитый стул, скрестив ноги.

— Понимаю, вы чересчур умны, находчивы, деловой человек, делец до мозга костей, вашу бы изобретательность — да в мирное русло! Однако когда-то настает такое время, что пенки снимать уже не получается.

— Да знаю я! Уже все рассказал при задержании, во всем чистосердечно признался, мне нечего скрывать! Вы знаете, там достаточно много было сказано о том, какой Широкий плохой, какой Широкий хороший. Предполагаю, следствие объективно оценит ситуацию, а суд вынесет справедливое решение по данному вопросу. Но все же, когда будете выбирать между за и против, сделайте просто так, как подсказывает сердце. Готов поклясться на Библии, у меня нету ни копейки!

— Так и хочется воскликнуть: «Свободу Вячеславу Широкому!» Ваши последние слова подкупают запоздалым чистосердечным признанием.

— Насчет сердечного признания! Как раз хотел бы сказать пару слов по поводу моей супруги. Хотя мы и в разводе, но некоторое время находились вместе, проживали на общей кухне. Ситуация с арестом настолько обострила чувства, что я понял, ради чего стоит жить! Понял, что любил этого человека и люблю! Мне даже самому противно, что так относился к ней. Если будет возможность — а я уверен, что будет, — передайте, прошу вас: молю жену сохранить семью! Ей это сделать будет непросто после долгих лет одиночества. И все-таки! Прошу!

— Ваша речь, как струя горячего воздуха, способна растопить глыбу льда. Уверен, так и будет. Признаюсь, поражен: от полного самодовольства и следа не осталось, когда вы ее произносили! Актерски и мастерски! Была бы тут ваша бывшая супруга — не одну слезу проронила бы, ей-богу! Кстати, не она ли должна получить денежки, переведенные через прибалтийский банк в офшор? Вопрос риторический… Но я пришел сюда не за этим. Дело устроилось вами удивительно быстро, благодаря тому что действенный контроль за сохранностью сахара руководством комбината не осуществлялся. И все же: ведь нельзя украсть сорок два вагона сахара, чтобы рано или поздно это не вскрылось?

— Мы взяли сорок два вагона, из них один вагон нам полагался за хранение. Потом мы бы предложили сахар выкупить, какая комбинату разница, куда он делся? Они рады были, что не надо никуда самим отправлять товар, тратиться на закупки и переплаты.

— Мне вся схема хищения в общем понятна. Фирмы-однодневки, кому вы сбывали сахар, где аккумулировались деньги. В последнее время вы еще взяли на реализацию насколько партий сахара и не успели рассчитаться. У кого?

— У одноклассника Кирсанова. Нет, пожалуй, не у него. Он был в отъезде. У его полюбовницы Анны.

— Как фамилия и название фирмы?

— Сидорович Анна Митрофановна. Фирма «Ди Лель». Донна, надо признать, настоящая воротила в бизнесе. Ей эти двадцать тысяч, что ей задолжал, как капля в море, уверяю, — с издевкой заметил Широкий.

— Вам не известно, что и за гораздо меньшие деньги отправляют на тот свет? Именно это, помнится, вы и собирались сделать со своими юными подчиненными.

— Чего не скажешь в сердцах! На самом деле, какой из меня убивец?

— Зверь, загнанный в тупик, опасен. Как бы вы поступили, если бы вас не задержали, — тот еще вопрос.

— Вы не скажете, можно ли продать партию сахара сюда, в следственный изолятор? Подсластить, так сказать, чаек арестованным и подследственным.

— Вы неисправимый делец…

Без свидетелей

На часах было семь после полудня. В конце октября в это время уже темно и сыро. Дул страшный тревожный ветер, раздувая опавшие листья под ногами, отчего они шумно взметывались к небу. Быстрым шагом Наталья Александровна добралась, наконец, до ближайшего магазина, в последний момент спохватившись: в холодильнике шаром покати, а семью чем-то кормить надо.

Выбор продуктов на полках был скуден, сплошь чипсы да закуски к пиву, и женщина, натыкаясь на потенциальных покупателей, пробиралась сквозь узкий проход между витринами самообслуживания, теряясь в догадках, что же все-таки положить в корзину. Наконец решила взять полуфабрикат в отделе кулинарии. Правда, и там, в силу позднего времени, зияли полупустые прилавки. Внезапно впереди небольшой очереди что-то грохнулось с шумом на пол. Через минуту в отделе возник охранник, в споре с ним люди начали гудеть.

— С какой стати мне платить? Это продавец не глядя сунула мне контейнер с салатом, я и взять его толком не успела! — с ходу перешла на раздраженный крик молодая особа с завитушками, из рук которой, очевидно, выпала скользкая упаковка со снедью и плюхнулась на пол, раскрывшись, отчего все ее содержимое растеклось по керамической плитке.

Спор, в принципе, вскоре был улажен. Свидетели справедливо подтвердили сказанное покупательницей. Охранник был готов полюбовно исчерпать возникший конфликт. Да и продавец собралась уже взвесить новую порцию выбранного салата, но тут к очереди откуда ни возьмись подбежал человек в длинном пальто нараспашку:

— Что ты тут устроила? Сколько можно ждать? Опять показываешь свой дрянной характер? Как всегда, неподражаемо хотела одурачить меня? Пошли отсюда, я сказал! — схватил бедняжку за локоть и поволок к выходу.

Женщина в ответ не смогла вымолвить ни слова, послушно взяла за руку дочь, которая все это время незаметно крутилась у прилавка и из-за маленького роста была совсем не видна в очереди, робко взглянула на мужа и молча отошла в сторону касс. Меж тем мужчина не унимался, выкрикивая что-то по пути. Только тут Наталья Александровна вспомнила, где она видела этого субъекта: это был любовник Татьяны Маликовой, требовавший отнять деньги у Веры Андреевны.

Через несколько минут, уже на темной улице, где морозный ветер с мокрым снегом задувал фонари, адвокат заметила, как тот самый истеричный супруг в незастегнутом пальто, рассорившись громко, внезапно нервно повернул в другую сторону. Молодка с ребенком принялась его догонять в кромешной тьме.

В последние дни октября в большом зале заседаний все было прибрано. Пахло вымытыми полами. На деревянных скамьях, поставленных в ряды, набралась уйма зевак, знакомых и родственников. В дальнем углу по левую руку от судейского длинного стола возвышалась клетка с железными прутьями, в которой спрятался маленький пятнадцатилетний умытый и причесанный человек. Андрей Кирсанов, полусонный, угрюмый, сидел с понурой головой, лишь изредка поглядывая полными слез глазами на исхудавшую мать.

С первых минут возобновленного судебного процесса выяснялись серьезные расхождения во времени совершения преступления.

— В котором часу произошло нападение? — спросила адвокат у прокурора Цыганкова.

Поддерживающий обвинение служивый надел очки, глянул в приготовленные материалы дела и строго ответил:

— Установлено, что первый звонок дочери был в восемь сорок пять. Эксперты пришли к выводу, что покушение совершено за две минуты до этого.

— По свидетельству очевидцев, мой подзащитный вошел в школу не ранее восьми тридцати, — добавила Наталья Александровна.

— Полагаю, есть резон сократить интервал до тринадцати минут, — постановила судья.

— Кроме того, перед тем, как Андрей Кирсанов зашел в класс, он видел в кабинете мужчину, — вклинился с новым замечанием прокурор.

— Обвиняемый, встаньте! Вам известно, что за мужчина был в кабинете у потерпевшей? — голос судьи прозвучал неожиданно громко, отчего юноша непроизвольно вздрогнул.

— Нет, я его видел во второй раз, — помолчал и потом добавил: — В другой день. Он был в кабинете тогда, когда я пытался исправить двойку. Вера Андреевна была занята, прогнала меня.

— Чем же она была занята? — уточнила судья.

— Разговором с ним.

— Разговор носил дружеский характер? — спросила адвокат.

— Нет, после разговора с мужчиной Вера Андреевна была сердита, раздражена, — промямлил Андрей.

— А в тот день, когда потерпевшей нанесли увечье, ты видел в кабинете этого мужчину? — допытывалась Наталья Александровна.

— В тот день я заходил в кабинет русской литературы в восемь пятнадцать.

— Почему же так рано?

— Я не знал, что отменили первый урок, и с Денисом ушел на стадион. Следующим уроком была физкультура. Вернувшись со стадиона, сразу пошел в раздевалку.

— Больше нет вопросов к моему клиенту. Полагаю, необходимо разыскать этого свидетеля, после допроса потерпевшей.

— У меня вопрос к обвиняемому! — встал из-за стола прокурор. — Вы первоначально давали показания после задержания. Там говорится, что вы как раз входили в класс в день нападения на учителя в восемь сорок. Как вы объясните подобные расхождения?

— Высокий суд, мой подзащитный подписал показания под нажимом, как и так называемое чистосердечное признание, которое так же, как и первоначальный допрос, было проведено в нарушение всех мыслимых норм: без адвоката и законного представителя. Еще раз: без адвоката и законного представителя! Вы уверены, что его не запугали и под нажимом и пытками не выбили признание? Я не уверена. Орудие преступления не найдено! Так что у обвинения есть только липовое признание и больше ничего.

— Ясно, — отреагировала судья.

После перерыва в зал заседаний вызвали потерпевшую. К этому времени подоспели ее дочь Татьяна и представители средств массовой информации. Оно и понятно: дело громкое, нешуточное, потому и репортеров с охами и ахами набежало множество. Вера Андреевна в цветастом платке на шее вошла в зал с опущенной головой, опираясь на палочку и медленно озираясь по сторонам, словно опасалась кого-то. Встала, облокотившись на трибуну.

— Вы узнаете обвиняемого? — спросила учительницу судья.

— Чего же не узнать! Сколько лет у него в классе преподаю, — ответила холодно и пренебрежительно Вера Андреевна, закашлявшись.

— Можете рассказать, что с вами случилось? Когда и кто на вас напал и причинил ущерб вашему здоровью? — подключился к допросу прокурор.

Вера Андреевна долго молчала, а потом заговорила, наконец:

— В тот день в школу пришла к восьми часам, потому что не было первого урока, часть класса накануне ездила на экскурсию в Петербург, и детям разрешили прийти ко второму уроку — на физкультуру. Находилась в кабинете.

Приблизившись к моменту наивысшего драматизма, женщина как будто испугалась. Она замолчала, стараясь не смотреть в сторону клетки, в которой замер, не дыша, обвиняемый. Учительница, бледная и серьезная, нарочито отвернулась, глянула в окно, где бушевала осенняя стихия. Разве что листья еще не облетели с одного упрямого клена, окрасившегося в красно-желто-зеленые цвета светофора. Однако и это одинокое дерево то тут, то там теряло от непогоды по крохе золотистую листву. Вера Андреевна с тусклыми свинцовыми глазами поднатужилась, напряглась всем телом. Руки ее сперва потянулись к повязанному поверх шеи платку, затем прижались к груди. И она намеренно беспристрастно продолжила металлическим тоном:

— Зашел ученик девятого класса Андрей Кирсанов, поставил рюкзак. У него была неудовлетворительная оценка по стихам. Видимо, хотел исправить. Он начал доставать учебник. Потом я резко почувствовала боль в области шеи. Он напал на меня с ножом сбоку. Напал в два этапа. После нескольких ударов вышел из класса, нож оставался на столе. Потом он вернулся в кабинет и еще несколько раз ударил, положил нож в рюкзак и ушел, — произнесла Маликова заученно.

— Зачем? Зачем вы врете? — тихо залепетал подросток.

Судья сделала юноше замечание:

— Помолчите, обвиняемый, вам никто слова не давал.

Вера Андреевна как будто не услышала реплики, закрыла глаза, откинула голову и завопила:

— Я же чуть не умерла! А умирать никому не хочется!

— Вера Андреевна, я вам сочувствую. Тем не менее хочу напомнить: мы здесь для того, чтобы установить истину. Как вы думаете, зачем обвиняемому понадобилось вас калечить? По какой причине?

— Почем мне знать! Двойку исправить не получалось. Может, поэтому!

— Кто-нибудь был в классе кроме вас двоих? Непосредственные очевидцы того, что произошло между вами, были?

Учительница покачала головой.

— Не было, значит.

— Почему вы мне не верите? — учительница рванулась, закричала.

— Мой подзащитный утверждает, что видел ранее в вашем кабинете некого мужчину. Не можете пояснить суду, кто к вам в последнее время заглядывал? — задала вопрос Наталья Александровна. — Из числа тех, кто не работает в школе.

— Чего не скажешь, чтобы себя выгородить! — огрызнулась преподавательница, скривив рот.

— Ответьте, пожалуйста, на вопрос! — настояла судья.

— Мало ли людей ходит! Почем мне знать, кого он там видел!

— Не думаю, что много посторонних к вам в школу наведывается.

— Может, из числа родителей, я же не знаю!

— Нет, родителей мальчик знает за девять лет учебы. Посторонний. Кто мог быть в вашем кабинете, скажем, в мае?

— Не припомню я! — прозвучал в тишине ее недовольный голос.

— Вера Андреевна, вспомните, пожалуйста, это очень важно!

— Ухажер дочкин заходил пару раз и все.

— Назовите суду его.

