И так было каждый день

Анна АДАМОВИЧ

И ТАК БЫЛО КАЖДЫЙ ДЕНЬ

Записки Анны Митрофановны Адамович, матери писате­ля Алecя Адамовича, не предназначались для печати. Перед автором стояла простая цель: рассказать, по возможнос­ти, подробнее о годах подполья и партизанской борьбы, о людях, с которыми довелось вместе воевать. Перенести на бумагу то, о чем не однажды рассказывалось и вспоми­налось. В том, что замысел осуществился, несомненна роль самого Алеся Адамовича: не так легко неискушенному в литературном творчестве человеку взяться за перо и опи­сать пережитое в годы Великой Отечественной войны. Именно он настоял на общей значимости личного опыта, убедил в его особой ценности. Увы, понятия «магнитофон­ная литература» тогда еще не существовало! Тем доро­же и понятнее написанное неопытной рукой.

Из автобиографии Алеся Адамовича известно, какую роль в создании его романов «Война под крышами» и «Сыновья уходят в бой» сыграла мать Анна Митрофановна. «Оказа­лось, — отмечал он, — что я даже собственную мать по-настоящему не знал. Любил — и только. А как человека увидел и понял, когда началась страшная жизнь. Если мне что и удалось в романе «Война под крышами», то это по­тому, что раньше эту книгу мать написала собственной жизнью». И именно образ матери сильнее всего впечатля­ет в романе, потому что в годы войны не было ничего страш­нее, чем лицо матери, на глазах у которой убивали ее де­тей или ее дети воевали, а значит — тоже убивали. Это ощущение ярко выражено в эпиграфе к роману, в словах, ставших общеизвестными: «У войны не женское лицо. Но ничто на этой войне не запомнилось больше, резче, страш­нее и прекраснее, чем лица наших матерей».

Личный опыт подростка-партизана Алеся Адамовича обогащался за счет «семейной» памяти, когда потрясающие подробности, фамилии, даты, места боев, события вспоминались и уточнялись вместе с матерью Анной Митрофановной, старшим братом: Женей — Евгением Михайловичем, дядей Антоном — Антоном Митрофановичем Тычиной, тетками — Софьей Митрофановной Шуст и Зинаидой Митрофановной Жариковой. А кроме того еще были «отрядные» воспоминания, когда на традиционных партизанских встречах собирались оставшиеся в живых друзья по борьбе с фашизмом (имена многих из них названы в записках А. М. Адамович) и совместно воссоздавали с разных точек зрения объективную картину происходящего. Именно это — личная точка зрения не только непосредственного, но и одного из центральных участников события — и вызывает особый интерес к повествованию.

В финале романа Алеся Адамовича «Сыновья уходят в бой» приводятся (по памяти, потому что текста записок еще не существовало) отдельные фрагменты «внутренне­го монолога» главной героини Анны Михайловны Корзун, прототипом для которой послужила Анна Митрофановна Адамович. У читателя, знакомого с творчеством писате­ля, есть возможность сравнить документальные воспоми­нания и художественный текст и сделать свои выводы. У каждого способа воспроизведения действительности есть свои преимущество. Очевидно, и недостатки, которые, как известно, являются продолжением преимуществ.

Михась ТЫЧИНА

I

Началась война 22-го июня, а 20-го были получены медицин­ские товары и много перевязочного материала в аптеку. 22-го утром я была как раз на аэродроме у Миши, впервые в жизни увидела, как сбрасывали бомбы. Муж меня проводил до центра города, на прощание сказал: «Иди домой и ждите результатов решения, как быть с семьями, у телефона». Дети сидели по очереди, было сказано: «Вот придет за вами машина. Ничего не берите, только оденьтесь». Мы приготовились. Через несколь­ко часов позвонил: мы улетаем, семьи остаются, а вы добирай­тесь к брату Антону, дальше Березины немца не пустят. Уехать нам не удалось, и мы назавтра ушли к Левковичу на поселок.

Часть вещей перенесла в аптеку. Закрыла окна на болты. Оста­лись старики, не захотели к Левковичам — пожалели вещи. Прожили на поселке три недели, наблюдали за движением ма­шин из жита, которое росло вдоль шоссе — двигались медлен­но, как на парад, никого не трогали. Потом поступил приказ всем вернуться по месту жительства, и мы вернулись в поселок. Пер­вое, что я обнаружила — это разгром аптеки: взяты были мои вещи и все аптечное, т. е. хозяйственные товары, перевязочные материалы, нужные и понятные медикаменты, а непонятные высыпались на пол — взяты банки, вообще было столпотворе­ние. В тот же день вызвали меня в волость. Там были два немца, один врач и переводчик: «Мы хотим посмотреть аптеку». Заш­ли, ужаснулись. Прочли оставшиеся штанглазы и ушли, не взяв ничего.

Движение машин стало меньше, а то ведь шли сплошные колонны и днем и ночью. Переходить через улицу было запре­щено.

Жили около шоссе. И вот стали двигаться беженцы — пеш­ком. Ежедневно заходили десятки человек, каждый просил еды, хлеба не было, приходилось вставать в часа четыре и печь ола­дьи, блины. Запасы картофеля были и муки тоже. Отказать в крошке еды невозможно было, глядя на страдальческие лица, в основном женщины с детьми, подростки. И вот однажды вижу — мимо окна кухни прошел дедушка-нищий с сумой, слышно — открыл дверь и не заходит. Я сама открываю кухонную дверь и говорю: «Заходите, дедушка». Встречаю как будто знакомый взгляд, но не узнаю. А он и говорит: «А она по-прежнему гостеп­риимна». Зашел, и оказывается — друг моего мужа, и вообще бывал неоднократно у нас, помню, с собакой-овчаркой. Он не­долго работал директором в совхозе Заволочицы, а потом уехал куда-то. Фамилию не помню — что-то «Денисовское». Разгово­рились — путь держал на Дойничево, т. е. знакомые места. С ним еще был человек, но он его оставил на улице и на мою просьбу зайти и ему, он сказал: «не нужно». Посидел недолго. Дала ему кое-что из еды, пожелал успеха, вселил надежду на скорый ис­ход войны, на встречу с Михаилом Иосифовичем, расспросил подробно о составе семьи, что будем делать и т. д. Конечно, он был послан с особым заданием в тыл врага. Это мои предполо­жения. Провожать на улицу он тоже не разрешил. В последую­щем, мне кажется, этот второй и был тот «Виктор», который вызывал меня в Дойничево и дал мне денег, главное, я не знала его, а он знал все про меня, семью, мужа и т. д. Но это мое пред­положение, так как я ни с тем, ни с другим никогда больше не встречалась и по сей день не знаю, живы ли? Но мне кажется, если бы были живы — дали бы знать о себе.

В октябре 1941 г. состоялась встреча на опушке леса в Дойничеве с подпольщиком по имени «Виктор». Вызвал на эту встречу в район совхоза Дойничево Гутковский Карл. Через него, «Виктора», было получено задание открыть в поселке аптеку. Получила пропуск в комендатуре в Бобруйске, и там через посредство врачей Чайковского и Кавелича, которые возглав­ляли в то время медслужбу в городском управлении, глав. вра­чом полевой комендатуры было подписано разрешение на от­крытие аптеки. Предварительно мною было подписано обязательство не отпускать медицинские и перевязочные мате­риалы подозрительным лицам, т. е. партизанам, а в случае не­повиновения буду караться по закону военного времени. И вто­рое — вести полный учет расхода медикаментов согласно рецептам, выписанным врачами, работавшими в то время. По­лучать медикаменты я была прикреплена к аптечному складу. Список на мед.товары состоял из самого минимального коли­чества, особенно перевязочные материалы и обезвреживающие, как-то: йод, перекись, риваноль и т. д. Работники склада внача­ле были в основном врачи, фельдшеры, военнопленные. Из них запомнились: Сорокин, Мышкин, Цветков. Они очень голодали, как и все военнопленные. Я им привозила продукты, а они мне по силе возможности доставали нужное для передачи партиза­нам (так как сэкономить из получаемого по списку невозможно было). Приходилось покупать на базаре у врачей. Потом врачи-военнопленные были расформированы по лечебным учрежде­ниям. Позже через Кучугуру связалась с аптекой по улице Бахарева. Там работала Дятлова Надежда Денисовна, которая помогала бобруйским подпольщикам (Баглай, Филипчик Анас­тасия Григорьевна). Медикаменты переносила сама, шла в де­ревню под видом обмена вещей на продукты в дни явок. Квар­тиры явок от бригады «Котовского» находились в д. Глуша (Храмеля Владимир), в д. Боярщина (Рыбак Мария Ивановна), в д. Корытное — Катя Самойлович (лаборантка глушанской боль­ницы), в поселке Новинка — Лещун Артем Вас. Квартиры явок от партизан бригады «Пархоменко» — в поселке Ляды (Горбель Александр), в дер. Круглониво (Кричевцов Павел Ив.), в пос. Зорька (Вечера, забыла имя-отчество). Часто ходила вме­сте с Коваленко Мих. Ануфриевичем. Он под видом служебных дел полиции, а я, как и писала, с отрезами материала для об­мена. Однажды ехали с Красной Зорьки на лошади и наткну­лись на засаду полицейских, были обстреляны, пули мимо про­свистели. Коваленко узнал — крикнул: «Что своих стреляете?» Объяснил им причину задержки, а я показала свои продукты.

