Князь Андрей Михайлович Курбский и его «История о великом князе Московском»
Фигура самого князя Курбского и его творческое наследие издавна привлекали внимание исследователей. Его перу атрибутируются несколько самостоятельных произведений и переводов, сделанных им с греческого и латинского языков[i]. Среди его собственных трудов наибольшей известностью пользуются четыре Послания, направленные царю Ивану IV, Послания разным лицам и особенно «История о великом князе Московском» (далее в тексте — «История»). Значение последней на протяжении всего времени со дня ее написания оценивалось очень высоко.
Первый публикатор всех произведений князя А.М. Курбского Н.Г. Устрялов называет «Историю» «величественным памятником нашей истории» и полагает, что ее «не следует оставлять на полке в недоступных книгохранилищах», так как история всегда поучительна. «И никогда еще, — писал Устрялов более чем сто лет назад, — она не была столь поучительна, как в наше время»[ii].
Я думаю, что это высказывание вполне может быть отнесено и к нашей современности, да наверное и ко всем последующим эпохам.
К историческим памятникам непреходящей ценности относит «Историю» и другой дореволюционный исследователь— А.Н. Ясинский, характеризуя ее как ценный исторический источник[iii].
«История» Курбского неоднократно изучалась и использовалась учеными-богословами, которые ссылались на нее как на собрание достоверных фактов, освещающих отдельные события церковной жизни и ее деятелей[iv].
Современные ученые также высоко оценивают «Историю», рассматривая ее как «ценнейший памятник по истории внешней и внутренней политики, а также общественной мысли русского государства второй половины XVI в.»[v]
Богатство содержания этого источника и его связь с политикой отмечает и С.А. Елисеев, который обращает внимание на соответствие основного идейного материала этого произведения общей концепции развития в России гуманистических традиций философии.[vi]
Филологами также неоднократно исследовался писательский талант Курбского, особенности сюжетного построения и жанрового разнообразия «Истории»[vii].
Особое внимание обращалось на ценность этого труда при изучении истории опричнины, ибо в нем содержатся сведения, отсутствующие в других источниках того времени. Так, С.Б. Веселовский, реконструировавший Синодик опальных царя Ивана Грозного, многократно использовал «Историю» как источник. В некоторых случаях ему удалось подтвердить сведения Курбского известиями иных источников, а в ряде других — отметить уникальность фактов, изложенных этим писателем. К «Истории» Курбского С.Б. Веселовский также неоднократно обращался и при написании своего выдающегося труда «Исследования по истории опричнины», практически изменившего понимание и оценку опричных мероприятий в исторической, а особенно историко-правовой науке[viii].
Проливала свет «История» и на определенные аспекты географических и генеалогических изысканий[ix].
Наших современников занимает также и история политической эмиграции[x].
Однако наименьшим вниманием пользовался этот памятник у историков-юристов, в связи с чем неисследованными остались политико-правовые взгляды A.M. Курбского. Между тем именно свой политико-правовой идеал он противопоставлял существующей действительности того времени. Политические и правовые воззрения A.M. Курбского представляют интерес не только потому, что им было дано первое в истории русской политико-правовой мысли «последовательное развенчание тирана»[xi], но и сформулирован самостоятельный государственно-правовой идеал, основные черты которого и подвергаются анализу в настоящей статье.
Но прежде чем приступить к исследованию политико-правовых воззрений Курбского, в основном наиболее ярко выраженных в его «Истории» и переписке с царем Иваном IV, необходимо затронуть несколько спорных вопросов в биографии этого видного политического деятеля, так как они также проливают свет на его политическую позицию и взгляды.
Кем был A.M. Курбский в событийной канве XVI в.? Какова его политическая ориентация? Как рассматривать и оценивать его отъезд в Польшу и переход на сторону польского короля?
Данные вопросы затрагиваются практически всеми исследователями творчества этого писателя и мыслителя, но до настоящего времени не имеют однозначного решения. Чтобы ответить на них, следует обратиться равно как к истории, так и к современности.
Биография князя A.M. Курбского изучена, к сожалению, недостаточно. Известно, что он родился в 1528 г. Себя он считает потомком Владимира Мономаха, а непосредственное родословие возводит к святому чудотворцу Федору Ростиславичу Смоленскому и Ярославскому. Еще в первой половине XVI в. Курбские превратились в служилых князей великого князя Московского, так что Андрей Михайлович провел свою молодость при великокняжеском, а затем (после 1547 г.) и царском дворе. Его мать была дочерью крупного государственного деятеля В.М. Тучкова, а отцом был М.М. Курбский — член Боярской думы. Жизнь родителей не была безоблачной, так как М.М. Курбский, видимо, был замешан в придворных интригах и даже «было ему гонения многа и убожества». В дворцовых интригах участвовал и дед князя Андрея по матери — В.М. Тучков. Приближенным ко двору, а затем попавшим в опалу был и другой родственник Курбского — Семен Федорович Курбский[xii] (двоюродный дед писателя). О В.М. Тучкове и Семене Курбском сохранились известия как о людях весьма образованных. Все они к тому же были прославленными воеводами.
Точно не известно, было ли у родителей Курбского два или три сына. В числе братьев Курбского упоминаются Иван и Роман, но некоторые исследователи утверждают, что упоминание имени Романа ошибочно. Что же касается жены Андрея Михайловича, то здесь вопросов много. Даже имя ее точно не установлено: ее называют то Ириной, то Гликерией. Судьба ее после побега мужа неизвестна. Была ли она брошена в тюрьму и погибла там вместе с сыном или ей удалось скрыться и впоследствии принять постриг в Тихвинской обители под именем Глафиры, утверждать трудно. Сам A.M. Курбский не имел точных сведений о судьбе своей семьи и высказывал только предположения.
Есть разногласия и по поводу двух браков Курбского в Польше. Н.Г. Устрялов называет жену Курбского Еленой Дубровицкой, а Ясинский — Марией Голыпанской. Второй польской женой князя была Александра Семашкова, от которой у него было три сына и одна дочь. Известно также, что правнуки Курбского Яков и Александр выехали из Польши и поселились в России в правление царевны Софьи. Фамилия их еще в Польше была изменена, и вместо Курбских они стали именоваться Крупскими.
Установлено также, что все имущество A.M. Курбского, включая земли, которыми он владел в Польше, после его смерти в 90-х гг. XVI столетия были конфискованы короной. Сам A.M. Курбский умер в мае 1583 г. в своем имении в Ковеле и похоронен в Ковельском монастыре Святой Троицы в Вербке[xiii].
Современники князя, равно как и последующие исследователи его творчества, отмечали большую образованность князя Андрея. Он изучил древние языки (греческий и латынь), владел несколькими современными, увлекался переводами, да и в оригинальном творчестве ему удалось «постичь тайну исторического искусства».
Князь обладал хорошей библиотекой,' много читал, беседовал с учеными-богословами и печатниками. Считая себя учеником и последователем Максима Грека[xiv], Курбский, как и старец Максим, различал богословские и светские науки (по выражению Максима Грека, «внешние»), среди которых упоминал грамматику, логику, риторику, астрономию и философию. В предисловии к переводу Иоанна Дамаскина он советовал молодым людям не только изучать Священное Писание, но и светские науки, не лениться, ездить в другие страны, если на родине учителей не найдется. Обращаясь к ученому монаху Амбросию, с которым они вместе переводили сочинения Григория Богослова, Курбский просил его перевести на русский язык сочинения древних мыслителей и тем «явить любовь к единоплеменной России и ко всему славянскому языку»[xv].
Но не только сочинения западноевропейских мыслителей были предметом его изучения и размышлений. Князь Андрей хорошо знал и труды русских писателей. Так, он был в курсе всего круга политико-правовых проблем, обсуждавшихся в политической полемике его времени. Безусловно, он был знаком с острой публицистикой нестяжательского и иосифлянского направлений мысли, возникших во внутрицерковной среде, а затем выплеснувшихся в политические споры, захватившие широкие круги общества. Сам Курбский придерживался нестяжательской ориентации во взглядах[xvi]. Несомненно знал он и произведения более ранних мыслителей, что явно ощущается как в круге затронутых им проблем, так и в способах их разрешения. Известны ему и произведения его «превозлюбленного учителя» Максима Грека и его ученика, писателя Зиновия Отенского[xvii], высказавшего свой взгляд на форму правления и организацию правосудия в стране. Прославился Зиновий фундаментальным разоблачением «Нового учения» Феодосия Косого, бежавшего в Литву («Истины показания к вопросившим о Новом учении»).
По долгу службы читал князь Андрей, вероятно, и челобитные КС. Пе-ресветова, предложившего правительству Ивана IV программу реформ, которая почти полностью была реализована в 50-е гг. XVI столетия. Встречаются в произведениях Курбского и формулы, используемые старцем псковского Великопустынского Елеазарова монастыря Филофеем в его Посланиях к великим князьям: Василию Ивановичу и Ивану Васильевичу.
Влияние произведений Курбского на современников и последователей было весьма значительным. Не только отдельные «обличения», но и вся концепция «Истории» не как хронографии, а как труда, ставящего себе задачей исследовать и понять причины происходящего «злодейства», оказали серьезное влияние на историков, политических мыслителей и писателей. Государев дьяк Иван Тимофеев, исследуя в своем «Временнике» причины, в силу которых «наказана наша страна, славе которой многие славные завидовали, так как много лет она явно преизобиловала всякими благами», пришел к выводу, что причиной всех обрушившихся на Россию «наказаний» и бед (Смута 1598–1613 гг., Самозванцы, интервенция поляков и шведов) является опричнина Ивана Грозного, в результате введения которой сам царь действовал как «мирогубитель и рабоубитель». Он разделил землю своего государства («как секирой рассек») на две половины и натравил одну половину единоверных людей на другую, «вельмож, расположенных к нему, перебил, а других изгнал в страны иной веры», играл «божьими людьми» и церковью, верил ложным доносам, награждал своих «словоласкателей», а сам был лишь «лживым храбрецом». Тимофеев почти в тех же выражениях, что и Курбский, отмечает полное крушение правосудия в стране[xviii].
Этот писатель XVII в. безусловно обнаруживает знание произведений Курбского, как в концепции замысла, так и в отдельных словесных формулировках. Сам Иван Тимофеев был человеком образованным, и современники называли его «чтецом и временных книг писцом».
Влияние трудов Курбского обнаруживается и в произведениях писателей XVIII, ХГХ и XX вв., о чем уже было сказано выше.
Карьера А.М. Курбского в начале его деятельности складывалась весьма удачно, благодаря его личным, весьма недюжинным заслугам; как отмечает сам князь, «чин боярина, советника и воеводы» он получил за беззаветную службу царю и своему отечеству. В 1550 г. воевода награждается землей, в 1552 — получает чин боярина, а затем и звание Слуги, которое, как сообщает Н.Г. Устрялов, имели немногие, и среди них известны только: Д. Щеня, Семен Ряполовский, князь Коркодинов, М.М. Воротынский и М.И. Воротынский[xix].
А.Н. Ясинский отмечает, что после победы над крымцами (1552) Курбский возвратился в Москву, «чтобы принять участие в обсуждении государственных дел». Ясинский не сомневается в том, что Курбский был не только членом Боярской думы, но активно принимал участие в делах правительства. Современный ученый С.О. Шмидт также полагает, что Курбский играл «заметную роль в общественной жизни того времени». Эту точку зрения поддерживает и Ю.Д. Рыков[xx].
Напротив, в настоящее время появились высказывания, оспаривающие данный взгляд на политическую карьеру Курбского. Так, Д.Н. Альшиц и А.И. Филюшкин полагают, что нет данных для того, чтобы считать князя Андрея приближенным к государю и тем более членом Боярской думы, а мнение о его участии в разработке реформ 1550-х гг. основано только на его собственных заявлениях, кроме того, утверждает А.И. Филюшкин, «его подпись отсутствует на документах по разработке реформ 1550-х годов»[xxi]. В данном случае, как представляется, не так важно, стояла ли его подпись под документами, которыми вводились те или иные преобразования в стране. Здесь скорее имеет значение та линия в политике, которая им поддерживалась, и то, на какие ценности он ориентировался в моделировании желательных с его точки зрения политических порядков. Академик А.Д. Сахаров также не подписывал никаких документов, но его политическая ориентация не вызывает сомнений, так же как и его влияние на целый ряд политических процессов, происходивших в нашей стране.
Политика правительства 40—50-х гг. XVI в. и проводимый им курс реформ практически полностью соответствовали тем политическим и правовым взглядам, которые A.M. Курбский неоднократно высказывал почти во всех своих произведениях. Во время преобразовательного подъема это правительство, образовавшееся в начале 50-х гг. при молодом царе Иване IV, известное впоследствии под названием Избранной рады (кстати, с легкой руки именно A.M. Курбского), провело ряд реформ, затронувших разнообразные области организации и управления в стране. Так, был принят ряд административно-финансовых узаконений, в результате которых вводилась новая налоговая система и уничтожались наместничества. «Указом о кормлениях» устанавливались новые формы местного управления, «Приговором 1551 г.» и «Уложением о службе 1556 г.» оформлялись основы формирования постоянного стрелецкого и поместного войска. Принятие Судебника 1550 г. и «Уложения о новых формах суда» определило правовые основы деятельности всех органов государства.
По кругу вопросов, которые регулировались новым законодательством, а также по уровню юридической техники русская юридическая культура превосходила в этот период общеевропейский уровень.
