Избранное

ХУДОЖНИК СКАЗАЛ СВОЕ СЛОВО

Константин Лордкипанидзе — один из тех советских писателей, чье творчество давно уже стало достоянием не только многомиллионного советского читателя, но и вошло в духовный обиход читателя зарубежного — его роман «Заря Колхиды» выходил во многих странах мира.

Свою литературную деятельность Константин Лордкипанидзе начал как поэт — в 1924 году. Немного позже он создал роман «Мох», ряд повестей и рассказов, сыгравших определенную роль в становлении советской грузинской литературы. Однако значительным явлением стал роман «Заря Колхиды», опубликованный в 1933 году и занявший видное место в ряду произведений советской литературы, повествующих об историческом процессе перестройки нашей деревни, о рождении коллективного хозяйства. Роман «Заря Колхиды» является, я бы сказал, эпицентром этой книги избранных произведений писателя.

Роман не случайно назван «Зарей Колхиды». Да, речь идет о той самой Колхиде, куда в доисторические времена устремились аргонавты в поисках золотого руна. Чем это кончилось — общеизвестно. Начиная с тех мифических времен Колхида не раз привлекала искателей наживы разного масштаба и разной масти. Нет необходимости пересказывать здесь полную трагизма историю народа, который с невиданным мужеством и стойкостью отражал нескончаемые нашествия иноземцев. И вот, спустя тысячелетия, этот народ оказался лицом к лицу с поистине эпической задачей — так устроить жизнь на своей земле, чтобы воплотилась вековая мечта о мирном труде, который должен стать не только источником изобилия, но и первоосновой свободы и добра, равенства и братства. Замечательный грузинский поэт Тициан Табидзе писал примерно в то самое время, когда создавались первые главы «Зари Колхиды»:

Строфы эти можно было бы поставить эпиграфом к «Заре Колхиды».

«Заря Колхиды» — многоплановый социально-бытовой роман. Оригинальность его несомненна и обусловлена не только талантом автора, но и национальной спецификой, многообразием тех конкретных условий, в которых происходила коллективизация в различных районах страны, многообразием человеческих судеб и человеческих характеров, которые складывались в этих условиях. И творческая победа К. Лордкипанидзе заключается прежде всего в том, что он показал общие в своих основных закономерностях процессы в неповторимо индивидуальном бытии, в их непосредственной национальной действительности.

Перед читателем воочию встает одно из сел Западной Грузии — этой «кукурузной республики», как ее называли в былые времена, подчеркивая крайнюю бедность крестьянских хозяйств, где выращивали в основном кукурузу и фасоль. Мы видим людей села — трудолюбивых, но придавленных нищетой, и видим, как партия большевиков будит в них веру в свои силы, помогает осознать великое преимущество объединенного братского труда, мы становимся свидетелями обострения классовой борьбы и трудного, но поистине вдохновенного строительства новой жизни, мощного подъема созидательных сил народа, ведущего к его духовному возрождению. И все это в таких конкретных, осязаемых формах, что невольно начинаешь чувствовать себя участником происходящих событий, заинтересованным в судьбах героев романа.

Роман К. Лордкипанидзе — это, по сути дела, рассказ о том, как менялись люди в процессе строительства новой жизни, как освобождение производительных сил привело к освобождению жизненной, человеческой энергии, к духовному раскрепощению труженика.

Основной пафос романа «Заря Колхиды» — да и всего творчества писателя — пафос революционного гуманизма. Писатель борется за победу в человеке человеческого и показывает те новые социальные условия, которые преображают народ, дают ему возможность полностью выявить свою творческую энергию, скованную прежде бесчеловечным строем жизни, основанным на угнетении.

В разные периоды творчества это достигалось писателем по-разному. В шестидесятые и семидесятые годы (хотя бывало и раньше) он явно стал склоняться к рассказу от первого лица с заметным усилением автобиографического и фактографического начала в своем повествовании. Правда, говоря об автобиографичности, часто следует иметь в виду одно немаловажное замечание самого автора: «…каждый правдивый писатель, создавая биографию своего поколения, рисуя облик своего времени, тем самым рисует в какой-то мере и самого себя, пишет историю своей жизни. Но ни в какой специально написанной биографии писатель не представлен перед читателем таким живым, настоящим, как в своих романах, повестях, стихах, хотя чаще всего он ходит по страницам этих книг незримо и неслышно, словно невидимка…» Так вот, если в повести «Мой первый комсомолец» образ и облик автора в той ретроспекции, в какой он дан, вполне зрим и очевиден, хотя и здесь жизнь его сплетена с жизнью его поколения, окружающей среды и современников, то, скажем, в первой части книги «Горец вернулся в горы», фигура автора видна лишь в экспозиции, а повесть-очерк построена на рассказе его спутника о далеком, дореволюционном прошлом высокогорной деревни Орбели. Зато во второй части этой же книги, в рассказе о другой горной деревне — Череми — вторжение автора в повествование становится гораздо более активным, он как бы сам включается в поиски материала — исторического и человеческого, чему способствует и сам жанр вещи в целом, которой предпослана такая авторская рекомендация: «Новелла, очерк, а порой и простой репортаж — так писалась книга о горькой доле двух горных деревень».

