История другого города

«Одним словом – два слова»

И попал он в армию. Вот уж действительно попал, тщедушный отрок в очках с диоптрией. На ближайших стрельбах автомат заклинило, и, повернувшись лицом к заместителю командира части, продемонстрировал, не отпуская курок, неисправность. Бегло просмотрев на всякий случай прошедшую жизнь, любимый руководитель долго бил его автоматом – по каске: странное поведение для офицера, привыкшего позволять себе все. Из целей наиболее гуманных – не давать четырехглазому оружие более ни под каким предлогом, устроил того к себе писарем; как водится, не прогадал. Парень оказался образованным, если не сказать эрудированным – если полковник вообще забивал себе голову дефинициями. В обмен на личное пространство за пределами казармы, дело пошло оперативно и четко: свобода внутри воинской части стоит усилий. Особливо, если накануне доходчивые сослуживцы прозвали от души «Саломеей» – так никто же не против.

Уют отдельного помещения – начальство редко заглядывает туда, где все сделают как надо и без него, охранная грамота на весь срок службы – начальство едва ли прощает надругательство над тем, кого полагает удобным дармовым инструментом, покой и возможность наблюдать – начальство более всего любит, когда не лезут в его дела. Можно писать длинные проникновенные письма маме – чудесной женщине, удачно сочетавшей святую водицу с готовностью отправить на заклание всякого, кто.. что.. да мало ли какое случается у нее настроение.

Мир ему, конечно, задолжал. За слабое здоровье, вечное невезение и, в целом, что называется, по умолчанию – почему нет. Потребности редко совпадали с возможностями, и счет нарастал – в арифметической прогрессии с момента осознания половой зрелости. Тихий и скрытный, он аккуратно записывал в множившиеся тетради список несостоявшихся желаний дабы при случае эффектно предъявить доступной ипостаси провидения. В тот день, однако, творчество не сложилось: за армию имелось уже несколько абзацев, но должность писаря среди кошмара казарменного бытия обязывала повременить.

Впрочем, имелось и универсальное несогласие, сформулированное в виде единственного рисунка с доходчивой надписью «хочу еб.., вот». Восклицательный знак эффектно дополнял замысел: претензия основательная уже своей универсальностью. Хороших и разных, красивых и распрекрасных много едва ли случается – фантазии девственного подростка рисовали порой целые гаремы, где хотелось испробовать все и сразу, едва ли представляя, что делать в наступившем потом. Как назло и сны не задались: путешествовать бы в ночи среди доступных наслаждений, так нет же, все какая-то бесплотная беготня снилась, да редкие вкрапления женского общества; до дела, правда, ни разу не дошло. Плохо представляя механику чудесного процесса, оставалось надеяться на первый и окончательный полезный опыт – дальше можно видеть.

В пользу текущей «надлежащности» – следовало оперативно озаглавить динамику: не имеющее название едва ли существовало в его сознании. В ту самую пользу говорило и наличие единственного, но верного приятеля, чья искренняя симпатия объяснялась не приходящим сходством характеров и устремлений, но совершенно конкретной привязанностью по имени нарды. Старший по должности, званию, выслуге и положению, «дедушка Азамат» поневоле учил его таинству рук, да так успешно, что теория вероятности вежливо сторонилась тех ночных бдений за нервным шепотом «три-четыре, шесть-пять». Видя столь похвальное чувство ритма, сумрачный знакомец прозвал его заново «Салам», и действительность разом изменилась: в авторе отчаянно сочетались несколько личностей от подчеркнуто вежливого собеседника до кровожадного психопата; страждущих испытать последнее не находилось. «Человеку не нужна сила, ему требуется лишь готовность на все», – записывал на полях, тут же сомневаясь по поводу лишь. Себе лично героических качеств не желал: быть любимым всяко лучше. Но любви не прослеживалось.

Не то, чтобы он представлял себе значения слова, но, догадываясь о физиологических первопричинах, видел в ней воплощение величайшего инструмента: взаимодействия, восприятия, восторга и далее до манипуляции включительно. Так отчего-то хотелось, и едва ли существовало иначе. Армейские будни – без них всякий день будни, скромное ожидание ожидания. Непосредственно момент цели, временами, обесценивает и хорошую пристрелку – цвет хаки упорно залезал ему в самые мысли; ограничение свободы под знаком отечества. Их не зная, он, по причинам чересчур ясным, узнать не спешил: жить иллюзией подчас лучше, чем жить.