В середине XVI в. начали формироваться Соборы. В этот период они не имели еще четкой социальной структуры, порядка образования и определенного политического статуса, но тем не менее соборная форма предусматривала необходимость широкого коллегиального «решения политических дел — общегосударственных, военных, судебных… она существовала и развивалась в рамках централизованного государства и содействовала его дальнейшей централизации». При этом, как далее отмечает С.О. Шмидт, Соборы не являлись помехой и не ограничивали царскую власть[xxii]. Напротив, Р.Г. Скрынников усматривает в наличии Соборов безусловное свидетельство ограничения царской власти[xxiii]. Вопрос о соотношении формы правления и политического режима (опричнины) до настоящего времени решается в науке различно.[xxiv]
Л.В. Черепнин (в данной исторической ситуации) выделяет наличие двух тенденций, как в государственном строительстве, так и в сопровождавшей его политической идеологии, которые отвечали идеалам разных социальных групп класса феодалов. Первая из них, опиравшаяся на реформы 1550-х гг., предполагала развитие принципа сочетания «учреждений приказного аппарата с органами сословного представительства в центре и на местах». Вторая тенденция, проводимая непосредственно самим царем Иваном IV, заключалась в утверждении принципа неограниченной власти царя с установлением деспотического политического режима при помощи опричных порядков.[xxv]
Князь Андрей Курбский в своей политической ориентации придерживался первой из упомянутых тенденций.
Особенность изучения его творческого наследия заключается в том, что его политическая позиция, благодаря эмиграции, изложена свободно и без недомолвок, поэтому здесь гадать не приходится.
Действительно, прославленный воевода, известный во всем государстве, выступил с политической программой, оппозиционной существующему политическому режиму и в определенной степени официальной политической доктрине. Ни до него, ни весьма долго после него (практически до Н.М. Карамзина) никто не осмеливался критиковать венценосца, ибо библейский тезис «не прикасайся к помазаннику моему» был практически законом. Иван Тимофеев, написавший свой «Временник» уже в начале XVII в., пытался лишь «в мале и прикровении словес» «раскрыть весь стыд венца» Ивана IV. Курбский изложил свои взгляды, как критические, так и позитивные, вполне свободно, и оцениваться они должны также свободно и неконъюнктурно.
В литературе о Курбском, как дореволюционной русской, так отчасти и современной, сложилась устойчивая схема, согласно которой основные политические фигуры, принимавшие активное участие в жизни русского общества середины XVI в., противополагались следующим образом: Иван IV именовался защитником единодержавия, проводником прогрессивной политической идеологии, а Курбский, в свою очередь, представлялся «защитником старобоярских порядков», выдвинувшим теорию, обосновывающую «феодальное право отъезда», и идею «раздробления на ряд независимых вотчин» централизованного государства. Одним из первых, положивших начало такой традиции, был историк С.Ф. Платонов[xxvi]. Впоследствии эта точка зрения стала весьма распространенной. B.C. Покровский также называл Курбского «защитником старобоярских порядков», отстаивавшим «старинные боярские права» и в том числе «право отъезда», «идею раздробления единого государства на ряд независимых боярских вотчин»[xxvii]. С.В. Бахрушин, в свете этого противостояния, оценивает Ивана IV как «крупного государственного деятеля, верно понимавшего нужды своей страны», а Курбского — как апологета боярства, «бывшего удельного князя (? — Н.Э.), изменившего своей стране»[xxviii]. О.А. Державина полагает, что Курбский «не понимал подлинных причин, заставивших царя ввести опричнину, этого важного мероприятия»[xxix], а Я.С. Лурье не усматривает в программе Курбского «ничего отличного от государственного устройства, существующего в те годы на Руси»[xxx].
На мой взгляд, различия весьма существенны и касаются они, прежде всего, формы правления и политического режима, и по этим вопросам Курбский выступил прямым оппонентом царя и его партии.
Более углубленное изучение проблемы, расширение источниковой базы, достигнутое трудами современных ученых, привлечение новых материалов, многоаспектность научного поиска «показали недостаточную обоснованность некоторых представлений, считающихся общепринятыми, и обнаружили лакуны в традиционной тематике исследований…»[xxxi].
Так, датский ученый Неретрандерс пришел к выводу, что Курбский не ставил себе задачей возвращения старобоярских порядков и стремился только к ограничению «опасного и губительного культа царя Ивана IV»[xxxii], а Ю.Д. Рыков пересмотрел и уточнил оценку политической позиции Курбского. Если в 1972 г. в своем диссертационном исследовании он утверждал, что «система взглядов Курбского отражала идеологию феодальной аристократии, выступающей против усиления царской власти», то в статье «Государственная концепция Курбского», опубликованной в 1982 г., он характеризует автора «Истории о великом князе Московском» как «выразителя интересов наиболее дальновидных кругов русского боярства XVI в.»[xxxiii] Л.В. Черепнин полагает, что политическим идеалом мыслителя было воплощение «идеи сословного представительства»[xxxiv]. Соответствие доктрины Курбского реформаторской деятельности Избранной рады отмечали А.А. Зимин и А.Л. Хорошкевич[xxxv].
В свете сохраняющихся разногласий представляется необходимым проведение более тщательного анализа именно политических взглядов A.M. Курбского, непосредственно его политической программы, составляющих ее компонентов и свойственного ему правопонимания.
Форма изложения политических взглядов у Курбского по многим параметрам остается теологизированной. Он человек глубоко религиозный и ярый приверженец православной конфессии христианского вероучения, что не могло не сказаться на содержании его доктрины.
Понятие о власти, источнике ее происхождения, сущности и назначении теономно, и вся конструкция имеет теоцентрическое построение: в центре расположено вечное, неизменное и вневременное абсолютное начало — Бог и его воля, которая и является источником власти в государстве, ибо «цари и князи от всевышнего помазуются на правление… Державные призванные на власть от Бога поставлены».
Назначение власти заключается в справедливом и милостивом управлении державой ко благу всех ее подданных и праведном (правосудном) разрешении всех дел. Правый суд и его вершение — первейшая задача правителя. Интересны мысли Курбского о том, что роль верховной власти не только почетна, но и ответственна; она, прежде всего, связана с делами по управлению государством и осуществлением судебных функций. Вслед за Зиновием Отенским Курбский не одобряет праздного времяпровождения облеченных высшей властью лиц. Но если Зиновий требовал исполнения служебного долга от царского наместника в Пскове Я.В. Шишкина[xxxvi], то Курбский с теми же требованиями обращается непосредственно к самому царю. Так, например, он не одобряет частых и длительных поездок царя на богомолье в дальние монастыри, считая такое занятие пустой тратой времени. Цари прежде всего должны радеть о государственных делах, которые как раз по избранничеству и надлежит делать «царем и властем», а не тратить свое время и силы на богомольные поездки по монастырям, куда корысти ради их приглашают монахи. Такие поездки и обычно сопровождающую их «милостыню» Курбский осуждал. Показную приверженность Ивана IV к широковещательному отправлению религиозного культа воевода называл «благочестием ложным и обещанием Богу сопротивным разуму»[xxxvii].
Нынешняя власть в лице Ивана IV и его «злых советников» отклонилась от выполнения задач, возложенных на нее высшей волей. Существующую власть и персонально ее носителя Курбский лишает божественного ореола, называя ее «безбожной» и «беззаконной».
На царском престоле оказался человек, не подготовленный надлежащей системой образования и воспитания к такой миссии, как управление державой. Он груб и неучен, воспитан «во злострастиях и самовольстве». Такому человеку «неудобно бывает императором быти»[xxxviii].
Однако в первую половину царствия, когда власть была ограничена мудрым Советом (Избранной радой), в состав которой предположительно входили протопоп Благовещенского собора Сильвестр, костромской дворянин А. Адашев, сам Курбский, Д. Курлятев, митрополит Макарий и другие видные государственные деятели, имена которых точно не установлены, управление государством осуществлялось успешно, как во внешней сфере (казанские походы), так и во внутренних делах (реформы 1550-х гг.)[xxxix]. При решении государственных дел правительством совместно с царем во всем чувствовалось мудрое правление: в воеводы назначались искусные и храбрые люди, в войсках учреждался порядок («стратилатские чины»), верное служение отечеству щедро вознаграждалось. Напротив, не радевшие отечеству «паразиты и тунеядцы» не только не жаловались, но и прогонялись («нетокмо не даровано», но и «отгоняемо») — такая политика подвигала «человеков на мужество… и на храбрость»[xl]. «Се таков наш царь был, пока любил около себя добрых и правду советующих»[xli].
Упадок в делах царства и сопутствующие ему военные неудачи Курбский связывает с падением правительства и введением опричнины. Роспуск Рады знаменовал полное и безусловное сосредоточение ничем не ограниченной власти в руках Ивана IV. «Скоро по Алексееве смерти и Сильвестрову изгнанию воскурилось гонение великое и пожар лютости по всей земле Русской возгорелся»[xlii]. Создав для поддержки своего тиранического режима «великий полк сотанинский» и окружив себя «кромешниками», царь произвел «опустошение земли своея», которого «никогда же не бывало ни у древних поганских царей, не было при нечестивых мучителях христианских»[xliii]. Далее Курбский подробно анализирует все атрибуты деспотического правления.
В обществе процветала клевета на «друзей и соседов знаемых и мало знаемых, многих же отнюдь не знаемых». Режим благоприятствовал не только «подписным листам», но и тем, в которых значились заведомо ложные авторитеты («подписывают их на святых имена»), или вообще анонимным. Оклеветанных казнили без суда и следствия, зачастую мотивы доносов были корыстны («богатств ради и стяжания»)[xliv].
Весь социальный порядок в государстве был нарушен. Купеческие и землевладельческие чины пострадали от налогов («безмерными дань-ми облагаемы»), мздоимства и казнокрадства («от немилостивых приставов»). Многие крестьяне разорились и снялись с земли и стали «без вести бегунами», иные свободные люди продавали своих детей в рабство («в вечные работы»), другие в отчаянье кончали жизнь самоубийством.
Воинский чин также пришел в упадок, поскольку «лютость власти твоей[xlv] погубила… многочисленных воевод… искушенных в руководстве войсками», в результате чего великая армия была послана в чужие земли без опытных и знающих полководцев, что привело к «поражению воинскому» и напрасному пролитию крови.
Государственный аппарат (чиновничество) стал работать плохо, служебный долг исполнялся недобросовестно, поскольку чиновничьи посты замещались не достойными людьми, а «обидниками», клеветниками и доносчиками. В чиновничьей среде процветало мздоимство и грабительство в отношении лиц, обращавшихся к ним за защитой своих интересов. Люди перестали получать суд и милость от судей своих.
Обобщив свои критические замечания, Курбский делает вывод о законопреступности такой власти[xlvi]. Самого властителя — Ивана IV — он сравнивает с царем Иродом, чье тираническое правление стало синонимом жестокости и осуждено еще в новозаветных текстах. Курбский называет Ивана IV тираном, а способ реализации им властных полномочий — законопреступным. Царь не только погубитель высшего духовного лица (прямого выразителя божественной воли), но и нарушитель всего государственного порядка: «чин скверно соделал, царство сокрушил: что было благочестия, что правил жития, что веры, что наказания — погубил и исказил… твоего величества преизобилие злодейства… с кромешниками привело к опустошению вся святорусские земли.
Курбский развил и углубил критику организации суда и судопроизводства, начатую его современниками Зиновием Отенским и Иваном Пересветовым, добавив к ней еще и критику законодательства. Курбский делает предметом рассмотрения не только правоприменительную, но и правотворческую практику, давая первым в истории политической мысли России анализ содержания законодательных предписаний. Оперируя традиционными понятиями правды, справедливости и закона, он довольно четко ставит вопрос о том, что закон, принятый государственной властью, не всегда следует воспринимать как правовое предписание, оказывать ему полное послушание и исполнять его требования, ибо он по своему содержанию может не соответствовать тем критериям, которые должны характеризовать справедливые установления высшей власти. Только разумные веления государственной власти и справедливые ее действия могут быть восприняты всем народом как правовые предписания, необходимые к выполнению.
Анализ правовых взглядов Курбского показывает, что у него наличествует многоаспектное понимание правовых категорий. Следует отметить, что в исходных позициях очевидно прослеживается представление о тождестве права и справедливости. Только справедливое может быть названо правовым. Насилие — источник беззакония, а не права. Только справедливость и правда должны получать воплощение в законе. Здесь рассуждения Курбского во многом восходят к основным постулатам политической теории Аристотеля, по-видимому, сознательно, так как знакомство с трудами античного философа очевидно сказалось на целом ряде политических представлений Курбского.
Излагая свои требования к правотворчеству, Курбский подчеркивает, что закон, прежде всего, должен содержать реально выполнимые требования, ибо беззаконие — это не только несоблюдение, но и создание жестоких и невыполнимых законов. Такое правотворчество, по мнению Курбского, преступно. «Цари и властелины, которые составляют жестокие законы и невыполнимые предписания», должны погибнуть.
В рассуждениях Курбского явно чувствуется знакомство с трудами Цицерона, утверждавшего, что право из бесправия не образуется и источником права не может быть воля властвующего лица. Наличествуют в его правопонимании и элементы естественно-правовой теории, активно обсуждавшейся в трудах западноевропейских мыслителей XVI в. Правда, добро и справедливость воспринимаются как составные компоненты естественных законов, посредством которых Божественная воля сохраняет на земле свое высшее творение — человека. И если это еще не буржуазная трактовка естественно-правовых законов и категорий, то уже явное приближение к ней.