Запомнился случай явки с шашуровцами. В этот день я и Коваленко были приглашены на свадьбу к начальнику полиции, а нас ждали в д. Глуша. И вот, споив наповал свадебное начальство, нам удалось уйти. Коваленко был музыкантом свадьбы, а я — почетная гостья, и нас очень удерживали. И вот мы идем, волосы дыбом, а вдруг за нами следят, а мы опаздываем, что не положено дисциплиной. Ночь была лунная, подходим к деревне. Нас встречают в маскхалатах партизаны — пароль был «Полина». Отчитали нас как следует. В квартире явки ждали Светозаров, Поляков. Кроме медикаментов я принесла баноч­ку меда, а Коваленко — несколько гранат. Гранаты, тол и мне приходилось носить.

Помню, один раз мы с врачом Костюкевич Полиной несли кроме медикаментов гранаты, тол, переданные нам Коваленко Михаилом. И мы несли их очень осторожно, боялись лишний раз шевельнуться, чтобы не взорвались, потели, охали, пока добрались до Боярщины. Костюкевич по договоренности с партизанами и с разрешения комендатуры — по закону — вскоре была вызвана к больной роженице в д. Забудьки. На обратном пути встретили партизаны, остановили подводу, «стянули с под­воды врача, изругали и повели в лес». Так надо было, ведь ее сестра с семьей жила в п. Глуша. Подводчик, по наущению парти­зан, примчался в комендатуру, в больницу, что, мол, горе ка­кое, взяли врача, избили и т. д. Я, конечно, в курсе была. А попрощались мы с поцелуями и объятиями. Семью не тронули. Она ушла позже с моим шурином Шустом, сестрой и девочкой. Костюкевич погибла, ее поймали, вернее, она была тяжело боль­на, лежала в землянке и во время блокады ее не успели выне­сти, ее замучили, изувечили страшно. Шашура тоже был ранен и покончил с собой.

Еще была связная, очень смелая, исполнительная и наход­чивая. Это Комаревич Ксения Антоновна, учительнциа из д. Забудьки. Она безоговорочно, быстро выполняла задания от отрядов «Котовского» и других проходящих групп.

Лещун Артем Вас. был незаменим своей находчивостью, из­воротливостью, умением подойти, уговорить любого полицейс­кого — это был артист. Вот характерный случай. Комаревич послали со срочным требованием: камфоры в ампулах для ти­фознобольного. Это требование было написано на тонкой бу­мажке и вложено в тонкую стеклянную трубочку, как короткий мундштук. И она эту трубочку вложила, вернее, зашила в ман­жет пальто мехового. Но уже налажена была слежка за людь­ми, которые заходят в амбулаторию и аптеку, а это было в одном здании, и никто не имел права заходить без пропуска коменда­туры. Больной шел сперва в комендатуру. По шоссе вдоль ап­теки патрулировал полицейский. Обойти пропуск нельзя было, да и мы, работники, строго придерживались этого запрета. И вот Комаревич — благо, на тот момент заболел зуб, с флюсом, — наложив теплую повязку, явилась в комендатуру. Ее прове­рили в сущности заболевания и дали пропуск. Она шла мимо окна аптеки, и я поняла, что основной визит ко мне, но зайти невозможно, так как за ней следовал полицейский. Но вдруг полицейский захотел прикурить и остановился около наружной двери входа в амбулаторию. А проходить нужно было через общую комнату-кухню. К счастью, в кухне (это ожидалка) ни­кого не было. Она тут же выдернула мундштук и положила на пол вдоль порога. Ей оказали помощь, и она ушла в сопровож­дении того же полицейского, а я тут же зашла в кухню и обна­ружила нужное, прочла — необходима камфора. Приготовила, заложила, как говорят, за пазуху и жду Лещуна. Я знала, да и всегда так было, шел напролом он. Через час-два вижу: идут по шоссе несколько человек. Присматриваюсь: Лещун, его ве­дут под руки, а он стонет отчаянно, приседая к земле. Напро­тив аптеки его «хватила судорога» — артистически, и он начи­нает молить полицейского: «Братка, не дойду до комендатуры. Разреши сесть на крыльцо аптеки». Полицейский разрешил и даже разрешил врачу выйти и сделать укол морфия. Боль ути­хает, Лещун лежит около крыльца, и опять просит того же по­лицейского разрешить мне положить ему грелку. Полицейский разрешает, и — вот удобный момент, — я одновременно вло­жила в один из карманов приготовленный пакет с камфорой. Спустя некоторое время наш Лещун встал, поблагодарил и даже поцеловал руку полицейскому, сказал, что завтра принесет чет­вертинку.

Таких случаев много было. Как-то на квартире явки д. Бояр­щины у Рыбак Марии Ив. партизанами бригады «Котовского» был вручен сверток листовок и выписка из строго секретного приказа главнокомандующего германскими войсками по особому направлению и в отношении действия облавы, вернее, засад на партизан. И поручено было подложить в кабинет — или рядом — коменданта. Это сделал наш подпольщик Коваленко М. А. Мне без надобности нельзя было зайти. Наутро обнаружили. Были вызваны каратели с собаками. Сделали построение всех полицейских, в том числе и Коваленко и других работников, обслуживающих здание, проверили лиц, приходивших накану­не, и тоже поставили, и собаки стали обнюхивать. Я все это наблюдала от своего дома, а жили мы через дом от комендату­ры. Состояние мое было жуткое — боязнь за Коваленко. И представьте, собаки ни на ком не остановили свой нюх. Была усилена охрана комендатуры. Чтобы зайти, нужно было прой­ти несколько постов, которые обыскивали и т. д.

И вот через несколько дней кто-то им донес, что партизаны приедут за мукой на мельницу в Дойничево, а это партизанам иногда удавалось. Это ведь только 3-4 км от гарнизона. Кова­ленко сообщил мне время, когда немцы с полицейскими долж­ны засесть в засаду. Я ночью взяла банки кровососные, пошла к Лещуну под видом, что к больной (если меня остановят), со­общила Лещуну, а он пошел с этим заданием в Дойничево и предупредил об угрожающей опасности. Там тоже был связной нашего подполья мельник Рубеж. Шла обратно через лес но­чью, конечно, уложив жену Лещуна в постель, поставив банки, а вдруг встретят и проверят: «больна ли в самом деле?» И на сей раз бобики прошлись и вернулись ни с чем.

Работало нас несколько семей. То ли благодаря нашей ос­торожности, то ли потому, что по заданию работали несколько человек полицейских, которые были почти в курсе всех дел, а особенно отличался всеведущий Коваленко, да и переводчик Бартель был наш сторонник, лично меня он предупреждал все­гда и обо всем. Я, в свою очередь, информировала других, не выдавая Бартеля, его необходимо было оберегать. Шурин его — муж родной сестры, мельник, все же был уличен предате­лем, взят и повешен в Старых Дорогах — Бартель ничем не мог помочь. После этого случая стали следить и за ним. А Рубеж, как истинный патриот, не выдал никого. Правда, был еще взят коммунист ветеринар Кричевцов Павел Иванович, а выдал его родственник жены, указав, что он коммунист, передает медика­менты партизанам, часть которых берет на ветеринарном пунк­те, а то и у заведующей аптекой Адамович (так в заявлении и было указано). И во время пыток, и при допросах пытались узнать истину, но он, не выдав никого, — был повешен. Он был связан и с бобруйскими подпольщиками, они тоже очень боя­лись за свою участь, как, например, Филипчик Анастасия Гри­горьевна, Дятлова Надежда Денисовна, зав. бобруйской апте­кой. Как-то ему (Кричевцову) удалось предупредить, через девушку из поселка Глуша Вышковскую-Захарчук Настю, в то время она тоже была арестована, чтобы при встрече с Адамо­вич сказала, что она есть в заявлении, но он ни единым словом не выдал ее. И погиб как патриот.

Кроме основных связных по доставке медикаментов, а именно Кричевцова, Горбеля Александра, Горбеля Михаила, Рыбак Марии, Комаревич, Лещуна, Шуст Софии Митрофановны, Жа­риковой Зинаиды Митрофановны — моих сестер (они работа­ли в аптеке и амбулатории уборщицами), группы других отря­дов посылали с требованиями и не знакомых нам людей. Из деревни Тарасовичи Осиповичского района прислали не извес­тную мне женщину с требованием. Она зашла в аптеку, показа­ла написанное. Я прочла и уничтожила, так как обнаружила на улице подозрительного типа. Конечно, мне пришлось отказать ей. И каково счастье. Эта женщина вышла из аптеки. Ее взял этот тип и повел в комендатуру. Вскоре приходит полицейский и, взяв меня под стражу, тоже повел. Оказывается, эта женщи­на рассказала, что ее заставили партизаны идти в аптеку с бу­мажкой, но заведующая отказала в отпуске и бумажечку порвала. И начался допрос: часто ли ходят такие? Как и что отпускаете? Под конвоем повели назад, в аптеку, взять приходно-расход­ные документы на медикаменты и так далее, проверяя и заодно задавая вопросы, угрожая. И, наконец (кроме коменданта было несколько человек из карателей с переводчиком), один из них так рассвирепел и говорит: «Что с ней чикаться! Раз шлют, зна­чит, что-то есть. Подвесить за ноги, так скажет». И ведут по коридору. Вдруг раскрывается входная дверь, и входит Бар­тель — вмешался смело в эту историю. Вернули назад в каби­нет коменданта — была я в полубессознании. Он [Бартель] им столько говорил, дал поручительство, да ведь и улик-то не было. Это длилось с утра и до вечера. Измученная вернулась — и сотрудники, и домашние с трепетом-страхом ждали меня. На­завтра заходит Бартель и говорит: «Полный надзор не только за аптекой, но и за вашим домом». Потом заходит полицейский и говорит: «А все же я пришел вас арестовать». Я обращаюсь с просьбой — разрешить попрощаться с родными. Конечно, я очень побледнела и пошатнулась в сторону, а он, подлец, засмеялся и говорит: «Не волнуйтесь, я пришел предупредить, что­бы в квартире на ночь не закрывали ставни. И второе: одолжи­те мне денег». Я спросила, сколько, и дала. Конечно, он мне их не вернул.