– На подпись, – Пал-Палыч едва ли в настроении после вчерашнего, – Наведи уже порядок.

– В мыслях? – не к месту вспомнит референт.

– На столе заодно. Я по делам, – дисциплинированный солдат подчеркнуто вскочил, расплескав от усердия чашку отвратного растворимого кофе, – Документ побереги, – посетовал напоследок ответственный руководитель и, следуя логике действия, удалился.

Наш призадумался. Рука потянулась к сигаретам, вечным спутникам дисциплинированных солдат; вечным сидельцам патриотизма. Кровь всегда липкая – большего тут не ищут, сублимируя доступный синдром: кто и зачем, но тот, что с автоматом – он с автоматом. Личность в нем вырождается в надежную потребность разрешать посильно чужие судьбы. Уважительно и просто – и не поспоришь. Хороший улов дня там – собственно день.

В казарме без жутковато опасной романтики, но и без опечаток на тему самокопания. В казарму зашел Замат – этот нож доставал буднично: этот особенно вежлив. Молча разложил нарды, то ли многозначительно, то ли вопросительно посмотрел: к чему проверять, нарды завсегда хорошо. Костяшки щелкнули, учеба началась. В цифрах тех не было смысла – в том привычно доходчивом понятии, усвоенном с первой памятью; то был разговор по душам. Спотыкаясь на звуках – уже не спотыкаясь; и не поспоришь. Декорации менялись по мере продвижения игры: сложное являлось до смешного элементарным, элементарное поражало глубиной многогранности. Азамат уважал кошек – тех, кто кроме, и недолюбливал людей. За подлость, предательство и потребность с многоточием. Больше его тут ничего не смущало – он везде дома и без оружия. Дурака напротив это вряд ли касалось, но касалось вдумчиво. Куш. Ничья: минимальная вероятность, избранная автором интуитивно.

По сигарете: Замат протягивает зажигалку – немало. Не спеша, вот уж где точно лишнее. Пачка чая и спирт – прелюдия готовится. Для одного, другой готов всегда – такая привычка. Юмор уместен в уголках рта, вспомнивших улыбку: rappe francais. Бросаем. Пока бросаешь, точно живешь – приятная данность ночного бдения. Короткое «не угадал» пронеслось в глазах напротив и потухло, потянувшись за восьмеркой. «Еще один», – говорить подобное бессмысленно: попробуй подобному не порадоваться, покуда вокруг «ВВ УВД РФ». Песня занятная, но заезженная; выстроились на «шесть-пять», выходя строго по номерам. Бросаем и ждем утра.

Утром начинается жизнь. Убегающие похмельные взгляды офицеров, рыскающие сержантов. Настроение бесстыдно судорожного поиска без даже отсутствия цели. Армия. Круг замыкается шагистикой, мысли на «раз-два» – особый чувственный ритм покорности чужой воле. Кому-то нравится, кто-то не задумывается: идем. Парадоксальность задачи рождает искомое подсознание действия в силу – не призыва, но приказа; есть. Руки мерзнут, но исполняют. К обеду начальство похмелится, и станет веселей. Задорней и «блеще», по «собственноротному» выражению собственно командира роты. Единственного непьющего вояку с внушительным боевым прошлым: ему скучно, а следовательно остальным то самое – в его смену не выкуришь и пепел, здоровье не сдюжит. На учениях ходовая валюта обесценивалась вовсе – едва заметное прикосновение власти одного к всевластию сотни. На нем тут все и держится, ночами разве просыпаясь иногда – то ли в сомнении кошмара, то ли в кошмаре сомнения.