Правоприменительная практика рассмотрена Курбским, как и И.С. Пересветовым, и в судебном, и во внесудебном ее вариантах. Современное состояние суда вызывает глубокое неодобрение у Курбского. Суд совершается в государстве неправосудно и немилостиво. «А что по истине подобает и что достойно царского сана, а именно справедливый суд и защита, то давно уже исчезло в государстве, где давно опровергохом законы и уставы святые»[xlvii].
Особое недовольство вызывает у Курбского практика заочного осуждения, когда виновный, а в большинстве случаев просто несправедливо оклеветанный человек, лишен возможности предстать перед судом. Небезынтересно заметить, что принцип объективного вменения, так широко использовавшийся в карательной практике опричного террора, также характеризовался Курбским как проявление беззакония.
«Закон Божий да глаголет: да не несет сын грехов отца своего, каждый во своем грехе умрет и по своей вине понесет казнь». Курбский считает проявлением прямого беззакония, когда человека «не токмо без суда осуждают и казни предают, но и до трех поколений от отца и от матери влекомых осуждают и казнят и всенародно погубляют…», причем не только родственников, но и просто лиц «…сопричастных… не только единоколенных, но аще знаем был сосед и мало к дружбе причастен». Подобную практику он характеризовал как «кровопролитие неповинных»[xlviii].
Возражает князь Андрей и против участившейся практики применения жестоких наказаний. Особо выделяя среди них смертную казнь, он специально оговаривает, что она должна назначаться в исключительных случаях и только по отношению к нераскаявшимся преступникам[xlix]. Характеризуя произвол и беззаконие, существовавшие в России, Курбский отмечает распространение жестоких и позорных наказаний, а также практику их осуществления не государственными чиновниками (палачами), а простыми людьми, не имеющими никакого отношения к судебным ведомствам. Заставляют людей обычных, свидетельствует он, «самим руки кровавить и резать человеков».
Другой отмечаемой Курбским формой внесудебного произвола является воздействие на людей с помощью недобровольной присяги и клятвы принуждаемых к определенному поведению, часто безнравственному. Так, заставляют под присягой и крестоцелованием «…не зна-тися не токмо со други, и ближними, но и самих родителей и братьев и сестер отрицатися… против совести и Бога…».
В государстве не стало свободы и безопасности для подданных, не говоря уже о том, что царь ввел «постыдный обычай», затворив все «царство русское, свободное естество человеческое словно в адовой твердыне» и если кто «из земли твоей (Ивана IV. — Н.Э.) поехал… в другие земли… ты такого называешь изменником». Результатом подобного правления Курбский считает оскудение царства («опустошение земли своея»), падение его международного престижа («злая слава от окрестных соседов»)[l], внутреннее недовольство и смуту («нарекание слезное ото всего народа»)[li].
Причину «искривления» некогда правильного управления царством Курбский традиционно усматривает в приближении к царю «злых советников». Злому совету придается почти гротескное символическое значение. «Сатанинский силлогизм» злого советника, монаха Песношского монастыря (что близ Яхромы) Вассиана Топоркова, сыграл, по мнению Курбского, трагическую роль, обеспечив перемену в самой личности царя и образе его действий.
«Лукавейший иосифлянин» дал царю совет о том, чтобы «не держать себе советников мудрее себя», а также и другие лица «из числа монахов и мирских» давали царю подобные злые советы[lii].
Установившийся тиранический режим привел к потере значения соборного органа, который стал всего лишь безгласным проводником воли деспота и окружавших его злодеев. Так, однажды Иван IV «собирает соборище не токмо на весь Сенат, но и духовных всех», но это «соборище» своей воли не имеет и не может противопоставить свое мнение требованиям царя, оно становится практически безгласным и действует по указке царя и «некоторых прелукавых мнихов», приближенных к царю, принимая несправедливые и неправедные решения. Вопрос о «винах» Адашева и Сильвестра был на нем поставлен, но по справедливости не разрешен, и члены «соборища» под воздействием царя «…чтут пописавшие вины оных мужей заочне»[liii]. Курбский довольно тонко подметил, что политический режим террора и беззакония практически сводит на нет все возможности формы правления, даже в том случае, когда собирается Земский собор расширенного состава. Он понял всеобъемлющий характер террора и страха перед ним, но идеалистически предполагал, что смена одних советников — злых и лукавых на других — мудрых, добрых и сведущих может изменить порядки в государстве. Он понимал также, что губительный деспотический режим не может продолжаться долго, и высказал предположение о необходимости приближения его конца насильственным образом. История, утверждал он, знала немало примеров деспотических правлений и дала хорошие уроки подобным правителям. В обычной для религиозного мыслителя манере он предрекает гибель злонамеренной «безбожной власти», от которой подданные терпели «гонения горчайшие и наругания». Гибель такого царства, нередко в прошлом «преславного», может наступить как по воле провидения, так и в результате открытого сопротивления, оказанного подданными правителю, «творящему беззаконие» и не радеющему о пользе своего отечества. Однажды, приводит он пример, взяла себе Черемиса Луговая из Ногайской орды царя, но он не оправдал доверия этого народа, и тогда они «убиша его и бывших с ним татар и главу его отсекоша и на высокое дерево воткнули и глаголали: «Мы было взяли тебя того ради на царство з двором твоим, да оборонявши нас, а ты и сущий с тобою не сотворили нам помощи столько, сколько волов и коров наших поели, а ныне голова твоя да царствует на высоком коле»[liv].
Теоретическое положение, выдвинутое Иосифом Волоцким, о праве народа на оказание сопротивления злонамеренной власти получило последовательное развитие в государственно-правовой концепции Курбского, причем характеристика «беззаконного правления» была значительно расширена. Курбский выдвинул также совершенно иные условия, на базе которых может правомерно возникнуть подобное сопротивление. Не отказываясь от элементов сакрализации власти, не умаляя ее значения и авторитета, Курбский, конструируя образ идеального правителя, на первое место выдвигает такие черты, которые характеризуют носителя власти как политического правителя и дают возможность оценивать его деятельность по реальным результатам в социально-политической практике государственного строительства. Особое внимание уделяется умению царя управлять государством и вершить правый суд[lv], при этом «самому царю достоит быти яко главе и любить мудрых советников своих, как свои уды»[lvi]
Наилучший вариант организации государственной власти — это ограниченная монархия с установлением выборного сословно-представительного органа, участвующего в разрешении всех наиважнейших дел в государстве. «Царь аще почтен царством… должен искать доброго и полезного совета не токмо у советников, но и всех народных (разрядка моя. — ЯЗ.) человек, поскольку дар духа дается не по богатству внешнему и по силе царства, но по правости душевной.
<Неразборчиво>вали большие воинские и политические удачи именно потому, что он часто и помногу советовался «с мудрыми и мужественными сигклиты его» и «ничего не начинал без их совета»[lvii]. Только царству, управляемому «правильно», сопутствовали победы и успехи. Под «правильной» организацией Курбский подразумевал не только создание «Совета всенародных человек», но и различные «синклиты»[lviii], состоящие из советников — «мужей разумных и совершенных во старости мастите сущих, благолепием и страхом Божьим украшенных… и во среднем веку и, такс же предобрых и храбрых и тех и онех в военных и земских вещах по всему искушенных», т. е. специалистов самых различных профилей, без совета которых «ничесоже устроити или мыслити»[lix] в государстве.
Высшие властные полномочия в стране осуществляются монархом, Земским собором и правительственными органами, одной из главных задач которых является непосредственная забота о соблюдении законности в стране.
Такова политико-правовая концепция и позиция князя A.M. Курбского. Его политический идеал был несомненно прогрессивен, и представления Курбского об организации власти в стране вряд ли могут свидетельствовать о том, что его «идеал лежал не в будущем, а в прошлом»[lx].
В истории политической мысли Курбский продолжил, значительно разработав, теорию о возможности оказания сопротивления царю-тирану, дал критику тиранического политического режима, показав губительность его последствий для всей социально-политической и правовой жизни страны. Его позитивная конструкция, предусматривающая создание коллегиальных форм управления страной, изложена схематично, практически им утверждался сам принцип построения наилучшей модели организации власти и управления, возможный в современных ему условиях. Напротив, его критические замечания остры и злободневны. Он дал развернутую критику тиранического опричного режима, и она оказала большое влияние на дальнейшее развитие политико-правовой теории.
И, наконец, последний вопрос: о побеге A.M. Курбского в Литву. Почему князь А.М. Курбский, прославленный воевода, увенчанный лаврами победителя, темной ночью тайно уходит через пролом стены в Дерпте, оставив на родине мать, жену и сына, и сдается на милость польского короля Сигизмунда?
Многие исследователи выносят Курбскому довольно суровый приговор типа: «Князь Курбский изменник и предатель»[lxi], «Курбский бежал, изменив Русскому государству во время Ливонской войны»[lxii]. Один из первых исследователей биографии Курбского Н. Иванишев даже утверждал, что действовал князь Андрей «обдуманно и только тогда решился изменить царю, когда плату за измену нашел для себя выгодной»[lxiii]. Поддерживая эту точку зрения, А.И. Филюшкин обращает внимание на то, что, когда Курбский был ограблен (! — Н.Э.) польско-литовскими властями при пересечении границы, у него отняли значительную сумму денег в иностранной валюте (злотые, дукаты, талеры и менее всего — московские рубли), что, по мнению исследователя, свидетельствует об определенной подготовке Курбского к побегу[lxiv]. Сам по себе этот факт ни о чем не говорит, особенно если учесть, что Курбский служил в пограничном городе Дерпте, где, по-видимому, имели хождение все эти виды монет.
Между тем обстоятельства в жизни воеводы складывались неоднозначно и скорее неблагоприятно для него. С 1563 г. Курбский назначен воеводой в Дерпт; сам он оценивает это назначение как начало опалы, о чем он в аллегорической, но легко угадываемой форме сообщает в Послании монахам Псково-Печерского монастыря.
В качестве причин, вызвавших недовольство царя прославленным воеводой, обычно называют проигранную битву под Невелем. С.М. Соловьев даже полагал, что Иван IV в связи с этим сказал Курбскому «гневное слово», которое и могло стать «решительным побуждением для Курбского к бегству»[lxv]. Кроме проигранной битвы, за которую царь действительно упрекал Курбского, было еще и так называемое Гельметское дело. Курбский вел какие-то переговоры с графом Арцем, в результате которых надеялся присоединить к России ряд замков в Ливонии, в том числе и Гельмет. Но ситуация изменилась, граф Арц был казнен, а Курбский, не зная об этом, явился под стены замка с малым войском, встретил активное сопротивление и, оценив ситуацию как вероломство, отступил. А.Н. Ясинский приводит свидетельство очевидца, торгового человека Франца Ниенштедта, утверждавшего, что вся эта история вызвала подозрение у Ивана IV в отношении Курбского, будто бы последний «злоумышлял» с королем польским, и великий князь (здесь царь. — Н.Э.) решил умертвить Курбского, но тот ночью перелез через городскую стену и бежал к королю польскому. А.Н. Ясинский, приводящий эти сведения, сообщает, что Ф. Ниенштедт ссылался на свидетельства Александра Кенинга, который был слугой сначала у Арца, а затем у Курбского[lxvi].
Сохранились сведения о разговоре Курбского с женой, когда он прямо спросил ее: «Чего хочешь ты — мертвым меня видеть перед собой или с живым расстаться навеки?» — «Не только видеть тебя мертвым, — отвечала жена, — но и слышать о смерти твоей не желаю».[lxvii]
У Курбского были все основания опасаться за свою жизнь. Именно в этом городе печально закончилась карьера его сподвижника по проведению реформ — главы правительства А. Адашева. Н. Устрялов приводит архивные данные, подтверждающие, что Курбский, находясь в Дерпте, через своего родственника получил известие о заочно предъявляемом ему обвинении в заговоре против здоровья царя, его жены и детей. «Мысль о позорной казни после толиких заслуг ожесточила его», и он решил бежать и думал лишь о том, как бы «от казни горло свое унести»[lxviii].
В сумме обстоятельств, складывающихся вокруг него, Курбский усматривал опасность для своей жизни, к тому же накануне побега в город приехал Малюта Скуратов с опричниками и князь видел в этом грозное предзнаменование. Малюта Скуратов был одним из главных опричников. «На службе в опричнине Малюта Скуратов играл главным образом роль палача и исполнителя самых дурных поручений царя», так что опасения Курбского были не беспочвенны [lxix].
Иван IV в ответных Посланиях князю, а также заявлении польскому королю прямо вменяет в вину Курбскому именно «умышление над государем… над его царицей и над детьми… всякое лихое дело»[lxx]. Не отрицает царь и того, что действительно имел намерение «его посмири-ти». В настоящее время Б.Н. Флорей обнаружены новые документы, свидетельствующие о предъявлении царем Курбскому обвинения в государственной измене. «К концу 60-х годов… царь прямо бросил в лицо Курбскому обвинение в том, что тот участвовал в действиях, направленных на воцарение Владимира Старицкого». Царь утверждал: «…хотел еси на государстве видети князя Владимира Андреевича мимо государя и государских детей»[lxxi]. Этот документ является серьезным доказательством того, что царь действительно обвинял Курбского, и разрешением такого обвинения, по всей вероятности, могла бы быть смертная казнь боярина.
Ко времени принятия решения об оставлении отечества прославленный военачальник претерпел уже достаточное количество «напастий и бед и наруганий и гонений». Побегу предшествовал ряд столкновений с царем, и бежать приходилось от более или менее реальной угрозы смерти. Курбский желал избегнуть позорной и незаслуженной казни, совершавшейся к тому же, по обычаям того времени, без суда.
