Иллюзия

Вперед, а не назад — девиз нашего времени. Ни к эпохе возрождения (Нитцше), ни к средним векам (французские и немецкие романтики), ни к первобытному христианству (Толстой), ни к природному состоянию (Руссо, Зенон, циники), ни к неизменному бытию (эматы) мы возвращаться не хотим, но мы стремимся вперед, к все более высокому и богатому развитию человеческой жизни и сознательного духа. Не квиетизм, а энергетизм! Не терпеливое страдание, а энергичное действие! Наш идеал не терпеливый и страдающий святой, но — деятельный герой. Лень в наши дни — самый худший из смертных грехов; усердная работа в пользу успешного развития культуры — высшая задача. Все, что подкапывает энергию, противоречит цели существования человечества на земле.

Кто смотрит на мир, как на обманчивый призрак и на жизнь — как на сон, тот парализует энергию и притупляет жажду деятельности, так как бессмысленно напрягать свои силы для изменения несуществующего призрака. Основанный на теории познания иллюзионизм индусских религий и Шопенгауэра ведет к квиетизму и индифферентности и поэтому должен действовать убийственно по отношению к культуре. То же самое можно сказать об эволюционном пессимизме, т.-е. о вере в бесполезность и безрезультатность всех усилий в пользу развития культуры, так как ни один разумный человек не будет бесполезно тратить своих сил, для достижения невозможного. Парализующе действует на энергию также пессимизм настроения, свойственный всем душевно больным меланхоликам по привычке или по призванию, нравственно падшим, людям с больной волей, вырождающимся, декадентам.

Пессимизм настроения можно скорее назвать выражением темперамента или болезнью, чем миросозерцанием, потому что он вырастает на почве неврастении и часто бывает связан с индифферентностью.

Эти заключения, взятые из новейшего сочинения профессора Людвига Штейна (Смысл существования. Лейпциг и Тюбинген 1904 г.), не противоречат неоднократно с моей стороны высказанным взглядам; разница заключается только в том, что я отличаю пессимизм настроения от философского пессимизма, который является трезвым интеллектуальным результатом чисто теоретического объективного изучения, между тем как Штейн, соединив оба направления в одно, вымещает на теоретическом пессимизме свое справедливое негодование против пессимизма настроения. Задача гигиены, медицины и естественного подбора, но не философии, излечивать болезненный пессимизм настроения. Задача философии — упрочить критическому (трансцендентальному) реализму и эволюционному оптимизму победу над иллюзионизмом, основанным на теории познания, и эволюционным пессимизмом, чтобы лишить квиетизм почвы и положить необходимую основу этическому энергизму. В этом смысле я 37 лет тому назад выступил против шопенгауэровского иллюзионизма и эволюционного пессимизма, чтобы заменить его убийственные по отношению к культуре, квиетистические выводы — этико-энергетическими.