— Олег. Олег Вольский. Гражданский муж дочери.

— Высокий суд! Защита настаивает на вызове гражданина Вольского Олега в качестве свидетеля.

— Данное ходатайство удовлетворено. Перерыв.

Карьерный рост

Ноябрь явился на редкость величественно снежным и, как всегда, неожиданным для спящих дорожных служб. Автобус, пришедший через час ожидания, по пути следования сломался, так что далее пришлось идти пешком, пробираясь по нечищеному снежному покрову, в котором то и дело проваливались ватные ноги. Бесконечно спотыкаясь, Афанасий Петрович попал в следственный комитет с существенным опозданием.

На рабочем столе его ждал сюрприз: почтовый мелкий пакет с указанием главпочтамта в качестве обратного адреса до востребования. Блокноту, в котором содержалась черная бухгалтерия сахарного воротилы Кирсанова, Лещинский был чрезвычайно рад. Хотя то, почему он появился на горизонте исключительно удачно во время следствия, настораживало. Многолетний опыт подсказывал не верить в подобные случайности. Полистав исписанные странички с инициалами, Афанасий Петрович не обнаружил там хоть каких-то параллелей с известной дамой по имени Анна. В записях черной бухгалтерии хорошо было видно, кому выдавалась выручка, имелась и подпись Кирсанова за полученную сумму. Был виден остаток. Впрочем, и следов от вырванных либо вырезанных страниц не наблюдалось. Так что блокнот мог отлично послужить доказательной базой вины арестованного в таком тухлом деле. И это тоже вызывало сомнения. Именно поэтому на всякий случай Лещинский отдал блокнот криминалистам на экспертизу.

В долгих рассуждениях о скрытых мотивах подобного послания застала следователя секретарь полковника Духова: начальник комитета вызывал на ковер. Лещинский уже было подумал, что пора писать рапорт о причинах опоздания на службу, и быстро настрочил его, как в кабинете у шефа столкнулся с новым сотрудником. Упитанный лейтенант по фамилии Боярович с нежным цветом лица, модной стрижкой и пятнистым румянцем сиял от счастья, знакомясь.

— Как же приятно! — заулыбался новичок.

— Крутая стрижка! В каком салоне такой мастер? — нашелся Лещинский и подал РУКУ-

— Мама стригла! — Ничуть не смутившись, молодой человек гордо добавил с неподражаемой лестью: — Счастлив познакомиться с настоящей легендой белорусского сыска!

Не то чтобы Лещинский любил подобное обращение, скорее наоборот, и все же из вежливости взял на себя роль наставника, провел по коридорам, помогая в адаптации, при этом охотно отвечал на вопросы лейтенанта.

Как водится, старожилы первую неделю за глаза обзывали его увальнем, втихаря посмеиваясь, острили, как правило, на тему неповоротливости из-за лишнего веса. Тот обижался незаметно, пыхтел, но терпел, стараясь изобразить показное рвение. В общем, быть во всем и для всех удобным малым. Понятное дело, уметь он толком ничего не умел в силу молодого возраста, но уж как-то совсем туго соображал, когда наставник пытался чему-то обучить. Дело заканчивалось тем, что Афанасий Петрович, разозлившись, просто брал и сам все переписывал начисто. В ответ лейтенант становился неподражаемо благодарным, ласковым, рассыпаясь в приторных комплиментах.

Все кончилось в одночасье: прошел слух, что Боярович то ли сын, то ли племянник известного столичного генерала. Блатной, значит. В подтверждение такому известию полковник Духов решил забрать у Лещинского дело Кирсанова и отдать его Бояровичу.

— Вы согласны? — спросил полковник у лейтенанта, глядя на ярое сопротивление и жесткий взгляд «легенды сыска», полагая, что у опытного следователя еще много работы по уголовному делу Широкого, да и пруд пруди вопросов по невозвращенным кредитам.

— Я всегда согласен! — мотнул головой, как конь, Боярович.

— Это мудро! — похвалил Духов.

— Далеко пойдешь! — только и вымолвил Лещинский лизоблюду и закусил удила.

Стоит ли удивляться тому, что розовощекий толстячок то ли самостоятельно, то ли по чьей-то указке через неделю вызвал на допрос в качестве свидетеля Анну Митрофановну Сидорович. Леди в белом пальто преподнесла в качестве доказательства договор займа между фирмами «Белый лотос» и «Ди Лель» на сумму двести сорок тысяч долларов США и расписку от имени Кирсанова Виктора Алексеевича о том, что деньги получены. Учтиво всячески помогая слюнявому следователю, за договором займа эффектная дама вручила ему целую серию долговых расписок. По мнению Анны Митрофановны, они могли объяснить ее участие в бизнесе Кирсанова. И вуаля: новенький лейтенант с чувством глубокого удовлетворения закрыл дело, отправив его в суд, не без основания полагая, что все материалы собраны, пора и честь знать.

Выигрыш

В предрождественский вечер Анна Митрофановна отправилась в украшенный праздничными огнями центр города, туда, где в ресторане любят отдыхать немногочисленные туристы, пьют чай, шампанское или виски и через огромные окна, выходящие на проспект, любуются шикарным разноцветным видом. Сидящий за соседним столом темноволосый южанин, которого экстравагантная барышня тут же очаровала красотой, любезностью и общительностью, кидал на нее томные взгляды. Своими замашками он походил на человека, привыкшего жить на широкую ногу. И когда жгучий брюнет испросил разрешения составить ей компанию за единым столом, она с легкостью согласилась. Гость белоруской столицы Вазген понимал толк абсолютно во всем: в сигарах, местной кухне, заморской жизни, спорте, политике и даже детских подгузниках и автомобильных запчастях. Анне, впрочем, быстро наскучила пустая, подобная несмолкающему радио болтовня. Она собралась было покинуть заведение, как вдруг новый темпераментный знакомец, моментально сориентировавшись, предложил прогуляться до казино:

— Милая Аннушка, вы играли когда-нибудь? Нет, ну что вы, это так увлекательно!

— И азартно. Только не пешком, Вазген, прошу! — без особого энтузиазма ответила утомленная Анна, но неожиданно повиновалась, соскучившись по приключениям.

Таксист скоро высадил парочку около дома в стиле неоклассицизма, с подсвеченными на стенах лепниной и вычурными карнизами. В былые времена в этом здании располагался комбинат Белорусского общества слепых. Но теперь, после развала СССР, когда игорный бизнес вышел из подполья на свободу, на четырех этажах строения обосновался крупнейший городской развлекательный центр с игровыми автоматами, рестораном, казино и иными увеселительными заведениями. У парадного входа элитарного клуба бурно выясняли отношения с охранником двое влюбленных, которых не устраивали правила дресс-кода.

— Чтоб вы знали, сколько стоят мои джинсы! Это настоящая фирма, — делая в слове ударение на «а», возмущалась прехорошенькая брюнетка в новом брендовом костюмчике. — И вы предлагаете мне надеть дешевый китайский ширпотреб за десять баксов? Да ни в жизнь!

— Что поделать! Мне жаль! Таковы правила! Приходите в следующий раз! — успокаивал девушку охранник.

— Что вы такое говорите! Следующего раза может не быть! — капризничала девица.

— Девушка, пропустите посетителей, вы загородили проход! — теряя терпение, прикрикнул на нее охранник.

Вазген, который, как тонкий психолог, молчал последние полчаса, учтиво поклонился крепкому парню в благодарность и пропустил спутницу вперед.

Внутри заведения Анна Митрофановна попросту ослепла от яркого богатого интерьера с золочеными зеркалами и надушенной пафосной публики, заполнившей все пространство. Ей, давно вошедшей во вкус к роскошной жизни, было удивительно увидеть вычурное великолепие не в Париже, а здесь, в центре Минска. Вазген поразительно быстро ориентировался на месте, словно бывал тут не раз. К нему вернулась речь, и он филигранно ввел спутницу в курс дела.

Обменяв деньги на фишки, Анна присела за стол из зеленого сукна в надежде в азартной игре испытать удачу, тем самым подтвердив примету, что новичкам везет. Рядом с ней уселся тяжело дышащий бизнесмен в лакированной обуви и золотых запонках, чуть подальше — лысеющий чиновник с дорогими часами. Оглядывая посетителей, опустилась на крайний стул и подвыпившая популярная исполнительница эстрадного жанра с белым лицом и в черных очках. Анне даже пришлось вспомнить, как ее зовут, хотя она крайне редко включала телевизор. Постоянная участница телепрограмм, эдакая местная звезда шоу-бизнеса в меховой накидке тут же потребовала шампанского, выпила жадно, быстро хмелея, сделала смелый ход, поставив на зеро. Анне Митрофановне интуиция подсказала поставить на девятнадцать. Вазген смешался с толпой, и более никто его не видел. После слов крупье: «Ставки сделаны, ставок больше нет» закрутился шарик над колесом рулетки. Игроки затаили дыхание. Когда заветный шарик остановился на секторе с цифрой девятнадцать, послышался крик. Певичка от сердцебиения покрылась смертельной бледностью, подалась вперед и как-то очень близко придвинулась к столу, пытаясь изменить вращение колеса, но крупье молниеносно сделал знак охране. Артистка взмахнула рукой — мол, все в порядке — и отошла в сторону дивана. Так просидела она очень долго. Анна продолжила играть, иногда поглядывая на светловолосую звезду в темных очках, и ей даже показалось, что та заснула. Но нет, худосочная фигура в меховом манто нервно тряслась, скрестив руки на груди.

Окончив игру, в которой ей повезло лишь однажды, Анна Митрофановна коснулась руки популярной певицы. Та, испугавшись от неожиданности, дернулась нервно.

— С вами все в порядке? — спросила Анна.

— Как вам сказать… Беспредел! Вы не одолжите мне денег? Говорят, в этом казино и проигрыши, и выигрыши крупные. Раз крупно я уже проиграла, значит, впереди только выигрыш! Не одолжите? Прямо чувствую: меня ждет счастливый случай! — красноречиво, предвкушая дозу дофамина, заговорила певица, поправляя прическу. — Я верну! Непременно верну!

— Если только по одной! — ответила Анна, смеясь.

Ей не жалко было денег. Жалко стало субтильную собеседницу, озлобленную, зависимую, спустившую наверняка не только свои, но и чужие деньги. Анна потянулась к сумочке, попыталась отыскать в ней кошелек, вывернула содержимое на сиденье, но денег не было. Серо-голубые глаза ее налились слезами, покраснели. Мимо проходили разодетые люди, в упор разглядывая странных подружек, сидящих на диване. В голове у Анны пронеслось: когда же в последний раз она доставала портмоне? В ресторане рядом не было никого, поездку в такси оплатил спутник. Догадка обожгла быстро: Вазген. Он стоял рядом, когда Анна Митрофановна доставала бумажник, меняя деньги на фишки.

— Хотела помочь, но ничего не получится, милочка! Обчистили! Кошелек украли! — негромко сказала она.

— Врете вы все!

— Игра — это стресс! Эйфории и возбуждения не будет! Я домой! И тебе советую!

Спускаясь по лестнице, женщина замешкалась. В какой-то момент ей почудился промелькнувший силуэт сына, но, поразмыслив, она решила, что померещилось, обозналась. Анна вышла на улицу в непроглядную темень и густой туман, в сырости пожирающий черные сугробы снега.

— Вот уж не ожидал тебя здесь увидеть! — послышалось сзади.

Анна приостановилась, оглянулась в темноте, поспешила запустить руки в карманы.

— Леонович! Ты-то что здесь делаешь?

— Такой же вопрос у меня к тебе!

— Развлекалась немного.

— Получилось?

— Не очень! Деньги украли!

— Ну конечно!

— Не веришь? Даже на такси нет!

— Проигралась, значит… Помнишь, ты обещала к концу года вернуть должок!

— Так ведь время еще есть!

— Думаешь?

Запах ее платка, волос, смешанный с неизвестным ему ароматом духов, одурманил брошенного любовника. На мгновение даже показалось, что все было как раньше. На него с неповторимой нежностью смотрели желанные обворожительные глаза, и словно ему одному светило сияющее улыбкой лицо удивительной роковой красавицы. Валентин испытал чувство небывалого подъема, как будто оказался на вершине блаженства. Им обуяла страшная сила телесного возбуждения и навязчивого желания. Он подался вперед, чтобы поцеловать. Чудилось, вся жизнь зависит от того, поцелует или нет, однако Анна грубо отстранилась от него. Ноги налились железом. Обида за разрушенный семейный очаг и отобранный прибыльный бизнес накрыла с головой. Сердце Леоновича забилось страшно. Со странным чувством, словно прощаясь с тем, что было между ними когда-то, он глянул на нее и, недолго думая, сломал все одним махом: занес огромный кулак и двинул им в челюсть. Женщина в белом пальто упала в сырую грязь.

Леонович нервно сунул ей в ладонь смятую купюру.

— Реальность удивительней вымысла. Это тебе на такси. Верни долг. Жду до понедельника.

— А не то что?

— Понемногу буду отжимать, как сегодня с Вазгеном!

— Так это твоих рук дело? Пошел в задницу! — сказала она, стиснув зубы.

