Горький вкус свободы

Глава 1

Я сижу на подоконнике в рекреации лицея и зачем-то внимательно наблюдаю за тем, как в воздухе кружит снег. «Интересно, что надо курить, чтобы жить и создавать семью в городе, в котором восемь, а то и десять месяцев зимы?», – с досадой думаю я.

– Ты идешь? – спрашивает Вика, и я вздрагиваю от неожиданности.

– Звонок, – повторяет старшеклассница, дотронувшись до моего плеча.

Пятью минутами ранее мне позвонил Дима и спросил, не знаю ли я, где Саша. Кажется, впервые в жизни у парня недоступен телефон, а сам он без предупреждения не пришел на совещание.

Хочется предложить прогулять урок, но я знаю, что Вика не будет в восторге от этой идеи. Слишком правильная: даже тошно.

Нехотя, направляюсь в класс.

Как назло, Ангелина Васильевна называет мою фамилию.

– Какие преимущества и недостатки горизонтального бурения Вы можете назвать?

Сейчас меня выводит из себя даже то, что преподы из универа обращаются к нам на «Вы». Профильный класс, в котором, помимо общеобразовательных предметов, мы изучаем основы геологии, прикладную физику, математическое моделирование в нефтяном деле, а также ходим на экскурсии на предприятия. Мама отправила меня сюда насильно, хотя я миллион раз ей говорила, что это не мое.

– Раз поступила, значит, твое, – строго заметила она тогда, добавив, что я вырасту и еще скажу ей «спасибо».

И какого черта препод спросила именно это? В детстве Саша написал письмо президенту, в котором заявил, что «изобрел» горизонтальное бурение. Когда подросток рассказывал мне об этом, я еще не понимала технических деталей, но звучало все это очень мило. Наивный, увлекающийся, любознательный. Пожалуйста, пусть окажется, что ничего фатального не произошло.

– Одни недостатки, – раздраженно бросаю я и выбегаю из класса вся в слезах, на ходу забрасывая в сумку тетрадь.

После всего, что случилось, мне кажется, что в любом виде и способе бурения, – как и в этом городе, стране и жизни, в целом, – есть одни недостатки.

Наспех накинув на плечи пуховик, я выбегаю на улицу. Дрожащими то ли от холода, то ли от волнения пальцами набираю Диму и спрашиваю, не нашелся ли Саша. Получив ответ, я прошу парня подъехать к его дому. У меня есть ключи от квартиры, но одна заходить внутрь я боюсь. Без особого энтузиазма (парень уверен, что я делаю из мухи слона) Дима соглашается помочь. Встречаемся у ворот жилого комплекса. По пути спрашиваем вахтершу, не замечала ли она чего-то подозрительного. Все было, как обычно. Заходим в квартиру, Диму я пропускаю первым. Внимательно осмотрев помещение, я нахожу чашку с недопитым капучино, которая стоит рядом с ноутбуком на журнальном столике в гостиной, и джинсы, которые валяются на кровати в Сашиной комнате. Все это кажется странным, так как обычно у парня идеальный порядок. Дима жалеет, что вообще позвонил мне сегодня днем. Не думал, что я так среагирую. Просит закругляться и не накручивать себя. Обещает сразу же сообщить, если что-нибудь прояснится. Мы закрываем квартиру и спускаемся к его машине.

Дима садится за руль и, как ни в чем не бывало, включает музыку.

– Тебя домой отвезти? – спрашивает он, когда мы тронулись.

– Да, – отвечаю я, хотя его спокойствие бесит меня все сильнее. – Спасибо.

***

Придя домой, включаю компьютер и нахожу телефоны моргов. Представляясь Сашиной невестой, обзваниваю все подобные учреждения. Я специально начала с самого страшного и только благодаря этой решительности после первого акта холодных звонков почувствовала себя чуть легче. Бесцельно пролистав ленту новостей ВКонтакте, я перехожу ко второму отделению – полицейские участки. И к третьему: изоляторы временного содержания. Остались только больницы – самый легкий акт поисков пропавшего человека. Я оставила его на десерт, но, похоже, время для него пришло. И снова мимо: у части поступивших были с собой документы, другие – совсем не похожи на Сашу.