И вот с этого дня дом и аптека стали бельмом для полицей­ских. Ни днем, ни ночью не было покоя. Были поставлены пат­рули. В доме почти не зажигался свет, так как неоднократно слышался шорох под окнами. Боялись спать на кроватях, все ложились на пол. Дверь к соседям Савицким открыли, и две семьи для смелости сообщались днем и ночью. Семья эта тоже работала подпольно: отец, мать и два сына. Вместе мы и ушли. Савицкого-отца потом поймали в д. Малыне и сожгли с многи­ми другими партизанскими семьями, как-то: семья Коваленко из десяти душ, семья Новицких и много других. Сын Гриша погиб, а Сеня жив. Мать уже умерла.

Заходит как-то начальник полиции Гузиков с немцем. Это было утром. Вся семья была в сборе. Женя, Саша, Петя соби­рались на работу на шоссе. Работали по заданию партизан, записывали, вернее, вели учет передвижения войск, прислуши­вались к разговорам немцев, полицейских, снующих вдоль шоссе, и разных предателей, собирали патроны, гранаты, и все это передавалось по назначению. С ними работал Погоцкий Казик, который, начиная с утра и все свободное время, просиживал у нас. И вот Гузиков зашел и говорит: «Посторонний, выйди». Потом, обращаясь ко мне: «Я пришел арестовать вашего шури­на. Он — коммунист и подпольщик. И сделать обыск». Я, конечно, начала просить, умолять: «Не делайте этого, вспомни­те, как вас когда-то спас Михаил Осипович от смерти. Ведь он сидел у вашего изголовья и дни, и ночи. Спасите и вы нас. Да и за что это все, да и кому нужна наша гибель?» И горько пла­кала. Немец был, судя по лицу и по обращению, человек, я заметила на его глазах слезы, и Гузиков сжалился и на сей раз. Не арестовал его, уходя, сказал шурину: «Будьте осторожны в выборе себе друзей», — указал жестом на то место, где сидел Погоцкий. И ушли. Что делать? Прежде всего я посылала упреки Шусту; «Я же тебя просила, не доверяй Погоцкому». Он не нравился своими навязчивыми посещениями и вопросами с ехидством. Подружился с дедушкой и вел разговоры полити­ческого характера, но дедушка был хитер, да он и не знал о нашей работе.

После визита Гузикова встречаю Бартеля. И что же, сегодня на рассвете приходила Погоцкая к Гузикову на квартиру и рассказа­ла обо всем услышанном от сына о Шусте. Бартель сказал: «Не­медленно пусть уходит». И вот я, не откладывая, сейчас же устро­ила им семейный скандал, чтобы уходили из дому жить к другим. Конечно, это игра была опасная. Они тут же с ребенком перешли к Горностаю, так как на него тоже было сказано Погоцкой. И им немедленно нужно уходить, сегодня же. Днем я встретила бурго­мистра (который благоволил ко мне как жене врача, который ког­да-то спас его дочь, и на все доносы на меня он категорически отвергал и защищал: «Не поверю, чтобы такая нежная, благород­ная женщина была связана с бандитами».). Я со своей стороны поддерживала с чисто женской хитростью дружбу с ним и его семьей, и это мне удалось до конца. Да и с другими, подобными ему. Надвигающиеся опасности (о которых уведомлял Бартель, Коваленко) я обезвреживала умело, тактично, не унижая своего женского достоинства. У меня, на всякий особый и несхожий слу­чай, моментально созревали ходы и уловки и всегда кончались благополучно. И вот при встрече с Ельницким, заплакав от души, обратилась за советом, так и так, пало подозрение на шурина, но он ведь не виноват, да и откровенно говоря, он мне чужой и т. д. «Я устала от забот и со своей семьей и его выгнала из своего дома. Как вы думаете, я правильно сделала? Пусть поживут сами». А он в ответ: «Конечно, правильно. И не плачьте, и не волнуйтесь». А вечером того же дня зашли поверенные полицейских узнать, что делается у Горностая, а они как ни в чем не бывало, готовят ра­створ на самогонку — значит, все нормально. Это была маски­ровка, так как уже сообщила я Лещуну. И он подъехал к утру, уса­дил женщин и детей и помчал в Старое Село Осиповичского района, в бригаду Шашуры. Шуст, Горностай пошли пешком, оставив в дверях записку: «Мы ни в чем не виноваты, но благодаря ложному доносу Погоцкой уходим».

Утром, не спавши ночь, я встала, затопила печь, вдруг стук в дверь: «Войдите!» Заходят Ельницкий и полицейский: «Мадам, вы знаете, где ваш шурин?» А я в ответ: «Он не живет у меня — живет у Горностая». — «Так они же ушли в банду». Я дико ужаснулась от неожиданного страха: «Ах, он сякой-такой, по­губит сестру, девочку и нас! О Господи! Что же с нами будет!» и т. д. Давай причитывать, до истерики. Бургомистр, полицейский стали меня успокаивать, говоря: «Не волнуйтесь, пока я во власти, вас никто не тронет».

Через несколько дней открывается дверь, заходит Гузиков, выпивши. Я его пригласила сесть. Он и начинает мне объяснять, что я ему нравлюсь и т. д.. и если я ему отвечу взаимностью, он будет охранять, так как за мной приказано строго следить. Ответ он ждет в ближайшее время. И я сейчас же пошла к Бартелю, все ему рассказала, просила совета, а он: «Посмотрим, если еще придет, будут приняты меры через коменданта». Приходит с полицейским, пьяный, с автоматом. Сел в первой комнате, а в спальне были Зина, Ивановская Галя, в третьей комнате — старики Савицкие. «Вот я пришел за ответом. Если нет, я вас выдам, я подложу оружие, листовки, сделаю обыск, и мне поверят, но не вам». Я сказала: «Нет, этого никогда не будет. Пойду под расстрел, виселицу, но не быть по вашему». — «А детей ушлют в Германию», — добавляет. Стал вертеть автоматом, взятым от убитого партизана Храпко Никиты, автомат был именной. Прошу второго полицейского увести его, и он с большим трудом увел. А угрозы сыпались еще и с улицы. Чуть свет, назавтра пошла к Бартелю и вместе с ним в комендатуру. От чистого сердца выслушал меня комендант. Да и мы уже были почти знакомы, сидели рядом на свадьбе у начальника полиции, он мне показывал фото своих детей, я восторгалась ими, и он говорил: «Не будь войны, я бы был с ними». Был очень внимателен, тактичен за столом. И на сей раз, глядя на мои страдальческие слезы, на мое откровение, что лучше уйду в лес, чем стать близкой Гузикову, рас­сказала про его угрозы подложить оружие, листовки, дабы погу­бить. а вернее, цель у него — обогатиться добром, ведь оно же вам, немцам, не нужно, а эти предатели, подонки на все способны за тряпье, и вы им верите. А он покрутил головой и говорит: «Nein». Выслушав и успокоив меня — отпустил.

В тот же час вызвал Гузикова, посадил в карцер, на холоде, там он заболел воспалением легких, а после болезни поклялся перед начальством, что выведет меня на чистую воду. Бартель предупредил и посоветовал не попадаться на глаза, а надзор за мной остался.

II

Гонят пленных из Бобруйска. По дороге убивают беспомощ­ных. Есть и теперь братские могилы пленных около Каменки, в Богушовке, в Глуше. Ждем. Собралась толпа. В основном женщины с узелками продуктов. Стоим все вдоль шоссе, напротив аптеки и дальше. Морозно-снеговая слякоть. Движутся, как тени, по обочине. Красные, здоровенные полицейские, немцы. Обращаемся с просьбой разрешить отдать каждому по узалку. Не забыть до смерти эти жадно голодные глаза, вид мучеников, полуголых. Не разрешают. Толпа в недоумении. И в один миг бросили в толпу свои узелки. И, о ужас! Люди-полутрупы бросились подымать. На них посыпались удары палок, стрельба. Предсмертные стоны, душераздирающие крики, кровь ручьями. Оставшихся в живых загнали на край поселка и на улице держали, пока не вырыли себе землянки. Вот они оставили их там жить и стали посылать на работы. И потом дают распоряжение, что приведут больных в амбулаторию, и надо выдавать лекар­ства за счет волости. У меня сейчас же созрела мысль пригото­вить еды. Обратилась к работникам, знакомым женщинам из деревень и местным. И кто что принес: соль, сахар, вареный картофель и т. д. Раздачу взяла на себя. Первый день и в пос­ледующем приводили по 30 человек, всех заводили из амбула­тории в аптеку, в ожидальню. Приготовив всем лекарства и, отпуская, каждому одновременно вручала пакетики с продукта­ми. Первый — получив, в недоумении дрожащими руками схва­тил, разорвал и с жадностью глотал без разбора. И вся толпа всколыхнулась с ревом, думая, что только ему. Поднимаю руки с умоляющим жестом, прошу: «Дорогие мои, всем-всем будет». И все словно омертвели, стали послушно подходить и брать. Сколько слез, сколько радости, благодарности излили мне. Я вместе с ними плакала, они бросались целовать мне ноги. И так ежедневно посещали около месяца. Сопровождал всегда один патруль. Правда, иные ворчали, но мои предварительные просьбы осаждали их пыл. Да я им всегда давала по сто граммов дре­весного спирта — доставала для дела. Правда, один был, ко­торый не поддался моим просьбам и стукнул прикладом по стеклянному барьеру, изрыгая ругательства. Молодой полицей­ский. Я встала перед ним, не боясь, страха на моем лице за все время никто не видел в такие критические минуты. Меня учил Бартель смотреть прямо в глаза, без признаков страха. Я сло­жила руки на груди, вперилась глазами в его лицо и говорю: «Как вам не стыдно. Я же ваша мать по возрасту. Опомнитесь». Он отвернулся и, прикрикнув на военнопленных, увел их.