Депрессия

Сидельцы, прилипшие к столу, давно уже перестали обращать внимание на лежащего на верхней шконке чудаковатого очкарика и только бранились меж собой за картишками. Встретили арестованного Кирсанова-старшего как принято: рассказывай, мол, мужик, чьих будешь и по какой статье. Только ничего вразумительного новичок не сказал, лишь, невнятно испросив, где свободное место, заскочил кое-как наверх, уткнувшись в тощую подушку, и замолчал. Не спал, просто лежал не двигаясь. Похоже, в своем депрессивном желании уединиться, пусть даже воображаемо, он преуспел. У новенького явно нарушился сон, несколько дней он не спускался и, соответственно, не притрагивался к баланде, подаваемой в алюминиевых мисках. Трудно было не заметить, как он подавлен, опустошен, как от бессилия опущены его руки. В тяжелом своем состоянии он излучал апатию ко всему, что его окружало. «Неужто внезапный арест так повлиял на состояние новичка?» — недоумевали сокамерники.

— Слышь, мужик, стоит ли так убиваться? Ну арест, несвобода, это же все временно, ей-богу! — успокаивали они.

Но Кирсанов не реагировал.

— Слушай, ты хоть как-то подай признаки жизни! — не унимались подследственные. — Или тебе веревку с мылом дать в помощь?

— Да отстаньте от него, пусть лежит.

Вскоре бывалые сокамерники по внутренней связи простучали по стенам. И до них дошел слух, мол, в камере с ними находится отец того мальца, что пытался зарезать учительницу. И подумав, что яблоко от яблони недалеко падает, мужики не стали связываться с желторотым чайником, кабы чего не вышло: авось отойдет от шока, подправит нервы и сам спустится да потолкует с ними уважительно.

За решетчатым окном чернела безграничная тьма. Сквозь большие щели задувал студеный ветер, от которого веяло желанной свободой, и Виктору Алексеевичу сделалось страшно. Страшно не за себя, безмозглого, пустившего под откос собственную жизнь из-за хитрой кокетки, — страшно стало за сына и Лару. Дочка уже взрослая, сама разберется, может, мужа хорошего найдет. Но как он, семьи, мог допустить, чтобы все разрушилось в одночасье? В сущности, он, несмотря на свой хилый вид, никогда ничего не боялся — ни нищеты, ни тайн, ни предательства. Даже теперь готов понести наказание по всей строгости закона. Но как же Андрюша, разве он виноват? А Лара? В чем ее вина? В том, что не уберегла, не устояла, держа на своих хрупких плечах тяжелую ношу? А где был он? Ах да! На французском побережье, в Париже, в уютном гнездышке, под парами ароматизированных палочек, невесть чем начиненных так, что голова шла кругом. Как мог он попасться на удочку коварной львицы? Когда перестал чувствовать ответственность за свои поступки, за семью? И вот уже, спасаясь от собственной тупости, он взаперти. А платят высокую цену они, его родные.

— Давай, мужик, спускайся к народу, хватит хандрить! Чайку с нами попей, душу излей, авось легче и станет! Не ровен час, вертухай заглянет, нагоняй будет. Не положено днем бока отлеживать! — услышал, наконец, приглашение Кирсанов-старший и не спеша слез с верхней шконки.

— Спасибо, что приняли, не пинали! — вымолвил Виктор Алексеевич после долгого молчания.

От безысходности Кирсанов начал рассказывать о горечи и тоске: о том, как влюбился в сногсшибательную красотку и сам не мог поверить в эдакое чудо, наслаждаясь свалившимся счастьем на Лазурном берегу Франции, как семью бросил, как деньжищи сумасшедшие заработал и как потерял все на свете. И теперь он один перед судом, а та роковая блондинка с недюжинными связями на свободе. Хотя чего теперь горевать: сам же в петлю полез, никто на аркане не тянул.

— Вот так мужики сгорают от неоплаченной любви! И сгорают сразу! Как будто эта любовь свалилась с неба и ты ее не заслужил! А тот, кто всю жизнь положил, чтобы заслужить великую любовь, он ее и сохранит! — вымолвил крепкий человек с круглой головой.

— Видит Бог, я же сперва не верил, думал: что она во мне, тщедушном, нашла? Я никак не мог быть героем ее романа… Но слаб оказался, ее притворство принял за чистую монету! — с сожалением покачал головой Кирсанов, вздохнув.

Повисла тишина. По размеренному дыханию страдальца стало понятно, что боль немного отпустила.

— А что, малый твой и вправду зарезал учительницу? — вдруг спросил самый мелкий человечек, все это время пребывавший в молчаливом наблюдении.

— Да не верю я! Могли ведь признание силой выбить, запугать?

— Могли…

Любовный треугольник с приговором

Худой высокий человек предстал свидетелем перед судом после долгого перерыва, затянувшегося ввиду банальной невозможности отыскать его реальное местонахождение. Когда же Вера Андреевна обнаружила в тайнике пропажу переданных Ларой пяти тысяч долларов, будучи абсолютно уверенной, что это грязное дело рук ухажера дочери, настояла на том, чтобы милиционеры вручили пройдохе повестку в момент очередного свидания. Его обувь, забрызганная грязью, драповое пальто нараспашку, надетое на короткую футболку, узкие драные джинсы свидетельствовали о том, что носятся давно и обладатель оного не слишком заботится о внешнем виде, даже находясь в таких официальных заведениях, как суд. Если вглядеться, можно было бы назвать его правильные черты лица чрезвычайно красивыми, кабы не трехдневная щетина да ввалившиеся усталые глаза. Небритый, хорошо сложенный мужчина средних лет был раскован до фамильярности, то и дело вальяжно поправляя длинные прямые волосы, и слегка ухмылялся, поглядывая на клетку с обвиняемым подростком.

— Вольский Олег Петрович, — представился он суду, передав паспорт.

— Где работаете? Кем? — начала допрос судья.

— В турагентстве «Тур экспресс», коммерческий директор.

— Какие отношения у вас с Верой Андреевной Маликовой?

— Никаких.

— Вы состоите в отношениях с ее дочерью Татьяной?

— Нет. Официально нет. Кроме рабочих. Она директор агентства, где работаю.

— Вы женаты?

— Да.

— На вашем иждивении малолетний ребенок?

— Дочь, ей три года.

— Потерпевшая Маликова Вера Андреевна утверждает, что вы состоите в гражданском браке с ее дочерью.

— Это ее дело, пусть так считает.

— Это не так?

— Переночевал пару раз — так что, сразу и гражданский муж?

Татьяна, сидевшая в первом ряду возле матери, разнервничалась, покрылась бурыми пятнами и в слезах выскочила вон. Публика зашумела негодуя, но судья, пригрозив удалить из зала особенно громких зрителей, беспристрастно продолжила допрос:

— Свидетель, поясните суду, что вы делали 20 мая в кабинете русской литературы в школе, где работает потерпевшая.

— В гости заходил.

— В котором часу и с какой целью?

— В восемь пятнадцать. Деньги забрать намеревался после коллективной туристической поездки в Петербург.

— Забрали?

— Да, но не все.

— Почему не все?

— Она сказала, что не успела собрать.

— И часто вы наведывались в школу, чтобы забрать деньги?

— Раза два в месяц.

— Вы имеете право распоряжаться средствами туристического агентства?

— Конечно, я же коммерческий директор.

— Какие деньги вы просили Татьяну Маликову взять у матери?

— Я сам их взял.

— Пять тысяч долларов?

— Верно.

— Как вы их взяли?

— Зашел в квартиру и взял. Я же, по ее мнению, гражданский муж.

— Для чего вам понадобились эти деньги?

— Расплатиться по долгам. Фирма на ладан дышит, практически банкрот, надо же какие-то средства для того, чтобы быть на плаву.

— Вы видели, когда обвиняемый наносил удары потерпевшей?

— Нет, Боже упаси!

И потом, когда объявили перерыв между долгими и мучительными слушаниями в суде, Татьяна и Олег, не раздеваясь, присели в тусклой столовой неподалеку. Татьяне кусок в горло не лез после услышанного, и все же ей хотелось расставить все точки над «и». Чувствовала она худое, подозревала, а теперь и ясно осознала, что перед ней настоящий мошенник, выкравший у больной матери финансовую компенсацию за причиненные страдания, к тому же он практически довел туристическое агентство до банкротства, подделывая документы и присваивая себе немалые доходы. Но каждый раз при виде его она замирала, таяла и не могла сказать ни слова поперек, кротко повинуясь. Теперь же, когда женщину добил факт двоеженства Вольского, мучаясь от нанесенной обиды и стараясь не смотреть ему в глаза, она тихо спросила:

— Олег, после услышанного в суде я поняла, что ты меня надул. И все же хотела просто спросить: зачем?

— Что?

— Зачем ты требовал от меня избавиться от ребенка? Я же теперь бесплодна! — сказала она, глотая слезы.

— Все сложно, Таня! Вот ведь как: и тут я подонок, и там подонок! Как ни поступишь — все плохо! Как раз дочь тогда родилась, разве мог предположить, что твоя операция окажется неудачной? — ответил он с какой-то странной душевной заботой. — Милая, ну что ты! — проговорил он виновато, пытаясь погладить ее по мокрой щеке.

— Чего же тебе не хватало? — сквозь слезы спросила Татьяна и тут же повторила: — Чего же тебе не хватало? Женщин? Денег?

— И того, и другого не бывает много! — медленно произнес Вольский бархатным голосом, опустив голову.

— Не могу больше! — вырвалось из груди. — Прощай! Но я тебя не прощаю! — неприязненно крикнула Татьяна и выбежала на морозную улицу.

В конце слушаний в зале суда не без блестящих ораторских способностей Наталья Александровна привела неоспоримые факты отсутствия прямых доказательств виновности своего подзащитного:

— В сухом остатке что? Только слово потерпевшей! И ничего более! А мотив? Каков мотив у моего подзащитного? Нет его! Двойка неисправленная? Это несерьезно! Могла ли потерпевшая как-то отомстить, указывая на мальчика? Могла ли скрыть того, кто на самом деле покушался на ее жизнь? Могла! Кроме того, нельзя исключать и халатное отношение к уликам! — с уверенностью подытожила адвокат.

Все сказанное подразумевало: судья вынуждена будет исключить из результативной части приговора практически все обвинения, но нет… В итоге суд в лице строгой дамы предпенсионного возраста не постановил прекратить уголовное преследование Андрея Кирсанова. Напротив, приговор оказался суровым: восемь лет лишения свободы с правом обжалования в течение десяти суток. Что же о Вольском, то материалы уголовного дела в отношении его судья выделила в отдельное производство, и его под бурные аплодисменты зрителей арестовали в зале суда.

Лара, услышав приговор, словно оглохла и онемела, боясь шелохнуться.

— Мама, я вернусь! Слышишь, я вернусь! — крикнул ей сын перед тем, как конвоиры уволокли осужденного в специальное помещение, именуемое стаканом. Лара как будто ничего не слышала, только повалилась на деревянную скамью и замерла.

Сынуля

Анна проснулась в зловещей темноте задолго до того, как забрезжил рассвет. За окном не было слышно ни единого шороха. Бушевавший накануне ураган стих, засыпав ставни и дорожки снегом, только яркая полная луна чуть просвечивалась сквозь тяжелые шторы. Несколько минут она пролежала неподвижно, не понимая, отчего вдруг ушел сон, прикрыла глаза, пытаясь вздремнуть, но тщетно: что-то опасное и тревожное мешало ей. Когда же взгляд привык к темноте, вскрикнула в испуге: в кресле напротив кровати сидел сын и пристально, в упор смотрел на нее.

Сыну от первого брака Александру недавно стукнуло тридцать лет. Выросшему в достатке красавцу всегда чего-то не хватало. И последние несколько лет он причислял себя к элитным заядлым игрокам в покер, за что не однажды попадал в переделки.

— Ты? Что ты тут делаешь? — спросила она, стыдливо прикрывая почти нагое тело.

— Думаю! В этот мрачный час на ум приходят дельные мысли!

— О чем же? — спросила Анна ледяным тоном.

— Тебе действительно интересно, о чем я думал? О том, что дала мне моя мать? Кроме рождения, разумеется, о чем я не просил.

— Что это тебя на философию потянуло в столь ранний час?

— Потянуло! И вот что пришло мне на ум: испытывал ли я когда-либо чувство великого счастья? Чувство гармонии, идиллии семейной. Или мне более знакомо чувство тоски? К примеру, когда меня принуждали оставаться дома с бесконечными любовниками матери, когда ни к одному из них я не успевал привыкнуть так, чтобы назвать папой или в крайнем случае отчимом, когда в вопросах моего воспитания превалировала корысть! Заметь: не любовь к родному чаду или ненависть вперемежку с ревностью, а корысть!

— Что ты несешь? Тебя когда отпустили?

— Как только, так сразу! — ответил сын. — А мне нужно-то было всего ничего: мамкина любовь, в отсутствие сурового отцовского воспитания, да редкое прикосновение, хоть какая-нибудь ласка!

— Ты не сбежал? Весь срок отбыл?