Одним из излюбленных композиционных приемов писателя становится своего рода «сюжетная вертикаль» — отступления в прошлое, рассказ в рассказе, чередование повествующих лиц, что дает возможность резче высветить «стыковку» времен и событий, панораму социальных сдвигов и перемен, преображения образов и характеров, смены крупных планов быта и общих планов бытия.

Таков, к примеру, все тот же «Мой первый комсомолец». Сегодняшние раздумья и даже рассуждения автора приводят нас к его молодым годам, к мартовским дням 1921 года, когда уже потерпевшие крах в столице Грузии меньшевики именно через его родной Кутаиси и дальше — Батуми — пытаются бежать из Грузии, прихватив с собой все награбленное.

К. Лордкипанидзе ярко описывает свою встречу на подходе к городу с красноармейским отрядом, а в отряде — со своим закадычным другом и бывшим товарищем по гимназии, о котором в авторском вступлении к повествованию говорится: «Когда я вспоминаю о молодых своих годах, то раньше всех возникает в памяти мой первый комсомолец Бичоиа Пурцхванидзе, человек с чистым сердцем рыцаря, встречи и беседы с которым еще в далеких двадцатых годах дали направление всей моей жизни…» За красноармейским костром друзья вспоминают испытания, выпавшие на их долю в гимназии — и мы уже вслушиваемся в исполненный душевности более ранний рассказ о героях повести, чтобы вновь вернуться к их беседе за костром, где и предстоит начаться решающему перелому во всей жизни будущего писателя. А Бичоиа открыл своему другу глаза на смысл и значение происходящих событий. Теперь кому-то его слова могут показаться наивными и высокопарными, а они с абсолютной точностью передают дух того времени и показывают нам душу молодых участников тех революционных событий. Более того, это именно тот дух, которым пронизана, скажем, поэзия Маяковского, Галактиона Табидзе, Павло Тычины, Егише Чаренца тех лет — дух Интернационала и Мировой революции.

Как мы знаем, в «Моем первом комсомольце» описаны люди и события весны 1921 года, когда и в Грузии победила Советская власть. И авторское «обрамление» повести заканчивается словами: «…тогда только и началась моя любовь к человеку в красноармейской шинели, который несет на своих плечах самую тяжелую и дорогую ношу в мире. Те полтора года навсегда связали меня с Красной Армией, поэтому ровно через двадцать лет я так сразу нашел свое место в ее рядах, словно никогда из них и не выходил».

Через двадцать же лет началась Великая Отечественная война, и Константин Лордкипанидзе — уже знаменитый писатель и автор широко известных книг — становится ее участником как фронтовой журналист. К этому времени им уже созданы и «Заря Колхиды», и «Горийская повесть», и «Белорусские рассказы», вещи, ставшие классикой грузинской советской литературы. А тут война вторгается в его творчество таким мощным напором, что уже навсегда становится одним из главных средоточий его писательской судьбы. Естественно, что крупным по художественному масштабу и значению произведениям предшествовала интенсивная и многообразная работа писателя-фронтовика — военные очерки, фронтовые зарисовки, боевые корреспонденции. Богатые жизненные наблюдения, впечатления и опыт, полученные писателем в эти годы, определили впоследствии силу, глубину и содержательность таких поистине замечательных его творений, как повесть «Клинок без ржавчины» и цикл «правдивых — согласно подзаголовку — рассказов», под общим названием «Смерть еще подождет». «Клинок без ржавчины», также составленный из серии отдельных рассказов, хоть и объединенных одним главным действующим лицом, писался в 1949 — 1956 годах, и лишь под одним из рассказов этого цикла — «Как умер старый рыбак» — стоит дата — 1942 — 1969; второй же военный цикл — «Смерть еще подождет» — писался в 1957 — 1974 годах. Как видим, военной теме отдано больше трех десятилетий напряженного писательского труда. Правда, само слово «тема» звучит в этом контексте слишком отвлеченно или отстраненно, ибо речь идет о жизни, о биографии автора, о пережитом им самим. Это как раз тот случай, когда, как мы помним, писатель, «создавая биографию своего поколения, рисуя облик своего времени, тем самым рисует в какой-то мере и самого себя, рисует историю своей жизни». В данных же произведениях он не просто рисует военную жизнь, но и сам вписан в нее, является и равноправным участником этой жизни, и полноправным персонажем своей прозы — рассказчиком, спутником, сотоварищем, биографом персонажей, героев своих воистину «правдивых рассказов».