Была договоренность с одним из военнопленных, что сыно­вья мои и другие, идя на работу, будут оставлять на обочине в определенных местах свертки с продуктами, а главное со­лью, махоркой. А доставали табак в селах. И так продолжалось, пока был лагерь военнопленных. Часть из них ушли в партиза­ны, через посредство наших подпольщиков, часть умерли, часть вступили в добровольческую армию (хотя не все из них были добровольцами), чтобы убивать своих! Вот характерный случай. Женя из Ковчиц попал в плен. Не только он, много и других партизан и бойцов Красной Армии, так как воевали вместе после соединения. И вот Женя и один лейтенант попали в тифозный барак. Как их лечили и как их кормили, это Богу известно, но среди обслуживающего персонала оказалось два добровольца из бывших воен­нопленных, кото­рых кормили, и они меня называ­ли «сестричка». Больным тифоз­ным давали хлеб, но они не ели, куски хлеба суши­ли и складывали в мешок. Женю они узнали и не выдали, что он партизан. После кризиса эти доб­ровольцы вручили собранные ими сухари и подкармливали, чем могли, вдобавок сказав Жене: «Мы не забыли, как нас корми­ла сестричка — твоя мама, да и ты вместе с ней».

Бычковский Константин работал во дворе чернорабочим и так понравился начальству, что его назначили бургомистром. Он был подпольщик. Благодаря ему подпольщики и даже партиза­ны имели соответствующие пропуска, документы, как, напри­мер, Кучугура. Ходил свободно в поселке, заходил в волость. Это было в начале весны 1942 г. Узнав, что за ним, Бычковским, налажена слежка, он моментально приготовил побольше бланков всякого рода. Заходит вечером ко мне и говорит: «Я ухожу. Если есть пакеты, дайте». Дала 20 пакетов ваты, йода. И заодно у него был рецепт от врача Костюкевич для жены, кото­рая болела. Рецепт остался у меня. Утром около комендатуры нашли анонимное письмо-донос, что у Бычковского видели пе­ревязочные пакеты. Кто донес, как получилось, кто у него их видел, и по сей день мне неизвестно. Узнать у него не пришлось, так как придя в отряд, он вскоре был убит около Стерхов Глусского района.

Прочтя донос, тут же явились ко мне и взяли на допрос Кто-то видел, что он заходил ко мне, я мотивировала его при­ход получением лекарств по рецепту для жены. Вызвали вра­ча Костюкевич Полину. Она подтвердила болезнь его жены. Опрос жены также сошелся, он принес все согласно рецепту. Казалось, поверили, но не тут-то было. Через месяц было совещание медработников района. Из Глуши вызвали меня и врача, был такой из военнопленных (Матвеев). На совещании было около 40 человек. Открыл совещание начальник района, некто Сакульский. Был врач Кавелич (в данное время прожи­вает в Минске), был врач полевой комендатуры, еще какой-то представитель и переводчик. Переводчик был знаком по ап­течному складу, из военнопленных — фельдшер, как я и ука­зывала, работали они на складе недолго, потом были расфор­мированы по учреждениям. Доклад свой Сакульский начал с бдительности по местам работы, о строгой ответственности и т. д. Факты нарушения, по неточным данным, имеются: вот, напр., зав Глушанской аптекой по каким-то соображениям дружила с Бычковским, бургомистром Глушанской волости. Он ушел в партизаны, взяв у нее много перевязочных пакетов, пакеты эти видел наш осведомитель. И что он заходил перед уходом, тоже видели. Все ахнули, устремив на меня взоры со страхом и недоумением. А со мной чуть не случился обморок. Но я взяла себя в руки и сказала себе: от моего здравого объяснения зависит снятие вины. Сила воли в то время, как и всегда, была велика.

Начальник района, кончив свою долгую и внушительную речь, предложил: «Кто хочет выступить?» Я попросилась пер­вая. По сей день удивляюсь твердости голоса, связанности фактов и даже, как мне сказали, «красноречия». Медсест­ра Радевич, которая тогда работала в Телуше, врач Брожи Арцимович и другие потом удивлялись моему спокойствию. Начала я с того, сколько было получено мед.товаров и пе­ревязочного материала накануне войны. Все это даже не было распаковано. И что я с семьей назавтра же ушла на поселок, и, прожив там три недели, не была в Глуше, и что мною были оставлены часть вещей в аптеке, в целях сохран­ности, так как все было закрыто на болты, замки. Вернув­шись в поселок, обнаружила, что болты перепилены замки в дверях вырваны и все взято — был полный разгром Так судя по этому, куда и кому попало все, — населению. А я по требованию получала минимальное количество, и на каждый предмет велся строгий учет с указанием, кому и когда отпущено. Исходя из этого, откуда у меня могло появиться столько пакетов, как будто обнаруженных у Бычковского? Говорила о своей неприспособленности к тяжелым услови­ям жизни, а дети мои вообще неженки и т. д. Было сказано, что муж — врач, беспартийный (ими же был задан вопрос та­кой), что я мать из тех, которые детей любят больше своей жизни, и что добровольно подвергать таким опасностям детей и себя я ни за что не стану. Ведь я же знаю, что в случае явных улик меня, детей и всю семью будут карать по закону. Я ведь подписала обязательство полевой коменда­туре, что буду караться смертью. А потом второе: уйдя в партизаны, себя, детей, стариков я тоже подвергаю холоду, голоду и смерти. А я слишком люблю жизнь и оберегаю де­тей, так как знаю их неприспособленность к трудностям. По­клялась своей и жизнью детей, что не шла на это и не пой­ду. В моей речи было столько искренности и обиды на человеческую несправедивость — на доносчиков. И ни еди­ной слезы не проронила. Просила снять с меня это незас­луженное обвинение, учесть мои правдивые доводы и т. д. Отчиталась о ходе работы. Потом после других выступле­ний, в заключительном слове начальник района смягчил мою вину, посочувствовал, сказав о жестокости такого пресле­дования, и за что же все-таки? Я добавила, что я одинока, к тому же женщина, на которую претендует всякая шваль-мужчины, и за мое пренебрежение мстят самым жестоким образом. После заключительного слова начальника района все встали и собрались уходить, а обер-врач полевой ко­мендатуры сказал: «А вы останьтесь и еще расскажите по порядку все». Я, не отрывая своего взгляда, повторила (меня предупредил Бартель, что в разговоре с немцами нельзя от­водить взгляд). Он сказал: «Я верю — эта женщина не ви­новата». Пожал мне руку. Переводчик провел меня до дво­ра, приоткрыл, попрощался и говорит: «В дальнейшем будьте осторожны». А я ему: «Повторяю, мне не в чем остерегать­ся». На улице все меня ждали и начали давать свои советы, а другие возмущаться моей неосторожностью, и я их послала к чертовой матери. Это еще было до официальной слежки, но я более осмотрительной стала и еще больше насторожи­лась в отношении Погоцкого — наверно, это он видел, что заходил Бычковский.

Второго бургомистра Турко партизаны просили, чтобы он держал с ними связь. Он обещал, а потом отказался и пере­ехал из Круглонива жить в Глушу. И вот, чтобы ему отомстить, было написано письмо на его имя и брошено около волости. Полицейский шел и поднял его, прочел и отнес в комердатуру. А там было так: «Антон Семенович, спасибо вам за доставленные такие-то сведения». Поднялась кутерьма, стали готовить висельницу. И как раз в нашем дворе, напротив окон Савицкого. Турко был в Бобруйске по служебным делам, ждали его приезда. Собрался народ, ждут. А он приехал с каким-то начальником. Тут же взялись его допрашивать, а что — неизвестно. Начальник и Бартель взяли под защиту, подозревая, что это провокация. Не карали его, и он назавтра же был переведен в Бобруйское управление. После войны его осудили на 10 лет за измену. Вернулся, жил в Западной, где и умер.

После того как приходил Гузиков арестовать Петю, мы уз­нали, что Погоцкий и к нам приставлен. Он заходил по-пре­жнему, невзирая на наше недоброжелательное отношение к нему, и говорит: «Вот какая наглость со стороны Гузикова! Встретил меня и говорит: «А вы, господин Погоцкий, не упусти­те и остальных». Это он нам рассказывает, возмущаясь, сквер­нословя и не зная того, что нам известно [про] посещение и донос его матери Гузикову. Как-то спрашивает у Подо М. Д.: «Вы же дружите с ними, что говорят и когда уходят?» А она в ответ: «Неужели, если бы вы знали об этом, вы бы сообщили?» Он замялся, и прямого ответа не последовало. Он не только следил за каждым сказанным словом, но даже вел учет наших вещей. Отдали кровать Лещуну — он сразу же обнаружил. Па­тефон, швейную машину — и это не ускользнуло от его преда­тельского взгляда: «Интересно, зачем вы сбываете вещи». А я в ответ: «Меняем на продукты». И мне так надоели его посе­щения, что я попросила совета у Бартеля, как быть. «Я ему укажу порог». — «Нельзя. Терпите».