Штейн не признает преодоления мною шопенгауэровского квиетизма, потому что я придерживаюсь теории отрицательности наслаждений и ссылаюсь для ее доказательства на критику иллюзии наслаждения. Этого ему достаточно, чтобы подвести под одну скобку мой теоретический пессимизм относительно счастья и шопенгауэровский пессимизм настроения, главным образом, потому, что он находит критику иллюзии наслаждения враждебной жизни и культуре. Он и не думает заниматься опровержением основанного на теории познания иллюзионизма и эволюционного пессимизма, а доказывает их несостоятельность тем, что берет оттуда только некоторые положения: мир — иллюзия, жизнь — иллюзия, идеалы — иллюзии, все — иллюзия, и выводит из них теорию, что «иллюзия — все»; главная суть не в цели, в ее иллюзорном или неиллюзорном характере, но в пути, ведущем к цели, в работе, которая при этом выполняется, в чувствах, которые при этом возбуждаются, так как в этой работе и сопровождающих иллюзию чувствах состоит вся жизнь. Иллюзия представляет собою высшую ценность в жизни, так как она — самое жизненное и самое необходимое средство для достижения высшей цели. Если-бы такое понимание было возможно, то все-таки существовала бы связь между моими взглядами и взглядами Штейна, так как мы оба заменили квиетические. выводы — энергетическими. Но Штейн утверждает, что уже одного моего отношения к иллюзионизму достаточно, чтобы уничтожить мотивы энергичного действия, так что его выход, избегающий квиетизм, является единственным. Остается проанализировать, с одной стороны, основательность, превозношения Штейном его теории иллюзионизма и, с другой — ведет ли моя критика иллюзии к квиетистическим выводам. То и другое должно выясниться после более близкого рассмотрения иллюзии. Алчущий счастья человек держится с страстным упрямством давно унаследованных предрассудков своих иллюзий счастья и, отчасти, так влюбляется в них, что на того, кто только осмеливается дотронуться до них, он смотрит как на своего злейшего врага. Защитники иллюзии, в прошлом поколении Иог. Фалькельт, а теперь Людвиг Штейн, всегда, без сомнения, могут рассчитывать на благодарный круг читателей. Штейн привел только в систему все то, что очень и очень многими более или менее неясно сознается, а поэтому желательно уделять его выводам исключительное внимание. Если бы прямое суждение, что «все — иллюзия», было правильным, то будет ли правильным обратное, что «иллюзия — все», мы решать не будем. Если же прямое суждение неправильно, то обратное — всегда неправильно. Вера в действительное существование независимого от моего сознания мира — так же мало иллюзия, как вера в то, что жизнь — реальный процесс, и что культура в жизни человечества находится в постоянном росте. Что культура — иллюзия или высшая из всех иллюзий, я не утверждал, как полагает Штейн, но скорее я утверждал всегда обратное. Те высокие идеалы, которые служили путеводными звездами для культурного развития, также не иллюзии, как полагает Штейн, если они и были связаны и переплетены с иллюзиями на первых, самых ранних ступенях культурного процесса (напр., антропоморфизм). Процесс культуры в своей существенной части состоит в том, чтобы очистить идеалы от иллюзий, чтобы освободить их от всего иллюзорного (напр., от антропоморфизма), чтобы сделать их из продуктов неясного коллективного внушения ясно сознанными и логически обоснованными правильными мыслями, и чтобы на месте бессознательного инстинктивного влечения поставить сознательную, разумную волю.

«Эстетический призрак» прекрасного в природе и искусстве также не иллюзия, и надо очень жалеть, что К. Ланге в своих сочинениях по эстетическим вопросам употребляет совершенно неподходящее и вводящее в заблуждение выражение «иллюзия», чтобы обозначить то, что со времени Шиллера и Шаслера все привыкли совершенно ясно и метко называть «эстетическим призраком». Иллюзия — настоящий обман, от которого, как от очевидного обмана in concreto, нельзя отделаться и тогда, когда мы косвенно, путем размышления in abstracto, пришли к убеждению, что этот обман в действительности существует. Эстетический призрак исключает реальность и при созерцании отвлекает нашу фантазию и наши чувства от действительности, сосредоточивая их на самом себе.

Иллюзия, в настоящем смысле этого слова, — обман чувств и галлюцинация, которые вызывают представления, не соответствующие действительности, и заставляют принимать кажущееся и воображаемое за действительность. Они происходят от того, что наши восприятия находят ложное толкование в сознании, которое наши субъективные внутренние ощущения объясняют извне полученными впечатлениями. Штейн сознает, что это настоящее психологическое значение слова «иллюзия» не в состоянии поднять ценность иллюзии, поэтому он исключает психологическую иллюзию. Если мы прибавим, что вместе с психологической иллюзией исключаются еще эстетическая, эволюционная и основанная на теории познания иллюзии, и остается одна эвдемонологическая иллюзия наслаждений, то нельзя уже оправдывать положения, что «все — иллюзия» в широком смысле этого слова, а следовательно, обратное положение также теряет свою справедливость.