Опричная политика Ивана IV, сопровождавшаяся террором и массовыми репрессиями в отношении подданных всех сословий, навела, по выражению Н.М. Карамзина, «ужас на всех россиян», который и «произвел бегство многих из них в чужие земли, поскольку люди не хотели подвергать себя злобному своенравию тирана». Спасаясь от несправедливого и главным образом неправедно реализующегося царского гнева, отечество оставляли лица разных сословий, чинов и состояний, ибо «законы гражданские не могут быть сильнее естественных… повелевающих спасать свою жизнь».
В обоснование своего побега Курбский нигде и никогда не ссылается на феодальное право отъезда (этот мотив приписан ему впоследствии исследователями), к тому времени давно устаревшее и никем не применяемое, а только на текст Нового Завета, в котором рекомендуется бежать от верной смерти. Тот факт, что новозаветный текст адресует эти советы страждущим непосредственно за идеи Христа, а не преследуемым по политическим и иным мотивам, не меняет существа дела, поскольку в средневековой публицистике был исключительно распространен прием исторических аллюзий и сравнительных аллегорий и подобная интерпретация не смущала ни автора, ни читателей. Эти положения воспринимались как абсолютные и наиболее пригодные для разрешения любой ситуации, грозящей обернуться смертельным исходом для страждущей персоны[lxxii].
Сам Курбский рассматривал свой побег только как вынужденное изгнание («…до конца всего лишен был и из земли Божьей тобою без вины изгнан»[lxxiii]), неоднократно повторяя при этом, что он считает величайшим позором «без вести бегуном ото отечества быть». Рассматривая свою прежнюю службу на родине, Курбский писал старцу Васьяну в Печерский монастырь, что он всегда доблестно сражался во славу отечества, «полки водил преславно… и никогда бегуном не был»[lxxiv] и доверенное ему войско не обращал спиной к врагу.
Не преследовал он и целей личного обогащения и выгод, поскольку в эмиграции пребывал «в скитаниях и бедности». Свое изгнание он сам расценивает как политическую эмиграцию, считая себя пострадавшим в связи с переменой политической ориентации царем Иваном IV.
Биография Курбского до побега, равно как и сам побег, не свидетельствуют ни о каких изменнических намерениях. Он не преступил никаких существующих по тем временам правовых и моральных норм. Кстати, нелишне к тому же отметить, что правовой запрет на «уход в иные земли» подданного российской короны впервые был четко означен в новой форме присяги на верность, введенной Борисом Годуновым. «По этой клятве требовалось не изменять царю ни словом, ни делом, не помышлять на его жизнь и здоровье… и не уходить в иные земли»[lxxv].
Д.С. Лихачев, квалифицируя действия Курбского как изменнические, относил к ним собственно побег и «участие в дальнейшем в военных и дипломатических действиях против России». Исходя из утверждения факта «измены» Курбского Д.С. Лихачев его политическую теорию рассматривает не иначе как «оправдание жизненной позиции», а критику им тиранического режима Ивана IV — как «игру перед самим собой, стремление оправдать себя в собственных глазах».
Эмиграция определенным образом отразилась на судьбе Курбского. Будучи вынужденным поступить на службу к польскому королю, Курбский оказал ему ряд военных услуг и в том числе участвовал в полоцком походе в составе его войск. Это событие записано в летописных известиях. За два года перед этим (1562) тот же Курбский в составе войск Ивана IV жестоко прошелся по этой же самой земле, истребив на ней «большой город Витебск». Летопись подробно описывает злодеяния царского войска, которое шло «с Великих Лук к Витебску»[lxxvi]. Был сожжен Витебск с прилегающими к нему селами и деревнями, а «идучи… у города Сурожа посады пожжи и людей многих побили и многие литовские места воевали и пришли Бог дал на Великие Луки здорово»[lxxvii].
Хронологические рубежи этих событий почти отсутствуют, географические границы условны, ибо практически одни и те же места воевода проходил как в составе войск Ивана IV, так и с полками польского военачальника Н.Ю. Радзивилла, притом с одинаковой средневековой жестокостью расправляясь с покоренным населением. В средневековье такая ситуация была скорее нормой, нежели исключением. Так, например, И.С. Пересветов служил в Венгрии в войсках турецкого ставленника Яна Заполи, а затем в армии его противника Фердинанда I Габсбурга. Западноевропейские рыцари, постоянным делом которых была война, ходили в бой под различными знаменами и гербовыми знаками, и действия их не квалифицировались как изменнические. Изменой считался переход на сторону врага на поле боя вместе с доверенным войском.
К тому же не следует забывать, что в опричные времена сам царь Иван IV не стеснялся кровавых военных походов по своей территории, при которых никакие национальные святыни (в поругании которых он так демагогически обвиняет Курбского) им не сохранялись. Так, особой жестокостью, например, отличался новгородский поход (1569–1570), во время которого Иван IV и его опричное войско разгромили города и села по пути к Новгороду и сам Новгород. «Были разгромлены Клин, Тверь, Торжок… Затем Иван IV вступил в Новгород и в течение сорока дней расправлялся с городом и его жителями. Опричники врывались в дома новгородцев, били и грабили всех подряд…»[lxxviii]. На современников новгородский поход произвел самое отрицательное впечатление: «…ходил царь и великий князь Иван Васильевич всея Руссии в Новгород гневом и многих людей новгородцкие области казнил многими розноличными казньми: мечем, огнем и водою. И в полон велел имати и грабити всякое сокровище и божество: образы, книги, колокола, и всякое строение церковное»[lxxix]. Иван Тимофеев красочно описывает все бесчинства, учиненные царем во главе опричного войска над Новгородом и его жителями. Большая часть города была обращена в пепел, жители уничтожены, город приведен «в совершенное запустошение», «дышал (царь. — ЯЗ.) против Новгорода огнем ярости, ненасытно отбирая у всех оставшихся людей, священников, иноков и мирян, последнее серебро; сокруших их голени, он, подобно псу, уже из сухих костей сосал их мозг Н.М. Карамзин, ссылаясь на многочисленные известия современников, нарисовал страшную картину многочисленных бедствий, постигших Новгород и всех новгородских людей: «2 января (1570) передовая многочисленная дружина вошла в Новгород, окружив его со всех сторон крепкими заставами, дабы ни один человек не мог спастись бегством. Опечатали церкви и монастыри в городе и окрестностях; связали иноков и священников, взыскали с каждого по 20 рублей; а кто не мог заплатить сей пени, того ставили на правеж: всенародно били и секли с утра до вечера… На другой день казнили всех иноков, бывших на правеже: их избили палицами, и каждого отвезли в свой монастырь для погребения». Затем 8 января «явились воины, схватили архиепископа, чиновников, слуг; ограбили палаты, келий… взяли ризную казну, сосуды, иконы, колокола; обнажили и другие храмы в монастырях богатых: после чего немедленно открылся суд на городище… Судили Иоанн и его сын таким образом: ежедневно представляли им от пятисот до тысячи и более новгородцев; били их, мучили, жгли каким-то огненным составом, привязывали головой или ногами к саням, влекли на берег Волхова… и бросали с моста в воду целыми семействами: жен с мужьями, матерей с грудными младенцами… Сии убийства продолжались пять недель и закончились грабежом общим… Толпы злодеев были посланы и в пятины новгородские, губить достояние и жизнь людей без разбора»[lxxx]. Анализируя эту историческую ситуацию, Тимофеев пришел к выводу, что изменником стал сам царь[lxxxi].
Мне представляется, что никакие политические мотивации не могут послужить оправданием подобных действий.
Следует также отметить, что в дальнейшем Курбский вообще отказался от участия в военных походах против своего отечества, и, когда польский король обратился к нему с требованием оказать военное содействие перекопскому царю и пройти с ними в качестве воеводы (предводителя его войск) по Русской земле, Курбский, несмотря на повеление короля, отказался.
* * *
Наша современность совершенно по-иному поставила проблему эмиграции. Дилемма Курбского состоит в том, утверждает К. Плешаков, что он стал первым политическим эмигрантом. «Можно ли вообразить что-нибудь худшее для страны, чем тирания Ивана IV?», которая и спровоцировала бегство Курбского. К. Плешаков напоминает к тому же, что и сам Иван IV был не чужд мыслей об эмиграции и «на всякий случай попросил политического убежища в Англии».[lxxxii]
Нет сомнений в том, что Иван IV не только «затворил царство русское как во аде твердыню»[lxxxiii], как пишет Курбский, но и поставил страну на грань настоящей катастрофы. «Курбский был прав, потому что он восстал против ложного мышления той поры и в этом и есть смысл писательства»[lxxxiv].
Мог ли Курбский что-либо изменить в политической ситуации, оставаясь в стране? Опричный режим исключал такую возможность. Значительно больше пользы отечеству он принес своими произведениями, в которых открыто разоблачал политику Ивана IV, открывая глаза современникам на ее истинное содержание.
Надо отметить, что князь Андрей не желал поражения своему отечеству, он разоблачал тирана и тиранический политический режим, который считал губительным для России. «Нравственное падение государя и начавшиеся вслед за тем кровавые сумасбродства и произвол, из-за которых страна оказалась на грани катастрофы, и были одной из основных причин его творчества»[lxxxv]— следует добавить, и побега.
Н.И. Костомаров утверждает, что бежать Курбскому приходилось «от крайней необходимости спасать свою жизнь, которой угрожала безумная прихоть тирана, в этом случае вина падает на мучителя, а не замученных. Мучительства производили бегства, а не бегства и измены возбуждали Ивана к мучительству»[lxxxvi].
Прошли века, и мы сами стали свидетелями «гибели неповинных» и по-иному взглянули на проблему эмиграции.
В сталинскую эпоху кровавых репрессивных волн 30—40-х гг. XX в. бежать возможности не было, а если редко кому и удавался побег, то и за рубежом вездесущая рука ГБ настигала его и все, как правило, оканчивалось смертью (Ф. Раскольников, Л. Троцкий и др.). Может быть, поэтому люди не были так смелы и не пытались обличать новоявленного кровавого тирана? И уж совсем неизвестны случаи, когда бы люди заступались за других и ручались за них не только словом, но и всем своим имуществом, как это было в правление Ивана Грозного. (Так, за князя И.Д. Вельского в качестве заступников-поручителей выступила большая группа бояр во главе с троицким игуменом Артемием.)
В хрущевские времена, когда подвергалось преследованию инакомыслие, к эмиграции стали относиться как к единственному способу избавиться от гонений на родине. К сожалению, еще Иван Тимофеев осуждал соотечественников за то, что они, «как бы ничего не зная, покрывшись бессловесным молчанием, как немые смотрели на все случившееся», не смея возразить против «невинных погибели». Такое поведение Тимофеев характеризовал как глубоко безнравственное и утверждал, что Бог обязательно «покарает людей, когда народ не находит мужества прекратить злодейства»[lxxxvii].
Подводя итог вышесказанному, следует отметить, что в творческом наследии А.М. Курбского дана последовательная критика тиранического политического режима и всей суммы опричных мероприятий Ивана IV и высказана надежда и желание скорейшего уничтожения подобных «порядков». «И не надейся, — писал он царю, — что я буду молчать, до последнего дня моей жизни буду беспрестанно со слезами обличать тебя», потому что тяжкий путь изгнанничества (а не добровольного отъезда. — Н.Э.) выбрал «ради величайших дел»[lxxxviii]. Этим величайшим делом князь считает критику и развенчание тиранического режима Ивана IV.
В истории политических и правовых учений князь А.М. Курбский выступил как мыслитель, давший не только обстоятельную критику тиранических политических режимов и неограниченных форм правления, но и выдвинувший позитивные предложения, единственно возможные для реализации в тех условиях. В качестве составных элементов его программы следует воспринимать и реформы 1550-х гг., проведенные с его участием. Наилучшей формой правления для России он несомненно считал сословно-представительную монархию.
В «Истории о великом князе Московском» наиболее ярко представлена эта трагическая эпоха, свидетелем которой он был и которая и обусловила его политико-правовой идеал и личную судьбу.
Н.М.Золотухина
История о великом князе Московском
ГЛАВА I. ЮНОСТЬ ИОАННА (1534–1552)
Предисловие автора. Развод великого князя Василия III с Соломонией. Гнев его на Вассиана, Семена Курбского и Максима Грека. Рождение Иоанна. Воспитание его. Бедствия княжества. Убийство князей Ивана Вельского, Андрея Шуйского, Ивана Кубенского, Ф. и В. Воронцовых, Ф. Невежи, М. Трубецкого, Ивана Дорогобужского и Федора Овчины. Пожар Москвы. Народное возмущение. Убийство князя Юрия Глинского. Воздействие на Иоанна его духовника Сильвестра и А. Адашева. Избранная рада
Много раз обращались ко мне знатные люди и донимали меня вопросами: «Почему по воле царя, имевшего ранее славу доброго и знаменитого, не жалевшего своего здоровья и многократно защищавшего отечество в военных сражениях с врагами Креста Христова, принявшего на себя многие тяжкие беды и труды и стяжавшего ото всех добрую славу, затем приключились с нашей страной такие беды?»
Неоднократно я уклонялся от ответа, но постоянные просьбы заставили меня, хотя бы отчасти, поведать о том, что случилось и чему я был свидетелем. Я не в силах рассказывать все по порядку, так как слишком длинным было бы описание событий, повествующих о том, как в славный род русских князей под действием злых чар вселились недобрые нравы. Такие случаи известны в истории; так было в роду израильских князей, которых уловили в злые сети иноплеменники. Но оставлю исторические примеры и расскажу о нашем времени.