Однако сегодня командарм отдыхает, тщетно выстраивая следующий по счету катарсис с новой женой. Та занимается йогой и в голову не берет – достойное качество в достойной пропорции. Зовут Марина. Зовут Марину многие, отчетливо представляя финал доступной коммуникации с супругом; поди такую не позови. Прыщи и очки разве только и помогут: не претендуя на понимание чего-либо за гранью органов чувств допускается о многом порассуждать. Не спеша. Материальную суть природы более переводят не в другую форму, но состояние – тщеславие капеллы не синоним ее фотографии. Совершенно конкретный ресурс переводится в ничто. Марина читала всех до единого точно по слогам, не находя там повода иного, нежели слегка уже опостылевшего самоутверждения. Едва ли она была тем довольна. Любовные связи в ее исполнении начинались и заканчивались издевательски неприкрытой дружбой, походным инвентарем на случай да игры поплоше для особо самоотверженных. Излишне самоуверенных тоже не жаловала, да и вообще все «само» ждало невесть что минутного настроения. Расстройства случались – знамо дело у тех, благоверный дорожил неармейской натурой подруги и оттого экзерсисам не препятствовал, ожидая развязки: типичной, но не злой. А уж кому не свезло – ничего личного.

Их кости и цифры были притом средствами совершено конкретной связи. Молодость есть наличествующая бесконечность – жалкая малость, что не замечают впоследствии; кому важно вследствие чего. Есть варианты и попроще вроде небезызвестной тиары, но у них вышло скромнее. Приходилось развлекаться шестидневной неделей, шесть по шесть недель месяцем и временами года – актуальными в силу температурного режима вверенной части на смену универсальной брехни календаря. На первое число весны не меньшее влияние оказывали результаты совместных бросков: хоть две подряд, а проживи. За зиму отвечал Азамат, вечный холод ему в помощь.

Осень юности, однако же, осталась за очкариком. Здесь и наличествовал внушительный счет непосредственно от сотворения мира – его мира. Номер первый звали – о том не ведал и Замат, с ней восьмилетним танцевал первый медленный танец на ее, соответственно, дне рождении. Ощущения не покидали уже никогда, точно всякий раз случилось не далее, как только что. Великая новизна женщины, абсолютная интрига и отсутствие обязательств – тянуть до конца плавное покачивание из стороны в сторону хотелось прежде всего самому. Руки на талии. «Нет, вы только вдумайтесь», – редкие откровения одиночества, – «Руки на талии. Признанной красавицы». К вящей радости первое оказывалось важнее остального – авторитетами большинства немыслимо грезить, но далее простирался запоздало отринутый, все тот же опостылевший календарный год ожидания; следующего дня рождения со всеми – все столь же новыми, полагающимися радостями. И вот его-то, девятилетнего совместного почти юбилея, не состоялось. Выходило, что Земля обернулась тот раз зазря – и не поспоришь. Речь шла, наверное, не о претензии к планете и далее, но скорее об объективном неприятии бесплотного ожидания. Тем более, что последнее не оказалось бы предпоследним, не поленись указанный праздник состояться. О непосредственной роли в тех событиях предпочтительнее казалось не задумываться – самокопание до добра не доведет.

Иных очевидных претензий не имелось, но в таком случае следовало признать очевидное «сам дурак», а следовательно и список множился. Показательно невдомек ему было отчего бы не летать, плавать под водой соотвественно и.. еще что-нибудь в меру значительное: отсутствие прямой связи между телом и сознанием. От той прямой связи его, глядишь, и протрясло бы, но значительность едва ли пострадала бы. Мы все время предъявляем те бесконечные вопросы и сожаления, едва ли сознавая, что степень значения не имеет. Недовольный малым недоволен и всем. Тихая алгебра восприятия, неподкупная система бытия: катарсис.

По мелочи, конечно, набиралось. Всякий совет ближнего отчего-то всякий раз сообщал или о совершенной ошибке, или оказывался технически неосуществимым. Вообще любая неудача тут повод для чьей-то радости. Зато способность писать – уникальный навык. Слово не имеет обстоятельств, данность сама по себе. Ни к чему не обязывает. Лучшее ремесло – и кто тому научил. Вопросов задавалось изрядно, ответов прослеживалось тоже. Изрядно. Искусственно повышать фертильность планеты уж точно занятие не лучше. Зато и претензия велика. Создаем себе персонально до бога включительно, отказываясь говорить с памятью. Армия тем и армия, что другая: все другое. Навык восприятия иной действительности остается именно навыком – усвоенным вместе с подкожным жиром: иначе тут не выжить. Не тюрьма, но ты в ней сидишь. Первое средство – найти другой страх. Умение усваивается быстро, благо события поначалу развеваются – точно флаг на сильном ветру. Средство второе – найти эмоцию другую, и сделать ее страшнее: стыдно исчезнуть так глупо, по велению пьяного сапога. Договоренность по наитию куда практичнее иной демонстрации.