— А ты такая гордая, благородная, с острым умом, изысканная, привыкшая быть первой во всем! Разве ты замечала меня? Разве ты опускалась до «презренных» людишек, которых за людей-то не считала! Бизнес-леди! Не дай Бог оказаться кому-то у тебя на пути, потому что ты всегда рациональна, как компьютер! Всегда готова жертвовать чужим счастьем, достатком, бизнесом, тем, что человеку действительно дорого, только ради единственной цели — наживы! Причем твоей наживы!

— Что ты говоришь? Александр! Ты пьян?

— Ты оберегала свое богатство с бесстрашием тигрицы, чтобы уничтожить все, что посмело посягнуть на самое сокровенное! И ты хитрой лисой вмешивалась в чужую жизнь, чтобы не просто разрушить ее, а прибрать к рукам!

Пролежав некоторое время в оцепенении, Анна, наконец, нашлась:

— Пойду сварю кофе.

Хозяйка накинула халат и вышла. Высокий молодой мужчина с худыми лопатками, бледным лицом и длинными коричневыми волосами нехотя последовал за ней, пристроившись с сигаретой возле потухшего камина. В зале, совмещенном с кухней, очень скоро стало накурено, как в трактире.

— Кто ты, чтобы судить меня? — сказала она после долгого раздумья, отхлебнув крепкий кофе. — Тебе достались серебряные ложки! Качество жизни, о котором не мечтали твои сверстники! Что ты сделал? Как ты распорядился полученными от матери возможностями? Поступил в институт? Не сам, помогли. И сразу бросил! Скукота! Нашел занятие по душе? А как же! «Мне это не нравится, я в поиске! Это не для меня!» — говорил ты. В результате что? Азартные игры в казино, чудовищные проигрыши, потеря подаренной квартиры, мошенничество с игроками и уголовное дело, после чего очутился где? Ах да, и тут мать похлопотала, чтобы ты не оказался в колонии! Лучше бы этого не делала, тогда, быть может, из тебя бы крепкий мужик получился, а не слюнтяй, как твой отец! Слава Богу, тебе заменили срок принудительным трудом, постановив благородно ухаживать за инвалидами!

— И подтирать им задницу! — придя в ярость, крикнул Александр, вскакивая с места.

— Кто-то должен и это делать! Раз ничему другому не научился!

— Умеешь ты плюнуть в душу, бритвой пройтись и оставить глубокие порезы!

— Какие мы нежные! Сам начал!

— Мне все это надоело! Хватит болтовни! Здесь мое будущее кажется туманным! Я приехал сказать, что уезжаю!

— Куда?

— За кордон! И мне нужны деньги!

— Какие?

— Мои!

— Разве они у тебя есть?

— Есть доля в бизнесе! Насколько я помню, мне принадлежит доля в фирме «Белый лотос»!

— Во-первых, не тебе, а мне!

— Я, насколько помню, совладелец!

— Формально да, но на самом деле нет. Эта фирма не только моя, тем более что она уже закрыта. Ее нет!

— То есть как?

— Чтобы не возникло вопросов с правоохранительными органами, я ее закрыла.

— Ах так? А почему я ничего об этом не знаю?

— У меня была доверенность, и я ею воспользовалась.

— В таком случае ты мне отдашь мою долю, или я обращусь в суд! — выкрикнул он с лихорадочным блеском в глазах.

— Чтобы что?

— Чтобы отсудить у тебя свою долю, доказать свою правоту, аннулировать доверенность и…

— И ты это сделаешь?

— Конечно! Мне нужны деньги, а ты не оставляешь мне выбора! Одним словом: ты мне отдаешь прямо сейчас то, что я требую, или я буду судиться! — завопил Александр, теряя терпение.

Пораженная Анна вытаращила глаза:

— Ну послушай, у меня нет денег! Даже если бы и были, они мне нужны для бизнеса! Ты взрослый мальчик, можешь сам заработать! И поезжай куда угодно!

— Что ты хочешь сказать?

— Ровно то, что уже сказала. Денег нет!

— Тогда я возьму сам! — он все более входил в раж.

Александр бросился в кабинет. Спохватившись, Анна поспешила за ним. Разъяренный повеса начал рьяно сбрасывать на пол все, что попадалось под руки, швыряя книги, статуэтки, подсвечники, тканые салфетки на этажерке, богемскую вазу с цветами. В негодовании и изумлении мать кричала вдогонку:

— Александр! Остановись!

Но было поздно. В него вселилась некая невиданная доселе сила, толкающая на безумие, неистовую неконтролируемую ярость. В одну секунду лицо его сделалось белым и холодным, как у покойника, нос заострился, воспаленные глаза налились слезами. Наконец, он добрался до резного антикварного бюро из красного дерева, попытался открыть его, дернул несколько раз, однако ящики оказались запертыми.

— Ключи! — потребовал сын.

— Нет! — отреагировала криком Анна, пытаясь преградить путь.

Мгновение он пристально смотрел на мать в упор, затем развернулся и со всей силой оттолкнул ее. Анна отлетела к стенке и отключилась. Тут Александра настиг удар сзади, отчего он тоже оказался на полу, а над его головой завис большой кухонный нож, который оказался в руках полноватого старика в замызганном грязью свитере и зализанном рабочем переднике. Вид у него был замученный, на голове торчали редкие засаленные волосы.

— А, это ты! — облегченно вздохнул отпрыск. — Мой пропойца папашка! Или как там тебя! С тобой-то я точно справлюсь!

Александр встал, отряхнулся, проворно перехватил у нападавшего отца нож, повалил старика на пол, сделав подсечку, подобрался к бюро и при помощи ножа ловко взломал замки. Пока наследник кидал на пол документы, что показались ему несущественными, подбираясь к самым ценным бумагам, старик подполз к Анне, помог ей сесть повыше, похлопав по щекам. Она открыла глаза.

— Пришла в себя? Это хорошо! — сын обернулся, нелепо пригрозил пальцем, забирая нужные документы и несколько пачек денег. Женщина с бессмысленным взглядом молча наблюдала за ним и, когда отпрыск, обремененный наживой, скрылся из виду, облегченно вздохнула.

От пронизывающего холода Анна закуталась в одеяло и отвернулась к стене. Наконец в седьмом часу сумрачная зимняя мгла начала таять. Пошел мокрый снег, образовывая лужи там, где остался чей-то простывший след.

Бульварный процесс

За сумрачными окнами лютовали январские вьюги, наметая колючим ветром бесконечные сугробы, с жалобным звуком налетали снежные вихри на обледеневшие стекла, а за ними едва виднелось небо, темно-серое, давящее и мрачное, не предвещающее ничего хорошего. Как ничего хорошего не предвещал в едва отапливаемом зале заседаний один из самых громких судебных процессов последнего времени, что близился к развязке, — странное дело о хищении кредитных ресурсов банка «Приток». Помещение, набитое битком, сплошь не бедной публикой, в дорогих дубленках и шубах, накинутых шалях и меховых шляпках, дышало нервозностью и страхом. Собравшиеся тихо перешептывались, не желая осквернить храм Фемиды, с горечью и сожалением глядя на исхудавшего и, очевидно, запутавшегося подсудимого. С одной стороны, дело считалось простым, полагали они, в нем фигурировала лишь одна невозвращенная сумма в четыре миллиона долларов. С другой стороны, оно отдавало душком, было весьма щекотливым и сложным, поскольку разбирательства в прениях обещали больше походить на бульварный роман, намекая на коварство одной известной предпринимательницы, тайно дергающей за ниточки судьбы, как кукловод. Стоит ли удивляться, что Виктор Алексеевич, осунувшийся, помятый и растерянный, предстал перед судом в одиночестве.

— До встречи с Анной Митрофановной Сидорович я был честным и порядочным гражданином, хорошим бизнесменом, работавшим на полном доверии с компаньонами в строительстве квартир и подземных переходов, — Кирсанов начал речь смело и твердо, затем остановился, заметив в зале закутанных в теплые одежды бывших коллег во главе с Васечкиным.

Поймав виноватый взгляд единственного фигуранта в клетке, генеральный директор в знак благостного приветствия незаметно поднял ладонь кверху и тут же спрятал ее в карман — то ли от холода, то ли из-за боязни быть уличенным в связях, порочащих его.

Лары в зале не оказалось. Оно и понятно: зализывала раны, нанесенные недавним приговором сыну. Виктор Алексеевич тяжко вздохнул и продолжил:

— Мы много построили в компании «Астра сервис», все было отдано городу безвозмездно.

— Вы виновным себя признаете? — перебил подсудимого белокурый прокурор Яцко с высоким открытым лбом — свидетельством наличия высокого интеллекта.

— Даже не оправдываю себя, я ведь расходовал эти деньги, позволил Сидорович забрать большую сумму. Но все можно воспринимать по-разному, выставив на первое место все то лучшее, что когда-то было во мне, или упрятать в тайник. — Поправив очки, Кирсанов закашлялся, потом помолчал. Казалось, ком в горле мешал говорить. — Мне бы водочки сейчас для смелости! — еле слышно прошептал Виктор Алексеевич.

— Обвиняемый, что вы мямлите, вы что-то сказали?

— Нет, ничего, простите! — виновато пролепетал он в ответ и поежился.

Пиджак, принесенный адвокатом Натальей Александровной по случаю важности момента, оказался великоват. Студеный воздух проникал за шею, по спине и ниже.

Наступила звенящая тишина.

— Продолжайте, обвиняемый! — приказал Ершов, круглолицый судья с маленькими заплывшими глазками.

Справившись с накатившим пессимизмом, Кирсанов паче чаяния продолжил с легкостью, искренне, словно на исповеди, мысленно испив спасительные сто граммов:

— Знаете, я был влюблен в нее, до потери сознания, до умопомрачения, как будто поглупел в один миг и до капли волю утратил, попал в тиски. И не заметил, как стал жертвой обмана. Мы начали вместе жить, работать, все было так удивительно, прекрасно и продолжалось до тех пор, пока она под разными предлогами не забрала весь мой бизнес и все деньги. «Мне нужно для дела, мне нужно для того, для сего», — говорила она. Я верил ей! Мне досталась роль отвечать за реализацию сахара, в ее ведении были поставки кораблями сахара-сырца.

— Кирсанов, вы же не просто верили Анне Митрофановне, вы вместе разработали детальный план действий. Схема расчетов позволяла скрыть хищения?

— Наверное!

— Как она вас обманула в таком случае, у нее какие-то чары роковые? — не без ехидства поинтересовался поддерживающий сторону обвинения молодой честолюбивый прокурор Яцко.

— Анна Митрофановна не только меня — всех она обманывала по одной и той же схеме, и это изложено в материалах дела.

— Подсудимый, здесь вы, а не ваша… партнерша! Не забывайтесь! — постучав по столу, сделал замечание упитанный судья Ершов, зевая.

— В этом деле как будто нет спора, — продолжил изобличающую речь Яцко. — Обвиняемый признал свою виновность, осталось только выяснить, куда делись четыре миллиона долларов, в какие иностранные банки. Это же не иголка в стогу сена, где-то должны отыскаться счета, недвижимость, в конце концов, не мог же он их потратить за такой короткий срок! Так что спорить все-таки есть о чем, поскольку поводов для размышлений много, очень много…

Наконец судья в белом воротничке поверх черной мантии пригласил Анну Митрофановну в качестве свидетеля. Озябшая публика заметно оживилась, зашумела, загалдела, выкрикивая непристойные ругательства, отчего парочка милиционеров, выполняющих роль охраны порядка, поспешила особо нервных субъектов удалить из зала. Когда же все утихло, заседание продолжилось.

У трибуны появилась элегантная леди в длинном пальто цвета слоновой кости и широкополой черной шляпе, с собранными в пучок соломенными волосами. Судья Ершов, пухлый мужчина в круглых очках, оглядел свидетельницу с ног до головы, оживился, глаза его заблестели, и он с присущей сильному полу заинтересованностью спросил:

— Когда у вас разладились отношения с обвиняемым Кирсановым?

— Когда я узнала, что он был должен деньги. Я стала ругаться, начала сына выводить из состава учредителей.

— На первых допросах Кирсанов выдвигал различные версии причин невозврата кредита. Одной из причин, по словам обвиняемого, стало сотрудничество с вами, — Ершов приветственно улыбнулся.

— Ложь! Это мое сотрудничество с Кирсановым оказалось гибельным для бизнеса.

— Вы по своим каналам как-то способствовали обвиняемому с получением кредита? — продолжил допрос судья.

— Как я могла способствовать, я же к банку никакого отношения не имела! Это Кирсанов был заместителем председателя правления! Не виновата я. Виновна только в том, что пошла на такие условия, чтобы возвратить свои средства. Взяла взаймы у частных инвесторов деньги. Они дали, чтобы деньги работали, и не хотят теперь показывать этого.

— В оборот вашей фирмы «Ди Лель» инвестировались кредитные денежные средства, изъятые из хозяйственного оборота «Белого лотоса»?

— Нет, я же вам говорю: деньги в работу «Ди Лель» давали люди, то есть частные инвесторы, — строго выговорила Анна Митрофановна, глядя Ершову прямо в глаза.

— Ложь! Наглая ложь! — прокричал Кирсанов и завыл от беспомощности.