Известны пословицы: «Доброму началу — добрый конец» и, напротив, «Злое дело злом заканчивается». Особенно печально, когда зло исходит от наделенного высшей властью человеческого существа, отступающего от Божественных Заповедей.
Князь великий Василий замешан был во многих злых делах, нарушающих Божественные Законы (всех их невозможно перечислить в этой книжке), но одно из них достойно упоминания. Великий князь Василий прожил со своей женой Соломонией двадцать шесть лет, затем коварно и насильно постриг ее в монашество и заточил в отдаленный монастырь, находящийся в Каргопольской земле[i], и приказал непорочную и верную свою жену, ребро свое, заточить в темницу, где она и пребывала в глубоком унынии. Себе же в жены взял Елену, дочь Глинского. Разводу с Соломонией препятствовала церковь, ссылаясь на его незаконность, и поступок князя осуждали не только монахи, но и ближние бояре. Из монашествующих возражал великому князю Василию Бассиан (Патрикеев. — Н.Э.), пустынножительствующий старец, который приобрел большую славу своим житием (нестяжательским. — Н.Э.) и к тому же был родственником великому князю. Этот Бассиан[ii], происходивший из литовских князей, уподобясь Иоанну Крестителю, возражал против законопреступного брака, нарушающего ветхозаветные и новозаветные традиции.
Из мирских сановников возражал против законопреступного брака Семен Курбский из рода смоленских и ярославских княжат. Семен Курбский был человек известный, причем не только в своей земле, но и за рубежом. О нем писал в своей хронике знаменитый цесарский посол Герберштейн[iii].
Великий князь Василий не только не послушал их совета, но и жестоко с ними расправился. Вассиана, своего родственника, он повелел заточить, связав святого мужа словно злодея, и отправил в Иосифов монастырь к презлым иосифлянам, с приказом его уморить, а те, недобрых дел пота-ковники, вскоре исполнили его злую волю. Также многих мужей повелел заточить (среди них — Максим Философ, о нем будет далее рассказано)[iv], других погубить — их имена будут в этой повести отмечены. Князя же Семена Курбского он удалил от себя и не простил до самой своей смерти.
В законопреступном сожительстве и сладострастном прелюбодеянии был зачат и рожден наш нынешний царь Иоанн (IV. — Н.Э.), и как в Слове Иоанна Златоуста о злой жене и в пророчестве Иоанна Крестителя об Иродовой лютости, так и при этом рождении у святых великих учителей смутились и затрепетали сердца, помрачилось зрение, притупился разум и пропал слух. И если уж святые учителя ужаснулись, то как подобает ужасаться мне грешному, пишущему эти строки, возвещая такую трагедию.
Ко всему этому злу добавилось еще и раннее сиротство, ибо остался Иоанн с молодых лет (всего около двух лет) без отца, а вскоре и без матери, и воспитывали его гордые бояре, которые, на беду свою и своего потомства, льстили и угождали ему во всяком наслаждении и сладострастии.
Еще в раннем возрасте творил он злые дела; о некоторых из них я здесь напишу.
Начал он с пролития крови неповинных и бессловесных животных, которых сбрасывал с высоких стремнин (крыш теремов. — Н.Э.), являя этим свое немилосердие, а между еще Соломон свидетельствовал о том, что мудрые милуют души своих скотов, а безумные бьют их нещадно[v]. Глупые его воспитатели не препятствовали ему, а, напротив, хвалили и поощряли ко всему плохому.
Когда же Иоанну минуло пятнадцать лет, начал он губить людей. Он собрал вокруг себя детей своих родственников и детей бояр-синклитиков[vi], стал ездить вместе с ними по дорогам и торговым площадям. Они скакали на конях и грабили и убивали всех встречных людей и творили злые разбойные дела, о которых даже и говорить стыдно, но его воспитатели-льстецы[vii] на беду свою продолжали восхвалять Иоанна. «О, какой храбрый и мужественный будет сей царь!» — говорили они.
Когда же вступил он в свое семнадцатилетие, то бояре стали подучать его мстить своим личным врагам, натравливая его то против одного, то против другого. Первым был убит Иван Вельский[viii], высокородный человек из рода литовских князей, родственник самому королю Ягайле, храбрый и мужественный полководец.
Вскоре Иоанн приказал убить благородного князя Андрея Шуйского из рода суздальских князей[ix], а всего через два года повелел убить еще трех великородных мужей. Он обрушил свой гнев на близкого родственника — племянника — Иоанна Кубенского из рода князей смоленских и ярославских, бывшего при Василии III земским маршалком (воеводой. — Н.Э.). Князь Иван, человек разумный и тихий, к тому времени был уже в преклонном возрасте. Вместе с ним были погублены славные мужи — Федор и Василий Воронцовы[x], родом из немцев, из племени князей Решских, тогда же был убит еще и Федор, прозванный Невежей, знатный и богатый землевладелец. А за два года до этого был удавлен сын князя Богдана Трубецкого, пятнадцатилетний Михаил из рода литовских князей, и еще были погублены благородные княжата: Иван Дорогобужский[xi] из рода великих князей тверских и Федор, единственный сын князя, прозванного Овчиной[xii], из рода тарусских и оболенских княжат, которые подобно неповинным агнцам были закланы в самом нежном возрасте.
Бесчинства царя Иоанна можно сравнить с нашествием татар ногайских и царя казанского, сильного и могущественного мучителя, которому подвластны были шесть различных народов[xiii]и от которого терпела Московия кровопролитие и опустошение земель на восемьдесят миль в окрестностях Москвы. От перекопского, крымского и ногайского царей вся Рязанская земля по самый берег реки Оки былаопустошена, а внутри разоряема и опустошаема человеке угодниками с молодым царем, нещадно воюющим свое чество.
Иоанн своими бесчисленными злыми делами стал превосходить вышеописанные беды, и тогда Господь, решив усмирить его лютость, подал ему знак, обрушив на Москву вели кий пожар. Из-за того пожара — разразилось столь великое возмущение всего народа московского, что сам царь принужден был спрятаться со всем своим двором[xiv].
Б том восстании был убит дядя царя, князь Юрий Глинский, а двор его разграблен народом, но другой его дядя, князь Михаиле Глинский, известный своими злоупотреблениями, бежал вместе со своими приспешниками.
Таким знаком Бог подал руку помощи земле христианской, дав ей возможность отдохнуть. К царю Иоанну явился протопоп (у Курбского «пресвитер». — Н.Э.), родом из Великого Новгорода[xv], и страшным заклятием из Священного Писания угрозил царю, а также представил ему чудеса, как бы явленные от Бога (не могу сказать: истинные те чудеса были, или пугая Сильвестр царя, как пугают родители детей своих), чтобы с их помощью пресечь его буйства и умерить неистовый нрав. Подобным образом часто поступают врачи, когда им приходится, излечивая гангрену[xvi], отсекать дикое мясо до необходимых пределов. Так и Сильвестр исцеляя душу царя от проказы и исправлял его развращенный ум наставляя его на истинную стезю. Сильвестру содействовал в этом и благородный юноша Алексей Адашев[xvii], который сам был подобен ангелу и явно отличен Богом от всех других. В то время он был любим и самим царем. Эти два мужа делали много добра своей сокрушенной и опустошенной земле; царь же благосклонно, со вниманием слушал их. Юный царь ко времени их появления уже был искушен в злострастии. Будучи воспитан без отца, был самоволен и успел к тому же напиться крови не только животных, но и людей. Прежде всего они (Сильвестр и Адашев. — Н.Э.) отдалили от него тех его приспешников, которые вместе с ним зло творили, а самого царя укротили страхом перед Богом. Протопоп Сильвестр склоняя Иоанна к соблюдению постов и прилежным молитвам. Прежних льстецов и угодников он от царя отстранил, побуждая его к покаянию, привел к внутреннему очищению перед Богом и поднял его, прежде окаянного, на такую духовную высоту, которой удивлялись даже во многих окрестных странах.
Сильвестр и Адашев подобрали царю различных советников: одних — мужей разумных и добродетельных, умудренных летами и благочестием украшенных, имеющих страх перед Господом; других — среднего возраста, добрых и храбрых. Те и другие были сведущи в военных и земских делах, и царь в дружбе и приязни с ними решал все дела с общего совета. И, как вещал мудрый Соломон-царь, добрыми советниками, как город твердыми столпами, был утвержден. Пока царь любит Совет и советников, он сохраняет душу свою, если же не возлюбит сего, то может пропасть, так как управлять следует, не склоняясь к естественным бессловесным влечениям, а совместным советом и рассуждением. Назывались тогда эти советники Избранной радой, воистину по делам и название имели. Бее великое в государстве совершалось благодаря их советам, так с помощью Избранной рады вершился нелицеприятный и праведный суд, равный как для убогого, так и богатого, что бывает для государства наилучшим. Воеводами назначались искусные и храбрые мужи, и военные чины над конными и пешими полками давались тем воинам, которые мужественно сражались с врагами и в битвах руки окровавили во вражеской крови. Таких воинов награждали движимым и недвижимым имуществом, а некоторых самых искусных возводили в высшие чины. А тунеядцев, и всяких паразитов, и прихлебателей, и товарищей по трапезам, которые только шутовством кормились да те обеды хаяли, не только не жаловали, но и прогоняли, вместе со скоморохами и другими им подобными. Только мужество и храбрость почитались и вознаграждались. За мужество и храбрость одаривали по достоинству каждого человека.
[i] Соломония была насильно пострижена в 1526 г. под именем Софьи; вначале она находилась в Каргопольском монастыре, а затем была переведена в Покровский Девичий Суздальский монастырь, где и скончалась в 1542 г.
[ii] Значительную роль в разработке социально-политической программы нестяжания сыграл Вассиан Патрикеев (в миру Василий Иванович). Точных сведений о биографии В. Патрикеева не сохранилось. Родословие князей Патрикеевых возводится к великому князю Литовскому Гедимину. Его отец Иван Патрикеев служил наивысшим воеводой» при московском дворе, а затем возглавлял судебную колле-11110 в Боярской думе. В.И. Патрикеев (по прозванию Косой) также выполнял военные и дипломатические обязанности. В 1495 г. он был пожалован чином боярина. В 90-х гг. XV в. он вместе с отцом участвовал в деятельности Судебной коллегии. В 1499 г. князей Патрикеевых постигла опала, в результате которой В.И. Патрикеев был пострижен в монахи под именем Вассиана и сослан в Кирилло-Белозерский монастырь. Здесь он увлекся учением Нила Сорского о нестяжании и личном самоусовершенствовании («умном делании»). В открытую публицистическую полемику вступил в 1503 г. В 1505 г. Василий Ш снимает опалу со старца Вассиана и последний переезжает в Москву и поселяется в столичном Симонове монастыре. В 1517 г. завершает главный труд своей жизни — Кормчую книгу (Собрание церковных правил). Затем происходит разрыв отношений с великим князем, поводом к которому послужило несогласие Вассиана с разводом Василия Ш. В 1531 г. Вассиана судит Соборный суд, якобы за «извращение церковных правил», допущенное им в Кормчей книге. Судное дело Вассиана дошло до нас в неполном списке. Никаких сведений о его дальнейшей судьбе не сохранилось, кроме известия Курбского о том, что он был послан в заточение в Иосифо-Волоколамский монастырь, где его «уморили презлые иосифляне».
Перу Вассиана атрибутированы следующие произведения: «Собрание некоего старца», «Ответ Кирилловских старцев», «Слово ответно», «Слово о еретиках», «Прение с Иосифом Волоцким». См.: Вассиан Патрикеев и его сочинения. М.; Л., 1960.
[iii] О Семене Курбском см. подробно коммент. 12 к вступительной статье.
[iv] О Максиме Греке см. подробно коммент. 14 к вступительной статье.
[v] См.: Прит. 12:10. «Праведный печется о жизни скота своего, сердце же нечестивых жестоко».
[vi] Синклит — высший государственный совет при византийских императорах. Под синклитом Курбский, как и другие его современники, понимал высший совет-ный орган при государе, членов которого он называл синклитиками. Иван Тимофеев, например, называл синклитом Боярскую думу; Курбский — правительство царя Ивана IV.
[vii] Практически во всех произведениях A.M. Курбский употребляет слово «ласкатели» в значении «льстецы». И.И. Срезневский в «Материалах для словаря древнерусского языка» приводит слово «ласкавец» в значении «льстец»; «ласкаво — льстиво». (См.: Т. 2. Стб. 10.)
[viii] Вельские — выходцы из Литвы. Федор Вельский в 1482 г. перешел на службу к Ивану Ш. Его сын, Иван, в 1522 г. был пожалован боярским чином. При ВасилииШ был одним из влиятельнейших вельмож. В 1542 г. при Иване IV впал в немилость и был сослан в Кирилло-Белозерский монастырь, где и был убит. Отмечен в Синодике. (См.: Веселовский С.Б.Исследования по истории опричнины. С. 359.)
[ix] Князь Андрей Шуйский был убит еще в юные годы Ивана IV. Пискаревский летописец сообщает, что 29 декабря 7052 г. (1543/4) «великий князь Иван Васильевич не мога терпети, что бояре безчиние и самовольства чинят без великого князя веления, своим советом единомысленных своих советников, многие убийства сотвориша своим хотением и многие неправды в земле учинища в государеве младости, и великий государь повелел поимати первого советника их князя Андрея Шуйского и велел передати его псарям. И псари взяша и убила его, влкуще к тюрьмам против ворот Ризположенских в городе». (См.: ПСРЛ. Т. 34.)
