Кержачка

I

Не думала Тамара, что полюбит снова…

Когда полюбила в первый раз — было это года два назад — и вышла замуж за Павла Курасова, знакомые ребята и девчата были немало удивлены. Они как-то привыкли считать, что Тамаре с ее характером век вековать одной… Недаром Сима Тарабеева, симпатичная планировщица, тогда только что приехавшая из Москвы, но успевшая уже подружиться с Павлом, не постеснялась прямо на свадьбе высказать ей:

— Ты злая, вредная, ты… кержачка! Ему будет плохо с тобой, я знаю!..

В ответ Тамара назвала Симу дурой…

А может, и права была Сима, как и те, другие, кто тоже когда-то не любил девушку за ее отшельничество, угрюмый и неуступчивый характер. Сначала в ремесленном, а потом и в цехе прозвали ее «кержачкой». Главным образом, конечно, за характер. Но отчасти и за то, что была она с окраинной Чуртанки, где жители преимущественно коренные, уральские… Родились и выросли они в избах на два-три окошка. Пышные тополя и гибкая черемуха в палисадниках высажены их руками, глинистая земля в обширных огородах ожила и стала плодородить их стараниями. В городе, за последнее время сказочно разросшемся и похорошевшем, — там живут в основном те, кого забросила на Урал горячая волна первых пятилеток, эвакуация и послевоенные комсомольские призывы, — чуртанских также называют «кержаками». Не потому, что они приверженцы старой, «кержацкой» веры — и с новой-то они без сожаления расстались с полвека назад, — а потому, что более живучи там привычки, вместе с семенами редиски и укропа посеянные на глинистой чуртанской земле дедами и прадедами.

На «кержачку» Тамара не обижалась. Не так уж плохо быть коренной уралкой!.. Она бы, например, ни на что не променяла эти кудлатые лесистые горы, начинавшие шагать к синим небесам прямо от самой Чуртанки, эти белые, быстротечные речки, вроде родной Каменки… Обижало, когда кое-кто прыткий вкладывал в это слово иной смысл: «А-а, дубы! Соображать не могут!..»

Против этого в Тамаре все восставало. Еще деды чуртанские «могли соображать». В городском музее и сейчас хранятся диковинные железные узлы, хитроумно завязанные ими. Взяли, кажется, громадный тюбик, выдавили из него необыкновенную металлическую пасту, и она застыла в удивительных зигзагах на века. И никто до сих пор не разгадал секрет этих узлов…

А сама Тамара? Она только шлифовщица, простая работница на большом заводе, но и ей, видать, передалось по наследству кое-что от дедовского умельства… Вот уже полгода, как в том же городском музее, только в другом зале, висит ее небольшой портрет. Посмотришь: ничего особенного!.. Похожа на татарку: широкие скулы, узенькие глаза… Правда, волосы светлые, по-взрослому собраны на затылке в узел. Строгий тяжеловатый подбородок и короткие брови, тоже сдвинутые строго.

Не очень ласковый к людям характер. Был, по крайней мере… До встречи с Павлом? Да. Нет, пожалуй, только сейчас… Сейчас на сердце вдруг необыкновенно легко и светло. Маленькое оно, а втянулся в него весь мир: и он, и сын Юрка, и все хорошие люди. И легкое оно! Может, как алый детский шарик, вырваться вдруг и улететь. Может, если иногда не придержать ладошкой гулкую грудь…

Вот как бывает, когда полюбишь снова.

II

А в первый раз было так.

Умерла мама. Стоял март, слепило глаза белым солнечным пламенем — Тамаре же казалось, что вокруг темно.

В доме и на самом деле было темно: ставни прикрыты, с зеркал свисают стираные половики… Темно и тихо. Даже старая Поздеиха, толстая и неповоротливая, передвигалась по комнате бесшумно. Поздеиха хозяйничала, помогала ей другая соседка, мешковатая тонкогубая Фрося. Тамара не любила их, особенно сплетницу Фросю, но тогда ей все было безразлично и ни во что она не вмешивалась.

Правда, один-единственный раз вмешалась. В большой комнате, где стоял гроб, Тамара неожиданно встретила… попа. Это был самый настоящий поп — седая грива на плечах, черная риза и серебряный крест на цепи. Поголубевшие от слез Тамарины глаза изумленно расширились. В следующее же мгновение она уцепила служителя церкви за рукав и бесцеремонно потащила его на крыльцо.

— Вас кто звал сюда? Кто? — Тамара не могла сдержаться. — Уходите, уходите сейчас же!

Неожиданный натиск испугал попа. Он пробормотал что-то насчет прихожанок, христианских обязанностей и заторопился одеваться. Разгоряченная Тамара осталась на улице, где в этот час обидно сияло праздничное солнце и звенела весенняя капель.

— Накинься, Тамара! Погода-то обманчивая!..

Она было машинально протянула руку, но кто-то уже набросил на озябшие плечи телогрейку. Кто?

Рядом стоял парень, коренастый, в солдатской гимнастерке без погон, слабый ветерок шевелил его волосы. Тамара видела его в цехе, но фамилию и как зовут забыла. «Цехком прислал… утешать!» — с горечью подумала она и отвернулась. Телогрейка от резкого движения сползла, повисла на одном плече. Парень поправил и… не отпустил рук. Тамара разозлилась, хотела оттолкнуть, но он опередил:

— Что ты, Тамара? Ведь не чужой я… Свой.