— Подсудимый Кирсанов! Успокойтесь! У вас будет возможность высказаться! — перешел на крик судья и мягко продолжил: — Вопрос о сотрудничестве с французской фирмой Sucden. Раньше для загрузки одного корабля сахаром-сырцом требовалось три-четыре миллиона, а с вашим приходом на рынок достаточно оказалось двести-триста долларов. Как это стало возможным?

— Моя давняя приятельница француженка хотела открыть новый канал. Мы дружили. Она у меня останавливалась дома. И когда люди захотели вложить деньги, я просто подбросила идею, что это может быть выгодно ей. Бизнес для меня этот был незнаком, и я предложила сделать фиксацию на двести-триста долларов. Остальной товар сахарный комбинат отпускал под честное слово, а брокерская французская фирма забирала дельту.

— Спасибо! Еще один вопрос: в материалах уголовного дела имеется один любопытный документ. Вам знакома эта записная книжка? — спросил Ершов с благостной улыбкой.

— Простите, далеко слишком, плохо видно! — покачала головой Анна.

— Подойдите сюда!

Сидорович приблизилась к столу, наклонилась к судье, который успел вдохнуть пары чарующего дорогого парфюма, сквозь распахнутое пальто свидетельницы насладиться великолепным и откровенным ее декольте, а затем густо раскраснеться, еще раз наглядно подтвердив, что красота — страшная сила.

— Да, мне знакома эта тетрадка, — сказала Анна Митрофановна, вернувшись к трибуне, — там проходит четыре миллиона наличными. Многие получали приличные суммы в конвертах, в том числе и Кирсанов. И если господин Кирсанов должен в банк такую сумму… Любой хозяйственник деньги постарается отдать. А куда они тогда делись?

— Вы имели отношение к реализации сахара за наличный расчет и к распоряжению наличной денежной выручкой?

— Нет, никогда! И из кассы наличных денежных средств, вырученных от реализации сахара, никогда не получала.

— Спасибо! Можете быть свободны! — отпустил судья свидетельницу с удовлетворением.

— Сволочь! — прошептала золотоволосая особа в длинной шубе во втором ряду, как только Анна Митрофановна проследовала к выходу.

Сидорович, услышав в свой адрес ругательство, обернулась:

— Это еще кто? Меня цитируешь? — и громко хлопнула дверью.

— Обманывала тогда, обманывает и теперь! — произнесла низким прокуренным тоном пожилая тетенька с последнего ряда. — Не впервой!

И тут зал загудел, взбунтовавшись. Каждый из присутствующих что-то выкрикивал о некой справедливости, полном беспределе, вопиющей наглости и одновременно беспомощности. Женщины визжали, топая каблуками, ревниво поглядывая на спутников, вспоминая не самые приятные страницы их жизни, как будто вышеупомянутая роковая красотка оставила неизгладимый след и там. Один человек в защитного цвета куртке с меховым воротником вдруг залепил обидчику по соседству пощечину, матерясь. Тот ответил тем же, и парочка сцепилась в борьбе, пока не вмешались милиционеры и не разняли хулиганов. Глядя на нарастающее безобразие, судья объявил перерыв и спешно удалился в совещательную комнату. И только в последнем ряду одинокий брюнет с крупным носом, повесив голову на плечо, плакал, закрыв лицо руками.

Третий лишний

Лара задумчиво пила чай, соображая, где взять деньги на гонорар Наталье Александровне, которая хоть и проиграла дело Кирсанова-младшего, но не сдавалась, пытаясь оспорить приговор в апелляционной жалобе. Если решение суда не отменят, то пятнадцатилетний мальчик отправится в колонию для несовершеннолетних в Бобруйск. Несколько раз адвокат пыталась встретиться с Верой Андреевной, поговорить по душам, надеясь на то, что та вдруг сжалится и расскажет, что же на самом деле случилось в злополучный майский день. Мысли о том, что Андрюша и впрямь мог попытаться убить учительницу, и Наталья Александровна, и Лара отметали напрочь.

От переживаний, нервных, несчастных, какие могут быть только у страдающей от несправедливости матери, отвлек звонок в дверь.

— Ты? — удивилась женщина, увидев на пороге дочь с большим чемоданом.

— Да! И не спрашивай ничего! — холодно сказала как отрезала изменившаяся в лице девушка. Будто ничего не осталось от прежней Ольги — светившейся счастьем и дружелюбной улыбкой, с радостным интересом воспринимавшей все, что ее окружало.

Девушка решительно оттолкнула мать, бросив чемодан в коридоре, кинулась в свою комнату, бухнулась на кровать и пролежала там до глубокого вечера.

Мысли. Они путались, путались, пока, наконец, не выстроились в красивые воспоминания о первых минутах знакомства с человеком вдвое старше ее. Тогда божественно шел снег, скрипя под ногами, и это было так чудесно, как поворотное явление в жизни. Ольга влюбилась сразу. Чувствуя его притягательный аромат, не ходила — парила над землей. И если вспомнить, что именно ее поразило, кроме впечатляющих солидных внешних данных, она бы сказала: щедрость. Такое встречается редко. Казалось, ее избранник был свободен от мелочности, делая подарки, устраивая праздники, от которых Ольга визжала от восторга, как малое дитя, и наслаждался, радуясь ее чистой красоте и наивной искренности.

Николай не сразу сказал, что женат. Она бы не стала встречаться с женатым человеком, честное слово! Сказал, что разводится! Конечно, мужчине пятый десяток, заслуженный певец, известная личность — понятное дело, что был женат. Такие экземпляры на дороге не валяются. Девушка не знала, что на самом деле произошло в его семье. Мужчина, всегда сдерживающий обещания, не посвящал в свои проблемы. Ольга не спрашивала, только о чем-то догадывалась по обрывкам его фраз во время разговоров с женой по телефону. Затянувшаяся с ней ссора, непримиримый разлад дошел до официального развода, и началась дележка имущества. Что-то важное много лет жена от Николая скрывала, какие-то сделки, махинации, за рубежом даже недвижимость дорогую приобрела на имя тещи, никому не сообщив. Что-то непоправимое сделала за спиной, и он не мог простить. Ольга чувствовала, как больно ему, потому и не спрашивала подробности, убеждая себя: в момент знакомства он уже был один. Казалось, им так хорошо вдвоем. Словно родные. Самые близкие. Понимающие друг друга с полуслова. Это притяжение ощущалось с первых мгновений!

О том, что у него две дочери, Ольга узнала сразу. Старшая Инга была взрослой и самостоятельной, а младшая — школьница, как брат Андрюшка, пятнадцатилетняя Ася, занималась музыкой. Ее преподаватель говорил, что она все время плачет. А почему — не признавалась. Иногда девчонка говорила отцу, что устала. Он как умел старался ее поддерживать. Уверял, что пытался обсудить с ней нагрузку. Асе надо было готовиться к престижному фестивалю, он объяснял, что победа в международном конкурсе откроет невероятную перспективу. Отец признавался, что после таких разговоров девочке стало легче. А перед самым выступлением все повторилось, она перестала готовиться, только все время лежала на кровати и плакала. В итоге бросила фортепиано. Николай мучился, переживал, ведь у него сложились доверительные отношения с младшей дочерью, они были на одной волне. По крайней мере, он так считал. А девочка не справилась с накатившими проблемами и предприняла попытку суицида, таблеток наглоталась. Ольга с Николаем были в театре, а когда вернулись домой, ему позвонили и сообщили, что дочь в реанимации.

В больнице в белом длинном безмолвном коридоре поседевший Николай, его бывшая жена и Ольга с черными лицами долго ждали результат. Во втором часу ночи медицинская сестра передала разрисованную девочкой общую тетрадку. Оказалось, Ася вела дневник, в котором писала, что просто хочет, чтобы ее заметили, спросили, что не так, попытались разобраться и помочь. «А меня ведь спрашивали, когда я была подростком, и я отвечала: все нормально!» — подумала тогда Ольга, глядя на плачущего Николая.

— Ей было страшно, — говорил он. — Думая о том, что ее смерть ничего не изменит в окружающем мире, она ненавидела себя всей душой. Получается, наша дочь скрывала переживания от близких и учителей, а когда оставалась наедине с собой, давала волю чувствам и просто плакала.

— Я не прощу себе, если ее не станет! — глотая слезы, сетовала жена.

Асю спасли, слава Богу. Когда дочка очнулась, врачи разрешили на пять минут увидеться. В реанимационной палате они обнялись втроем: жена, Николай и Ася. Долго так сидели обнявшись и плакали. А Ольга стояла у приоткрытой двери, все видела и слышала, как он сказал:

— Прости, дочурка милая! Прости меня, что не был рядом!

В один миг Ольгу обожгло: она лишняя! Нет, Николай не мстил жене, встречаясь с новой пассией. Просто ему, отдалившемуся и уязвленному, показалось на какой-то миг, что юная девушка — его история, а на самом деле это было не так. И понял он это только тогда, когда чуть не потерял дочь. Ольга уехала на такси. На следующий день собрала вещи и вернулась домой.

Несколько раз Лара стучалась в дочкину обитель, но дверь была заперта и ответа не последовало. К ночи Ольга выползла на кухню, молча заварила чаю, глядя неподвижно в одну точку, не замечая вокруг ничего.

— Оля, милая, понимаю, у тебя произошел разрыв, это больно, — тихо произнесла Лара, стоя у дочери за спиной.

— Больно? Что ты знаешь о боли? — словно очнувшись от летаргического сна, тихо сказала Ольга. — Больно — это когда режут по живому. А я не живая, меня нет! Считай, что перед тобой зомби! Понимаешь, мама! Зомби!

— Расскажи мне, пожалуйста! Тебе станет легче!

— Разве? Теперь радуйся!

— Чему?

— Ты же сама засыпала меня упреками про его возраст. Да, Николай старше меня намного, но нам это не мешало. Женатый, известный артист, у него такой голос чистый и звучный! Он меня любил!

— Может, это только тебе казалось? — сказала Лара, когда Ольга на минуту смолкла.

С одной стороны, она переживала за страдающую дочь, как всякая мать, а с другой — не показывая чувств, рада была, что все наконец оборвалось: негоже якшаться с человеком вдвое старше.

— Нет, мама, он сам говорил: ты мое счастье! Награда! Ближе тебя никого!

— Сказать можно все, что угодно, а ты и поверила!

— Верила! И сейчас верю! Мам! Он лучший человек на свете!

— Так что же тогда он не с тобой? Выбор сделан в пользу имущества?

— Мам! Зачем ты так? Ты же никогда не была меркантильной! Он и сам не понял, что произошло! Но семью он любит больше!

— Что же случилось? — Лара подошла к дочери, обняла ее за плечи и присела рядом.

— У него дочь младшая, как наш Андрюшка, попала в сложную психологическую ситуацию. Еле спасли после попытки суицида!

На столе в любимой белой кружке с красным оленем на боку остывал черный чай. Высоко в небе большая полная луна светила в незашторенное окно, пробиваясь через голые ветки каштана, некогда с любовью посаженного всей дружной семьей. И даже набегавшие хмурые тучи не могли затмить этот яркий свет.

— Какая же ты взрослая! Ты очень правильно поступила! Больно сейчас, я знаю! Но боль со временем пройдет, ты встретишь еще мужчину мечты обязательно! Ты красивая! Справишься! Мы справимся! У нас с тобой двое мужчин в тюрьме, надо им как-то помочь!

Бывшая подруга

На торжественном совещании в следственном комитете по случаю успешно проведенной коллегии полковник Духов в прекрасном настроении и новом кителе раздавал «слонов», то есть заслуженные плюшки некоторым видным сотрудникам. В приветственной речи, раздувая ноздри, несколько раз тучный Леонид Казимирович выходил из себя по причине хвастовства полученной наградой за выдающиеся заслуги перед отечеством, расточая крайнюю заботливость рьяному молодому поколению. Тут же особо отличившийся новичок Боярович пылал щеками от счастья, с энтузиазмом выскочив на трибуну с ответной речью.

«Столько развелось идиотов, говорящих правильные слова», — подумал Лещинский и незаметно вышел из зала. Особых дел как будто не было, разве что праздновать в кабинете полученные кем-то награды. Афанасий Петрович подумал исчезнуть по-тихому и отправиться на встречу с приятелем Климовичем, но не тут-то было.

Полковник Духов срочно вызвал начальника управления по расследованию преступлений в финансово-кредитной системе Лещинского на ковер. Афанасий Петрович вытянулся по стойке смирно, недоумевая, что могло так молниеносно встревожить начальника следственного комитета, который после торжественных речей покинул привычное удобное кресло и отсчитывал в новых и уже мятых брюках квадратные метры кабинета слева направо и обратно.

— Могу я узнать, что случилось? — взвешенно выдавил из себя Лещинский.

— Твой Кирсанов подлянку подложил! — выпалил полковник, гневно стреляя глазами. — Министр только что навалял мне, как мальчишке!

— Он такой же мой, как и Бояровича!

— Отставить!

— Виноват!

— Что такого в пятнадцати строках письма на имя генерального прокурора мог написать обвиняемый Кирсанов?

— Не могу знать, товарищ полковник!

— Слушания по делу о невозврате кредита коммерческому банку «Приток» возобновятся как только, так сразу!

— Не понял?

— Процесс приостановлен и возвращен на доследование. Принимай дело у Бояровича.