[x] Иван Кубенский, троюродный брат царя Ивана IV, а также князья Федор и Василий Воронцовы были казнены по доносу дьяка Захарова. «И того же лета на Коломне по дьяволову действу оклеветал ложными словесы Василей Григорьев сын Захарова Гнильевской великому князю, и князь великий с великие ярости положил на них свой гнев и опалу по его словесам, что бяше тогда у великого государя в приближении. И веле казнити князь великий Ивана Кубенского, Федора Воронцова Василия Михайлова сына Воронцова же, отсекоша им главы месяца июля в 21, в субботу». (См.: ПСРЛ. Т. 13. С. 448; Т. 34. С. 180.)
[xi] Иван Дорогобужский — потомок великого тверского князя Михаила Яросла-вича. Род Дорогобужских пресекся со смертью князя Ивана. Его отец и дед погибли в боях при взятии Казани. (См.: Устрялов Н.Г. Сказания князя Курбского. Т. 1.С. 230.) В Синодике не упоминается. (См.: Веселовский С.Б. Исследования по истории опричнины. С. 378.)
[xii] Федор Овчина, сын фаворита Елены Глинской Ивана Федоровича Овчины Оболенского, был казнен Иваном IV, о чем имеется упоминание в Родословной книге. (См.: Устрялов Н.Г. Сказания князя Курбского. Т. 1. С. 230.) В Синодике не упоминается.
[xiii] Андрей Курбский здесь имеет в виду народы, населявшие Казанское ханство: татар, чувашей, черемисов, вотяков и башкир.
[xiv] Царь удалился тогда в село Воробьеве. «А после пожару стоял князь в своем селе Воробьево и с своею царицею великой княгиней Анастасией) и з братом своим Егорием Васильевичем, и с бояре». (См.: ПСРЛ. Т. 34. С. 183.)
[xv] Сильвестр — священник Благовещенского собора Московского Кремля, духовник молодого царя Ивана IV. В Царственной книге Сильвестру дана следующая характеристика: «В то время был при придворной Благовещенской церкви на сенях некий священник Сильвестр, родом новгородец. Сильвестр был у государя в великом жалованьи и в совете духовном и думном, все мог, все ему повиновались, и никто не смел ни в чем ему противиться из-за царского жалованья, так что он указывал митрополиту, епископам, архимандритам, игуменам, монахам, священникам, боярам, дьякам, приказным людям, воеводам, детям боярским и всяким людям; кратко говоря, всеми делами и властью святительской и царской он распоряжалсяи никто не осмеливался что-либо сказать или сделать не по его велению. Отправляя святительскую власть, как царь и святитель, он только не имел имени, внешности и престола царского и святительского, а был попом, но всеми всегда почитаем и со своими советниками владел всем». (См.: ПСРЛ. Т. 13. С. 524.)
В 1553 г. попал в опалу, а в 1560 г. добровольно удалился в Кирилло-Белозерский монастырь; затем в 1560/61 г. был сослан в Соловецкий монастырь, где и умер до 1578 г. (См.: Зимин А.А.И.С. Пересветов и его современники. М., 1958. С. 49.)
[xvi] В другой рукописи — «Антонов огонь».
[xvii] Алексей Федорович Адашев происходил из зажиточного рода костромских Дворян. Многие годы работал в государственном аппарате, сначала был постельничим царя, затем заведовал приемом челобитных. С деятельностью Адашева связаны земские реформы 1540—1550-х гг. Он же возглавил работу по составлению Разрядной книги и Государева родословца, редактировал «Летописец начала царства». В 1555 г. пожалован в околышчьи. Руководил также процессом присоединения Казани и Астрахани; вел дипломатические переговоры при подготовке Ливонской войны. Был воеводой Большого полка в походе против крымцев в 1559 г. ав 1560 г. качестве второго воеводы принимал участие в походе князя А. Курбского.
А.Н. Ясинский приводит документ, из которого видно, что Иван IV возложил Алексея Адашева большие полномочия и надеялся на его справедливость и бескорыстие. «Поручаю тебе, — сказано в этом документе, — принимать челобитные бедных и обиженных. Рассматривая их внимательно, не бойся сильных и славных, похитивших почести и своим насилием губящих бедных и немощных; не смотри на ложные доносы и слезы бедных, клевещущих иногда на богатых, из желания справедливо осудить богатого и выставить себя правыми; но рассматривай все старательно, доводи до нас истину, боясь только суда Божия, назначай судей правых из бояр и вельмож». (См.: Собрание государственных грамот и договоров. Т. 11 № 37. Цит. по: Ясинский А.Н. Сочинения князя Курбского как исторический и точник. С. 125.)
В 1560 г. А. Адашева постигла опала в г. Феллине, где он как воевода участвовал в боевых действиях в Ливонской войне вместе с братом Д. Адашевым. Царь обвинил А. Адашева в том, что последний «снял» с него всякую власть и вместе Сильвестром управлял государством. «Адашев был обвинен заочно, без объявления в лицо мотивов опалы, что было противно всем обычаям службы в думных и вообще в высших чинах двора». (См.: Веселовский С.Б.Исследования по истории опричнины. С. 106, 285, 354.) Умер А. Адашев в Юрьеве (ныне Дерпт. — Н.Э.) в заточении. (См.: Зимин А.А. И.С. Пересветов и его современники. С. 141.)
ГЛАВА II. ПОКОРЕНИЕ КАЗАНИ (1552)
Военные успехи. Поход на Казань. Основание Свияжска. Нашествие крымского хана. Битва Курбского с татарами под Тулой. Поход на Казань. Трудности пути. Прибытие в Свияжск. Местоположение Казани. Первая битва. Осада города. Курбский с товарищем начальник полка правой руки. Устройство шанцев. Вылазки казанцев. Стрельба по городу. Хитрость казанского царя. Тяжелое положение русских. Военный совет. Победа князя Александра Горбатого. Ярость казанцев. Взятие Арского города. Колдовство. Дерево спасенное. Взрыв тайника. Постройка высокой башни. Штурм Казани. Взрыв подкопа. Приступ. Родной брат — первый на стене. Татары уступают. Мародеры. На Тезицком рве. Помощь усталым воинам. Y мечети вблизи царского двора и в царском дворе. Жены в прекрасно украшенных одеяниях. У нижних ворот. Выдача царя Идигера. Остаток татарского войска вышел на широкое поле на последний бой. Доблесть братьев Курбских
Русские земаи часто подвергались набегам и опустошениям грозных измаильтянских (здесь татарских. — Н.З.) царей перекопских и казанских, а также князей ногайских. С Божьей помощью русское воинство побеждало татар и даже сумело расширить за несколько лет свои владения на те места, что и прежде были русскими, но затем там были поставлены татарские зимовища; теперь же кони русских воинов напились из рек Танаиса (Дон) и Куалы (по славянски — Медведица[i]) и прочих, и города свои здесь поставили.
Царь с Божеской помощью и покровительством решил пойти на гордого своего врага — царя казанского. Собрал он большое и храброе войско и сам возглавия его (царь наш не хотел, подобно западным царям, проводить ночи над картами и прочими бесовскими развлечениями) и выступил на Казань в лютую зиму, но не сумел взять город сразу и отступил[ii]. Укрепив свое воинство (совместно с советниками своими) и изучив расположение города, в одно лето выстроили на подступах к Казани на реке Свияге, за четверть мили от Волги, а от Казани миль за пять, прекрасный новый город — Свияжск[iii].
В то же лето, отправив стенобитные орудия по Волге, царь Иоанн решил пойти сухим путем, но получил извести о нашествии на его царство перекопского царя, предшествующее этому походу. Поэтому казанский поход был отложен, и Иоанн с большей частью войска и с орудиями вышел против перекопского царя и стал на Оке, расположив; вдоль нее все свои войска, а другую часть войска поставил по другим городам на этой же реке и повелел выведать; все о перекопском царе, ибо неизвестно было, в каком месте он выйдет на бой. Перекопский царь, проведав о том, что великий князь с воинством стоит против него, повернул вспять и окружил каменный город Тулу, что в шестидесяти милях от Коломны, где находился великий князь со своим войском, ожидая татар, а нас он послал разведывать намерения перекопцев и держать оборону, и было с нами войска пятьдесят тысяч. Мы переправились через Оку с большим трудом и за один день прошли около тридцати миль, подойдя вечером к месту расположения перекопской стражи — приблизительно в полутора милях от Тулы[iv]. Стража донесла перекопскому царю о большом христианском войске, полагая, что и сам русский царь пришел со всем своим воинством. Перекопский царь, услышав такое известие, в ту же ночь отошел миль за восемь в дикое поле, переправился через три реки, потопил часть орудий и некоторые ядра и снаряжения, отогнал верблюдов и войско, ибо в течение двух дней он хотел воевать и стоял под городом, а на третий побежал.
Встав рано поутру, мы подошли к городу (Туле. — Н.Э.), к тем местам, где стояли его шатры. Треть татарского войска находилась на подступах и шла к городу, надеясь найти там своего царя. Когда же они осмотрелись и увидели нас, то ополчились против нас. Мы сошлись с ними и бились два с половиной дня, с Божьей помощью побили басурман так, что мало их осталось и они едва сумели донести весть в Орду. Б этой битве и я сам получил тяжкие раны в голову и в другие части тела. Когда же мы возвратились к царю с пресветлой победой, то он предоставил уставшему войску восемь дней отдыха. Через восемь дней царь во главе всего своего воинства вновь начал поход на Казань, пришел в город Муром, лежащий на границе с Казанским царством, откуда через дикое поле за месяц подошел к новому городу, поставленному на реке Свияге, где его ждало воинство с орудиями и с большими припасами, приплывшее Волгой. А нас тогда послал с тридцатитысячным войском через Рязанскую и Мещерскую земли в мордовские края. За три дня мы прошли мордовские леса, пересекли великое дикое поле и шли от него по правой руке царева войска на расстоянии пяти дней конного пути от него, заслоняя таким образом царское войско от заволжских татар (ибо царь опасался нападения ногайских княжат). В течение пяти недель, претерпевая голод и большую нужду, мы дошли до великой реки Суры и устья речки Барыша[v], куда должно было прийти великое царское войско. Там мы наелись сухого хлеба со многою сладостью и благодарением, часть которого купили, а другую получили от родных, приятелей и друзей, и нам его хватило на девять дней, а далее Господь Бог насыщал войско рыбой и зверем, которых в тех реках и пустынных полях было великое множество.
Когда же мы переправились через реку Суру, то Черемиса Горняя[vi], называемая Чувашией, народ особый, встретил нас своим воинством, разнаряженным по пять сотен и по тысяче, как бы радуясь цареву пришествию: так как в их земле поставлен был чудесный город на реке Свияге. И от той реки мы шли с войском восемь дней дикими полями, дубравами и лесами. Земля у чувашей населена мало, и села поставлены у них при крепостях и незаметны даже для тех, кто находится поблизости тех сея. Здесь мы также добыли хлеба и купили мяса. Платили дорогую цену, но, изнемогая от голода, мы и за это были благодарны. Черемисский хлеб был сладок и казался лучше драгоценных калачей, а о малвазии и любимых напитках с марципанами там и не вспоминали. Мы были рады тому, что воюем за отечество и правую веру христианскую против врагов Христовых вместе со своим царем, и это наполняло нас радостью и благодарностью, и не ведали мы никакой нужды, а только гордились друг перед другом подвигами и уповали на помощь Божию.
Когда мы пришли к новопоставленному городу на Свияге, воистину прекрасному, на встречу с царем выехали гетманы[vii] городские и те, что пришли с орудиями и с многочисленным воинством, устроенным по чину в полки и имеющим приблизительно пятнадцать тысяч конного войска и множество пешего; а также из варварских новопокорившихся царю народов, живущих близ Свияжска, было составлено четырехтысячное войско (хотели они или не хотели, но покорились). И была там радость великая по поводу здоровья ца-ря, пришедшего со множеством воинов, и по случаю победами, одержанной над крымским царем (поскольку весьма беспокоились ранее о возможной помощи крымцев Казани), и поставлению великого города Свияжска. Мы приехали будто к себе домой после долгого и трудного пути. По Волге нам привезли множество домов на больших кораблях, ли не каждому, а также прибыло тем же путем бесчисленное множество купцов с различными живностями и многим товарами, и было все, чего бы душа ни захотела (только нечистоты там купить было невозможно).
Отдохнув три дня, войско начало переправляться через великую реку Волгу и окончило переправу в два дня. Н третий день двинувшись в путь, прошли четыре мили в три дня, ибо там множество впадающих в Волгу рек. Переправлялись через мосты и гати, указанные нам казанцами. На четвертый день вышли на великие, просторные, гладкие и веселые луга, против города Казани, расположив войско по реке Волге. От этих лугов до самой Казани миля, ибо стоит тот город не на Волге, а на реке, называемой Казань, по имени которой наречен был и сам город. Расположен он на великой горе, хорошо виден с Волги и находится на равном расстоянии от Ногайской страны, и от Камы-реки, и от Арского поля. Отдохнувши один день, разгрузили орудияс кораблей, которые поставили перед полками. На другой день рано под Божественную литургию поднялось все войско с царем своим и, развернув хоругви христианские и со многим благочинием, в большом порядке пошли к городу на своих врагов. Город будто бы был пустым, и не видно было ни одного человека, и не слышно ни единого голоса, так что многим неискушенным казалось, что все воинство вместе с их царем убежало от страха великого в леса.