Можно ли дальше приписать эвдемонологической иллюзии такую высокую ценность, как утверждает Штейн? Штейн видит ее ценность в способствовании тому, что он считает высшим благом, т.-е. жизни. Жизнь, однако, не является высшим благом, если мы приложим к ней какой-нибудь другой, но не иррациональный масштаб слепой привязанности к жизни. Дело не в том, живем ли мы или нет, но в том, как мы живем, если мы живем. Жизнь, сама по себе, не имеет ценности, она приобретает всю ценность только тем, что становится средством к тому, что обладает ценностью. Если другие, высшие ценности требуют, чтобы жертвовали жизнью для них, то было бы презренно уклониться с трусостью от этой жертвы. Точно также с каждой другой точки зрения, исключая точку зрения неразумной, слепой привязанности к жизни, умножение и повышение жизни не имеют ценности, если они не служат средствами для целей, которые достижимы только благодаря повышению жизни. Даже если бы Штейн был прав в том, что иллюзия наслаждения способствует жизни, то и тогда нельзя было бы заключить о ее ценности, не доказав раньше, что она способствовала жизни именно в том направлении, которое привело к созданию высших ценностей жизни. Этого доказательства мы, однако, не имеем. Если мы спросим дальше, чем же эвдемонологические иллюзии способствуют жизни, то получаем ответ, что, с одной стороны, вызванное ими наслаждение способствует жизни, с другой — они сами, как мотивы, побуждают нас к действиям.

Прежде всего не все эвдемонологические иллюзии положительны и не все обещают наслаждение, бывают и отрицательные иллюзии, которые грозят будущими страданиями и этим вызывают настоящие, преждевременные страдания. Если лошадь боится белого верстового столба, поздно возвращающийся домой путник содрогается перед лежащим на дороге канатом, принимаемым им за змею, то мы имеем дело с психологическими иллюзиями, которые в то же время могут быть рассмотрены как эвдемонологические, благодаря присущему им чувству страха и ужаса. Неизвестно, к какому бы результату мы пришли, еслиб хотели исследовать, что́ люди создают себе больше, — бесполезных ли забот, или же напрасных надежд. Если бы исследование даже говорило в пользу напрасных надежд, то только потому, что слишком много бывает поводов для обоснованных забот, так что для необоснованных и места не остается. На самом же деле, необоснованные заботы перевешивают напрасные надежды уже потому, что несчастье, горе, неприятность, досада подкарауливают человека в гораздо более разнообразных видах, чем их контрасты, и поэтому дают фантазии гораздо больше повода заниматься явлениями первого рода. Фантазия не довольствуется тем, что́, действительно, может угрожать человеку, она создает себе в бесчисленных образах такие ужасы и страхи, которые лежат вне всякого опыта. Какую пропасть страданий перенесло человечество только благодаря тому ложному представлению, что существуют ведьмы, что пытки обнаруживают правду и что для еретиков благодеяние погибнуть на костре для спасения души! Не только история суеверий, но и история религий показывает, что везде те плоды фантазии, которые возбуждают страх и ужас, занимают гораздо большее пространство в душе, принимая притом конкретный образ, чем те, следствием которых являются удовольствие и надежда. Какая масса страданий вызвана у католиков страхом перед чистилищем, у лютеран — сомнением в своем собственном оправдании перед Богом, и у всех — ужасом перед вечными муками ада. Простейшее суеверие мучает людей гораздо больше страхом перед дурными приметами, фатальными днями и числами, дурным глазом и. т. п., чем оно их радует надеждой на основании благоприятных примет. Довольно часто положительная сторона религии почти теряется перед законченной и до мельчайших деталей разработанной системой отражения демонических сил, так, напр., в Зендавесте и лютеранстве XVII столетия. Если мы рассмотрим всю совокупность эвдемонологических иллюзий, то найдем, что перевес окажется на стороне иллюзий, приносящих страдание. Уже эпикуреизм имел своей задачей сделать людей счастливее, освобождая их просвещением от иллюзорного страха, т.-е. разрушая их иллюзии. С эвдемонистической точки зрения еще и ныне разрушением иллюзий считают возможным уменьшить сумму страданий и приблизить баланс наслаждений к нулевой точке. Было бы ошибочно полагать, что разрушая размышлением, критикой и просвещением иллюзии страдания, мы в то же время оставляем неповрежденными принадлежащие сюда иллюзии наслаждений. Скорее можно утверждать, что в каждой области постоянство иллюзий наслаждений находится в зависимости от неизменности иллюзий страданий, и, нарушая одни, мы подкапываемся в то же время и под другие. Они так тесно связаны между собой, что критика одних затрагивает и других.