И вот, наконец, второй визит Погоцкой с донесением в ко­мендатуру, вход которой охранялся полицейскими. Охраняли Коваленко и Кремнев, наши подпольщики. И вот она пытается войти, а Коваленко догадывается, с чем идет она, и говорит: «Госпожа, расскажите мне, и я доведу до сведения». И она изложила, что «семья эта бандитская собирается, продает или сбывает вещи. Сын мой определяет, что скоро уйдут, да еще и его сманивают, скажите же коменданту». — «Будьте спокойны, скажу, и начнем караулить еще строже. Вы же знаете, да и все, что за ними уже караулят». — «Ведаю, ведаю, голубчики, только ж не упустите». Об этом доносе узнал только Бартель, до коменданта не дошло.

III

Пропуска для поездки за медикаментами давались в определенные числа, по графику полевой комендатуры на два раза в месяц. А мне удавалось бывать в Бобруйске четыре раза, так как имелась справка от бывшего военнопленного врача, с которым была знакома по аптечному складу и который тоже держал связь с бригадой Шашуры, о том, что Женя нуждается в консультации и проверке по поводу заболевания туберкулезом. Поездки эти дополнительно утверждались комендантом, тоже с помощью Бартеля, и даже переводчицы Пешко Лидией — она тоже благоволила ко мне. Сестра ее, Зина, тоже имела связь с партизанами и ушла в отряд Шашуровской бригады. И всякий раз, побывав у врача на проверке, где на Женю была заведена карточка, я имела возможность достать нужное, а главное — риваноль, йод, перекись, бинты. Иногда добиралась и пешком. На всякий случай несла несколько бутылочек со спиртом — доставала древесный. При остановке в пути патрулем, первый вопрос был обыкновенно «кто? откуда?» Узнав, что я — жена врача Адамовича, вежливо почти сочувствовали, высказав свое уважение. А другим — незнакомым — поговорив, а главное, обратившись — «господин», вручала с особым подходом «соточку». Ходила благополучно. Неприятных казусов ни разу не было, как-то удавалось влиять на психику каждого — по-сво ему, своей учтивостью. А завод ведь работал, шофера были местные, и они, конечно, безоговорочно подвозили меня и мед, товары. Тут я смело ехала и даже несколько раз провезла мины ручные, тол.

Облава. Утром напротив аптеки стоит Кричевцов и жестом просит подойти. Я взяла ключи от аптеки. Подхожу. Он взволнован и говорит: «Будет облава. Уходите. Главное — хлопцы». Вернулась. Завтракали. «Дети, уходите. Облава будет». Петя, Женя, Саша ушли, умоляя идти нам всем. Я их уговорила, что мы вслед за ними. Пока собрали Галочку маленькую, старики оделись, пошли, дошли до леса, а там стоит цепь из немцев, полицаев. И нас повели в больничный сарай — длинный, вместительный. Согнали весь поселок, даже больных притащили, помню, Лойко Алеся — воспаление легких у него было. Мы всей семьей уместились около стены, рядом с дверью. С нами же и Мария Даниловна (Подо]. Не было семей полицейских и неко­торых других, видимо, осведомителей, не было семьи Погоц­кого, Витковского. Втолкнули всех и закрыли. Трудно описать тот плач, крики отчаяния, то состояние, которое мы пережили. Это было с утра. Вопли, стоны, крики стояли много часов. К вечеру так все изнемогли, что наступила какая-то жуткая, с отдельными душераздирающими стонами или плачем тишина. Галочка так изнемогла, что думали — конец ей, молока в груди не стало. Наступила апатия, хотелось какого-то конца этим моральным и физическим мукам. Я вытащила из стены мох и стала наблюдать, что делается вокруг. Ходили каратели с автоматами, собаками, с ними Бартель, Пешко Лида (переводчица из Покровок), нач. полиции. Бартель все оживленно что-то говорил, просил, доказывал. Потом вижу: все идут к двери, от­крывают и предлагают выходить. Никто не осмеливается идти первым. Бартель взглядом сказал мне: «Идите». И я первая пошла, взяв за руки стариков, Соню с Галочкой.

Несколько дней хлопцы не приходили ночевать домой, а жили у Лещуна. На работу ходили. Начальником их был Левкович Иван Владимирович, который имел связь с партизанами. Они отды­хали у него, возвращаясь с подрыва железной дороги, — это Осиповичи. А жил он хуторянином. Впоследствии его и всю семью угнали в Германию, дом и все строения уничтожили.

По заданию партизан работала в комендатуре уборщицей Федорович Лёдя Юльяновна, комсомолка. Там был офицер Шмаус и охрана. Часто навещали наши подпольщики, и Шмаус играл на цитре песни, и в том числе «Интернационал». С его помощью были поставлены в охране свои люди. Партизаны бригады Пархоменко подошли в назначенный вечер, унесли автоматы, ящики с патронами, гранаты. С ними ушли Ледя и Шмаус. Перенести все это помогали наши подпольщики, в том числе и Шуст, Кремнев, Корнеев, Лопатин, Евнушков, Коваленко, Женя и Саша [Адамовичи], Бардановский Янэк. Чернявские хлопцы патрулировали, чтобы, в случае чего предупредить. Устроили танцы в одном из ближайших домов. Музыка была маскировочной. Перенесли через шоссе почти около дворов Глуши, вернулись, и только улеглись, вдруг кто-то стучит в окно. Открываю. Заходит знакомый полицейский, который жил напро­тив. Без спроса входит в комнату, первую, где спал Петя с се­мьей (а он еще не уснул даже). И спрашивает: «А где ваши, Петя, Женя, Саша?» А я в ответ: «Спят. Вот Петя, а в спальне — Женя, Саша». И прошел даже туда, но из них никто не отозвал­ся. Тогда он и говорит: «А вы знаете, что в поселке натворилось? Подошли партизаны к комендатуре, где Шмаус, связали, с кляпами охрану, обезоружили, увезли Лёдю, Шмауса, унесли все оружие». Тут мы услышали беготню на улице, крики. И так до рассвета. Назавтра наехали каратели. Допросы. Взяли отца Лёди. Допрос. Расстрел. И еще несколько человек тогда рас­стреляли: Корбута, Бычковского, Долгого — донесли, что они коммунисты. Подозрительных лиц допрашивали в комендатуре. Пытки применяли в основном полицейские.

Был сбит самолет в 1941 г. Экипаж самолета, и в том числе женщину-врача пытали жестоко. Стоны и крики слышны были в ближайших домах. Был пойман партизан Шардыко Роман. По­том пытали еще одного партизана — тащили за ноги веревкой вдоль шоссе по всему поселку, избивали, заставляли мирное население созерцать это. Замученных выводили в лес за посел­ком и расстреливали. Там же и евреев.

Как-то несколько партизан наскочили на засаду. Фамилию одну помню крепко — Храпко Никита. Его именной автомат достался Гузикову. Привезли на подводе трупы, остановились напротив волости, тут же рядом и комендатура, аптека, и очень издевались над трупами. Я подошла и сказала: «Вот беднень­кие дети. Каково матерям!» И оказывается, в этой толпе был живой партизан, и сказал о моих словах Кучугуре. Он при пер­вой встрече со мной и говорит: «Вы себя не умеете вести, мо­жете вызвать на себя подозрение, раз благоволите к партиза­нам. Должны иметь выдержку и напускную жестокость, хотя бы словами».

Стоял на квартире офицер, занимал отдельную комнату. Обслуживал его адъютант. Солдаты убирали в комнате. Нам заходить запретили. Офицер неоднократно выносил еду и пред­лагал нам. Я брала, но не ели — выбрасывала. В свою очередь, я предлагала свои блюда, в основном картофельные. Он отка­зывался. Был вежлив. И вот однажды разговорился с Сашей и Янэком Бардановским, каково их мнение о победе Германии над Россией. И они, не кривя душой, по-комсомольски высказа­лись, что их ждет участь Наполеона в 1812 году. Офицер сей­час же предупредил меня, чтобы дети никогда и ни перед кем не говорили такое. Это был немец-человек. И таких еще много встречалось за период оккупации. Часто приходил пожилой из комендатуры, садился во дворе и говорил. Мы все молчали, толь­ко наш дедушка иногда сказанет. Отъезжая, этот офицер по­прощался со всеми за руку, а Саше постучал пальцем по лбу, мол, будь умнее.

Саша и еще попадался. Один случай чуть не стоил ему жиз­ни. Пленные катали воду с водокачки для комендатуры, и он ежедневно подползал по полю с картофелем и клал в окошеч­ко что-нибудь из еды, махорку и т. д. Немец обнаружил его, ползущего по-пластунски, подкрался, поймал и стал избивать, как бьют щенков. На крик прибежал полицейский из наших и освободил.

Как-то допрашивал меня офицер, разговаривая чисто по-русски. Это было еще вначале. Работала в аптеке, по заданию партизан от осиповичских групп, из деревни Корытное Самойлович Катя, бывшая лаборантка. И она мне сказала, что у нее брат-летчик, и оставил кожаное пальто. Про пальто узнали партизаны и забрали его. Дошло до этого офицера, что есть у Самойлович пальто. А о том, что взяли партизаны, ему не было известно. Потребовал. Самойловичи признались, что заходили партизаны и т. д. И вот он допрашивал меня, знала ли, что хо­дят к Самойлович партизаны и почему она здесь работает, и кто ее оформил. Оформлена она была по закону. И за то, что я не призналась, что к ней заходили партизаны, он меня стал бить по голове, лицу и так дал под ухо, что сноп искр посыпал­ся из глаз. Я упала, очнулась — его уже не было. Это было в аптеке. Почему не убил, не знаю. Это было в выходной. Когда в начале разговора я спросила: «Где вы так научились русско­му языку?» — он ответил: «Учился в России». И все же Самой­лович пришлось оставить работу.