На широком лице парня написано было искреннее сочувствие ее горю, горю товарища. «Свой!..» Или ветер на этот раз ударил сильнее, или просто у ослабевшей Тамары закружилась голова, но она качнулась, и несколько мгновений горячая щека ее покоилась на сильной груди парня. И странно, в эти несколько мгновений весенний разлив солнца и звонкая капель впервые не показались ей обидными…

В день похорон народу собралось порядочно. Покойную Александру Васильевну на Чуртанке знали многие, и многие пришли поклониться ей в последний раз.

Люди толпились в темных душных комнатах, во дворе, снова празднично сверкающем под солнцем, и даже за воротами. Тамару это нашествие знакомых и незнакомых раздражало: ей никого не хотелось видеть. Чтобы она ни делала, куда бы ни шла — перед воспаленными глазами была мама… Не та, что в гробу — скорбная и чужая, вдруг заполнившая собой весь молчаливый дом, а та — маленькая и незаметная, привычной тенью встававшая за спиной рано осиротевшей дочери… Парня в солдатской гимнастерке Тамара увидела уже на кладбище, он стоял с лопатой в руках на краю свежевырытой могилы и с тем же неподдельным сочувствием глядел на девушку, раздавленную горем.

Потом он приходил к ней в опустевший дом. Раз или два — с Симой Тарабеевой, позднее — один. Она не звала его, но и не выгоняла: солнечный уют тесных комнатушек, где по-прежнему пахнет домоткаными половиками, свежим хлебом и еще чем-то с детства привычным и где все напоминает о маме, не приносил ей желанного успокоения. А Павел Курасов (так звали парня) помогал ей забыться.

Приходил он часто. Иногда, дождавшись девушку у проходной, провожал ее до дому. Вел себя очень сдержанно, разговаривал мало, засиживался недолго.

— Тебя, что, цехком обязал ко мне ходить? — съязвила однажды Тамара.

Он, конечно, уловил издевку: исподлобья, строго глянул на девушку. Но ответил искренно, слегка покраснев при этом:

— Сначала комитет комсомола послал, а потом я сам… — И опять, набычившись: — Если надоел — скажи! Не буду ходить…

— Дело хозяйское!..

Постепенно Павел освоился. Стал засиживаться по вечерам, притащил как-то из общежития свой баян и долго наигрывал разные бодрые марши. Тамара слушала, слушала, потом сказала, поморщившись:

— Хватит! Ты бы песенку какую лучше…

— Про любовь разве?

— Можно.

Павел сыграл все песни, которые знал и в которых хоть немножко говорилось про любовь. «Черемуху» даже спел. Когда выводил, прильнув подбородком к раздутым мехам, печальные слова:

Тамара поддержала. Павел прислушался к ее неожиданно глубокому, грудному голосу, замолчал и незаметно завел песню снова. Она, раскрасневшись, пропела всю.

— Сильно! — восхитился Павел. — Ты бы, слушай, в хор шла, что ли? Голос-то какой пропадает, а!..

— Чего я там не видала?

— Серьезно говорю. Рано ты в старухи записалась. Ну, в хор не хочешь, в вокальный можешь — голос подходящий. А то в драмкружок…

— В дра-ам? Там только такие красавицы, как Женя Гопак… Куда уж нам!

— Не прибедняйся. Ты не хуже Гопачки!..

— Вон чего!

Жестковатые губы Тамары дрогнули в улыбке, она была польщена. Женя Гопак, действительно, очень привлекательна! Маленькая такая, черная и необыкновенно живая. В темных глазах ее — постоянная игра света; они то улыбаются обворожительно, то вдруг вспыхивают сердитыми искрами. И смуглое теплое лицо тоже не бывает застывшим. Женя прекрасно, с большим вкусом одевается. На это, конечно, нужны деньги, и Жене, скромному технологу из того же механического цеха, где работает Тамара, их не заработать. Зарабатывает муж — Иван Гопак. Он тоже рядовой работник, но большая умница — изобретатель… В заводском драмкружке — руководит им артист городского театра Орехов — Женя занимает положение «героини», успешно выступает в первых ролях…

Нет, далеко Тамаре до такой женщины! И нечего Курасову смеяться… Сдвинув на переносье короткие бровки, она отрезала:

— Ты не заливай мне… Агитатор!

Павел, не разгадавший девичьих переживаний в эту минуту, только озабоченно поерошил волосы на затылке:

— Ох, и серьезная ты девушка!

Впрочем, Тамара никогда не обижалась на частого гостя. А он — и подавно… Он был какой-то очень уж терпеливый: Тамарины колкости мало смущали его, и широкая добрая улыбка редко не светилась на темноватом от загара деревенском лице. Тамара быстро привыкла к нему, как привыкают к соседям, и даже не задумывалась: чего он ходит, и к чему это приведет? Так бы, наверно, и не задумалась, если бы не любопытная и вездесущая Фрося.

Фрося, подсмотревшая однажды через плетень, как Павел по-хозяйски расправляется с березовыми кряжами, а потом деловито прорывает в талом снегу канавки, оберегая двор от затопления, поинтересовалась у Тамары:

— Жених твой, али как?

— Ска-ажете, теть Фрося! Работаем вместе, вот и помогает.