Насколько эвдемонологические иллюзии со связанными с ними наслаждениями должны будут способствовать жизни, настолько вся совокупность их действий должна будет препятствовать жизни, пока сумма страданий будет превосходить сумму наслаждений. Этот факт, без сомнения, до сих пор существовал и никогда не может быть изменен тем обстоятельством, что пытаются, с одной стороны, при помощи критики разрушить иллюзии страданий, а с другой стороны, оставить в силе иллюзии наслаждений. Можно одни иллюзии нейтрализовать другими и этим уменьшить вытекающий из эвдемонологических иллюзий перевес страданий; можно разрушением иллюзии этот перевес довести до нулевой точки, но никогда нельзя преобразовать его в перевес наслаждений, следовательно, никогда нельзя достичь того, чтобы сумма иллюзий с ее перевесом на стороне страданий могла способствовать жизни.

Самое ясное доказательство отрицательности чувств, покоящихся на иллюзии, дает сон. В нем все переживания иллюзорны и все-таки все более или менее связаны с чувством; сон — ткань из эвдемонологических иллюзий. Как иллюзии, они во все время своего существования не подлежат критике и отражают, независимо от внешних впечатлений и внутренней критики, неподдельную истинную природу человеческой души в эвдемонологическом отношении. В этом обстоятельстве заслуживает внимания особенно то, что во сне перевес находится на стороне иллюзий страдания, что большая часть сновидений бывает скорее неприятного, чем приятного характера, и что сновидения довольно часто связаны с глубокой досадой, стыдом, страхом и т. п., но весьма редко с блаженством и восторгом. Надо при этом не забывать, что во время сна, когда развертываются сновидения, бессознательно восстанавливаются жизненные силы, между тем как во время бодрствования способность организма реагировать постоянно падает до наступления усталости, вследствие беспрерывной траты энергии. Если даже в периоде восстановления сил перевесь находится на стороне иллюзий страданий, то от периода траты сил трудно ожидать чего другого. Если мы оставим в стороне иллюзии страданий и рассмотрим исключительно иллюзии наслаждений, то мы не можем допустить, что последние, взятые в отдельности, дают преобладающее наслаждение, которое может способствовать жизни. Во всяком случае они дают реальные наслаждения, которые связаны с иллюзорными ожиданиями будущих наслаждений; но эти наслаждения перевешиваются страданиями, которые вытекают или из недостижимости цели или из наступившего по достижении цели разочарования. При известных наклонностях характера оба вида страданий могут быть устранены без подрыва доверия к иллюзорности желанного, но неиспытанного наслаждения. А именно, бывают такие люди, для которых, благодаря непостоянству их воли и быстрой смене их настроений, достижение цели уже не играет роли, если обнаружится ее недостижимость или же отсутствие наслаждения по ее достижении. Эти люди тогда, может быть, уже совсем забыли, что они когда-то стремились к цели, от достижения которой ждали высшего наслаждения. Во всяком случае, теперь их воля относится равнодушно к этой цели, которую заменили одна или несколько других иллюзий. Они в настоящем полностью вкусили антиципаторное наслаждение эвдемонологических иллюзий и, благодаря непроизвольной смене у них настроений, в будущем избегнут страдания, вытекающего из недостижимости цели и разочарования. Даже если они в незначительной степени испытывают страдание, то оно их уже почти не затрагивает, так как в то же время они испытывают антиципаторное наслаждение от вновь всплывших иллюзий. Воля таких людей подобна быстро воспламеняющемуся, но так же быстро потухающему огню от зажженной соломы, если даже не театральному, от которого не загораются и легко воспламеняющиеся театральные кулисы. Им недостает твердости и постоянства воли, без которых ничего нельзя достичь в жизни. Их спешная инициатива бывает часто ошибочно сделана, и, за недостатком терпения, они не оканчиваюсь ни одного начатого дела.

Часто бывают также такие люди, которые не серьезно смотрят на жизнь, но играют ею как с эстетическим призраком, люди без настоящего чувства, которые обманывают окружающих своими ощущениями и эстетическими призрачными чувствами. Во всяком случае, такие характеры неспособны к серьезному и ценному труду, но приносят довольно часто, глубокое страдание всем окружающим, которых они обманывают или своими капризными вспышками или своими поддельными чувствами. Их собственная жизнь эвдемонологически сносна, но ей недостает ни серьезности, ни глубины. Они представляют собой вредный для общества элемент, который ни в каком случае не способствует ни повышению жизни, ни развитию культуры. Тому, кто не имеет такого ненормального вредного характера, даже иллюзии наслаждения приносят больше страдания, чем наслаждения, следовательно, они будут больше препятствовать жизни, чем ей способствовать.