Почему именно «правдивых»? — как бы предвосхищает автор вопрос скептически настроенного читателя, которого могло насторожить это подчеркивание характера начатого повествования. И ответ прост, как сама истина: «А я в этих рассказах не изменил ни одной судьбы, не переставил ни одного предмета, ничего не преувеличил, а если где и не сдержал своих чувств, то простите, — очень уж я люблю героев этой книги, а любовь не всегда управляема».

Ситуации, в которых «подсматривает» или «застает» автор своих героев, отнюдь не равнозначны. В одном случае это просто то или иное состояние, в другом — уже поступок, а в третьем — подвиг и самопожертвование. Во всех случаях это удел рядовых, ничем, казалось бы, не выделяющихся людей, но в том-то и дело, что речь идет о тех, в ком заложена неисчерпаемая потенция человечности, человеческого достоинства и благородства, что может в соответствующих условиях проявиться и просто в цепи поступков, и в мгновенном порыве героического подвижничества.

Рассказ «Смерть еще подождет» открывается авторским курсивом: «…Посвящается памяти человека, одно изречение которого дало название всем этим рассказам…» Герою рассказа, бывшему трактористу, немолодому уже солдату Ионе Мебуке вместе с другим солдатом, недавним студентом, приходится делать проход в проволочном заграждении. Случилось так, что Иона Мебуке укрылся в небольшой воронке, когда Гури доделывал проход в двух оставшихся впереди рядах проволоки. И тут недалеко от воронки оказался немецкий солдат и метнул в нее гранату. Граната не взорвалась. Но вторая уже не могла не взорваться. И это Иона знал. «Остался один выход: упредить… Убить его. Только так Иона может спастись. Но нет, нельзя стрелять, когда в двух шагах немецкие окопы и твой напарник режет проволоку под самым носом у вражеских часовых. Себя-то Иона спасет, он не промахнется, но его студентик неминуемо попадет в западню… Погибнет славный мальчик, и дело провалится… Он не выстрелил… Немец бросил гранату… Граната разорвалась…»

Читатель узнает, что, к счастью, Иона остался жив, хотя был искалечен. Уже в госпитале его навещает автор и слышит от него вещие слова: «Смерть всегда немного подождет, если человек ее не испугается… Только позор не умеет ждать — придет и тут же снимет голову…»

Таков один из рядовых героев цикла Иона Мебуке, которого автор по праву назвал Великим солдатом.

Тема, идея или комплекс проблем — как угодно это назовем — человечности, побеждающей бесчеловечность в трудном, драматическом, иногда смертельном противостоянии и противоборстве, — вот сверхзадача едва ли не всех произведений Константина Лордкипанидзе.

Мы уже упоминали одно из последних по времени произведение К. Лордкипанидзе — «Горец вернулся в горы» (1980). Мне трудно удержаться, чтобы сразу же не процитировать приведенные журналистом Е. Ласкиной в своей отличной статье выдержки на эту тему из писем известных советских критиков Николая Абалкина, Виталия Озерова и Юрия Суровцева Константину Лордкипанидзе (газ. «Кутаисская правда»).

Н. Абалкин: «…Горец вернулся в горы… А куда вернулся автор? Самое отрадное вижу в том, что Вы в своем творчестве не возвращались к родной земле — к этому вечному истоку жизни народа. Не возвращались по весьма существенной причине — Вы не покидали этого источника, к нему постоянно было обращено Ваше писательское вдохновение, пристрастие и любовь. Надеюсь, я не ошибаюсь? Ваш «Горец…» раскрыл передо мной незнакомую мне остродраматическую страницу в жизни современной Грузии. Как хорошо, что эта исполненная печали и горести страница стала безвозвратно вчерашней».