— Слушаюсь! — взял под козырек Афанасий Петрович, тщательно скрывая непотопляемую радость. И тут же решил навестить одну потенциальную свидетельницу по делу Кирсанова, которую он, в силу независящих от него обстоятельств, опросить не успел.

Трудно сказать, почему, измученный непонятным желанием добиться маломальской справедливости, он шел на встречу с менеджером и бывшей подругой Анны Митрофановны.

В сонный послеобеденный час Елена Николаевна отворила дверь с изумительным спокойствием и медлительностью, скромно запахивая халат, по всей видимости, гостей в это время никак не ожидая. Где-то в глубине большой квартиры непослушными пальцами по клавишам пианино музицировал бесконечные гаммы ребенок.

— Чем обязана визитом? Разве у начальства нет подчиненных? — осведомилась миловидная крашеная хозяйка, мельком взглянув на пожелтевшую визитку почтенного следователя. — Прошу, проходите, правда, не знаю, смогу ли быть полезной…

— Признаться, я и сам не уверен, но кое-что хотелось бы прояснить.

— И что же?

— Кирсанов Виктор Алексеевич…

— Да?

— Арестован.

— А Сидорович?

— Нет.

— Ничего удивительного!

— Отчего же? Вы ведь были подругами?

— И не говорите! Вы хотите побеседовать об этой женщине — роковой для всех, кто встретился у нее на пути?

— Почему же ваши дороги разошлись?

— Из-за моей излишней доверчивости, напрасных ожиданий от жизни, когда все казалось вокруг голубым и зеленым.

— А конкретней?

— Откровенно говоря, Анна устроила меня в свою фирму десять лет назад. Менеджером. Можно сказать, обучила профессии, поскольку я длительное время находилась в декретном отпуске, не работала, пока дети были маленькими, забыла все, что знала, и вот она… облагодетельствовала… Через десять лет работы предложила стать директором ее фирмы. Это произошло значительно позднее, после того как мне было поручено принимать наличные деньги от клиентов и вести черную бухгалтерию.

— Вы о той книжице, что некто заботливо прислал в следственный комитет?

— Не знаю, о чем вы! Но книжица, как вы говорите, была все время у Сидорович. Или кто-то выкрал, или сама предусмотрительно подсунула. Впрочем, я сняла копию в качестве доказательства своей…

— Вины?

— Ну что вы! Стала бы я об этом распространяться! Моей вины там ровно на грош! Только в том, что наличные от клиентов брала, да и то не по своей воле. По приказу. Анна всегда всех на крючке держала, и эта ксерокопия — гарантия моей свободы. Сравнить копию с оригиналом легко. Бьюсь об заклад, в так называемом первоисточнике вы не найдете компромата на Анну. Иначе бы она соломку не подстелила!

— Не слишком вы высокого мнения о своей подруге! — заметил Афанасий Петрович. — Вы можете мне показать ксерокопию?

— В целях моей безопасности я передала ее одному надежному человеку. Наши жизни и интересы разошлись. И теперь у меня нет ни друзей, ни подруг!

— Из-за денег?

— Нет! Из-за постели… Анна Митрофановна очень любит бывать в чужих объятьях, разрушая семьи.

— И ваша семья распалась?

— Я простила. Скажем так: у меня не было иного выбора. Хотя осадочек остался, — сказала она внезапно пониженным тоном, белея на глазах.

— Вы назвали ее роковой женщиной. Почему? Что в ней такого страшного?

— Кроме моей семьи, она разрушила семьи бывших компаньонов Леоновича, Погожина… Ей-богу, человек двенадцать. У каждого из них остались претензии к бывшей любовнице на сотни тысяч долларов.

— И как же ей это удалось?

— Семьи разрушить?

— Мне казалось всегда, что если человек любит, то не пойдет на измены.

— Не так все просто, если натыкаешься на ловушку. До встречи с Кирсановым Анна Митрофановна занималась нефтепродуктами, у нее было пять бензоколонок, работа с известной нефтяной компанией, которая давала нефтепродукты на реализацию. Впрочем, этим занимались ее бывшие компаньоны. Она же просто прибирала их бизнес к рукам. Знаете, стоит только коготку увязнуть… Вы присаживайтесь! Я сварю кофе!

Елена Николаевна пригласила гостя на кухню и включила кофемашину, продолжив:

— Анна в детстве воспитывалась у тети, поскольку мама умерла очень рано. Тетя мечтала выдать ее замуж по расчету. Но окончив школу, та сразу заявила тете, что решила посвятить себя бизнесу. Строгая опекунша и слышать не хотела, чтобы ее воспитанница продолжала сидеть у нее на шее, не верила, что карьера у Анны пойдет в гору. Однако девица была совсем не такая, чтобы покоряться кому-то. Да уже и раньше она внушила тетке, что жизнь ее не может быть бесславной и обыкновенной. В восемнадцать лет она все же выскочила замуж, но неудачно: супруг ее хоть и был бизнесменом, вскоре прогорел и спился, оставив Анну с ребенком. Но мадемуазель не растерялась и принялась быстро осуществлять свои мечты, ведь красота ее повергала поклонников в истинное изумление. Так что она весьма успешно личную жизнь превратила в бизнес с псевдоромантической любовью, совместным делом и кидаловом. Тем не менее эта экстравагантная барышня полна загадок: за ее счет до сих пор содержится детский дом в Кобрине. Так что благотворительность не чужда этой особе с низким нравственным уровнем.

— Елена Николаевна! Благодарю вас! Получил исчерпывающую характеристику. Могу ли попросить? Вы сможете свидетельствовать в суде?

— Любезный! Я жить хочу! Она же меня со свету сживет! Проклянет тот день и час, когда я решусь на это.

— Хуже всего, что из этой ситуации простого выхода нет. Подумайте, поговорите с мужем!

— Я вас умоляю! Муж первый будет против, она же и его по рукам и ногам связала! Гнусным шантажом! Тут надо так же, как она, действовать: прислать по почте настоящую ксерокопию! Пусть суд разбирается!

— А если суд потеряет ваш документ?

— Товарищ следователь, я не Господь Бог, что будет, то будет. Посмотрим, чья возьмет!

— Боюсь, все-таки вам придется давать показания!

— Только в том случае, если она окажется на скамье подсудимых! Но Анна, как всегда, выкрутится!

Верните деньги!

Наступил февраль, на редкость теплый и солнечный. Кое-где растаяли почерневшие сугробы. И тут, и там из снежной каши образовались лужи, хотя до весенней капели было еще далеко. Два унылых двухэтажных здания у подножия современных высоток, в одном из которых расположился окрестный суд, а в другом — суд столичного района, выглядели как пережиток прежней, послевоенной, эпохи. Редкий гость в такую погоду рискнет пробираться в этакую глушь. Тем не менее бесчисленная взволнованная публика в промокшей обуви, собравшаяся на возобновленный судебный процесс в небольшом зале заседаний, потела от предстоящего накала страстей и мощно разогретых батарей. Ввиду отсутствия в местном суде гардероба как такового, родственники, зрители и просто сочувствующие или злорадствующие зеваки сняли с себя верхние одежды, положив их перед собой на колени, как на вокзале, и замерли в ожидании развязки дурно пахнущего бульварного романа.

В клетку с железными прутьями конвоиры доставили Кирсанова. Виктор Алексеевич в парадном коричневом костюме с желтым галстуком протер роговую оправу, сгорбившись, сел на скамью привычно, словно прирос, огляделся и тотчас покрылся испариной, потому как заметил в первом ряду в распахнутых пальто Лару и Ольгу. Он не мог вспомнить, сколько они не виделись. От стыда и мук проснувшейся совести, от переполнявшего волнения опустил глаза в пол, но через мгновение, переборов накатившее раскаяние, превозмогая усилия, убедил себя, что они более долго не встретятся, и смотрел на близких, не отрываясь, понимая, сколь много наделал ошибок и что роднее нет никого на свете. Лара слегка осунулась, глаза ее сквозили отшельничеством, но прическа в стиле каре была хороша. Ольга выглядела совсем взрослой, замерев в ожидании неприятностей. И дело было даже не в приличных обновках: завитые локоны до плеч, кулон на золотой цепочке, пушистый шерстяной пуловер говорили о том, что время тинейджеровского пирсинга с драными джинсами кануло в Лету.

Раскрасневшиеся присутствующие зрители ахнули, когда открылась боковая дверь и конвоиры ввели Анну Сидорович, сопроводив ее в железную клетку с Кирсановым.

Напротив, нисколько не удивляясь, Виктор Алексеевич, довольный и уверенный, пододвинулся к подсудимой поближе и громко сказал:

— Анна Митрофановна! Верните деньги! Нельзя же забрать деньги и человека безнаказанно посадить в тюрьму!

Что уж там сообщил Кирсанов в пятнадцати строках своего письма на имя генерального прокурора, доподлинно неизвестно, но теперь он на скамье подсудимых не был обречен на одиночество, да и обвинитель Яцко на процесс явился во всеоружии.

— Обвиняемая Сидорович! — начал прокурор. — Вы подтверждаете, что присваивали средства от продажи сахара за наличный расчет? — голос широколобого невысокого блондина звучал грозно. Теперь ему было позволено изобличать.

Анна Митрофановна потерла рукой у виска и слегка покачнулась.

— Нет, я не забирала, там же есть тетрадь, с которой ксерокопию сделали, — с невероятным достоинством ответила она. Черное платье ее облегало, что, безусловно, подчеркивало безупречную фигуру, а воротник до самых ушей свидетельствовал о чрезвычайной скромности.

— Ксерокопию же подделали! — сказал Яцко.

— Нет, ксерокопию не подделали, — Анна Митрофановна ладонью активнее потерла у виска и схватилась за железный прут клетки.

— Вы не забирали деньги?

— Нет! Я же сказала!

— Спокойно! Не надо нервничать! Ксерокопия черной бухгалтерии была подброшена анонимом не просто так! По заключению криминалистической экспертизы, здесь хорошо поработали с монтажом, дабы убедить следствие, что не брала Анна Митрофановна ни тысячу, ни сто пятьдесят тысяч долларов. Высокий суд! Прошу приобщить к изученным материалам заключение криминалистов.

— Анна Митрофановна! Верните деньги! — вклинился Кирсанов, глядя на прокурора.

— Заметая следы, Анна Митрофановна изготовила фиктивный договор займа между фирмами «Белый лотос» и «Ди Лель» о якобы имевшем место займе в сумме двести сорок тысяч долларов США фирме «Белый лотос», подделав в договоре расписку от имени Кирсанова В. А. о том, деньги получены.

— Никакой расписки, никакого договора я не подделывала, — отреклась Сидорович.

Яцко продолжил:

— Уже после ареста Кирсанова Сидорович принесла этот договор в Следственный комитет МВД Республики Беларусь для приобщения к уголовному делу в качестве доказательства наличия долговых обязательств Кирсанова перед ней и ее фирмой «Ди Лель». За фиктивным договором последовала целая серия долговых расписок. По мнению Анны Митрофановны, они объясняли ее участие в бизнесе Кирсанова.

Зал зашумел, обсуждая услышанное. Прокурор продолжил:

— Обвиняемый, встаньте! Вы признаете себя виновным в изъятии кредитных денежных средств из оборота фирмы «Белый лотос» и их инвестировании в деятельность «Ди Лель»?

— Признаю! Кредитные деньги изымались при одном условии — работать в сахарном бизнесе только с Сидорович в совместной фирме. Иначе бы мне пришлось иметь дело с ее влиятельными друзьями. Анна Митрофановна, верните деньги!

— Выручка аккумулировалась на счетах фирмы Sucden?

— Верно. Для оплаты новых партий сахара-сырца. Своим письмом в фирму Sucden она направила деньги на оплату контрактов фирмы «Ди Лель», оформив договором займа с прибалтийской фирмой «Альфа траст компани».

Вызвали свидетеля, бывшую подругу Анны Елену Дмитриевну Михаленко. Миловидная белокурая женщина с миндалевидными густо накрашенными глазами медленно подошла к трибуне, озираясь по сторонам, кашлянула несколько раз, словно у нее горло запершило, и тяжело вздохнула.

— Сколько времени вы работали с обвиняемой?

— Десять лет.

— Что вы можете сказать о продаже сахара за наличный расчет?

— У меня есть ксерокопия черной бухгалтерии, где можно проследить, как по фиктивным товарно-транспортным накладным сахар продавался за наличный расчет прямо в фирме. При продаже сахара за наличный расчет Сидорович изъяла из кассы наличными больше миллиона долларов США.

— Еще одна ксерокопия? — не понял судья Ершов.

— Я, опасаясь за свою жизнь, отдала тетрадку на хранение давнему знакомому, некогда работавшему в органах внутренних дел.

— Вы тетрадку забирали, обвиняемая? — обратился судья к Анне.

— Нет, не забирала! Сколько можно повторять? — Сидорович, не отрываясь, испепеляюще смотрела на прежнюю подругу.

— Высокий суд! Если сравнить первоначальную ксерокопию с так называемым оригиналом, вы сразу поймете, в чем отличие. — Елена стояла словно каменная, не обращая внимания на обвиняемую.

— Мы уже поняли. В монтаже, судя по заключению экспертизы.