Справедливо ли, что наслаждение, как таковое, способствует жизни и повышает ее? Вне сомнения, что наслаждение ускоряет дыхание и сердцебиение и расширяет кровеносные сосуды, но можно ли отождествлять это влияние с тем, что называется способствовать жизни. У сангвиника сердце бьется быстрее, чем у флегматика, но разве первый вследствие этого обладает большею ценностью, чем второй? Разве все то, что мы имеем ценного в науке, не создано флегматическими натурами, их усидчивым продолжительным трудом? Разве сангвиник, каким бы он приятным собеседником ни был, не является часто таким человеком, к которому мы относимся с недоверием и осторожностью, если речь идет о том, чтобы передать в его руки важные решения или поручить ему судьбу предприятий или людей?

Последствием наслаждения является только то, что темперамент человека делается на непродолжительное время более горячим, чем он бывает при нормальных условиях. Это может послужить к тому, чтобы облегчить принятие какого-либо решения или инициативы, как шпоры подбадривают лошадь к прыжку, который иначе показался бы ей рискованным. Приведет ли это к целесообразному или роковому решению, приведет ли это осторожное колебание и сомнение к счастливому концу или же к необдуманному, опрометчивому решению, все это будет зависеть от обстоятельств и характера человека. Для флегматика кратковременное приближение к темпераменту сангвиника может быть еще полезно, но для сангвиника оно тем опаснее.

Ускорение пульса и дыхания указывает на быструю трату энергии. Однако, жизнедеятельность состоит не только в трате накопленной в организме энергии, но также в равновесии между накоплением энергии и ее тратой. Из одних этих симптомов еще не видно, освобождает ли ускоренная трата энергии лишнюю энергию или же ею извлекаются из организма необходимые запасы энергии. В лихорадке, которая пожирает тело, сердцебиение и дыхание также ускорены, и во втором ее периоде кровеносные сосуды также расширены. Способствуют ли жизни те явления, которые происходят в организме при лихорадке или же они действуют на нее разрушительно, не видно из сопровождающих эти явления симптомов. Чтобы вывести заключение, надо их подвергнуть анализу. В общем, природа позаботилась о том, чтобы в организме не накоплялся избыток сил, или же чтобы последний был истрачен во время, будь это внешними проявлениями при нормальном ходе жизни или же даже деятельностью для мнимых целей. Поэтому при нормальных обстоятельствах нет никакой опасности для жизни в том, что в организме накапливается избыток сил; опасность заключается скорее в слишком быстрой трате сил, или в слишком незначительном их накоплении, или же, в нарушении равновесия между тратой и накоплением сил, когда перевес будет на стороне траты. Иллюзии наслаждения увеличивают эту опасность, потому что они способствуют трате сил. Впрочем, ускорение пульса и дыхания при наслаждении не так значительно и не наступает с такой вероятностью, с какой наступает замедление пульса и дыхания при страдании.

Следовательно, даже и тогда, когда учащение пульса и дыхания могли бы служить достаточными симптомами повышенной жизнедеятельности, влияние страдания, парализующее жизнь, было бы сильнее, чем влияние одинаково интенсивного наслаждения, способствующее жизни. Если бы сумма иллюзий наслаждений равнялась сумме иллюзий страданий, то влияние, препятствующее жизни, было бы сильнее, чем влияние, способствующее жизни. Точно также в каждой иллюзии наслаждения наступившее после разочарования страдание сильнее препятствует жизни, чем наслаждение ожидания способствовало ей. Если но оправдывается взгляд, что вызванные иллюзией наслаждения способствуют жизни, то, может быть, оправдается тот взгляд, что они, благодаря присущей им побудительной силе, способствуют, жизни и повышают ее. Конечно, существуют такие иллюзии, которые побуждают к действиям, но существуют и такие, которые отвлекают от действия и погружают в праздный покой. Не только квиетические индусские религии имеют такое действие, но весь религиозный мистицизм, если он не представляет собою переходного момента к религиозной нравственности, но становится сам конечной целью. Не только сновидения курильщика гашиша или опия, но и живые грезы фантазера отвлекают от действия: фантазер находит свое удовольствие как раз в том, что замыкается от мира действительности и уходит в мир иллюзий.