Когда же подошли ближе, то увидели, что город Казань был хорошо укреплен: к востоку от него Казань-река, а к западу — Булак-речка, тинистая и непроходимая, впадающая в Казань-реку, вытекает же та речка из озера Кабана, довольно большого по величине, и если переправиться через нее, то в полуверсте, между озером и Арским полем, находится гора, сразу и не различимая, но весьма трудная для восхождения. А от той реки отходит глубокий ров, доходящий до озерка Поганого, расположенного под самой Казанью-рекою. Над рекой же такая гора высокая, что невозможно даже ее взором охватить, и на ней стоит сам город Казань; а в нем палаты царские, мечети высокие каменные, где захоронены их умершие цари, числом пять, как мне помнится.
Наступление начали тремя полками, которым было велено переправиться через речку Булак, наведя через нее мост. Передний полк представлял собою избранное войско числом в семь тысяч под командованием храбрых ярославских князей Юрия Пронского и Федора Львова[viii]. Они должны были одолеть гору и выйти на Арское поле, оказавшись от городских ворот на расстоянии, в два раза превышающем дальность полета стрелы, выпущенной из лука. Другой же великий полк только начал переправляться через реку по мосту когда царь казанский выпустил пятитысячное конное войско из города и десятитысячное пешее прямо на первый полк. Конники были с копьями, а пешие — со стрелами. Они ударили на христиан, когда те одолели половину горы, и прервали наступление в тот момент, когда наши полководцы почти взошли на гору. Сражение было крепкое и сеча великая. Потом подоспели другие полководцы с пешими стрельцами, вооруженными ружьями, и смяли басурман — и конных и пеших, — и преследовали их до самых городских ворот, и захватили живьем десять человек в плен.
Тогда же, в час сражения, с городских стрельниц была открыта огненная стрельба, однако она не повлияла на исход битвы, ибо Божье благословение сопутствовало православному русскому войску.
Город был окружен и все пути и проезды перекрыты, и никто не смог ни войти в город, ни выйти из него. Тогда же татарский авангардный полк (яртуал у них называется) пошел на Арское поле, а другой полк, в котором был царь Шигалей и иные великие татарские воеводы, залег на путях от Ногайской страны к городу.
Мне же тогда с моим товарищем поручили устроить полк правой руки. Я был тогда молод, мне едва минуло двадцать четыре года, но я получил свои чины, благодаря Христу, по достоинству, восходя к ним по военным степеням. В нашем полку было двадцать тысяч пеших стрельцов и около шести тысяч казаков. Нам было приказано построить полк за Казанью-рекой, мы и заняли позиции на этой реке таким образом, что одна часть расположилась выше города, а другая — у моста по Галицкой дороге по той же реке, но уже ниже города, перекрывая все пути к Черемисе Луговой.
Таким образом, войско наше оказалось на луговой равнине, между великими болотами, а на большой дороге, прямо перед нами на великой горе — город Казань. Нам пришлось опасаться огненной стрельбы со стороны города, а сзади, из лесов — черемисских набегов. Другие наши полки стояли между реками Казань и Булак по эту сторону Волги.
Сам же царь с вольным отрядом и множеством воинов, подойдя с Волги, стал от Казани за версту или немного больше на пригорке. Таким образом весь город басурманский был окружен. Царь казанский затворился в городе с тридцатью тысячами избранных воинов, с вельможами духовными и светскими и со всем своим двором. Другая половина его войска была поставлена за городом, в лесах, и к ним прислал на подмогу ногайский властитель около двух тысяч воинов.
Рядом с этим местом наше воинство в течение трех дней рыло шанцы[ix], увидя это, басурмане начали нас обстреливать из города, а кроме того, отдельные татарские воины выходили из ворот и завязывали рукопашный бой; в результате с обеих сторон были большие потери, но христиан пале меньше, нежели басурман, и это было воспринято как новый знак Божественного милосердия христианам, что придало храбрости нашим воинам. Когда же выросли хорошие и крепкие шанцы, а стрельцы и командиры закопались вземлю, то стрельба и вылазки из города стали не страшны.
И тогда поставили басурмане великие и средние орудия огненного боя близ города, которые верхом стреляют[x], и помнится мне, что и таких орудий, великих и средних, было полтораста, за всеми шанцами, и поставлены они были co всех сторон города с расстоянием в полторы сажени между ними, кроме этого, многие полковые орудия (мортиры) размещались у царских шатров.
Когда же начали наши бить со всех сторон по стенам города, то сумели подавить стрельбу из самого города, то есть не дали им стрелять из великих орудий на войско христианское, и остались у них только гаковичные ручничные[xi] ору-1 дня, но и от них было много потерь в христианском войске и в людях и в конях. К тому же царь казанский изобрел одну хитрость против нас. И какову же? А вот такую. По совету со своим войском, которое было оставлено вне города, в лесах, он договорился о подаче знака (на их языке — ясака): в тот момент, когда на вершине крепости или на высоком месте в городе будет развеваться их великая басурманская хоругвь, тогда одновременно (а это довелось нам испытать) грозно и быстро из лесов ударят по нашим полкам, и тогда же раскроются все ворота города Казани и оттуда также выедут и выйдут басурмане на наши шанцы, да так храбро и жестоко, что даже удивительно для их веры. Царевы карачи[xii] враз вышли из ворот, а с ними десять тысяч войска ударили на те шанцы, где были великие орудия спрятаны, и завязалась злая и жестокая сеча, и басурмане всех наших отогнали далеко от тех орудий, но с Божьей помощью подоспела шляхта Муромского уезда, так как поблизости от тех мест были их станы, и среди той шляхты были храбрые и мужественные люди, издавна связанные с русскими родами. Всеми силами они ударили на карачей и принудили их отступить до самых городских ворот, многие из них были побиты и посечены, и не столько побито было, сколько подавилось народа в тех воротах из-за тесноты, многих взяли живыми в плен. В других воротах также была битва, но не столь жестокая.
Три недели непрерывно шли бои, так что войско не успевало даже поесть вовремя. Но Бог не оставлял нас своим покровительством, и с Его помощью воины храбро сражались: пешие с пешими, с теми, которые выходили из города; конники с конными, с теми, что из леса выезжали, и к тому же и орудия наши великие с железными ядрами, развернутые от города, стреляли на те полки басурманские, что выезжали из леса. Хуже всех от тех набегов из лесов приходилось тем полкам христианским, которые стояли на Арском поле, да и нам, на Галицкой дороге, что шла от Луговой Черемисы. То же войско, которое во главе с царем стояло в стороне от Волги под Казанью за Булаком, не так страдало от внешних нападений, его беспокоили только частые вылазки из города, особенно тех воинов, которые стояли под стенами города при орудиях. Много приносили ущерба нам басурманские полки во время пастьбы коней; ротмистры, стоящие в охране со своими полками, не могли их везде защищать от басурманских хитростей и наглости и от их внезапных и быстрых наездов, причинявших большой урон, так что даже и описать по порядку не могу, сколько было убито и ранено.
Царь казанский видел, как изнемогло христианское войско, особенно то, что у самых городских стен пришанцовалось[xiii], ибо оно терпело частые нападения как от вылазок из города, так и от наездов из лесов, кроме того, воины не ели досыта и почти все ночи пребывали без сна, охраняя орудия больше жизни и своей чести. Уразумев всю сложность положения русского войска, царь басурманский участил вылазки из города и наезды из лесов.
Наш царь устроил совет со своими боярами и военачальниками, и они с Божьей помощью приняли верное решение — разделить войско надвое: половину оставить под городом при орудиях, немалую часть из него выделить для охраны царя, поставив при царских шатрах; а тридцать тысяч конников устроить, разделив на полки по чину рыцарскому, поставив во главе каждого полка по одному, по два, а где и по три командира, храбрых и закаленных в боях; также выделить по пятьдесят тысяч стрельцов и казаков, тоже разделить на гуфы[xiv] с военачальниками во главе и надо всеми поставить гетманом великого князя суздальского Александра, по прозвищу Горбатого[xv], мужа разумного и известного, сведущего в военном деле. Царь приказал всему своему войску, скрытому за горами, ждать того момента, когда басурмане выйдут из лесов, по обычаю своему, тогда и сразиться с ними. На третий день, поутру, басурманские полки, выйдя из лесов на великое попе, называемое Арским, первыми напал на ротмистров, которые стояли со сторожевыми полками, тем ротмистрам было приказано отступить, завлекая неприятеля к шанцам. Басурмане же подумали, что христиане испугались и побежали, тогда они погнались за ними, и достигли обоза, и начали над нашими шанцами кругами ходит и гарцевать, стреляя из луков, подобно частому дождю, множеством своих полков, которые все подходили к они уже хотели полностью захватить христиан. Бот тогда гетман (А. Горбатый. — ff.3.) с большим войском христианским поспешно приблизился к сражающимся. Увидев это| басурмане и рады бы бежать назад в лес, да уже не смогли| ибо далеко отъехали от него в поле и пришлось им, хс они того или нет, принять бой и сразиться с передовым» полками. Когда же подоспел великий полк, в котором бь сам гетман, а также и пешие полки одновременно обошли басурман с лесной стороны, тогда побежали все басурманские полки, христианское же воинство преследовало их; итоге, пространство в полторы мили было сплошь покрыт трупами басурманскими и около тысячи живых взято плен. Так с Божьей помощью была одержана пресветлая победа христиан над басурманами.
Когда же к царю привели связанных пленников, то он повелел вывести их перед шанцами, привязать к кольям заставить их умолять оставшихся в городе о том, чтобы они сдали Казань христианскому царю, а кроме того, и наши ездили и обещали казанцам в случае сдачи города жизнь свободу, как этим привязанным пленникам, так и всем остальным от имени нашего царя.
Казанцы, тихо выслушав эти слова, начали стрелять ее стен города, причем не столько по нашему войску, сколько по своим пленникам, приговаривая при этом: «Лучше увидим вас мертвыми от наших басурманских рук, нежели посеченными гяурами[xvi] необрезанными!» И всякую другую хулу яростно изрыгали нам на удивление.
Через три или семь дней царь приказал князю Александру Суздальскому (Горбатому. — ff.3.)идти с тем же войском ш засеку, где басурмане соорудили стену на одной горе, между великими болотами, за две мной от города, там собралось большое басурманское войско. Замысел их заключался нанесении разом всеми силами прямо оттуда внезапного удара на христианское войско.
Александру Горбатому был в помощь прислан еще вели-1 кий воевода Семен Микулинский[xvii]из рода тверских великих! княжат, человек храбрый и в военном деле искусный, co своим войском, и было ему приказано эту стену с Божьей помощью проломить и следовать всем войском до Арского города, что находится от Казани в двадцати милях. Когда подошли к этой стене, то сошлись с басурманами и начали ними крепко биться и бились так два дня, затем с Божьей помощью огненной и ручной стрельбой одолели их, и побежали басурманы, а наши гнали их.
Когда же великое войско перевалило за ту стену, оттуда царю нашему радостную весть послали, а наше воинство заняло татарские шатры и пребывало в них ночь; для них было немало там добычи, так как за два дня до этого противники с испугу покинули этот Арский город и все разбежались по далеким лесам. А земля, которую мы пленили за десять дней, удивляла своим изобилием, ибо были в ней поля великие, изобильные и урожайные на всякие плоды, а дворы княжат их и вельмож поражали красотой и были воистину достойны удивления. Села в той земле расположены часто, а хлебов всяких там такое множество, что просто неподобно казалось бы для такой неправой веры; их в той земле столько, сколько звезд на небе, а также бесчисленное множество различных стад животных и всяких драгоценностей, особенно велико изобилие диких животных: родятся там добрые куницы и белки, и соболей там множество, пригодных для одежды и еды, также и медов изобилие: и не знаю даже, есть ли под солнцем иное такое место, где больше бы всего было.
Через десять дней это войско возвратилось к нам здоровым и невредимым с огромной добычей, и со множеством пленных басурманских жен и детей, и с освобожденными христианами из басурманского плена, где пребывали они в многолетних работах. И была тогда в войске христианском великая радость, и все Бога славили; и много было и дешево приобретено всякой живности: так, корову покупали за десять денег московских, а вола — за десять кун. Но дня через четыре значительные силы Черемисы Луговой ударили на наши тыловые станы на Гаяицкой дороге и захватили немало наших конных стад. Мы послали за ними в погоню трех ротмистров, а за ними еще и другие полки для устройства засады, и в трех или четырех милях догнали их, разгромили и взяли пленных.
Если бы я все писая по порядку, что там под городом каждый день делалось, то получилась бы целая книга, но я хочу только вкратце вспомянуть, как они над христианским войском разные чары творили и великие дожди на него наводили. Как только начинало всходить солнце, их старики или женщины выходили на возвышенное место города так, что нам всем было видно, и кричали различные сатанинские слова, махали одеждами своими на наше войско и неблагочинно вертелись перед нами. И тогда среди ясной погоды задувал ветер и появлялись облака, и начинал лить дождь, да такой, что сухие места обращались в болота и водой наполнялись, причем вокруг нас все было тихо, и только над войском точно из воздуха все это случалось.
Видевшие такое советовали царю послать в Москву спасенным древом, которое было в крест вделано, а крест тот всегда находился при царском венце. С Божьей помощью в короткое время, в три или четыре дня, посланные вятскими скоростными судами водой добрались до Нижнего Новгорода, а затем — быстрыми подводами до Москвы. Когда же привезли Честной Крест, в который была вделана часть спасенного дерева, то есть частица от того Креста, котором Господь Наш Иисус Христос плотью пострадал людей, тогда священники соборно, с обрядами христианскими сотворили службу и по обычаю церковному освятили крестом воды, и от силы Животворящего Креста исчезли все бесовские чары.