И надо же было покраснеть Тамаре! Фрося, поджав сморщенные губы, еще подозрительнее глянула на девушку:

— Смотри-и!.. Много их, охотников до чужого-то добра!

— Да не такой он, теть!..

— А ты знаешь? Чужа душа — потемки! Вот и смотри, не разевай роток-от, где не надо! А потом и себя пожалеть надо. Честная девушка ты, одинокая… А чужой мужчина в дом к тебе ходит. Куда же годится? И что люди скажут?

Даже мама, бывало, не поучала Тамару так, как эта старая чуртанская сорока… И Тамара не стерпела:

— Будет, тетя Фрося! Не маленькая я, сама знаю, что мне делать и как мне поступать. Будет!..

— О-ох, девонька-а! — завопила старуха. — Не почитаешь ты старших, не-ет! Даве батюшку прогнала, а теперь на добрых людей кидаешься! Жила бы мать, она бы!..

— Тетя! Не троньте маму. И я… И з-замолчите! — Тамара зажала ладонями уши и — бегом из кухни.

После этой стычки она призадумалась…

Не указ ей, конечно, Фрося, что и говорить! Но ведь чуртанская она, своя… Может быть, в чем-то и права старуха? На самом деле, кто такой Павел? И что ему надо? За месяц знакомства — за этот тяжеленный месяц, когда голова Тамары черт-те чем забита! — она, конечно, ничего толком не узнала о парне, который так упорно ходит к ней. Знает, что родиной наш он, салдинский… Так. Но разве важно это? Знает, что работает на фрезере. Да нет же… Слесарь он! А на фрезер встал только потому, что Петя Головин ушел в отпуск. Верно. А как он оказался в их цехе? Ведь еще совсем недавно его не было. Как? Да что там ломать голову!.. Ну его! Пусть идет, откуда пришел!..

Тамара спрыгнула с узенького подоконника, на котором, наверное, около часа вслух рассуждала, разгадывая темную личность Курасова. Голова у нее и в самом деле разболелась: пришла из ночи, поспать не дали… Не человек, одним словом, — чурка с глазами!.. Составив обернутые кружевной бумагой горшки с цветами обратно на подоконник, Тамара прошла в спаленку, за день сильно накаленную солнцем, и, скинув халат, с размаху бросилась в зазвеневшую всеми пружинами кровать.

Вечером, как всегда, пришел Курасов, эту неделю работавший в первую смену. Поднялся на скрипучее крылечко и… замер, изумленный: на двери висел громадный «купеческий» замок…

Впрочем, будь Павел более искушенным, он догадался бы, что замок этот только «для виду», что замкнут он без ключа и стоит его лишь тронуть пальцем, как дверь и вместе с нею девичья хитрость откроются. Не подумал взглянуть и на окошко, где за раскидистым фикусом ни жива ни мертва стояла Тамара, попросившая Фросю навесить замок.

Больше он не приходил. Не приходил потому, что назавтра в цехе Тамара призналась хмуро:

— А я вчера была дома и видела, как ты с замком целовался!..

III

В середине апреля дружно ударила весна. Снежные холмы, всю зиму плотно давившие на чуртанские крыши и цветочные клумбы в голубеньких палисадниках, исчезли за несколько дней; на тесных высветленных улицах стало мокро и скользко, люди ходили пошатываясь, как пьяные; «вытаяли» ребятишки — бессчетная орава целыми днями галдела теперь под Тамариными окнами, даже на чуток не давая ей соснуть после утомительной ночной работы.

Апрель свалил на ее усталую от пережитого голову тысячи забот, и одна из этих трудных забот — очкастый старик Чекин.

Чекин был первым, с кем Тамара, придя на завод, познакомилась довольно близко. Он понравился ей: рослый, костистый, с виду угрюмый и строгий, а на поверку добрый и мягкий, такой мягкий, что, казалось, вечная ржавая щетина на его впалых щеках и та не может быть, как у других, колючей и жесткой… А главное — был он хороший мастер: токарил в цехе до того лет уже двадцать, чуть ли не с самого пуска предприятия; знал как свои пять пальцев все станки и операции, всех людей, работающих с ним, одним словом, все, что не знала, но должна была узнать Тамара. Она обрадовалась, когда поддержать ее на первых порах, «пошефствовать», взялся именно этот человек.

Помогал Чекин дельно. Он не опекал: всего три-четыре раза на дню подходил к новенькой; какое-то время круглые очки внимательно поблескивали рядом, потом он говорил:

— А ты не так, не так, подружка!.. Ты вот так! — ловко поправит жилистой рукой капризный резцодержатель и опять шагает в дальний угол, к своему станку.

Чекинская наука не прошла даром: за три года Тамара успела и в токарном деле, и других близких специальностях. Работала одно время на фрезерном, потом познакомилась со шлифовкой (тоньше работа, интереснее!), а недавно уговорили опять вернуться на «ДИП». Когда стояла у фрезера, придумала приспособление. Простенькое, но экономившее много времени. За это Тамаре выдали вознаграждение. Кстати, оказалось, что шесть десятирублевых бумажек, аккуратно вложенных ею у кассы в паспорт, ничего не стоят в сравнении с тем, что пережила, работая над новинкой. Когда работала, будто на крыльях над землей поднялась, — такое редкое переживала состояние… И еще в те дни волновало сознание, что она — чуртанская девчонка, кержачка — годна на что-то и не просто лаптем щи хлебает, а помогает заводу.