IV

День, вернее, вечер последней встречи на квартире явки у Горбеля Алек[сандра]. Ходили: я, Коваленко, Ларионенко, Ло­патин (старик). Были: Кучугура, Сыроквашин с группой парти­зан-бойцов. И на сей раз было нами принесено: медикаменты, несколько гранат (Коваленко). Было согласовано, как увезти или унести нужные медикаменты. Через задний ход подошли. Подо М. А., Храмеля Василий, Ларионенко. Уже было темно, а вечером — вернее, ночью, патрули не всегда ходили, да к тому же было метельно и холодно. Потом были даны точные указания, как подойти к штабу — и заодно к общежитию полиции. Это общежитие было организовано тем же Коваленко незадолго до разгрома: удобно было увести полицейских, унести оружие и т. д. В ту ночь в общежитии ночевали только полицейские, непри­частные к подполью. А подпольщики были в охране и патрулях. В комендатуре около моста на Красной речке кроме немцев был наш Шелков Федя. Одновременно подошли к Глушанской комендатуре и к штабу полиции. Без шума были уведены все полицейские — по-пластунски поползли под охраной партизан до мостика Кошарки... Было унесено все оружие личное каж­дого полицейского и запасы, унесено все из комендатуры око­ло моста. Там погиб наш храбрый, смелый Федя. В этот же час было взято все нужное со склада завода нашими подпольщика­ми Чернявским с его сыновьями. Предварительно все было приготовлено Подо М. Д., ею же открыты задвижки окон, чтобы не было шума. Когда началась стрельба около комендатуры, эти окна были разбиты вдребезги, чтобы устранить подозрение о сообщничестве М. Д., так как она оставалась. Одновременно под трубу завода была подложена мина замедленного действия. Труба была разрушена назавтра, комендатуру не удалось раз­громить. И вот все семьи сошлись в назначенном месте. Ждали подводы. В том числе был Горбель Михаил. И двинулись в парти­занскую зону. А парни, девушки ушли с боевыми единицами. До рассвета двигались спокойно, а с рассветом нас стали со­провождать самолеты. Бомбили беспощадно. Разбили деревню Зубаревичи. Были раненые, убитые. Бомбили лес, поле в тече­ние всего дня. К ночи оставили, вернее, прекратили, и нам уда­лось добраться до места назначения. Семьи поселили в д. Ма­лын, а я, Женя, Саша и другие были доставлены в партизанский лагерь, где мы, приняв присягу, стали выполнять каждый свои обязанности.

Я была прикреплена к роте командира Н., а также выполня­ла при санчасти назначения главврача бригады, ходила в дру­гие отряды для выполнения медицинских процедур. Ходила на боевые операции с отрядом, как-то: бой в Стерхах, были ране­ные, в том числе — командир взвода Вишневский. Оказывала первую помощь и создавала условия до перевязки в санчасти Бой в Крюковщине. Тоже была с отрядом. Во время боя связным было сообщено, что в деревне Крюковщина осталась жена разведчика Инюточкина — в связи с наступлением родов. Все население ушло в лес на время боя, а я, по распоряжению Сорокоумова, вернулась в деревню, приняла роды, перевязала пуповину и т. д. Мне, конечно, пришлось остаться около роженицы и ребенка. Бой кончился благополучно для отряда. К вечеру вернулось все население. И у меня появилась как бы кровная родня. И по сей день меня чтут и уважают как бабушку. Правда, внук мой Володя умер 19-ти лет от роду, будучи в ар­мии, выполняя служебную обязанность. Родители живут в кол­хозе и до смерти своей будут скорбеть о своем сыне-первенце.

Бой в Протасах. Всей бригадой двигались всю ночь. Надя Стрельцова всю дорогу была очень веселая, а я упрекала ее в неуместности веселья. Бедняга не знала, что то была после­дняя ее ночь. Добрались уже с рассветом, что очень усложни­ло бой и повлекло жертвы. Окружили отрядами весь гарнизон, казалось бы, но все же был выход, не занятый цепью. То ли не предусмотрели, то ли не хватило боевых единиц. И вот через этот выход многие полицейские ушли. Я была прикреплена к своей роте, двигались по-пластунски через лесочек, а там от­крытое поле, не доползая до дзотов. Каково? Начался бой, пули свистят, как дождь. Я прислонилась к толстой сосне, слышу впереди крик. Ранен Пархимчик Володя. Я попыталась ползти. Меня остановил врач Сорокоумов: «Будьте на месте». Сам по­полз, и что же — смерть. Вижу на далеком расстоянии Надю. Что-то говорит комиссару Буянову. Она связная. Выслушав ее, комиссар указал на мое месторасположение — она во весь рос бежит ко мне. Добежав, легла, положив голову мне на колени. И вдруг — стон. Смотрю: ранена в колено. Кричу: «Товарищ Буянов, Стрельцова ранена!» Он подошел и попытался помочь донести до лужайки, но кровь хлынула. Решили остаться на месте, оказав первую помощь и обезболив пантопоном. Буянов сказал: «После боя пришлю подводу». Лежим в оцепенении, так как пули свищут не только со стороны Протасов, но и впереди — это другой гарнизон обстреливает. Бой длился несколько часов. Потом утихло сравнительно, изредка стрельба. А про нас забыли — нам так казалось. Да вправе нам было беспокоиться — ведь с комиссаром могла случиться беда, а больше нас ник­то не видел и не знал. Надя периодически теряла сознание и, придя в себя, волновалась, что попадем живыми в руки полица­ев. Я как могла ее успокаивала. Наконец слышим голоса — едут. Даже Надя, невзирая на боль, приподнялась. Подвода была снаряжена по всем правилам, т. е. переплели веревкой, а наверх положили губковый матрац. Добирались шагом всю ночь. Впереди шли бойцы, освобождая дорогу от толстых веток. Был с нами врач Сорокоумов. В лагерь приехали на рассвете, сей­час же сделали ей операцию. Оказывается, пуля из колена че­рез бедро прошла в живот, яичник, брюшина были поврежде­на. Через сутки она умерла. Хоронили в гробу. Был венок из дерезы. Это было перед 1-м Мая. Похоронена в д. Вьюнищи. Осталась девочка полтора годика на воспитании у Горецкой М. А., которая проживала в д. Малын — Надя Стрельцова и Горецкая жили в войну одной семьей. Пархимчик и другие были похоронены в д. Вьюнищи. Остальные раненые вылечились. Вот в каком трауре нам пришлось встречать и проводить майские праздники.

Сидя под сосной с раненой Надей, я ни на минуту не забы­вала, что Женя мой пополз в числе передовой группы. Сердце обливалось кровью. И насколько бойцы обладали чуткостью. Как только подошла подвода за нами, они в один голос крик­нули: «Ваш Женя жив!» Но каждую смерть, каждое ранение я оплакивала в душе, как мать. Вообще-то, никто не видел моих слез — ни мои дети, ни дети других матерей. Всегда присут­ствовала на построениях при уходе на боевые операции. Я уде­ляла всем одинаковое внимание, не отличая своих детей, — благословляя всех.

Чуткость, забота бойцов проявлялась постоянно. Вот, напри­мер, был ранен Женя (Миша Ефименко погиб тогда же). Знал весь отряд, а для меня это было тайной, пока не привезли его в Крюковщину. И тут один из разведки на радостях подошел и говорит: «Все хорошо. Женя уже в Крюковщине. Скоро будет здесь». Недоумение и ужас отразились на моем лице. И тут подходит Голодов. Он стал меня успокаивать, а разведчика пожурил за невыдержанность. Но он ведь не знал, что меня окружили тайной. Ценили меня за врожденную доброту к лю­дям. Я их всех очень любила и жалела, кому постираю, кому зашью. Был доставлен котел по моему заказу, и мы, медработ­ники, кипячением частично избавляли партизан от вшей — пол­ностью невозможно, не было бань, мыла и смены одежды. За эту заботу они нам платили своей чисто детской благодарнос­тью, вниманием, уважением.

В санчасть входили кроме двух врачей Надежда Денисовна, Дора Шпаковская, партизанка 1941 г., которая больше всех ходила с боевыми единицами, Лида Сакович, Вера Романенко, Наташа из Вьюнищ. Очень часто ходили. Я, как старшая по возрасту, меньше ходила, в основном была около больных, раненых. Кроме медработников были в санчасти Михеева Паша, Цибульская Лена, Кожич Лариса, Кожич Груня (мать) и другие. И еще, если санчасть была расположена в деревне прикрепляли местных девушек, как, например, в д. Затишье, д. Meдухово. В Затишье мы расположились в большом доме Сосновских. Это было летом. Были тяжелораненые, как, напр., ранение мочевого пузыря, приспособили бутылочку для отвода мочи. Второй тяжелораненый с сильным ожогом — подрывник. Характерный случай — с разведчиком Степой, раненным в обе ноги. Похоже было на гангрену, высокая температура, разложение со зловонным запахом. Обрабатывала рану я. Зловоние, черви, не все могли молодые справиться и заставить себя обрабатывать такие раны. Ежедневно обкладывали тело душистыми травами, цветами, так как сам больной задыхался, мухи роем вились вокруг него, девушки по очереди сидели, отгоняя их. Кормить приходилось с ложечки. Открылся септический понос, надо было пить побольше кипяченой воды, а он категорически отказывал­ся пить, капризничая и скандаля. В это время мне пришлось уехать с ранеными на аэродром. Вернувшись, вижу радость на лицах Веры Р., Лиды С.: «Слава Богу, что приехали, замучил нас Степа!» Захожу, Степа наш тоже очень рад моему приезду, целует мне руки: «Мамочка, не оставляй меня больше. Они та­кие-сякие, прошу родниковой воды, а они не дают». — «А с какого родника тебе хочется?» — «Да около Глебова — это деревня есть, пошлите разведчика» (его друга). Наливаю сол­датскую флягу воды кипяченой, опускаю на дно колодца, че­рез час она охлаждается. Приносит разведчик вымышленную воду родниковую, пьет наш Степа и наслаждается. И так дол­гое время «возили» воду. Потом он был отправлен за линию фронта, где удачно подлечили ему ноги. Правда, калекой ос­тался, но на своих ногах.