Потерянное время. Легче не стало. Больше звонить некуда.

***

Я познакомилась с Сашей, когда училась во втором классе.

В тот день старшеклассники со всего района писали олимпиаду по математике в здании нашего лицея, и учителя напоминали о необходимости соблюдать тишину. После двух все вернулось в прежнее русло: часовая прогулка, обед, факультатив по риторике, дополнительные занятия, выполнение домашних заданий… Вику забрали около пяти, Лену ближе к шести. Группа продленного дня работала до семи, но почти всех детей забирали раньше, а потому последний час тянулся невыносимо медленно. Пашу встретили пятнадцать минут седьмого, и я осталась одна. Нельзя сказать, что мне было обидно, – в конце концов, это был мой выбор, поскольку от няни я отказывалась, – просто это как-то противоестественно, что ли. Быть чуть ли не единственным ребенком там, где большую часть дня носится больше тысячи школьников разных возрастов, характеров, судеб… Стеснительных первоклассников и не самых доброжелательных четвероклассников, часть из которых не считают зазорным пугать малышей. Подростков, которые в понедельник выглядят как готы, в субботу как эмо, а в следующую среду и вовсе решают стать формалами. Таких разных нас объединяло только то, что мы были первым поколением, которое не помнило Советского Союза. Некоторые старшеклассники родилась еще там, но с азбукой все мы знакомились уже в новой стране.

Марина Николаевна проверяла тетради. Я достала из ранца, на котором были изображены далматинцы, книгу о Гарри Поттере, но глава, на которой я остановилась в прошлый раз, не слишком увлекла меня, а потому я вскоре отложила книгу и сказала учительнице, что пойду поиграю в холле. Выйдя из класса, я какое-то время бесцельно болталась по опустевшим и ожидаемо тихим коридорам первого этажа. Наверх младшеклассникам подниматься было нельзя (там учатся старшеклассники), но я знала, что меня никто не накажет, да и не было сейчас там ничего такого, что могло бы испугать. Кроме того, одна из маминых подруг постоянно говорила, что я слишком осторожная и правильная и считала, что мама меня неправильно воспитывает. Дескать, дети должны исследовать мир, лазить по деревьям, собираться в заброшенных зданиях… Подойдя к лестнице, ведущей наверх, я набрала в легкие воздуха и… переступила черту закона. Второй этаж выглядел так же, как первый. В центральной рекреации висела доска объявлений: там можно было ознакомиться с текстом гимна, посмотреть, как выглядят флаг и герб, а также прочитать их описание. В прошлом году нас водили сюда всем классом, вспомнила я. В холле, который располагался слева, находились компьютерные кабинеты (в них занимались с пятого класса), а потому эти помещения были с железными дверьми. Справа – кабинеты обществознания, экономики и психологии, прочитала я на табличках. Спереди центральный холл заканчивался узким коридором, в котором расположились классы физики, химии и биологии. Третий и четвертый этажи выглядели не так, как первые два. Там было только две рекреации, соединённые между собой узким коридором. Закончив исследование, я уже хотела было спуститься вниз, но потом подумала, что без обследования туалетов моя экскурсия по родной школе будет неполной, а потому свернула влево и дошла до того места, где рекреация становится уже. Туалеты – для мальчиков, девочек и учителей – были расположены в конце коридора. Уборная выглядела точно так же, как наша, разве что унитазы и раковины были выше. Возвращаясь назад, я услышала, что из туалета для мальчиков доносится какой-то звук: стон или плач. Набравшись смелости, я толкнула дверь и заглянула внутрь. Кажется, было пусто.

– Кто там? – тихо спросила я и тотчас об этом пожалела, ибо вопрос сразу же показался мне невероятно глупым. Очевидно, что в туалете для мальчиков-старшеклассников могут находиться только эти самые подростки, которых я в глубине души побаивалась, хотя они никогда не обижали меня.

Открылась дверь одной из кабинок, и несколькими секундами позже в коридор вышел незнакомый мальчик, который выглядел лет на двенадцать. Он был одет в черные брюки и туфли, белую рубашку и темный пиджак, который был расстегнут. Подросток дрожал всем телом, а по его лицу градом катились слезы.