За первым рационализаторским предложением последовало второе, затем третье…

Успехи ее стали замечать: нет-нет да и обмолвятся о «молодом передовике производства» на собрании, нет-нет да и упомянут в заводской многотиражке. В этой маленькой кусачей газетке появился у Тамары «свой» корреспондент — Пестерев. Стоит барашковой шапке Пестерева промелькнуть в цехе, как Тамара уже знает, что через день-два ее снова «пропечатают». Корреспондент редко задерживался у ее станка, но если уж задерживался, то надолго. В начале марта, например, он, наверное, минут сорок не давал Тамаре работать: со следовательской дотошностью, туго наморщив белый лоб, выпытывал «секреты», как он выразился, ее мастерства. Выпытать что-нибудь у Тамары оказалось довольно трудно, чуточку разговорилась она лишь после того, как Пестерев, увлекшись, разоткровенничался и начал читать свои новые стихи. Две строчки из стихотворения, написанного к женскому празднику, насмешили Тамару, и она запомнила их:

С участием молодого поэта и разгорелся у Тамары с Чекиным сыр-бор…

Ее давно уже удивляло, как работает старик: никакого напряжения!.. Стоит, как ни посмотришь, у своего станка, посасывает тоненькую, в гвоздок, папироску, мечтает… Время от времени вытянет коричневую, с острым кадыком шею, клюнется к суппорту и — опять спокоен. А в результате — выше показателя нет.

Тамара, конечно, понимала: опыт… Двадцать лет и ее три года не сравнишь! Но все же было обидно: она бьется, бьется, частенько соленый пот заливает глаза, старенький «дипик» постоянно барахлит — приходится вызывать наладчика, парня ленивого, о каких говорят: «Робить не разбежится», — а Чекин на смене будто чаек попивает… Тамара при виде его уже раздражалась, не казался он ей теперь милым и безобидным, как на первом году; видела она в нем неприятного, жадного человека, который владеет многим, а другим уступить ничего не хочет. Старик и на самом деле в последнее время уже не подходил к девушке, не помогал. Она объяснила это просто. «Деньги ему за ученье нынче не платят, вот и не подходит!..»

И все же тянуло Тамару к Чекину, хотелось, как он, хоть с месяц да поверховодить на участке, а кроме того, и подзаработать. Спрашивать совета у него самого она не захотела: достаточно наспрашивалась, когда в учениках ходила, простые наблюдения со стороны тоже ничего не дали… Впрочем, нет! Дали. Наблюдая однажды, как Чекин ловко переналаживает свой новенький, поблескивающий свежей стальной краской станок, она догадалась кое о чем! И именно этот случай натолкнул ее на мысль, впоследствии использованную корреспондентом Пестеревым.

Весь март Пестерев не заходил в цех. Барашковая шапка промелькнула во втором пролете механического только в апреле.

— Здравствуйте, товарищ Антипина!

Тамара молча кивнула и отвернулась, усиленно поджимая губы: ее смешило, что корреспондент так официален с ней — они ведь, похоже, одногодки!.. Вероятно, Пестерев и не журналист пока, а практикант, вон как он смущается: тронутые пушком нежные щеки порозовели, продолговатые синие глаза с длинными девичьими ресницами поглядывают куда-то в сторону, а тонкие «нерабочие» пальцы нервно теребят меховой отворот ладненькой борчатки. Сердитым движением засунул под шапку светлый мальчишеский вихор и очень сердито сказал:

— Знаете, товарищ Антипина: статья об опыте вашей работы в газете не будет напечатана. Наш редактор возражает…

— Почему? — искренне удивилась Тамара. Она не ждала никакой специальной статьи о себе, и если такая статья уже написана, но ее почему-то не напечатали, то это ее мало огорчило. Огорчаться должен вот этот самый паренек, который, наверное, не час и не полтора мозолил в пальцах перо, сидя над статьей. Ее только интересовало, почему «возражает» редактор…

— Как вам сказать… — замялся Пестерев. — Редактор возражает… Он говорит, что у вас мало новых приемов и что статья поэтому не будет поучительной. А я считаю неверным это. Я считаю, что сам виноват: надо было побольше побеседовать и…

Тамара нетерпеливо махнула мягкой ветошкой, которой протирала облитые эмульсией пальцы.

— Понятно! Ваш редактор, видать, соображает… Соображает, говорю! Вы лучше… к Чекину обратитесь, я советую. Вот у кого опыт!.. Или, погодите…

Тамара раздумывала: поговорить с парнем насчет того, что не давало ей все время покоя, или не стоит?.. Говорить-то некогда: в ногах у девушки почти непочатая груда шершавых заготовок — одна, с голубой окалинкой на боку, так и смотрит на нее… Да и не сумеет он, пожалуй, пацан еще!.. Хотя ладно!

— У меня к вам разговор серьезный есть. Ну, тема, что ли…

— Тема? — весь просиял Пестерев.

— Только, пожалуйста, встретимся в перерыв. Сейчас, видите, очень-очень некогда!..