В. Озеров: «…Читаешь книгу, восхищаясь талантом художника (чего стоят хотя бы образы Цоги, Шуко, Майи!), честностью и оптимизмом гражданина (с каким сердечным чувством описана судьба Череми), хозяйской заботой знающего жизнь человека в ее развитии (как органично соединены эмоцио и рацио на страницах о крестьянской усадьбе!)…»

Ю. Суровцев: «…Я рад за горца, который вернулся в горы. Я рад за писателя, который с молодой энергией, партийной страстью и даром драматического изображения рассказал нам о важном процессе в жизни. Да не устанет Ваше перо, пусть всегда отзывчивым будет Ваше сердце…»

В этой своеобразной по форме повести рассказывается о горькой доле двух горных деревень — Орбели и Череми, жители которых по разным причинам переселены были в равнинные места (жители Орбели еще в царское время, а Череми — в нашу эпоху). В далеком уже прошлом деревню Орбели, возмущенную произволом иностранных концессионеров, грабивших лесные богатства горного края, переселяют, обрекая на вымирание, а по недомыслию некоторых советских руководителей сняли с веками насиженного места процветающую деревню Череми только потому, что из-за бездорожья запаздывали сводки о выполнении плана да урожай там поспевал недели на две позже из-за климатических условий!

Но все эти «исполненные печали и горести страницы стали безвозвратно вчерашними», когда в республике активно стали действовать силы, нетерпимые не только к уродливому наследию дореволюционного прошлого (там, где это еще давало себя знать), но и к тем негативным явлениям, которые зародились на наших глазах благодаря произволу целого ряда руководящих работников — «перерожденцев», которым партия дала достойную оценку и, сделав соответствующие выводы, приняла необходимые решения.

…Своего рода символическим образом судьбы обеих горных деревень — и Орбели и Череми — выступает в книге образ дороги. Дороги, связывающей горы с долиной. И если жители Орбели могли в свое время сказать, что дорога принесла им несчастье, привела концессионеров-грабителей, посеяла вражду и раздор, когда брат пролил кровь брата, то новая дорога к Орбели строится как дорога счастья детьми и внуками тех давних переселенцев, односельчан Цоги Цискарашвили.

Повторим и продолжим то, что было сказано нами ранее о жанре книги «Горец вернулся в горы». Первая ее часть — как раз история Цоги, прекрасной Шуко, в которую он влюблен, ее подружки Майи, Бердии — ученика талантливого резчика по дереву Томы Джапаридзе, матери Цоги — горемычной Сабедо и многих других орбельцев — составила собственно художественную повесть, законченную, полнокровную, богатую точными деталями быта и яркими портретными зарисовками.

Ко второй же части — истории Череми — как раз и приложима в большей степени жанровая характеристика, данная, как мы знаем, самим автором, — «новелла, очерк, а порой и простой репортаж…». Это вовсе не снижает значения вещи, а говорит о ее своеобразии, вернее — многообразии. Объединяют обе части не только зримое и незримое присутствие автора, но и перекликающиеся судьбы двух горных деревень — и на горестных этапах этих судеб, и в счастливую их полосу, и, как мы уже сказали, возвышающиеся до символа образы дорог, имеющих как реальное, конкретное, так и метафорическое — судьбинное — значение.

Непосредственно перед книгой «Горец вернулся в горы» Константин Лордкипанидзе создал повесть «Что произошло в Абаше?», где он также вторгся в животрепещущий материал жизни, описав и поддержав абашский эксперимент, вызвавший споры и даже непонимание. А вот как отозвался об этом произведении, а по сути о творческой позиции писателя в целом, кандидат в члены Политбюро ЦК КПСС, первый секретарь ЦК КП Грузии Э. А. Шеварднадзе в интервью для журнала «Советский Союз» (№ 9, 1982 г.): «Наша партия ждет от художника настоящей, смелой, исчерпывающей правды. И на этот призыв откликаются многие деятели культуры. Всеми уважаемый Константин Лордкипанидзе, лауреат многих литературных премий, к слову сказать, беспартийный человек, покидает Тбилиси и отправляется в село Абашу. Он счел своим долгом, творческим ли, гражданским ли, как тут разделить? — рассказать об абашском эксперименте, дать ему собственную оценку… Художник сказал свое слово».

Так было всегда. От первого, еще юношеского очерка «Новые крестьяне» до романа «Заря Колхиды», от первых фронтовых репортажей и очерков до «Клинка без ржавчины» и «Смерть еще подождет», от «Волшебного камня» до «Что произошло в Абаше?» и «Горец вернулся в горы». Писатель всегда выполнял свой творческий и гражданский долг. Во всех случаях — на протяжении всей плодотворной творческой жизни Константина Лордкипанидзе читатель мог сказать о нем: художник сказал свое слово.

Георгий Маргвелашвили