Точно также скупость, т. е. иллюзия, что в деньгах счастье, создает человеку изолированное положение в обществе, мешает ему с пользой употребить его силы и имущество и толкает его только на вредные формы действия. Иллюзии злорадства, зависти, недоброжелательства, ревности и мести, побуждая к антисоциальным действиям, причиняют как одержимым этими чувствами, так и другим людям только одни страдания.

Этот ряд примеров достаточно убедительно говорит за то, что существуют многие такие иллюзии, которые не побуждают к действиям, а также и многие такие, — которые побуждают к нежелательным действиям.

Кто не исследует вызванного иллюзией побуждения к действию, и под его влиянием приступает к действию, тот девять раз из десяти раскается потом в своем действии. Если же его иллюзии не будут противоречив его ожиданиям, то он обязан только необычайному сцеплению благоприятных обстоятельств.

Кто не знает, тех последствий, которые вытекают из действий, совершенных под влиянием иллюзий? Тот, кто знает сущность иллюзии и последствия, к которым приводит действие под влиянием иллюзий, и все-таки, несмотря на свои знания действует под влиянием иллюзии, может быть назван ослепленным упрямцем, которого ослепление и упрямство рано или поздно приведут к несчастью.

Конечно, бывают иллюзии, которые побуждают к правильным действиям. Эти действия всегда в таком случае являются правильными с этической и социальной точек зрения и поэтому, может быть, и с точки зрения собственного счастия.

Во всяком случае из того, что какое-нибудь представление выступает в качестве эвдемонологической иллюзии, еще не видно, побуждает ли оно к правильным или неправильным действиям. Не существует такого признака, по которому можно было бы различить полезные иллюзии от неполезных. Это различие в степени полезности обнаружится только тогда, когда мы подвергнем изучению социальные последствия иллюзий. С иллюзиями, которые приводят к вредным социальным последствиям, надо бороться в интересах повышения жизни человечества, несмотря на то, что они одержимым ими приносят наслаждение. Иллюзии же, которые приводят к полезным социальным последствиям, должны быть допустимы не потому, что они дают наслаждение в настоящем или обещают его в будущем, но только ради их социальных последствий, несмотря даже на то, если вызванное ими косвенное страдание будет больше прямого наслаждения.

Естественно, что в первобытном состоянии животные и люди руководятся инстинктами, потому что здесь, согласно законам природы, жизнь протекает под влиянием врожденных инстинктов, а незначительная доля влияния со стороны размышления совершенно теряется, вследствие чего не встречается других иллюзий, кроме тех, которые связаны с инстинктивной, согласно законам природы жизнью. Задача человечества заключается в том, чтобы бессознательно протекающий процесс природы преобразовать в сознательно протекающий и направленный процесс. Культурный человек хочет и должен взять свою судьбу в собственные руки и не следовать, как в полусне и дремоте, своим инстинктивным потребностям, но с открытыми глазами искать своего пути. Для этого требуется прежде всего, чтобы он познал действительность и, в зависимости от этого, определил, как направить свои действия для того, чтобы преобразовать действительно существующие условия и приблизить их к своему идеалу.

Наибольшими препятствиями при познании действительности служат: предрассудок, предвзятое мнение, воображение и мечта; но нет воображения более опасного, обманчивого и упорного, чем то, которое связано с верой в счастье и с надеждами на наслаждения, т.-е. эвдемонологическая иллюзия. Она — настоящий враг, как самосознания, так и познания внешнего мира. Она является, с одной стороны, тем призраком, при помощи которого естественное состояние не выпускает нас из своих цепких рук и затрудняет нам переход к сознательной, исторической жизни, с другой — тем заблуждением, которое сам себе создает человек, только-что выступающий из тьмы естественного состояния и не привыкший еще ориентироваться в светлой и сознательной исторической жизни. Мы дошли теперь до такой точки, что требуем реальной политики. Как в устройстве внешней и внутренней политики, так и в устройстве социальной жизни народов мы стремимся освободиться от абстрактного идеализма, сентиментальностей, утопий и всякого рода мечтаний. Как же нам признать право эвдемонологической иллюзии, которая больше, чем что-либо другое нам мешает видеть вещи такими, какими они есть, и употребить их как средство для наших конкретно-идеальных целей.