В обеденный перерыв они встретились в голом сквере неподалеку от цеха и, устроившись на согретой солнцем чугунной скамейке, долго говорили. А в следующий вторник, проходя утром мимо табельной, Тамара удивилась шумной толкучке возле стенда, где обычно наклеивали городскую газету. «Опять про нас что-нибудь!» — подумала она: ей и в голову не пришло, что это та самая статья, — не очень-то верилось в способности синеглазого журналиста. Она бы так и не подошла, если бы не Иван Евгеньевич Гопак.

Гопак, вероятно, заходил к жене, работавшей в механическом, и тоже заинтересовался газетой. Тамара сразу узнала его в толпе по грузноватой осанке и слегка взлохмаченной посеребренной шевелюре. Приблизившись к стенду, она услышала, как Иван Евгеньевич, уже уходя, сказал кому-то рядом:

— Дела-а у вас!.. А кто это Антипина? Ну-ну, знаю!

Большая, в треть газетной страницы, статья была мелконько подписана: «А. Пестерев». Тамара улыбнулась, подумав, какое, наверное, счастливое лицо было сегодня у парня, когда он развернул газету, но тут же, встревоженная словами Гопака, нахмурилась и принялась за чтение. «Рядом с новатором…» (Хорошее название, хотя немножко и непонятно!..) Понравилось и начало, где было красиво сказано, что молодежь — надежда и будущее нашего великого народа. И дальше — тоже хорошо. Дальше было написано, что молодежь требует к себе внимания и ей нужно помогать. Пестерев ратовал за то, чтобы молодым рабочим создавали на производстве отличные условия: не боялись доверить им новое оборудование, новый инструмент и выполнение сложных заказов. Он отмечал, что, к сожалению, так делается не везде. И с этого места в статье говорилось о машиностроительном заводе и о цехе, где работает Тамара. Упоминались знакомые фамилии, больше начальства… И тоже все правильно. Вот и…

Сердце девушки замерло, а озябшие пальцы невольно и крепко уцепились за крашеную планку, прибитую снизу к стенду. Она читала:

— Ну, Антипина дае-ет! — с издевочкой произнес кто-то за Тамариной спиной. — Уж до газеты дошла!

Тамара даже не обернулась. Она внимательно дочитала статью до конца и выбралась из толпы. «Что ж, Пестерев — молодец! Хорошо написал…» Ей было радостно, но и почему-то тревожно. Почему? Может быть, потому, что пока она независимо и молча стояла возле инструменталки, дожидаясь своей очереди, и позднее, когда с гордо поднятой головой проходила по цеху, несколько раз ловила на себе странные взгляды: не поймешь — или сочувствовали ей, или удивлялись, или еще что-то.

Немного совестно было ей встречаться с Чекиным. «Обидится старик, — думала она. — Обидится… Хотя что? В газете правда написана!» Несколько раз она украдкой поглядывала туда, где обычно работал Чекин. Его не было. «Куда делся? Или заболел?..» Тамара боялась признаться себе, что ей страшновато теперь показаться ему на глаза: мало ли что!

Встретиться пришлось скоро. Примерно через час, как Тамара заступила на смену, ее неожиданно позвали в партийное бюро. «Почему в партбюро? — терялась она в догадках. — Я не партийная, даже не комсомолка еще!..» Но раздумывать было некогда и, торопливо ополоснув грязные руки в душевой, она взбежала по широкой скрипучей лестнице на второй этаж.

В просторной прибранной комнате ее ждали секретарь цехового партийного бюро Поставничев, Чекин и… Павел Курасов. Поставничев сидел на своем месте за письменным столом (позади красноватый облупленный сейф с непомерно большой скобой) и что-то аккуратно подчеркивал в развернутой перед ним газете. Чекин нахохлился за другим столом — длинным, приставленным торцом к столу секретаря; покрыт был этот длинный стол вместо скатерти старыми полотняными плакатами, аршинные меловые буквы слабо проступали с обратной стороны… Чекин явно нервничал: костлявый его палец с надломленным траурным ногтем методично пощелкивал по звонкому пустому графину; когда вошла Тамара, он с усилием поднял недовольное, сегодня почему-то еще гуще заросшее лицо, и посмотрел на нее через круглые очки такими несчастными глазами, что девушке стало уж совсем не по себе.

«Чекин здесь — это понятно… А вот зачем Павел? Ушел бы лучше, стоит как…»

Павел не уходил и, видимо, не думал уходить. Он стоял спокойный и улыбающийся у окна, за которым время от времени с хрустом ломались сосульки, и выжидающе поглядывал то на Поставничева, то на Чекина. На Тамару он не смотрел.

— Садись, Антипина! — Поставничев кивнул на стул у окна, где стоял Павел. Не успела Тамара сесть, как он, привычно продернув ладонь по лицу, — точно смыл усталость, — заговорил о деле.

— Статья, конечно, интересная… Но обсуждать мы ее сейчас не будем — сначала этим бюро займется. А вот предложение товарища Чекина и ответ товарища Антипиной, — секретарь бюро весело подмигнул девушке, — послушаем. Давай, Чекин!.. Да сиди, сиди!..

Старик все же упрямо поднялся и, опершись о край стола длинными руками, — видимо, унимал нервную дрожь, — хрипло сказал:

— Во-первых, вот что!.. Незаслуженно описали обо мне в газете. Двадцать два годика, без малого я…

— Ладно, ладно, Семен Андреевич! — ласково вмешался Поставничев. — Я же сказал, что разберемся!..