Перевязочный материал готовили из старого холщевого бе­лья, ходили по дворам, собирали, стирали и даже утюжили (это когда жили по деревням), готовили бинты, салфетки, помещали в мешок специальный, клали в чугун эмалированный, ставили в печь, после топки выгребая жар. Это была наша стерилизация. И представьте, обходилось без заражений. Правда, первый слой на раны клали с настоящими стерильными салфетками или бин­тами, но они ценились на вес, как говорится, золота. Правда, был у нас случаи тяжелейшей гангрены обеих ног у партизана Семашко. Он умер.

Лагерь около Круповщины. На рассвете пришли бойцы с операции — были на железной дороге около двух недель. Все были измучены, с потертыми и опрелыми ногами. Работники санчасти стали обрабатывать раны на улице. Все уселись на бревнах. Не успели мы кончить обработку ран, поднялась тревога: «Лагерь окружен немцами». Подвела их к лагерю женщина, мать полицая с близрасположенного гарнизона. Остался один выход — в болото. Тяжелораненых, с помощью бойцов, усадили верхом на лошадей, привязав их на спины, более легкие больные и раненые пошли сами. Вышли по болоту к Касаричам и расположились в жутком, кишащем змеями, ужами месте. По сей день без содрогания не могу вспомнить. Сделали шалаш, расположились. Были с нами бойцы, как охрана. Мы были по одну сторону реки, а по другую стояли немцы. Обнаружив нас, они периодически обстреливали, но мы притаились, как мыши, замаскировав наше месторасположение. Были мы там несколь­ко дней и ночей. И вот в одну из ночей, я спала с краю вдоль так называемой стены шалаша, конечно, не раздеваясь. Вдруг ощущаю: по шее ползет страшное, видимо, уж, будь змея — не избежать бы мне укуса. Но — невероятный ужас, душеразди­рающий крик. И молниеносный прыжок из шалаша. Все подня­лись на ноги, думали, что немцы. Это ощущение испуга, страха, омерзения до сих пор свежо в моей памяти. Не могу без содро­гания видеть простого дождевого червяка, даже от слова «змей» бросает меня в дрожь и оживает то ощущение. В том бою был убит сын Кожич Груни — Володя. Как оплакивала его мать, описать невозможно. И все мы горько и тяжело переносили эту смерть. Саша в тот раз стоял тоже в дозоре. Обошлось поте­рей оружия, за которое хотели покарать его, но пощадили из-за молодости, неопытности. Вскоре он опять обзавелся оружи­ем и стал настоящим бойцом, как и мечтал.

Поездка с Сыроквашиным С. В. — [нач. штаба бригады]. Пос­ле ранения лежал в санчасти, потеряв много крови. Врачи оп­ределили: начальная форма туберкулеза. Кашлял изредка с кро­вянистым выделением. Решили срочно отправить за линию фронта. На вопрос, кого из медработников послать с ним, он ответил: «Анну Митрофановну». Добирались до аэродрома с адъ­ютантом Жоркой Оськиным на подводе, а Сыроквашин — на легковой машине, присланной из штаба соединения. Поселили нас в чистой просторной комнате в одном из домов д. Поречье, прикрепили дойную корову, обеспечили нужными продуктами, прикрепили девушку в помощь. Готовили еду разнообразную и свежую на треножке железной над специальным деревенским каминком — так назывался. Аппетит у больного отсутствовал, появилась апатия к жизни — видимо, из-за диагноза. Не я ему сказала, он сам понял со слов врача Швеца из Минского соеди­нения. Благодаря моему умелому внушению, что эта болезнь не опасна и что излечить ее поможет он сам, выполняя назна­чения врачей. А помощь его — это кушать все приготовленное, да и почаще, не падать духом и т.д. То ли мое внушение, то ли уход, забота, втирания в бок прописанных средств, лекарства, свежий воздух — все это дало положительные результаты, и вскоре наступило улучшение. Стал поправляться, появился интерес к жизни (мне почему-то казалось, что он думает о самоубийстве, я даже пыталась прятать личный наган). Но моя боязнь была напрасна.

Приезжали проведывать, начальник соединения. Врач не оставлял свои наблюдения. И в последний раз проведав, стали восхищаться его быстрой поправкой. Врач приписывал только себе его выздоровление, но Сергей Васильевич, не кривя душой, сказал: «Милае мои, я считаю, что все же первая заслуга Анна Митрофановны, ее уход поставил меня на ноги. Конечно, вам тоже я благодарен». Вскоре мы вернулись в отряд, и С. В отозвали в тыл, в штаб партизанского движения, который находился в Ново-Белице.

Написала письмо в Казахстан [сестре] Ольге. Адрес наш был «Москва, бр. Пархоменко, отряд К.». Оля в ответ пишет: почему не добираетесь к нам, от Москвы ведь недалеко. А написанное мною, что сижу на пенечке и пишу, им невдомек, да и знали они про партизан смутно и относились к ним с недоверием.

Отряды двинулись на встречу с частями Красной Армии. Это 6ыло в расположении деревень Ковчицы, Слободка Паричского района. Медработники Сорокоумов с Надеждой Денисовной, Дора, Вера Романенко, Лида Сакович ушли с боевыми единицами. Я осталась при санчасти на расстоянии 70-ти киломеров от Ковчиц. В это время к нам прибыл врач Фолилеев Юрий Влад., и мы, оставшиеся, Паша, Лена, Лариса, работали под его руко­водством. Две недели длилась канонада в направлении Ковчиц день и ночь. Я не спала, все прислушивалась к гулу. Там ведь были мои сыновья и все наши. Потом стали добираться остав­шиеся в живых, раненые, с отмороженными конечностями. Среди таковых были бойцы Красной Армии. Помню случай, когда ампутировали обе отмороженные ступни мальчику с 1924 г., москвичу. Я ассистировала хирургу. Все время мне мерещились сыновья, что, может, и им где-то отрезают ножки, и, не выпол­нив обязанность до конца, потеряла сознание. Было много ти­фозных больных как среди партизан, так и среди бойцов Крас­ной Армии. После Ковчицкого боя всем медработникам и обслуживающему персоналу были сделаны прививки, получен­ные из штаба соединения. В землянках топились печки беспре­рывно Выполняли эту работу сами же мед. дежурные. Больные ничего не ели. Мы собирали из-под снега клюкву и само растение, заваривали, и этот налиток больные пили с удоволь­ствием, правда, без сахара. Бойцы достали котел, в котором обрабатывали одежду от вшей.

В течение трех месяцев по одному добирались раненые, больные к партизанским лагерям. Многие ушли за линию фрон­та. Много было убитых, попавших в плен. Лида Сакович, проле­жала трое суток на поле боя между убитыми Новицким и Вышковским, они оба были в кожухах, и благодаря этому она не замерзла, однако вернулась в отряд с резкими нарушениями психики. Она три недели добиралась к лагерю.

Жени и Саши все не было. Про Сашу говорили, что перешел линию фронта, а про Женю Рябушкин сказал, будто видел, как наехал танк на ту траншею, где он был и другие. Вот его слова: «Да, жаль мне Женю, ведь его раздавил танк». Я в это время была в землянке командира Шприго у его жены Нади. Передо мной все закружилось: траншея, Женя, танк. Надя говорила, что я дико вскрикнула и упала. Меня перенесли в санчасть. Опомнилась назавтра. Вижу: сидят около меня Юрий Владими­рович, Лена, Паша. Я все вспомнила. Мне опять плохо стало. Несвязно говорила, глядя на их беспокойные лица, мне каза­лось, что я сошла с ума. И помню, и мне повторили Лена, Паша, что просила Юрия Владимировича пристрелить меня, если я точно сошла или сойду с ума. Отошла. В каждом встречном бойце видела Женю, Сашу; избегала людей, зарывалась в чащу леса, садилась на пень, лед таял от моих слез. Девочки, бойцы искали, находили, уговаривая, отводили в землянку. Охватыва­ла надежда на встречу. И благодаря этому и чуткому отношению окружающих жила, работала ожесточенно.

Бойцы очень внимательны были. Все страдали без соли. Но каждый из них, кто имел соль, придя с боевой операции, при­носил мне щепотку и каждый старался сказать теплое слово, и каждый добавлял, зная, не зная: «Да ведь Саша за линией фронта, а Женя мобилизован в армию». То, что он раздавлен танком, никто не подтверждал, и все возмущались и порицали Рябушкина. Дошло до того, что заставили его идти ко мне и опровергнуть сказанное. И он пришел, когда я еще была боль­на, своим наглым отсутствующим взглядом стал говорить об­ратное, что, мол, я не точно видел и т. д. «А за что же вы меня так беспощадно убили?» Юрий Вл[адимирович] особенно его отчитывал за жестокость.

Окружение. Срочно собрались и двинулись за Арессу, че­рез Красное озеро, Комар-Мох, до деревни Малын и дальше. На подводах ехали больные и раненые. За это время не пришлось отправить никого за линию фронта. Часть больных была в лагере, а часть в д. Медухово. И вот все отправились. После боя у Ковчиц к нам попал чех, который гадал на картах. Все, не исключая командиров, гадали у него. Мне лично он не сказал правду, говорил, что семьи у меня больше не будет — нет в живых. А вот бабушка, мать Максима Болбаса разгадала мой сон и предсказала обратное.

Опишу этот сон, очень он интересный.