Обо всем этом Штейн рассуждает как современный человек; тем более обращает на себя внимание то обстоятельство, что он не замечает, как его защита иллюзий глубоко противоречит реалистическим тенденциям и приводит нас обратно к невежеству доисторического естественного состояния и к сонному и дремотному состоянию переходных времен. Всякая защита иллюзий противоречит истории и развитию. Она дает пищу тем, кто, как Руссо, Толстой и романтики, толкает человечество из светлого состояния исторического самосознания в полусознательное и бессознательное состояние первобытного человечества. Как раз от противоположной этим ретроградам точки зрения исходил Штейн. Как же он хочет служить желанному успеху культуры, сохраняя в то же время наибольшее препятствие к нему, в виде призрака эвдемонологической иллюзии? Этот вывод об отрицательности иллюзий сделан мною на основании современного энергизма. Остается еще решить вопрос, прав ли Штейн, утверждая, что моя критика иллюзий ведет к квиетизму. В этом случае скрывалось бы неразрушимое противоречие и непреодолимая антиномия между требованиями исторического сознания и ясности и иллюзионистическим ослеплением. На самом деле такой антиномии не существует, так как критика иллюзий ни в каком случае не ведет к квиетизму, но вернее освобождает путь для сознательных мотивов, ведущих к повышению жизни и развитию культуры. Критика иллюзий устраняет вместе с действиями, вызванными иллюзиями, также и побудительную силу антисоциальных, антиэтических и вредных для культуры иллюзий, уничтожая этим одновременно препятствия, которые большая часть иллюзий нашего времени ставит успеху культуры и повышению жизни. Она, конечно, парализует также побудительную силу незначительного меньшинства полезных иллюзий, которые связаны с телеологическими инстинктами, как и, вообще, развитие культурной жизни ослабляет жизнь инстинктивную, ставя на ее место сознательное и целесообразное действие. Провидение позаботилось о том, чтобы ослабление инстинктов в большинстве случаев не совершалось в более быстром темпе, чем необходимо для того, чтобы успех культуры мог в достаточной степени возместить этот убыток. Где дело обстояло иначе, напр., у вымирающих народов, там вырождение инстинктов составляло один из многочисленных видов, при помощи которых природа исключает бесполезных членов из общего хода развития.

На низших ступенях развития сознания, в царстве животных, инстинкты действуют как бы механически, отвечая на раздражения рефлексами, при чем эвдемонологические иллюзии не играют какой бы то ни было побудительной роли. Только с повышением сознания присоединяется к инстинктам, как телеологическое дополнение, стремление к счастью, которое должно служить к тому, чтобы побороть пробуждающийся вместе с сознанием эгоизм и его нежелание принести требуемые инстинктом индивидуальные жертвы. Так, напр., иллюзия счастья, заключающегося в половой любви, заставляет даже самого эгоистичного мужчину обзавестись семьей, так же, как тщеславие заставляет исполнять его с усердием трудные обязанности службы. Они исполняют свое назначение, пока или иллюзия счастья, вытекающего из любви к детям, или же долг и привычка не побудят их дотащить до конца взятое на себя, полезное для общества бремя.

В той же мере, в какой с повышением сознания усиливается сознательный эгоизм, его жажда к счастью, должны прежде всего для поддержки равновесия усиливаться также эвдемонологические иллюзии инстинктов. С ростом чувства солидарности, со вступлением с готовностью на жертвы отдельного члена в индивидуальности высшего порядка, одним словом, с нравственным образом мыслей создается дальнейший противовес эгоизму. Сама нравственная воля развивается сначала в формах чувственной морали и нравственных инстинктивных потребностей и остается, вследствие этого, более или менее связанной с эвдемонологическими иллюзиями. Со временем она переходит от форм субъективной естественной морали к формам объективных моральных принципов и находит для последних в метафизических моральных принципах основания объективной обязательности, которые освобождают ее совершенно от эвдемонологических иллюзий. Самым действительным противовесом эгоизму и эвдемонизму, кроме того, является теоретический, эвдемонологический пессимизм, т.-е. убеждение, что счастье недостижимо для человека, что оно тем дальше от него, чем усерднее он его добивается, и что ценность мира, жизни и ее сокровищ измеряется совсем другим масштабом, чем наслаждением, которое ими дается или обещается. Важно то, чтобы убедиться в том, что цель жизни должна быть иной: не слепой борьбой за существование, не повышением без направления и не стремлением к счастью отдельных существ. С точки зрения наслаждения вся жизнь — иллюзия, так как она не дает того, что обещает. Если приложить ко всему масштаб наслаждения, то «все — суета», как бы ценно все ни было в другом отношении. Уничтожая эвдемонологический оптимизм, как коллективную иллюзию, подрывается в корне эвдемонистический эгоизм и его сопротивление побудительной силе нравственного образа мыслей.