Чекин осекся, замолчал. На какое-то мгновение Тамаре стало жутко, она сразу забыла и о притихшем рядом Курасове и о Поставничеве, точно вдвоем они остались с застывшим от внутренней боли стариком…

Чекин откашлялся в костистый коричневый кулак и продолжал уже тверже:

— Во-вторых, значит… Предложение мое будет такое: раз ты, товарищ Антипина, — старик повысил голос и грозно обернулся к Тамаре, — жалуешься на станок и прочее, то бери мой «ДИП», делай, если начальство дозволит, и мои детали… Ясно? Докажи, значит!..

Старик шумно сел, а у Тамары, потрясенной неожиданным оборотом дела, вырвалось:

— Так я же не за этим, Семен Андреевич, корреспонденту рассказывала! Работайте на здоровье на своем станке, — что он мне!..

— А я советую тебе согласиться, Антипина! — опять вмешался Поставничев. — Правильно Семен Андреевич говорит: «Докажи!» Вот ты и докажи…

Тамара не знала, что и сказать. Страдая, бессознательно ища поддержки, подняла она невидящие глаза на Павла. Поставничев заметил это движение и, выйдя из-за стола, бережно взял ее за рукав:

— Да ты не бойся, чудная! В помощь тебе мы даем этого орла, — он кивнул на Курасова. — Павел все станки знает — из сотого корпуса на укрепление прислан! Он у тебя за наладчика будет.

— Не надо. Не надо мне никого. Сама я!..

Закусив губу и с силой засунув потные кулачки в тесные карманы ватника, Тамара почти бегом устремилась к двери. Уже за порогом услышала она насмешливое, брошенное Поставничевым:

— Хар-рактерец!..

IV

«Не надо!» — ответила Тамара Поставничеву.

Неправда.

Павел нужен был ей. И нужен был не только в цехе, чтобы спастись от грядущего позора, — работа на непонятном чекинском станке никак не ладилась, — а везде и всегда. Она с ужасом поняла это еще в тот самый вечер, когда насмешливо покаявшись в своей проделке, все же ждала его дома, перебегая от окна к окну и замирая при каждом стуке калитки.

Павел не пришел. Не приходил он и в другие вечера, тоскливые, тихие, когда только и слышно, как сопит в распечатанных к лету оконных рамах сырой ветер да старчески покряхтывают, оседая, древние стены. В эти вечера чудилось иногда Тамаре, что вытаивают из ледяной тишины то полузабытый бас отца, то скрип половиц под легкими шагами матери, то еще какие-то звуки, остро напоминающие о счастливом времени и о людях, родных и светлых…

«С ума схожу, дура!» — сердилась она, но поделать с собой ничего не могла. Пробовала читать — быстро забывала о раскрытой на коленках книге, бралась за полувышитого медвежонка — иголка больно колола рассеянные пальцы… Редко-редко уходила в кино, в театр же ни разу…

И вдруг… Нет, «вдруг» пришло позднее. Поначалу события развивались относительно спокойно. Просто однажды, таким же вот тихим вечером, Павел снова забрел на Чуртанку. Распахнув калитку, он приостановился, опасливо взглянул на крылечко, где в прошлый раз «целовался» с замком, и только потом уж, с нарочитым спокойствием насвистывая, зашагал по двору.

Тамара увидела его из окна. «Прише-ел!» — выдохнулось у нее удивленно и до жути радостно. Сразу, в какое-то пустяшное мгновение, слетели и черная тоска, и разные мысли о виденьях-привиденьях, и все тревоги…

Павел поздоровался хмуро, чувствовалось, что он весь напряжен и готов ко всякой встрече. Но вот он вгляделся в бледное тихое лицо девушки, устало из полумрака сенцев улыбавшейся ему, и тоже облегченно расправил натертые невидимым грузом плечи.

— Я зашел к тебе, Тамара, чтобы…

— Что?.. Да идем, идем!

Тамара, сама не своя, взяла Павла за жесткий рукав гимнастерки, повела из комнаты. Там, на свету, она зачем-то остановилась, оглядела его, немножко растерянного, с ног до головы, зачем-то рассмеялась и, не отпуская гимнастерку, сказала с ласковой укоризной:

— Ты бы раньше пришел, а?.. Я ведь… ждала!

— Так ты же сама!..

Она не слушала, не хотела слушать…

— И баян бы взял…

— Баян-то для чего?

— Играл бы!

— Сыграю еще…

Павел мужиковато взял девушку за плечи, встряхнул:

— Что с тобой, Томка? Не узнаю я…

Тамара не ответила: не было сил отвечать… Ослабевшие руки ее упали на мускулистые сгибы локтей Павла, короткие в заусеницах пальцы нервно защипали жесткую ткань, и вся она, нестрогая и покорная, в каком-то ожидании стояла перед парнем, сразу, наоборот, выросшим и в какой-то миг инстинктивно осознавшим свою мужскую силу.

— Эх ты… кержачка! — глухо засмеялся он и нашел прохладными упругими губами ее губы.

V

Влюбленным всегда хорошо. Тамаре и Павлу тоже было хорошо. Май и начало лета работали они в одну смену, в итоге получалось так, что все, что бы они ни делали, — все вместе. И по дороге с завода вместе, и в кино, и на собраниях, и праздники — все вместе…

вспоминал Павел стихи, слышанные в детстве, и где-нибудь в тени белой черемухи неуклюже обнимал подружку. Она отбивалась сначала, колотила по широкой спине крепкими кулаками, парень морщился от боли, но не сдавался, не выпускал из рук своего сокровища.