...После боя, сижу я одна. Вдруг вижу: идет во весь рост Кричевцов П. И., в той же шапке, в той же поддевке, в которой был арестован, несет круглую булку хлеба, подошел, положил мне на колени и, не сказав ни слова, ушел обратно. Проснулась и пошла к бабушке, а она и говорит: «Если мертвый дал целую булку хлеба, значит, вся семья соберется». Так и получилось, не отрезался ни один ломоть.

Второй сон тоже разгадан ею. Будто еду я в санях без ло­шади и безо всего. Чистое поле и ясное голубое небо. Вдруг спускаются передо мной три нитки, и стала я вить в клубок только две нитки, а потом присоединилась сама собой и третья... Раз­гадала так: сперва узнаешь про двоих, а потом про третьего. Так и было. При встрече с Антоном узнала о Мише и Саше, а гораздо позже о Жене.

После этих снов и их разгадки надежда на встречу не угаса­ла. Все жили надеждами, предчувствиями. Опишу предчувствие комиссара Буянова П. Н. Не доезжая д. Жалы у одной больной открылось носовое кровотечение. Нужен был покой хотя бы на время. И вот мы заехали в крайнюю хату. Я уложила больную на постель, положила холод и затомпонировала. Выжидаю. Ко­миссар, проезжая мимо, увидел подводу санчасти и тоже за­шел узнать, почему остановились. Я ему объяснила. Он сел за стол, облокотился и долго о чем-то думал. Лицо такое печальное-печальное. Потом вдруг быстро достал кусок бумаги и ка­рандаш и стал писать. Потом говорит: «Анна Митрофановна, подойдите ко мне». Я подошла. Он подает мне этот листок и говорит: «Вот адрес моей сестры и моей жены. У меня три сына, меня скоро убьют, а вы, если останетесь живы, сообщите им». Меня очень поразило сказанное, а особенно его лицо и голос, и, потеряв дар речи, не сказав ни слова, я взяла, и все присут­ствующие были так ошеломлены, что тоже молчали. Сказав это, встал, вышел быстро и уехал. Правда, около порога повернул­ся лицом, сказал: «Не задерживайтесь».

Добрались до Красного озера через топкие канавки, пере­кладины были скользкие, обувь — лапти из сырых кож, опорой служили длинные шесты. Но все равно я поскользнулась и по­грузилась в жижу. Бойцы подали мне два длинных шеста, выта­щили, а я все судорожно держусь за них. Они смеются: «Ос­тавьте, вы уже спасены». Помогли слегка обмыться и пошли дальше. До этого мы несколько дней не ели. В гражданских лагерях нам дали крупы пшенной. Набрав котелки, попытались варить, но сопровождающие нас самолеты не давали возмож­ности разложить костры. Раненых несли на носилках самодель­ных часто меняясь, так как все были измучены, без еды и от­дыха. Добрались до озера. Коваленко Миша где-то нашел лодку, законопатили ее, и он один перевез всех больных на другой берег, т. е. в Комар-Мох. И, какое счастье, бомбили, но не по­пали. Здоровые перешли по топкому болоту. Шли не гуськом, а врассыпную. Это болото засасывало, — помощь оказать невозможно. Шли без шума и разговоров. Каждый был под таким напряжением, страхом... Ступая осторожно и следя за своим шагом, выбрались, ступили на твердую почву и все как один свалились в мягкий, как перина, мох. Это было неописуемое блаженство. Отдыхали несколько часов, вернее, ночевали. Комары кружились, как облако, не щадя, выпивали из нас последнюю кровь. Неба не видно было даже днем. Белорусы переносили легче, но другие очень тяжело — стали опухать. Соли не было. Двигаясь по болотам, находили залежи удобрений, заливали водой, раствор этот сливали, выпаривали, и оставал­ся белый осадок. Не чистый вкус соли, но все же. Но не всегда удавалось выпарить. Костры не разжигали из-за самолетов, которые «сопровождали» нас. Почти у всех на теле стали появ­ляться сине-багровые пятна. Тошнота, слабость неимоверная. Вот почему приходилось одного больного нести четырем чело­векам. Перешли Арессу и остановились в д. Сковшин-Полесье. Расположились на отдых. В первую очередь привели в порядок больных, раненых, так как сообщили, что скоро придут само­леты. Сюда самолеты привозили медикаменты, боеприпасы, тол, привезли несколько парашютов, из которых мы делали перевя­зочный материал, и забирали всех наших больных. В Сковшине нас очень часто тревожили немцы, полицейские. Бойцы груп­пами ходили на боевые задания. И вот на одном из боевых заданий группа наших проходила мимо кладбища, а там была засада немцев, полицейских, и были убиты: Цариков — коман­дир, Буянов — комиссар (предчувствие его сбылось), началь­ник штаба (забыла фамилию) и еще кто-то. Они в группе шли первыми. Трупы были взяты с поля боя через несколько дней. Бойцы тихонько подобрались и, опасаясь, что трупы могут быть заминированы, к каждому за ноги привязали длинные веревки, отползали и потихоньку сдвигали с мест. Похоронили всех в одной могиле в гробах, был траурный митинг и море слез.

Вот тут, в Сковшине, я и узнала про Женю, что он в плену и больной, находится в Старых Дорогах, С ним были Шуев, Сакович и другие, они были здоровы и совершили побег. Вскоре к нам прибыл врач Арбузов, который работал в Глуше, и пере­дал, что до Ельницкого дошли слухи о Жене. Он поехал, чтобы учинить над ним расправу, но в списке такой фамилии не ока­залось, он числился под другой фамилией. Надежда на встречу укрепилась. Правда, тяжелая. Что такое плен, мне известно было. Надежда была на то, что после выздоровления они тоже сдела­ют побег...

Из Сковшина мы двинулись дальше к Старобину. Распола­гались в шалашах. Боевые группы по-прежнему ходили на опе­рации, подрыв железных дорог и т. д. Наконец произошла встре­ча с Красной Армией. Сколько слез, сколько обьятий — не описать. Я очень, очень плакала. И один из командного состава подошел и спрашивает, что эта женщина так горько плачет. Ему сказали; «У нее два сына не вернулись из боя». Добрались до Слуцкого района, и всех нас без исключения, согласно распо­ряжению из штаба соединения, оставили на отдых по деревням. Санчасть расположилась в д. Брянчицы. Прикрепили нас на готовое питание. Была очень славная семья из трех человек. Посадили нас за стол, уставив его всякой едой. И соль в ма­ленькой солонке. Первое, что мы взяли — это хлеб, густо по­сыпав солью. С каким удовольствием мы проглотили эти кусоч­ки. И, глядя друг на друга, сказали: «Какая благодать! Еще бы».

И я, самая смелая, обратилась с просьбой, вернее, с вопросом: «Бабушка, есть ли у вас еще соль?» — «Есть, есть, дорогие детки, сколько хотите!». — «Так мы просим вас подавать в мисочке». И недели две ели прямо ложками. И потом зеленый лук. Садились около грядки, взяв по куску хлеба, густо посы­пав солью, рвали зеленые перья и ели, пока не насытили исто­щенные организмы.

Вот тут, в Брянчицах, я узнала про мужа и сына Сашу. Как-то я пошла через улицу за водой, глянула влево и вижу: идет Рая, девушка раненная в голень, ходившая в санчасть на пере­вязку. Идет, улыбается, а с ней рядом идет высокий военный. Ну, думаю: «Рая уже с солдатом познакомилась». Я пошла, набрала воды, возвращаюсь к санчасти, смотрю: Антон! Боже! Что, откуда? Ни слова — парализовало речь, только слезы ручьем. А он: «Не плачь, кроме себя, я принес тебе вести от Миши, Саши». Целует меня, подает письма. Миша через Олю списался с Антоном и Сашей. Сколько радости! Вот и сон в руку: вила клубок из двух ниток, про двоих сразу и узнала. На радостях собрались бойцы, и тут организатором оказался Миша Коваленко. Достали водки, и даже подошел комиссар Храпко, я ему и показываю письма, а он ведь когда-то напугал меня там, что, мол, ваш муж — доброволец, находится на службе у нем­цев, написал в Глушу и даже выслал пропуск, чтобы и нас к себе взять. Это такое выдумать! И сколько страха я и дети набра­лись тогда, боясь, что с нами расправятся, как с предателями. Я попросила Голодода — а он был тогда командиром, — что­бы создали группу из разведчиков, взяв с собой и Женю, схо­дить в Глушу и разузнать об этом. Так и сделали, сходили, и ложь эта не подтвердилась. Но все же тень легла... А как Ан­тон нашел нас? Он был в авиачасти, и вот, двигаясь на Герма­нию, они недалеко остановились от д. Брянчицы, и боец, това­рищ Антона, зашел в один из домов ближайшей деревни, а там, в этом доме, был наш партизан Ларионенко. Они разговорились, и оказывается, товарищ Антона знал, что его сестра — партизанка и что в пути по Белоруссии спрашивал про нее — заезжал в Глушу, а там ему сказали, что, судя по слухам, ее убили.

После Брянчиц добрались до Слуцка. Там нас расформиро­вали: кого в армию, кого учиться, как, например, Саковича, Шприго и других. Мише Коваленко предлагали остаться в орга­нах милиции, а он отказался: «Пойду на фронт мстить за всех сожженных родных». А их было около десяти человек. Савиц­кий, старик, семья Новицкого с Будды, Сосновского, детей Федоровой и много-много других. Их сожгли в Малыне.

Меня направили в распоряжение Бобруйского гарнизона, а там назначили заведующей Бобруйской централизованной ап­теки, но я отказалась, попросилась в Глушу.

Публикация Натальи АДАМОВИЧ-ШУВАГИНОЙ.