– Почему ты плачешь? – немного испуганно спросила я, внимательно разглядывая его.

Выяснилось, что сегодня у него умерла мама. Вернее умерла она еще полтора дня назад, но стало известно это только днем, так как она жила одна. Оказалось, что Саша учится в восьмом классе и он из детдома. Просто писал у нас олимпиаду по математике. В смерти мамы винит себя, так как ее можно было спасти, если бы он не «свалил на все готовое» три года назад, бросив ее одну. Женщина выросла в советском детдоме, окончила какой-то техникум и даже успела поработать несколько лет на каком-то заводе. Потом родился Саша, она потеряла ту работу и всю его сознательную жизнь трудилась уборщицей в нескольких умирающих бюджетных учреждениях. Трудилась за копейки.

Саша приземлился напротив меня и говорил-говорил-говорил… Сбивчиво, смотря в пол, постоянно всхлипывая и ковыряя ногти. Впервые в жизни я решилась сесть на пол, хотя мама всегда говорила, что я могу простудится или испачкать одежду.

Мальчик перешел в пятый класс, когда погиб Мишка – его лучший друг из достаточно обеспеченной по меркам Орехово (это поселок городского типа в 400 километрах отсюда) семьи. Когда Мишка был жив, то делился с ним едой и деньгами. Карманными маленькими деньгами, которые платил отец Мишки за успехи сына в учебе. Мишкины родители Сашу ненавидели и даже запрещали им вместе играть. «На то была причина», – подчеркивает Саша, но наотрез отказывается назвать ее.

– Когда Мишка умер, просто было нечего жрать. Мне терять уже было нечего. Просто нечего. Мама отдавала ползарплаты всяким мошенникам и коммивояжёрам, – я не стала спрашивать, кто это, – могла просто взять и потерять деньги или забыть, куда их положила и все…Это пиздец полный… извини, что матерюсь… – Саша впервые поднял голову и кинул на меня короткий взгляд, а я не стала говорить, что это первое матерное слово, которое я услышала. – Я ее любил, просто потому что у нее, кроме меня, никого не было… Хотя бы поэтому, наверное, любил… Или заставлял себя ее любить… Я не знаю… Через несколько дней после того, как умер Мишка, я сварил борщ, когда она была на работе… Когда она пришла, я налил ей суп, дал хлеба и сел напротив. Она даже не спросила, ел ли я, не спросила, почему я себе не налил (я знал, что этого супа должно хватить на неделю, так как ингредиенты для него были куплены на последние деньги, а второго у нас вообще не было)… Просто поела и все, будто я не человек. Никогда не спрашивала, как у меня дела в школе, не интересовалась, откуда я беру деньги… Я сказал, что Мишка погиб… Она спросила, кто это, хотя я часто ей рассказывал про него… Я разозлился и ничего ей не ответил. На работу меня никто не брал… Не потому что маленький, а потому что меня все там ненавидели… Говорили, что я буду воровать… На самом деле я в жизни ничего не украл…

На следующий день Саша приехал в ближайший к поселку город, спросил у прохожих, как найти детдом, пришел туда и сказал, что мама его не кормит, не ходит на родительские собрания, не покупает учебники и даже не знает, западнее или восточнее Москвы находится наш край. В итоге, маму лишили родительских прав, а его поместили в детдом в нашем городе, потому что в том не было мест.

– Я думал, что она не поймет, что я от нее отказался, а она поняла… Стыдно было очень. В глубине души. Но я думал, что вырасту, окончу институт, буду нормально зарабатывать и свожу ее тогда в Париж или еще куда-нибудь, куда она захочет… Объясню, что это просто формальность и на самом деле она по-прежнему моя мама. Была какая-то надежда на то, что она хотя бы когда-нибудь почувствует себя счастливой…Хотя бы чуть-чуть… Хотя бы на мгновение… А сегодня днем мне позвонили и сказали, что она мертва… И… Я не знаю, как с этим дальше жить… Не потому, что буду по ней скучать…. Хотя это, может, тоже, конечно… Просто обидно очень, что все так быстро закончилось, и я теперь не смогу сделать ничего хорошего для нее… Чувствую себя последним подонком… Хочу повеситься, потому что это невыносимо, но не могу, потому что не хочу, чтобы у воспитателей и директора были из-за меня проблемы … Они не виноваты, что моя жизнь – говно, у них тоже есть свои дети и им не нужны лишние возможные проверки и другая головная боль…