— Тебе, что, не нравятся стихи? Твои лучше?

Павел лохматил мягкие густые волосы и заунывно, подражая кому-то, читал:

— Павлик, перестань!

— Н-нет уж. Слушай дальше! — и Павел до конца декламировал нелепое Тамарино сочинение, которое писалось после одной столь же нелепой, но и, правда, кратковременной, как все майские грозы, ссоры, и писалось на кухне, где девушка потихоньку от всего света выплакивала свою обиду. Впрочем, кержачка Тамара все свои обиды выплакивала потихоньку и так же писала все свои стихи. Стихи — сочинялись они в редкие минуты, когда вдруг вспыхивает сердце и нельзя уж не думать ни о чем другом, ни делать ничего… — складывались на верх черного резного посудника, и пока только Павел, как-то помогавший подружке убираться к празднику, обнаружил и листал заветную тетрадь.

В цехе они были тоже вместе, хотя и работали на разных участках. Участки их расположены были так близко, что если Тамара потянется к инструментальному шкафчику и при этом повернет голову чуть влево, то обязательно увидит Павла. Он стоит за масляно поблескивающим станком и так старается, что на вылинявшей гимнастерке под лопатками проступают мокрые пятна.

Лица его Тамара не видит, и ей очень хочется, чтобы он оглянулся. Услышав где-то, что люди на расстоянии могут чувствовать взгляд, она долго, не мигая, всматривается в темное пятно на гимнастерке и мысленно приказывает: «Обернись, обернись!» Нет, Павел не замечает, не оглядывается. «Это потому, что я блондинка, — огорчается она, — гипнотизировать могут только черные!..»

Девушка снова принимается за работу и через минуту, как и Павел, забывает обо всем. Перед глазами — тусклый и мокрый торец детали, неохотно въедающийся в него острый зуб резца… И больше ничего, никого — ни Павла, ни очкастого старика Чекина, всучившего ей в отместку неподатливый станок, ни насмешника Игоря Переметова, ни даже Симки Тарабеевой — пушистокосой москвички, о существовании которой после знакомства с Павлом Тамара, кажется, никогда не забывает…

Короткая передышка. Станок Тамары умолкает, и сразу врывается окружающая жизнь — шум соседних станков, редкие человеческие голоса, гул громадного закопченного вентилятора. Но это ненадолго, потому что Тамара в последние дни уже научилась быстро, без прежних хлопот, сменять деталь. И снова работа, снова. А изредка — Павел, его широкая старательная спина.

Однажды — было это уже в конце июня, — потянувшись к шкафчику и по привычке взглянув в сторону Павла, Тамара не увидела его. Через некоторое время посмотрела еще раз — опять нет. «Куда запропастился?» — забеспокоилась она, но искать не пошла: цех, как всегда, в конце месяца штурмовал, и отлучаться было нельзя.

Павел появился уже после гудка — возбужденный, даже загорелая кожа, туго натянутая на скулах, посветлела. Издали кивнул Тамаре: «Пошли!..»

Цепкая человеческая толпа вынесла их на главный заводской проезд, сразу за проходной перерастающий в центральную улицу соцгорода — Ильича. Эта просторная улица, весь день пустующая, сейчас, через две-три минуты после гудка, вдруг ожила и стала тесной, по асфальтовым ее дорожкам, утыканным сбоку серыми от пыли деревьями, люди шли густо, как ходят сразу после демонстрации в праздники.

Захваченные потоком Тамара и Павел прошли мимо заводского Дворца культуры, распластавшего в зелени парка белые крылья-пристройки, миновали несколько больших красивых домов, во множестве народившихся в соцгороде после войны, и только здесь уже выбрались из толпы. Наконец-то можно было разговаривать!

— Ты, случаем, не на свидание убегал? Сияешь, как самовар!..

Павел вскинул чумазые брови:

— Какое свидание? А-а!.. Верно, с Симкой Тарабеевой по скверику гуляли!..

— Попробуй!.. Нет, правда, Павлик?

— Правду? К начальству вызывали. В Свердловск на курсы велят ехать… На два месяца.

— На два месяца?!

Тамара сникла, шла молча, с чрезмерным вниманием разглядывая чьи-то широкие следы на пыльной дороге, в то же время она чувствовала, как Павел, не поворачивая головы, пристально и, пожалуй, странно смотрит на нее. Потом он спросил неуверенно:

— А тебе, что… жалко будет, ежели уеду?

У Тамары на языке уже вертелось обычное задиристое «ни капельки!», но она сама, не зная почему, не смогла так ответить. Даже больше: она вдруг прижалась к пропотевшему плечу парня и, оглянувшись, коснулась губами небритой щеки…

— Жалко, Павлик. Я хочу, чтобы вместе мы… Понимаешь?

— Но ведь потом-то…

— И сейчас, и потом!

Больше они не говорили, шли молча, и шли даже не под руку, как обычно, а просто так, рядом. Тамара невольно в ход разжигающимся мыслям все убыстряла и убыстряла шаги, пока не поравнялась с общежитием Павла и он не придержал ее:

— Ты погоди, Томка. Я мигом, только переоденусь!..