– Вышел на тридцать один, – три один так и легли. Варево цифр в руках умелого памятью собеседника. Молчаливого в тональность разговора. С полным карманом шахмат: кто-то использует включительно для страха, едва ли смущаясь несовместимостью. Соотношение воспроизводства один к бесконечности у любимого сына, но и здесь мы оказались умнее.

– Мальчики, занялись бы делом, – корпулентная дама – старший лейтенант по долгу службы слонялась от безделья по территории. Женщинам вечно что-то в пику, такая игра. В данном случае, впрочем, касалась скорее Азамата, в еще не намечавшемся диалоге обстоятельство номер один.

– Мы бы с радостью, – вступился за товарища очкарик – он-то при деле уже.

– Но нет, – первый блин вышел сразу как надо, мадам зарделась от удовольствия, приготовившись крыть нахальника уставом. Нахальник меж тем снова погрузился в цифры. Далее состоялось знакомое представление из размеренных – в тон камням, кивков головы и причитаний старшего по званию; половой вопрос. Здесь, как и всюду, главный – здесь, надо думать, особенно: уж больно декорации хороши. Едва ли художник простит кому-то – чему-то, несостоявшуюся картину. Хуже того, картину уничтоженную собственными руками. Хватило одного взгляда, и занавес для товарища офицера закрылся: в другой раз. Замат играл с ними в свои. По причинам ему очевидным, вокруг охотно отзывалось: самец. С таким и посидеть рядом полезно, особенно когда вокруг посредственное действие имени мнимой мужественности. Заглянул тот, который кроме: черный и сытый, местный любимец. Еды и впрямь доставалось навалом, все несли и несли.

– Продолжаем, – извечный вопрос и утверждение в одном лице. Здесь внушили себе исключительность по рождению, приветствуется лаконичность. За нардами ожидание проходит незаметно.

– С удовольствием, – Замат знает.

– Куш, – и чувствует. Непривычно приятно разговаривать молча.

– Стаканы где у вас, – но недолго: гостья чудом достала из дамской сумочки коньяк. В армии, конечно, случается всякое, но объем посуды заметно превышал тару. Действительность получила новый оборот; игру не прервали. Постояв для внушительности немного, Анна протянула руку к полке – знакомый жест в знакомой обстановке. Уж ей ли не знать чуть больше. О том, как случается ей скучно. Свойства разные, но суть одна, и текущая пока что не раздражала. Чокнувшись с четырехглазым, ловко опрокинула рюмку. Подобающе зажмурившись, отказалась от закуски. Пить с Анной Александровной чаще увлекательно, однако всегда и до беспамятства. После указанной неизбежности очаровательно подвыпившая дама приступала к дальнейшим действиям. В этот раз однако, отвадив властным жестом увлекшегося рядового, замыслила вечер воспоминаний.

– Было дело, были люди. Молодежней раньше жили, настойчивей и живей, – чуть дернувшись от проницающего взгляда, рядовой конфидент достал, что мог. Неуклюже расставляя фигуры на доске, придумывал партию – она предпочитала, когда играли за нее, – Теперь не сподручно. Легко, но, – выбрала белые, – Ходи уже. И чего вы все время бегаете, только нытье разводите. Далеко не убежите все равно.

– Так заведено, – эстетический уровень беседы пока контрастный.

– Как?