В этот момент я в ужасе вспоминаю, что нахожусь на запретном этаже. Я зачем-то крепко беру Сашу за руку (он не сопротивляется), иду прямиком в наш класс и объясняю Марине Николаевне, что это Саша, который писал днем у нас олимпиаду по математике, но у него умерла мама, поэтому он задержался. В этот момент звонит моя мама, говорит, что она скоро будет и просит, чтобы я одевалась сама и выходила. Она встретит меня у калитки, так как у нас вечером еще будут гости и надо торопиться. Я смотрю на Сашу мокрыми от слез глазами, затем – на учительницу, которая пытается успокаивать Сашу. Потерянно отхожу от мальчика, убираю в ранец книгу, забираю со спинки стула пиджак и снова встревоженно смотрю на Сашу. То ли я не хочу остаться без него, то ли боюсь за него, то ли просто хочу спросить, как ему живется в детдоме, но почему-то стесняюсь.

– Спасибо, что выслушала, – тихо говорит Саша, подойдя ко мне и крепко обнимая.

***

В тот вечер я долго не могла уснуть. Перед глазами стояло плачущее лицо подростка в очках и шрамом на лбу в виде молнии. Только сейчас я поняла, что он немного напоминает Гарри Поттера и захотела, чтобы Саша жил у нас. Во что бы то ни стало. Что это было? Жалость? Сочувствие? Глупость? Пресловутое желание сотворить добро по сути чужими – мамиными – руками? Симпатия? Привязанность? Любовь? Жажда приключений и больших перемен? Мечта о старшем брате? Мечта, которой в естественных условиях не суждено было сбыться.

Сначала мама и слышать ничего не хотела. Мол, усыновление – это очень важное и сложное решение, на которое она не готова, не говоря уже о том, что подросток, наверняка, не захочет в семью. Она подчеркивала, что много работает, а потому об этом не может идти и речи.

Поздними вечерами я, лежа в постели, прислушивалась к маминым телефонным разговорам с подругами, пытаясь разузнать обстановку и истинное положение вещей. Однажды мама сказала тете Оле, что детские дома сейчас в хорошем состоянии, там сделан евроремонт и есть компьютерные классы, детьми там занимаются, и даже регулярно возят на море. Многие воспитанники, по маминым словам, поступают в вузы. Не знаю, что ей ответила подруга (видимо, что-то возразила), но мама согласилась с тем, что дети там очень травмированные, а потому им лучше оставаться в учреждении. Мама считала, что сотрудники подобных заведений скорее им могут помочь, так как они «учились этому пять лет, а я – нет». Заканчивался разговор словами о том, что одно дело малыши, которые нуждаются в любви и ласке, а другое дело подростки. Так или иначе, взрослые сошлись во мнении, что Саше, определенно, в детском доме будет лучше и единственное, что можно сделать для него, так это найти и оплатить хороших репетиторов, которые подготовят его к экзаменам и поступлению.

Несмотря на то, что о сиротах и сиротских учреждениях я тогда знала немного, причем исключительно из художественных книг и фильмов, мамина позиция мне не нравилась. По моему скромному мнению, у нас было все для того, чтобы усыновить Сашу. Мы жили в просторной четырехкомнатной квартире в новом жилом комплексе с охраняемой территорией и подземным паркингом, мама работала экономистом в крупной нефтяной компании, а само черное золото во времена моего школьного детства стоило очень дорого. Это ли не причина сделать хоть одного человека на этой планете капельку счастливее?

Просьбы превратились в нытье, слезы – в истерику. Мама говорила, что я прошу невозможное и взамен предлагала что-то более реальное. Внеочередную поездку в Диснейленд, новую одежду для Барби, собственный компьютер, отпуск в Египте перед Новым Годом. Более того, она даже разрешит мне погрузиться с аквалангом под воду. Да что там дайвинг? Теперь она была готова даже на лабрадора: не сейчас, конечно, но через несколько лет. В который раз доказывала, что у Саши все хорошо и никакие Дурсли его не третируют. С чего она это взяла, оставалось непонятным.