— Анна Митрофановна, верните деньги! — вновь повторил Кирсанов, но та и ухом не повела.

— Обвиняемый Кирсанов! Умерьте пыл! — урезонил Виктора Алексеевича Ершов.

— Сама и растратила миллион, а теперь на меня повесить хочет! — сухо произнесла Анна.

— Вы полагаете, она должна быть с вами на скамье подсудимых?

— Если посадили меня, она должна быть здесь в первую очередь.

— Вас пока не посадили, вы в статусе обвиняемой. А Елена Дмитриевна, по-вашему, виновна?

— Она виновна больше в растрате, чем Кирсанов, когда ей дали на хранение один миллион с чем-то! Если бы я такие деньги хранила, отдала бы кредит.

У Елены глаза полезли на лоб от наглости бывшей начальницы.

— Вы сказали, что боялись за свою жизнь. От кого исходила опасность? — спросил у Михаленко Яцко.

— От Сидорович. Она шантажировала сначала меня, потом моего мужа.

— Еще в убийстве меня обвините! — перебила Елену Анна.

— Вам пока слово не давали! — остановил Ершов подсудимую.

— Вы же подругами были? — уточнила у Елены адвокат Наталья Александровна чуть погодя.

— В том-то и дело, что были.

— Что явилось причиной разлада?

— Это личное.

— Вы не могли бы уточнить?

— Она спала с моим мужем, — запнулась Елена Дмитриевна и густо покрылась испариной.

— Это она вам сказала?

— Нет, я сама видела, когда вернулась домой раньше запланированного времени, — с вызовом произнесла Елена Дмитриевна, кусая губы.

В зале зашушукались дамы, зашумели, охая. Кто-то крикнул: «Она со всеми так! А потом шантажирует!»

— Тише, товарищи, тише! Вы не на базаре! — попытался остановить безобразие судья.

— Что за бред! Я никого не шантажировала! — отреагировала на реплику Анна Митрофановна.

— У меня хранятся подписанные документы, где Анна Митрофановна предлагала огромные деньги, — продолжила давать показания Елена Дмитриевна. — Это обман, конечно, она со всеми так: уговорит сделать совместный бизнес, чтобы потом просто стянуть деньги.

— С вас она тоже тянула деньги?

— С меня-то что. Я на нее работала!

— Кроме профессиональных обязанностей, вам приходилось исполнять нетипичные поручения?

— О да! Приходилось, к стыду своему.

— Какие?

— Звонить женам, рассказывать гадости про их мужей — в общем, настраивать друг против друга таким образом, чтобы дело дошло до развода.

— Ничтожество! — крикнула одна крупная гражданка из зала.

— Согласна. И за это я прошу у них прощения! — взмолилась свидетельница, повернувшись к залу, и упала со слезами на колени. — Простите меня! Я испугалась! Не понимала! До конца не понимала, что она творит!

На последнем ряду человек в камуфляжной форме зарыдал в голос, крикнул, вытирая слезы:

— Не могу больше! Не могу! Змеюка! Все отобрала! Такая холеная, ухоженная! Воровка! — бился в истерике Дмитрий Погожин.

— Товарищ! Успокойтесь! Или вас выведут из зала!

— Вот я сейчас облегчу вам жизнь! Как достану веревку и сам себя выведу! Из жизни! На кой она мне нужна такая, когда меня эта краля оболгала и обокрала! До нитки! Кто я теперь?! Где мои глаза были!

В зале запахло валерьянкой. Сердобольная соседка по скамейке бывшему офицеру налила несколько капель успокоительного. И тут раздался грохот, точно свалился камень на пол. Анна Митрофановна упала без чувств.

Скорая помощь приехала быстро. Пока врачи осматривали обвиняемую, приводили ее в сознание и мерили давление, судья объявил перерыв, во время которого страсти в фойе не утихали, поскольку ни один зритель не вышел из зала суда равнодушным. Бывшая подруга Елена Дмитриевна еще долго, сидя на лавочке, плакала в истерике. Старый партнер по бизнесу Дмитрий Погожин в полном расстройстве нервной системы достал из портфеля бутылку виски и не отрываясь вылакал половину, а потом всем находившимся рядом признался, что четырежды переживал эту трагедию и нет у него сил ворошить прошлое.

Перерыв кончился неожиданно быстро. Дмитрий Погожин даже не успел протрезветь, посему охрана в зал его более не впустила. Анна Митрофановна стояла в клетке рядом с Кирсановым как ни в чем не бывало. Свежая, румяная, красивая.

— Анна Митрофановна, хватит симуляций, верните деньги! — не уставал повторять Кирсанов.

На трибуне появился следующий свидетель. Валентин Леонович, прежний владелец пяти бензоколонок, косая сажень в плечах в неповторимой тельняшке, поведал историю потери своего успешного бизнеса в красках. На что Анна невозмутимо ответила:

— Это вымысел. Не Леонович в нефтяной бизнес вложил деньги. Наоборот. Он утверждает, что я ему денег полмиллиона должна. Если бы это было так, пригласил бы он меня на Пасху? Чушь. Бред. Простая ревность из-за того, что я его бросила.

— Ревность? Нет, скорее влюбленность, — отреагировал на реплику Леонович. — Анна Митрофановна на каждом свидании использует своеобразные ароматические палочки, специальные, начиненные чем-то экзотическим, что полностью притупляет волю очередной жертвы, потому и совершаются порой неповторимые ошибки. В моем случае технология разрушения проявилась, когда я поверил своим жене и дочери. Но было поздно. Мой брак треснул по швам, и его никак не вернуть. Анна сама или ее знакомые звонили, обзывали моих родных, а меня она использовала как щит, пытаясь внести раздор. Чтобы люди подозревали друг друга и расходились. Использовала своих подруг, с которыми вместе жила душа в душу десять лет. Так я потерял деньги, бизнес и семью, которая меня до сих пор не простила. Но теперь, надеюсь, справедливость восстановится, потому что людям просто надоело, как она всех обманывает. Причем это стало очевидным.

— Что скажете, Анна Митрофановна? Господин Леонович не последний любовник? — спросил ехидно Яцко.

— Это моя личная жизнь! Не ваше дело, сколько у меня было любовников. Никогда не жаловалась, что обижена вниманием мужчин, но я не собираюсь отвечать на вопрос, сколько у меня их было. К делу это не относится. Согласна на любые анализы биохимические, на детектор лжи! Готова на все, чтобы доказать свою невиновность, — упорно стояла на своем Сидорович.

— Высокий суд! Ходатайствую о приобщении к материалам дела результатов исследования ароматических палочек, на которые ссылаются свидетели и обвиняемый, на предмет присутствия в них неких сильнодействующих веществ, одурманивающих поклонников Анны Митрофановны. Так вот: никаких запрещенных препаратов в представленных образцах, изъятых в ходе обыска в доме проживания обвиняемой Сидорович, не обнаружено, — доложил прокурор Яцко.

— Не может быть! — вскричали одновременно и Кирсанов, и Леонович.

Анна Митрофановна загадочно улыбнулась в ответ.

После прений сторон, скандальных обсуждений и порицаний в многоликой толпе судья Ершов скрылся в совещательной комнате, чтобы вскоре огласить вердикт.

Услышав приговор, Виктор Алексеевич даже обрадовался. Разумеется, не тому, что он шесть лет проведет в колонии усиленного режима, а тому, что на восемь лет удалось посадить Анну Митрофановну. И пока не пришли за ними конвоиры, с радостью произнес:

— Я доволен! Почему? Может быть, отгадка в том, что действительно ты никогда не думала, что дело вообще дойдет до суда. Отчего же твои покровители не вмешались?

— Пока не вмешались! Потом, когда все утихнет после кассации, когда приговор вступит в законную силу, все может быть!

— Да не будет такого! По мере слушания этого долгого бульварного романа многие покровители сошли на нет. И никто из твоих друзей не стал помогать!

— Я всегда надеялась на себя и не ждала помощи ни от кого, потому как не виновна.

— Ага! Лучше верни деньги! Кто же тебе будет слать передачи?

— Наверное, я была слишком правильная по жизни, очень сожалею сейчас.

— Правильная! Обобрала мужиков до нитки! Анна! Вот если бы десять лет назад открутить, чтобы ты сделала?

— В первую очередь вышла бы замуж, тогда бы этого не произошло.

— Так ты же была там, и не однажды!

— Была, но не за тем…

— Почему не переписала имущество на сына?

— Если бы была виновна, у меня хватало времени, чтобы переписать имущество. Так бы и сделала, но я никогда не думала об этом, потому что всегда верила в законность.

— Тут я с тобой солидарен. Ну пока, роковая красотка!

Вместо эпилога

Прошел год. Сидя на концерте художественной самодеятельности по случаю Международного женского дня в зале лагерного клуба, осужденный Кирсанов приметил знакомое лицо: на сцену стойки для микрофонов вышел расставлять осужденный Широкий. Был он, как водится, в обычной телогрейке, сгорблен, заметно исхудал на казенных харчах, но характерные завитушки на висках бывшего одноклассника Виктор ни с чем бы не спутал. Дождавшись финальных аплодисментов, адресованных местным артистам из числа мужского хора под руководством былого джазового пианиста, певшего о белом лебеде на пруду, и басовитого барда-самоучки в сопровождении вокально-инструментального ансамбля, исполнявшего исключительно произведения собственного сочинения, Виктор пробрался за кулису в подсобку.

— Привет, одноклассничек! — почему-то Кирсанов был рад встрече. Хоть одно знакомое лицо из прежней жизни.

— Здорово, коль не шутишь! И ты здесь! — развел руками Широкий да обнял старого приятеля. — Чаю выпьешь со мной?

— Это что тут у тебя? И чай есть, и шоколадка!

— Мама намедни приезжала, по случаю дня рождения. Моего. — Вячеслав засуетился, поставил кипятиться электрический чайник.

— Хорошо устроился! Впрочем, как всегда, это у тебя в крови!

— Если бы как всегда, то не был бы здесь! — ответил с сожалением Широкий. — Недавно предложили быть заведующим клубом. За примерное поведение. Ну как заведующим… Вот комната, в которой стоят видеомагнитофон с телевизором да пара колонок с микрофонами. В прессе писали, телестудия у меня, вот она вся, смотри! Умора, чего только не напишут!

— Сколько тебе дали?

— Девять.

— Вячеслав Николаевич Широкий, умнейший человек без высшего образования, талантливый генератор свежих идей с вполне успешным воплощением оных в жизнь. Жаль, что гениальная схема однажды дала сбой. А что с твоим заводом? Ушел с молотка?

— Да! Хотя и новому владельцу боги не слишком благоволят. Прошлым летом там выпустили пробную партию пряников «Комсомольских», но санэпидстанция продукцию запретила. И опять там жизнь не сахар, заглядывают лишь сторож да собака. Гиблое место!

— Грустно!

— А ты? Слышал, тебе удалось посадить роскошную красавицу?

— Не мне — прокурору и судье! Но я помог, это точно!

Выпили чаю. Помолчали каждый о своем.

— Ты знаешь, а ведь твоя Анна пыталась и меня клеить!

— Да ну? — удивился Виктор Алексеевич.

— В боулинг позвала, сахар предложила взять на реализацию за наличку. И деньги, говорит, отдашь, когда сможешь! А я как раз только вложился в оборудование, средств не было никаких, тут комбинат этот, потом арест… Вот и остался ей двадцать тысяч должен! Выходит, я ее нагрел, не она!

— Узнаю ее почерк, дружище! Сначала подпустить поближе, а потом сцапать все, что у тебя есть!

— Так у меня и не было ничего! Кроме завода! Жил в общаге после развода!

— Так в этом и есть разгадка! Она, наверное, как только увидела твою общагу, все сразу поняла и дала деру!

— Точно! С тех пор и не виделись. А я мучился, искал… Ни телефона, ни адреса!

— Слава Богу, я излечился! Словно это наваждение случилось не со мной! Ну бывай! Мне в отряд, а то искать будут.

Кирсанов надел серую шапку на лысеющую голову, застегнул пропитавшийся табаком ватник и поспешил в отряд, в котором оставалось прозябать еще как минимум половину срока. А вечерком, перед самым отбоем, достал из нагрудного кармана зачитанное до дыр письмо, которое намедни прислала Лара, со стихами Андрея и снова прочел:

За высоким забором просыпалась мокрая земля, в которой чавкали и увязали сапоги. Заядлый садовник уже поспел открыть перезимовавшие плетистые и кустовые розы от еловых лапок, убрать засохшие ветки у пышных темно-зеленых туй и подкормить плодородную почву. Какая радость, что все сильнее пригревало мартовское солнце, пахло свежестью и от мокрых ветвей исходил пар. Правда, без конца крепко дул весенний холодный ветер, да на голых деревьях галдели без умолку прилетевшие грачи. Бывший муж и верный соратник Анны Митрофановны, не уставая, с согнутой спиной орудовал тяпкой и лопатой, подготавливаясь к сезону посадки овощных культур. Кожа его обветрилась, загорела. Высокий лоб избороздили морщины. Покрытые мозолями огрубевшие руки почернели от тяжелой работы. Раздался стук, и сгорбленный старик не спеша заковылял к калитке.

— Кого еще нелегкая принесла? — пробурчал он себе под нос.