В то же время у казанцев за две или три недели до взятия города отняли воду, сделав подкопы под великую башнню и под тайники, при помощи которых они на весь горе брали воду, и под те подкопы подложили десять больших бочек пороха, которым и взорвали башню[xviii].
Кроме того, мы построили тайно за две недели высоку башню в защищенном месте в полумиле от Казани, рядом городским рвом, а затем в одну ночь поставили на нее десять орудий и пятьдесят гаковиц и из них много вреда ежедневно чинили казанцам. Еще до взятия Казани много побили людей басурманских военных, кроме жен и детей, около десяти тысяч, как с той башни из орудий, так и в схваток во время вылазок.
А как ставили эту башню и наши стенобитные применяли, я о том не пишу ради краткости истории, подробно же об этом в русской летописной книге сказано[xix], о взятии города вспомню, сколько смогу, и напишу.
Бог не только укреплял наше воинство в разуме и пода вал ему духовную твердость, но и достойным мужам являлись ночные видения, предсказывавшие взятие города и победу над басурманами. Бог подвигал наше христианское воинство к отмщению за многолетнее и бесчисленное кровопролитий христианское и к избавлению многих живых христиан долгой работы в казанском плену.
По окончании семи недель осады города нам было дано знамение о том, что утренней зарей до восхода солнца следует начинать готовиться к штурму со всех сторон, и подан был знак: когда городскую стену взорвут порохами, что содержались в сорока восьми бочках под городской стеной, то одновременно большая половина войска пешего начинает штурм, а на поле останутся лишь войска, охраняющие самого царя.
Следуя этому повелению, мы рано начали подготовку, еще за два дня до той зари, и я тогда был послан к нижним воротам Казань-реки выступать с войском в двадцать тысяч человек. Со всех четырех сторон также двинулись пресильные храбрые мужи и некоторые из них с большими отрядами.
Царь казанский и его вельможи узнали о том, как мы приготовились, так и они приготовились к наступлению на нас, как мы на них.
Перед самым восходом, когда уже немного осталось до появления солнца, взорвали подкоп и войско христианское по цареву повелению ударило сразу с четырех сторон на город. Каждый свидетельствует о себе, а я всему этому был свидетелем и хочу об этом рассказать вкратце. Свое двадцатитысячное войско я разрядил по командирам и подступил к городским стенам, к той великой башне, что стояла перед городскими воротами, на горе. Когда мы были еще на подступах к стене, то в нас не стреляли ни из ружей, ни из луков, когда же подошли ближе, тогда на нас обрушился огонь со стен и башен. Стрелы летели как дождь, одновременно бесчисленные камни на нас сыпались так, что мы и воздуха не видели! Когда же мы под самые стены с великим трудом и бедствиями подошли, тогда полились на нас вары кипящие и бревна стали в нас метать. Но Божья помощь была с нами, и люди были храбры и крепки, и о смерти забывали, и воистину с радостью и поощрением в сердцах бились с басурманами за православное наше христианство, и за полдня отбили их от окон стрелами и ручницами. И к тому же нам помогала стрельба из наших пушек прямо из шанцев, так как противник открыто стоял на башне великой и на стенах города, не прячась как раньше, и бились с нашими воинами врукопашную. И могли бы мы их побить, но много наших воинов пошло на штурм, а под городские стены мало пришло, некоторые возвратились, и много было убитых и раненых. Но Бог помог нам! Первым на стену города взошел по лестнице мой родной брат и другие храбрые воины вместе с ним, и все они бились и рубились с басурманами, некоторые влезли в окна великой башни, а оттуда спускались к главным городским воротам. Басурмане отступили в тыл и, оставив городские стены, побежали на великую гору к царскому дворцу, который был прочно укреплен и стоял между каменных палат и мечетей и был хорошо окопан. Мы последовали за ними к цареву дворцу. Многие устали, так как были в тяжелых доспехах, некоторые были ранены и уже лишь малое число из нас билось с врагами. А войско наше находилось вне стен города, но когда увидели, что мы уже вошли в город, а татары со стен бегут, то все в город устремились, и лежащие раненые поднялись, и даже мертвые воскресли. Не только эти воины, но и другие со всех сторон, и со всех станов кашевары, и даже те, которые были приставлены к коням, и многие другие, что привезли товары продавать, — все они побежали в город. Но не для ратного дела, а подгоняемые большой корыстью. И было ради чего: город истинно был полон золотом и серебром, каменьями драгоценными и соболями, все кипело и другим великим богатством. Татары же заперлись с нашей стороны на царевом дворе, покинув дальнюю часть города, сколько могло их уйти, а с другой стороны, с Арского поля, где был взорван подкоп, царь казанский с двором своим, отступя приблизительно на половину города, остановился на Тезицком, по-нашему купеческом, рве. И крепко бились они с христианами, разделившись на три части: одна — на горе, другая — на равнине, а третья — в отдалении, как бы в пропасти, а поперек простерся ров глубокий от городской стены и реки Булака до дальнего места, и все это место довольно большое по протяженности, кажется мне, что не меньше Бияенского.
Битва та длилась четыре дня, и на стенах, и в городе тяжелые сечи были. И увидели басурмане, что христианского войска мало остается — немало ведь кинулось на добычу, многие говорят, что некоторые за добычей ходили по два и по три раза, но храбрые воины бились беспрестанно, и, увидев, что они начали уставать, басурмане стали ополчаться на этих воинов всей своей силой. Мародеры, узрев, что наши под напором татар вынуждены отступать, ударились в такое бегство, что многие и в ворота не проходили, а другие со своей добычей пытались через стену перелезать, а иные добычу побросали и с воплями: «Секут! Секут!» бежали. Божья благодать не позволила сокрушиться храбрым сердцем воинам, но было очень тяжело в нашей стороне от басурманского приступа во время вхождения в город и выхода из него; в моем полку было убито девяносто восемь храбрых мужей, не считая раненых; но благодать Божья не покинула нас, и на нашей стороне войско стояло против басурман недвижимо, но немного пришлось нам отступить из-за сильной атаки с их стороны. Мы дали о себе знать царю и всем его советникам, бывшим вокруг него в тот час, да царь и сам видел бегство из града тех бегунов, так что и не только в лице изменился, но и сердцем сокрушился, думая, что басурмане почти все войско христианское из города изгнали.
Увидев такое, мудрейшие и искуснейшие советники из царского окружения повелели взять хоругвь великую христианскую и подвигнуть ее к главным воротам города, называемым царскими, и самого царя (хочет он того или нет) посадить на коня, коня же того, взяв под узду, поставить рядом с хоругвью. Были среди этих советников люди храбрые, рожденные от отцов, состарившихся в добродетелях и искусных в ратных делах. Великому царскому полку, в котором было более двадцати тысяч избранного воинства, приказано было, чтобы половина всего этого состава сошла с коней, в том числе и сыновья, и родственники этих советников, и пошли бы в город на помощь изнемогающим воинам.
Когда же в город внезапно вошло свежее войско, облаченное в светлые доспехи, то царь казанский со всем своим воинством начал отступать назад, крепко держа оборону, но наши неотступно бились с ними и прогнали войско казанского царя аж до мечетей, что вблизи его двора стоят, и встретились там с их обызами, сеитами и молнами[xx] и с их великим епископом, а по их языку амиром (эмиром) по имени Кулшериф-мулла, и сразились они с нашими так сильно, что все до единого погибли. Царь с оставшимися затворился в своем дворце и бились крепко, сражение же продолжалось еще полтора дня. Когда царь понял, что помощи ему ждать неоткуда, тогда он выстроил в одной стороне своего двора всех своих жен и детей в прекрасных драгоценных одеждах, приблизительно около десяти тысяч, уповая на то, что противники прельстятся их красотой и оставят в живых. Сами же татары, собравшись вместе в один угол, решили не даваться в руки неприятеля живыми, но сохранить жизнь своему царю. Они пошли от царского места на дальнюю сторону к нижним вратам, как раз туда, где против царева двора я стоял со своим полком. У меня к тому времени не осталось и полтораста воинов, а у них было еще около десяти тысяч, и все они теснились на улицах и отходя крепко оборонялись. Наше же великое войско ударило в арьергард татарского полка и в жаркой сече с трудом и Божьей помощью вышло из ворот. Затем наши крепко налегли на них с великой горы и потеснили их к воротам, а там стоящие во вратах преграждали им дорогу, и к нам на помощь подоспели два христианских полка. Татары были разбиты со всех сторон и стиснуты так, что задним и серединным их людям пришлось пробираться прямо по своим, идя к городу или башне, где множество их трупов лежало. Вот тогда они возвели своего царя на башню и начали кричать и просить времени на переговоры, мы же склонились на их просьбу. Они сказали нам следующее: «Пока у юрт престол царев стоял, мы бились в поте лица до смерти, обороняя царя и отечество, а сейчас царя вам отдаем здорового: ведите его к своему царю. А оставшиеся наши вои выйдут на широкое поле испить с вами последнюю чашу. И отдали нам своего царя с одним советником, старейшим из них, и двумя имипдеши[xxi]. Царь их носил басурманское имя Идигер, а князь его — Зениешь (или Зенешь). И, отдав нам невредимого царя, они на нас ударили стрелами, а мы на них. Но они не захотели биться с нами во вратах города, а пошли со стен через Казань-реку и хотели пробиться через проломы в стенах прямо против моего стана на шанцы, где у меня стояло шесть великих пушек, и изо всех них было по татарам ударено. Они же пошли оттуда налево, берегом, вниз по течению Казань-реки на расстоянии в три полета лучных стрел в конец наших шанцев и стали там облегчаться, сбрасывая с себя доспехи и разуваясь, для того чтобы брести по реке. Полк их к тому времени насчитывал не более шести тысяч. Нас было мало, но мы добыли себе коней и, сев на них, устремились против них, желая заградить им путь, по которому они надеялись пройти.
Нашли их еще не перешедшими реку, и собралось нас против них немного больше двухсот коней, так как отстало некоторое количество людей наших, да и при царе остались воины, а многие были уже в городе. Но вскоре татары перешли реку (она была мелка в том месте) и стали нас дожидаться на самом берегу, приготавливаясь к сражению, оделись в броню и натянули тетивы со стрелами. И стали они от берега продвигаться, а за первыми рядами шло множество людей, не менее чем на два полета стрелы из лука. Христианское же войско, в большой численности стоявшее на стенах города и у палат царских, смотрело на нас, но помощи из-за реки и высоких гор оказать не могло. Мы не дождались, когда они отойдут от берега, ударили на них, желая их разъединить и расстроить порядок их полков. Умоляю, да не подумайте, что я так безумен, что сам себя хвалю, но воистину правду рассказываю и не таю, что мне был дан от Бога дух храбрый, да коня я имел доброго и быстрого. Я первым врезался в полк басурманский и помню, что три раза сходился я в сече, а в четвертый раз повалился мой конь, и я с ним — тяжело раненный — и потерял память. Очнулся уже потом, через день, и увидел, что надо мной как над мертвецом стоят плачут и рыдают двое моих слуг и два царских воина. А сам себя увидел обнаженным и лежащим со многими ранами, но живым, потому что на мне были доспехи праотеческие, да и благодать Христова была на мне; Господь ангелам своим заповедовал сохранить мне, недостойному, жизнь[xxii]. Потом я узнал, что все те благородные, а было их всего около трехсот, как и обещали, устремились вместе со мной на татарские полки, но в бой не вступили, поскольку нескольких самых первых ранили, а другие убоялись величины полка неприятельского и возвратились вспять, в тыл татарского полка ударили, наезжая на них, посекая и топча их конями. Однако основные силы войска невозбранно шли через луг к великому болоту, за которым виднелся лес, а в этих местах на конях не проедешь. Потом, рассказывают, подоспел мой брат, который, как я прежде писал, первым взошел на городскую стену, он застал неприятеля еще в середине луга и, взнуздав коня, врезался в первый строй их полка (в чело), да так мужественно и храбро, как и подобает истинному христианину, и двукратно проехал через все войска, топча их конем и посекая, чему все были свидетелями. Когда же в третий раз врезался в них, то помог ему некий благородный воин, и они вдвоем били басурман, а со стен города все смотрели и удивлялись, а те, которые не знали о судьбе казанского царя, думали, что и он в этой сече. Брата ранили пятью стрелами в ноги кроме иных ран, но он остался жив благодаря Божьей благодати и крепким доспехам. Мужественное сердце было у брата, так что даже когда конь его упал и с места двинуться не мог, он нового взял у одного дворянина, царева брата и, не вспоминая о своих тяжелых ранах и пренебрегая ими, гнал полк басурманский, вместе с другими воинами, рубя их до самого болота. Воистину надо сказать, я имел брата храброго, мужественного, разумного и благонравного, так что во всем войске не было храбрее и лучше его. Господи, да каков же он был! Он был мной любим и воистину хотел бы я за него душу положить, чтобы своим здоровьем его здоровье откупить, но умер он на следующее же лето от тех тяжких ран.
ТЕЛЕГРАМКанал с обзорами, анонсами новинок и книжными подборками
Книжный Вестник
Бот для удобного поиска книг (если не нашлось на сайте)
Поиск книг
Свежие любовные романы в удобных форматах
Любовные романы
Детективы и триллеры, все новинки
Детективы
Фантастика и фэнтези, все новинки
Фантастика
Отборные классические книги
Классика
ВКОНТАКТЕБиблиотека с любовными романами, которая наверняка придётся по вкусу женской части аудитории
Любовные романы
Библиотека с фантастикой и фэнтези, а также смежных жанров
Фантастика
Самые популярные книги в формате фб2
Топ фб2
книги