Не знаю, чем бы закончилась вся эта история, если бы не акция в ТРЦ, так удачно подвернувшаяся мне под руку в конце октября. Волонтеры призывали жертвовать деньги на оплату работы больничных нянь для детей-сирот. Сердобольные граждане останавливались, порой что-то уточняли. Некоторые спорили, другие – возмущались: «Детдома финансирует государство, лечение у нас в стране бесплатное. Для сирот – тем более. Какие еще деньги? Какие няни?»

Помню, как молодые люди объясняли, что к домашним детям, если те попадают в больницу, приходят родители. К сиротам – приходить некому.

У стенда мы встретили тетю Свету. Взрослые разговорились: давно не виделись. Обсудив окончание четверти и планы на каникулы, они перешли к менее насущным вопросам. Оказалось, что благотворительную организацию, которая проводит эту акцию, тетя Света знает давно. Говорит, что им можно доверять. Мама отправила меня на батут, а сама с подругой купила кофе и зацепилась языками. Надолго. Иногда я подбегала к ним по надуманным поводам и терлась около столика, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу. До меня доносились отрывки встревоженных фраз: о карательной, как я теперь понимаю, медицине, которая жива до сих пор, о десяти процентах и чем-то еще.

По дороге домой я задремала. Когда проснулась, мы почти подъехали к дому. Мама, наконец, сама спросила о Саше. Заинтересованно и даже серьезно. Только сейчас мне стало понятно, что я не знаю ни его фамилии, ни даже номера детского дома, в котором он растет. Я была уверена, что детский дом в Пудрово один, но оказалось, что их четыре. Тем не менее Саша, фамилия которого, как выяснилось, Травин, нашелся быстро. Я знала, что радоваться рано. Мама уверяла меня, что, в первую очередь, надо убедиться, что сам Саша действительно хочет в семью. Во-вторых, надо будет решить проблемы с документами. Оформить множество бумаг, получение многих из которых возможно только в рабочее время, а потому ей придется потратить на всю эту волокиту часть отпуска.

Вскоре мама съездила в детдом. Меня с собой не взяла, объяснив, что это – «не место для детей». Эта фраза окончательно убедила меня, что современные детские дома ничуть не лучше приютов Викторианской эпохи, о которых я читала в книгах для девочек, а потому надо добиваться того, чтобы Саша жил с нами.

В конце декабря мама оформила гостевой режим: жалкое подобие опеки, но только на выходные или каникулы. Я ликовала. Мне казалось, что гостевой режим обязательно перерастет во что-то большее, только вот мама, кажется, так не считала, о чем и заявила Саше – без купюр – утром в субботу, вскоре после того, как привезла его домой. Убедившись, что ему объяснили, что такое гостевой режим, она зачем-то снова разъяснила его суть, подчеркнув, что он хороший мальчик, но брать его под опеку она не собирается. После этого мама поинтересовалась, не обижают ли его в детдоме.

Я предложила поехать на горнолыжный курорт, но Саша сразу заявил, что максимум, на что он способен, – это посмотреть, как мы катаемся. Мамино предложение нанять ему инструктора было воспринято в штыки, а потому от идеи активного зимнего отдыха пришлось отказаться, так как беговые лыжи и коньки также не были Сашиной сильной стороной. Скрепя сердцем – на дворе стояла ясная снежная погода – мама согласилась на боулинг. Нельзя сказать, что Саша был гуру бросания кеглей, но, по крайней мере, он не боялся этого.

В воскресенье я проснулась в пять утра от какого-то шума. Натянув домашние джинсы и футболку, я выглянула в коридор, не понимая, что происходит. На кухне вовсю хозяйничал Саша: занавески были сняты, все вещи с подоконника переложены на стол и на тумбочки, сам подоконник блестел от чистоты, на рабочем столе я заметила около десяти стаканов со свежевыжатым соком, работали духовка (в ней пеклись песочные корзиночки) и посудомоечная машина.

– Прости, разбудил? – смущенно спросил Саша.

Я кивнула.

– Хочешь понравится?

– Обратно не хочу, – тихо ответил мальчик.

– Там плохо? – встревоженным шепотом спросила я,…