– Как положено, ей-мое, – уже едва ли. Скрываться не приходилось, в рамках вверенной части не по годам юная офицер держалась, если требовалась, накоротке, – Дозвольте уточнить насчет происходящего, – тут нужно или делать, или пытаться, по-другому Ане едва ли будет интересно. Она здесь богиня рутинная как тень: может то, на что не способны остальные присутствующие – от природы. Организм оперирует текущей данностью, не озадачиваясь ненужным анализом. Логичный вопрос: «А не опасно ли с ней туда ехать», рождал не менее закономерный ответ: «Скоро узнаешь». Анна Александровна предпочитает танцы; танцы. Представь ее божеством – если представь, и наслаждайся силой. Ее силой. Не думать, непредвзято не размышлять, не сомневаться, вообще не размышлять, не бояться, не смущаться, снова не думать, не сомневаться.. Много ли хватит воображения сперматазоида, непредвзято отторгнутого от самки: чтобы все-таки думал. Чтобы бегал, искал и не находил. Чтобы работал. Цифры внедрялись легким постоянством: «Три-два».

– Работаем.

– И не поспоришь, – страшные создания на службе у собственной цели, – Тут без вариантов.

– Мальчики, по-конкретнее, – очкарик схватил истошно бокал, уронил и возомнил.

– Лентяй, – свою получил немедленно. Распишись и наслаждайся: моментом. Захотел большего – удержи; цепляясь за камни ответственности, национального пристрастия, охоты, неволи, страха и наслаждения, – Успокойся, ты здесь не был. Твои метания едва ли – тут все едва ли. Привыкай.

– Стараюсь, – Замат глядит ободряюще.

– Не претендую, но плыву, – смотрит, прямо.

– Далее.

– По тексту, – эффектно возводя действие в окружность, реагирует она. Истина если и скрыта, то в парадоксе очевидной доступности. Иначе отчего и как. Все; нет продолжаем: претенциозно и глупо, но – покуда. Анне Александровне интересно. Якоря отставить: заходим; такой юмор. С помощью – любой.

– Следующий, – в смысле ход. Ферзь ходит – куда только не ходит. Игроком быть все сподручнее, чем участвующим.

– Ваше слово, – универсальная формула восприятия – ее.

– Неверно, – Аня здесь не бог, ей умыслы скучны.

– Далее, – регрессия к минимальному значению; бросаем.

– Попытайся увидеть, – куш. Авторство вряд ли оставляет сомнение.

– Тебе не все ли уже равно, – смотри выше.

Молчание случилось ответом. Банально, но факт – непреложный как та самая истина. Любая, иначе красочная: бесполезная, но нужная безмерно, – Разве не орудие, – вопросительный знак напрашивается, но.. Желанное ощущение причастия охватывает очкарика целиком, поглощая или принимая – едва ли тот разберет. «А не хлебай у женщины из чашки», – улыбается та эффектно: отдельная посуда не котируется там, где она решила. Представление меняется, краски тускнеют и обретают смысл.

– Зеленый.

– Лишь бы какой, – и не обманешь. Радость банального зачания захватывает, становится не до деталей: лес, кутерьма и наслаждение. Наивная фантазия – дорого ли она даст за восставший сперматазоид.

– Что-то даст.

– Далее, – судорожно ищется страх. Тот, самый последний – что и кто: вопросительный оставлен. Жадный глоток оставшейся накипи, вдох и первый – выдох. Самостоятельный, без деловитого похлопывания по заду: собственный.

– Добро пожаловать.

– Твоя разведка уже не бережет, – привычно армейские будни.

– Есть.

– И пить. Остальное приложится, – впрочем, лишь бы ей занятно.

– Нет, – зачем и к чему, но пусть.

– Предположим; бросаем, – погружение оставляет отзвук опасности, но всего лишь отзвук. Верить или не верить – поздновато. Делаем шаг.

– .., – Азамат неприлично ругается. Взгляд скользнул и закрепилось: сегодня не одни. Сегодня она в настроении – та, у которой бесконечность настроений.

– Все вы мальчики, только игрушки другие, – воззвание той, кому не нужно просить слова, – Если очнулся в ничто – нужен плод, – память здесь в чести. Держать в руках нить и отпустить: интрига.

– Не против, – шеш. Иное додумаем: придумать себе женщину все же лучше, чем той женщины вовсе не знать, – Но как жить без огня, если дождь за окном.

– Цитата.

– Еще бы,– матерь богов, – Откуда те-то знают..

– Она же, – Людмила расправляет юбку – Люда. Давала бы на раз, но передумала: сука. Бросаем, – Выблядок овечий, – снова куш…