Пока эгоизм и эвдемонологический оптимизм остаются в силе, а нравственные убеждения бессильны, — уничтожение полезных инстинктов иллюзий должно оказать вредное влияние на общество и, следовательно, вести к квиетизму. Все те, которые считают право эгоизма и основанного на наслаждении оптимизма неопровержимым, должны осудить приносящую для общества вред критику полезных иллюзий, являющихся единственным противовесом вредным для общества выводам эгоизма. Во второй половине 18 столетия, когда оптимизм наслаждения находился в расцвете, и вся нравственность основывалась на эгоизме, само собой разумеется, главную роль должны были играть полезные естественные инстинкты, а связанное с ними размышление было заклеймено, как заблуждение. Кант и Фихте совершенно отделили нравственность от стремления к счастью и показали этим другой путь для борьбы с эгоизмом.

К несчастью, в конце 19 столетия самодержавный индивидуализм опять вступил на престол, с презрением и без всякого опровержения вытеснив теоретический эвдемонологический пессимизм. Все, что пахло моралью, вызывало подозрение и пользовалось дурной славой. Рациональным выводом из критики иллюзий является в этом случае квиетизм, если иррациональная привязанность к жизни не предпочтет пренебречь всеми рациональными выводами и в беспутных оргиях вечного самоистязания раскаяться в своем наслаждении. Нет ничего удивительного, что при господствующем ныне духе времени у рационалистически мыслящих опять пробуждается страх перед критикой полезных иллюзий, так как они видят в этих иллюзиях последний противовес иррациональному эгоизму и самодержавному индивидуализму. Не против критики иллюзий, которая основана на правде, должно было бы обращаться общественное попечение, но против самодержавного индивидуализма, эвдемонологического оптимизма и поругания нравственности, которые и вредны для общества и основываются на обмане. Победой над этими болезненными заблуждениями времени был бы дан эгоизму достаточный отпор, который упразднил бы необходимый теперь противовес со стороны эвдемонологических иллюзий.

Нравственность и «социальное чувство» одобряют и восстановляют потребности инстинктов, потому что признают их целесообразность для общества. Иллюзорность инстинктов заключается не в том, что они преследуют свои инстинктивные цели, но в том, что они обещают человеку особенное счастие от достижения этих целей. Кто желает достичь социальных целей, которым служат инстинкты, тот должен признать также те инстинкты, которые служат средством к достижению этих целей; но из-за этого он не обязан подчиняться находящимся в связи с инстинктами иллюзиям наслаждения, лелеять их, закрывать глаза на их иллюзорный характер и объявлять их критику вредной для общества. Нравственность и «социальное чувство» одобряют и восстановляют при помощи сознательного телеологического размышления сами инстинкты, как направления воли, но не связанные с ними эвдемонологические иллюзии. Инстинкты являются для эгоизма и эвдемонизма до тех пор иллюзорными, пока они кажутся нераздельно связанными с эвдемонологическими иллюзиями. Их перестают считать иллюзорными, по их практическим целям, как только связанные с ними иллюзии наслаждения будут признаны второстепенными добавлениями, которые отсутствуют на низших ступенях и могут опять отсутствовать на верхних. Сознательная уверенность в социальную целесообразность инстинктивных направлений воли заменяет собой на высших ступенях в побудительной силе то, что на средних ступенях выполнялось эвдемонологическими иллюзиями. В конце концов, инстинкт может быть упразднен и заменен социально-мотивированной волей. Штейн, разделяя со мной убеждение, что в XX столетии «социальное чувство» сделает большой успех, не имеет основания сомневаться в излишности инстинктивных иллюзий наслаждения.