— Здорово, батя!

У забора ждал Александр. Все в той же куртке и шляпе, что и год назад. Казалось, ничего не изменилось с момента его последнего набега. Разве что взгляд стал жестче и холоднее.

— Давно не виделись! Не все стащил? — седовласый мужик с окладистой бородой развернулся и двинулся к лопате. На всякий случай.

— Батя, прости, я с миром. Ты не бойся! — Александр засеменил к огороду следом.

— С чего мне тебя бояться? А забьешь, так что ж… Я смерти не боюсь… Мать твою жаль…

— Батя, есть охота, можно чем-то поживиться?

— Пошли.

Отец повел пришельца в дом через запасной вход в темную котельную. Поставил чайник на переносную электроплитку с одной раскрасневшейся конфоркой, из небольшого холодильника достал сливочное масло и кусок колбасы. Заварил чай.

— Бать, чай-то у тебя какой?

— Черный байховый, какой же еще? Нам бы чего попроще!

— Не матушкин? Без примесей чудодейственных?

— Скажешь тоже! На кой ей меня к себе приваживать! Я ж давно сбитый летчик! Это она на других все больше опыты ставила, что до сих пор забыть не в силах окаянные поклонники ее чар волшебных. А волшебство-то — оно в чем? В траве, в зелье китайском, что источает физическое влечение до одури. Один недостаток: смердит! Но Анна палочками ароматическими придумала забивать противный смрад. Зелье-то спрятать успела, не нашли, а так бы еще какую статью прилепили судьи.

Насытившись бутербродами с горячим чайком, Александр выглядел смирно и по-доброму:

— Двухуровневая квартира в доме по улице Орловской, такое элитное жилье с прекрасной мебелью и золотыми украшениями. Конфисковали! Мне мать выдала генеральную доверенность, нотариуса специально возил в эдакую глухомань, так этой бумажкой с красивой печатью можно только в туалете подтереться! Видите ли, для договора купли-продажи в доверенности обязательно нужно указать, что сделки с недвижимостью разрешены! А зачем мне тогда генеральная доверенность нужна была? Только для этого!

Александр оглядел помещение. Глаза у него были пустые, измученные.

Устроился на старом деревянном стуле с облупившейся тканевой обивкой. Небольшое оконце, через которое едва пробивался свет; рядом на стене, вероятно, обогревающий трехэтажный коттедж газовый котел с множеством узких труб в разводке; рабочий стол, он же кухонный; посередине и в углу узкий топчан с цветной подушкой и стеганым одеялом.

— Отец, а чего здесь-то? Почему не поселишься в доме, там же никого нет? Или, может, в аренду сдал кому?

— Не мели чепухи! Кому я сдам? Пусть Анну дом ждет! Это ее творение, выстроенное с любовью. У меня все это могло быть, но я профукал! Даже строить не помогал, клал паркет ее родной брат, пока жив был. А мне досталась роль садовника! Я и служу! Авось помилуют и вернется она домой!

— С чего вдруг?

— Осталась неразгаданной загадка одна! Покровители вмешаться должны. Она же никого не назвала!

— Батя! Сколько лет живешь, а все в сказки веришь! Разбежались они и попрятались по углам! Покровители! Скажешь тоже!

Старик в видавших виды портках сел на топчан, согнувшись, достал из нагрудного кармана помятую пачку дешевых папирос, закурил смачно и спросил:

— А ты что же? Все бобылем или приблудился к кому?

— Можно сказать и так: приблудился. Есть она зазноба. — Сын еще раз огляделся по сторонам. — И как ты можешь жить в такой конуре? Как собака!

— Я и есть собака. Служивая. Верная. Заслужил, значит! — Старикан на минуту замолчал и вскоре спросил неловко: — Играешь?

— Так не за что. Не везло мне в последнее время. У тебя нет ничего в кошельке?

— Откуда у старого пенсионера?

— Отец, открой дом, поищу что-нибудь, может, продам. Деньги на жизнь будут.

— Проиграешь, поди, опять. Какое там! Ничему тебя жизнь не учит. Бросай ты это дело! Сам! Надо только захотеть!

— Учить меня вздумал? — разозлился Александр.

— Да нет, поздно уже, понимаю. И вины не снимаю с себя. Когда надо было воспитывать, я все больше с бутылкой дружил! А теперь-то чего? Пожинать плоды остается. Работать не пробовал устроиться?

— Что ты заладил? Мне в Кобрине хватило за инвалидами подтирать. Уехать хочу. Да не за что.

— Куда?

— Куда-нибудь! Опостылело все вокруг!

— Тоска от безделья все равно тебя догонит! Где бы ни был.

Сутулый пожилой человек все же открыл трехэтажные владения Анны Митрофановны, впустил непутевого сынка, как козла в огород. Тот порыскал набегом сначала в гостиной, потом заглянул в спальню, в гостевые комнаты, на кухню и прихватил пару позолоченных подсвечников да антикварные часы. Замотал богатство в льняную скатерть и скрылся с глаз, не попрощавшись.

Вера Андреевна проснулась позднее обычного. Всему виной было слишком темное хмурое утро. Тучи проплывали по небу ниже некуда, из-за сумеречной серости казалось, что до привычного подъема еще рановато. С каждым новым днем здоровье ее радовало все меньше. «Должно быть, будет дождь», — уверяла себя гранд-дама. По времени, когда начинала ныть шея с уродливым шрамом, можно было определять погоду и работать в бюро прогнозов. Не глядя в зеркало — на свое отражение вчерашняя учительница теперь смотрела крайне редко, — прошла на кухню ставить чайник. Вера Андреевна взялась готовить сырники: если раньше на это занятие не было ни минуты, то теперь можно и побаловать себя румяными кругляшками с малиновым вареньем.

Дочь Татьяна недолго горевала по женатому любовнику, списавшись с новым ухажером на сайте знакомств, укатила к избраннику за кордон. Вот и свадьба — тьфу, тьфу, тьфу — уже не за горами. Племянник, которого на протяжении многих лет Вера Андреевна тянула по успеваемости, в конце концов педагогическим советом был оставлен на второй год, а в скорости его определили в специализированный интернат из-за выявленной олигофрении. Мать его, двоюродная сестрица, в поставленном диагнозе и запущенной болезни вздумала винить тетку. Почему, мол, вовремя не заметила и не среагировала должным образом. На том все родственные отношения прекратились. Так что в гости теперь никто и носа не показывал.

С вечера учительница русского языка приготовила и старательно уложила в большие пакеты нехитрые пожитки: старые юбки, вышедшие из моды платья и некогда нарядные яркие блузки. В эту пору такой гардероб без надобности. Что-то велико, в последнее время она сильно похудела, да и носить некуда. После нанесенной травмы педагога с многолетним стажем в скорости отправили на пенсию. Заслуженная, пунктуальная, но порой жесткая и несправедливая учительница в душе не соглашалась с мнением директора, но что было делать, если не самая лестная репутация отныне бежала впереди на несколько километров.

После завтрака высокая особа с неказистым пучком на голове и крупными покатыми плечами двинулась в сторону троллейбуса, который следовал к дому милосердия. Нельзя с уверенностью утверждать, что события годичной давности наложили на нее особенный отпечаток и Вера Андреевна стала глубоко верующей, но она явно начала тянуться к нравственному очищению, воспитывая уже не молодое поколение, а исключительно саму себя. Так что положение, бесспорно, изменилось.

В дом престарелых Вера Андреевна зачастила, помогая немощным, и в этом находила упоение. Приезжая к ним ближе к полудню, она устраивалась поудобнее в большом кресле в гостиной и читала старичкам и старушкам книжки. Читала громко, с выражением. И если прежде, в школе, ее низкий громогласный тембр определенно страшил, то тут божьих одуванчиков, страдающих от частичной потери слуха и зрения, это занятие приводило в восторг, помогая отвлечься от горьких страданий и одиночества, впасть в приятные воспоминания. И Вера Андреевна при всем этом наслаждалась и отдыхала душой.

Особо бойкие, с яркими крашеными прическами бабулечки не очень преклонного возраста приносили печенюшки и угощали гостью чаем в красивых фарфоровых чашках с блюдцами. Нянечки умилялись вокруг не меньше, поскольку в те моменты, когда гостиная превращалась в большой читальный зал, они могли без помех убрать комнаты и перестелить кровати свежим бельем, хотя, стоя порой со шваброй в руках, останавливались неподалеку, вслушиваясь в аудиороманы.

Уходя, Вера Андреевна, как правило, дарила скромные подарки, называя каждого обитателя дома по имени и отчеству. Вот и теперь раскрыла пакеты с одеждой: берите, кому что нравится! Тщедушным бабулькам, накинувшимся было на разбор обновок не первой свежести, оказалось практически все не по размеру, но Мария Васильевна, мастерица-рукодельница, пообещала всем «подружкам» подогнать наряды по фигуре:

— Ушить же всегда легче, чем расшить!

Наконец Вера Андреевна, довольная, отправилась восвояси.

На остановке ждала долго. Нужный троллейбус никак не шел. Дул мартовский ветер, пронизывая глубоко, забираясь под широкое плащевое пальто. От внезапного холодного порыва женщина отвернулась, задыхаясь, и вдруг рассмотрела поодаль высокую, немного сутулую фигуру парня. Вера Андреевна испугалась, что ее заметили, отвернулась тотчас к ветру, но было поздно.

— Это кто тут у нас? Старая грымза! — Знакомец приблизился на несколько метров. — Ты еще ползаешь? И как тебя земля носит! — Школьный долговязый хулиган по кличке Кузен подходил все ближе и ближе.

«Бежать! Но куда? На остановке более никого! Что же делать?» — в оцепенении терялась в догадках пенсионерка. Сердце ее сжалось, панический страх сковал напрочь. Не в силах двинуться, она машинально руками обхватила шею. В висках застучало. От ужаса челюсть стала прыгать, отчего в тишине слышен был стук ее зубов. Перед глазами пронеслась картина того проклятого майского дня с ножом, кровью, скорой помощью, реанимацией и вынужденной немотой.

— Ну, грымза, дай глянуть на мое творение! — Кузен нахально одной рукой вцепился в повязанный на шее платок и потянул его на себя, а другой убрал сложенные руки Веры Андреевны в сторону.

— Нет! — попыталась крикнуть женщина, но получилось одно мычание.

Хулиган открыл место шрама и присвистнул:

— Хорошо же я тебя отделал! Красиво! А мог бы вообще убить! Пара сантиметров в сонную артерию — и хана! — захохотал Кузен. — Кого ты там назвала? Кирсанова? О! Тогда бы мальцу вышку дали! А так восемь.

— Прошу тебя! Не надо! — взмолилась хрипло, наконец, Маликова.

— И правильно! Молчи, тварь! Не то племяша твоего из школы…

— Его и так выперли. Сразу после меня! — она смотрела на него жалобными глазами.

— Что же, туда ему и дорога! Ну, ведьма старая, ежели рот откроешь, я ведь и повторить могу! И тогда уж точно прирежу! Чтобы не дай Бог опять не стала издеваться над детишками! А ну, кошелек давай сюда!

На город опускались сумерки. К остановке приближался троллейбус.

— Нет ничего, прости Господи! С работы уволили, пенсия одна, никто не помогает! — взмолилась учительница.

— Значит, заработала ты такой заслуженный отдых! Ну бывай! Грымза! — рассмеялся Кузен и вскочил в приехавший троллейбус.

Вера Андреевна осталась одна. Присела на дощатую скамейку, опустила веки и застыла. Троллейбусы приезжали, останавливались, двери салонов открывались и закрывались, прохожие сновали туда-сюда, пассажиры спешили и толпились вокруг на остановке. Позади за пустырем хмуро серели высокие голые садовые деревья. Похолодало, вокруг стало мрачно и зыбко, вдалеке чернели высотные дома, сливаясь с темным небом, но сгорбленная фигура в плащевом пальто не двигалась.

— Женщина! Что с вами? Вам плохо? — спросила молодая мамаша с коляской.

Ответа не последовало. Мамочка дотронулась до плеча Веры Андреевны, но тело в пальто повалилось на скамью без чувств.

Об авторе

Ксения Васильевна Бахарева

Более тридцати пяти лет работала на белорусском телевидении. Автор и режиссер-постановщик документального цикла «Каникулы в историю» с народным артистом России Александром Галибиным (2012–2017). Создатель хроники криминальных происшествий «Зона X» (2000), документальных телепроектов «Преступления века», «Несекретные материалы», автор более ста документальных фильмов, в том числе полнометражного документального фильма «Притяжение Альберта Вейника», удостоенного награды Нью-Йоркского фестиваля лучших кино и телефильмов (2014). Лауреат Международного фестиваля «Золотой Георгий» (2006), Международного фестиваля кино и телепрограмм «Правопорядок и общество» (2003), Международного фестиваля «Детектив-фест» (2001), номинант Международного фестиваля «Златна ракла» в Пловдиве (2006).

Автор нескольких детективов. Книги «Кооп стоп» (2019), «Блуждающий бумеранг» (2022), «Хмельной транзит» (2023), «Тень олигарха» (2024) вышли в издательстве «Четыре четверти».

Член Союза писателей Беларуси.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.