— Нет! Все равно никуда не пойдем сегодня… Проводи меня!

Тамара сегодня не просила, не убеждала — она повелевала. Она уже приняла про себя какое-то важное, очень важное для ее девичьей жизни решение и сознательно следовала ему. Не оттого ли еще резче обозначился ее упрямый подбородок, а серые глаза смотрели так строго? Павел не мог возражать ей.

По-прежнему молча добрели они до Чуртанки, голубые, желтые, зеленые наличники и палисадники которой еще пестрее расцветали на вечернем солнце, преображая ее, делая даже нарядной. Прошли два-три узких переулка — деревенская тишина их нарушалась радиомаршами да ленивыми вскриками пасущихся на полянках гусей — и были дома.

— Побудь во дворе, Павлик! Я приберу там…

— Да ты хоть умыться дай! — Павел вывернул, показывая девушке, перемазанные ладони.

Пока Курасов громыхал жестяным рукомойником, прилаженным на лето к бревенчатой стене сарая, Тамара успела навести кое-какой блеск в своих обеих комнатушках, поставить на электроплитку пузатый чайник. Выглянув в окно и увидев, как Павел неохотно натягивает на чистое и сильное, едва скрытое куцей майкой тело промасленную гимнастерку, она бросилась к комоду.

— На, надень, — минуту спустя приказала она, подавая ему белоснежную, вышитую по вороту сорочку.

Голос девушки чуть дрогнул: она отдавала Павлу одну из тех — святая святых! — вещей, что остались после убитого в войну отца. Он понял это и на какой-то миг благодарно и ласково сжал Тамарины пальцы.

В этот вечер многое было не так, как обычно. Ужинали не в комнате, а на кухне — по-семейному. Раньше, если Павел приносил вино, Тамара даже не позволяла распечатать бутылку, сейчас же сама достала из погреба наливку, приготовленную еще покойной мамой, и пригубила вместе с Павлом.

И даже после наливки разговаривали мало, только о поездке и только так: «А где курсы?» — «На Уралмаше, вроде…» — «Повышение квалификации?» — «Нет, мастеров ОТК!» — «Такты же токарь!» — «Начальство решило в ОТК перевести!..»

Не вязался разговор. Оба ждали… Чего? И знали, и не знали. Все было ясно, и ничего не было ясно…

Крепким сном спала кержацкая Чуртанка, когда Павел решительно поднялся из-за стола и впервые за весь долгий вечер обнял девушку. В измученных и счастливых глазах ее, испуганно и радостно устремленных на парня, блеснули и потерялись в миг две крохотные чистые слезинки; такими слезинками, чистыми и беспечальными, надевая веснами нежно-зеленый свадебный наряд, проблескивает чудесная молодка береза…

— Только ты уйди потом… Я не хочу, чтоб соседи знали! — почти неслышно, но по-прежнему повелительно шепнула Тамара.

VI

Жадным до счастья делает человека любовь. Тамаре теперь всего было мало…

Раньше она бы, наверное, успокоилась на том, что утерла-таки нос Чекину: станок его, в конце концов, освоила и недосягаемую на первых порах норму вытягивала. А теперь нет… Теперь уж ей хотелось не просто наступить на пятки старику, а идти или вровень с ним или впереди. К этому же, казалось, толкал ее и Поставничев.

Всякий раз, встречаясь с девушкой в узком коридоре бытовки или шумном пролете, парторг щурил сероватые въедливые глаза, будто спрашивал: «Ну, а как дальше?..» Тамара поначалу тушевалась под этими прищурками, отворачивалась. Потом привыкла и как-то, даже совершенно неожиданно для себя, в ответ тоже хитро, подмигнула Поставничеву.

— Ты чего? — удивленно хмыкнул он, затормозив, уже возле следующей двери — с табличкой «техбюро». — А-а, понятно!.. — Смеясь, вернулся к Тамаре и, прижавшись узкой сутуловатой спиной к грязной стене бытовки, нетерпеливо расспросил:

— Как дела? Освоила станок? Молодец! Хотя… Хотя рано тебя хвалить.

— А я и не прошу, чтобы хвалили. Откуда вы взяли?

— Ладно, ладно. Знаю, что не просишь. И все же, а?

— Что?

— Подумай. К сожалению, сейчас не могу с тобой — ждут! А вечерком можешь зайти: потолкуем…

Тамара хотела узнать, о чем предстоит «потолковать», но не успела: сухонькая фигурка Поставничева маячила уже в конце коридора, парторг, несмотря на хромоту, — ногу придавило болванкой в прессовом, где работал лет пять назад, — передвигался удивительно быстро. Вечером, вспомнив о разговоре, она заглянула в партбюро, но Поставничева не было — вызвали в партком. Тамара решила зайти на следующий день, да так и не зашла: помешали обстоятельства, помешала другая встреча.

В тот день Тамара пришла на завод рано — не поспалось… Приняла смену, получила в кладовой инструмент и, хмурясь, стараясь наступать на ярко-желтые веселые лоскутья, отпечатанные солнцем там и тут — по всему промасленному торцовому полу, прошла к своему станку.

Только запустила первую деталь, как в цехе появился Гопак.

Неторопливо пронес он грузноватое свое тело по первому пролету, то и дело улыбаясь, кивая знакомым, кивнул и Тамаре, — они познакомились в БРИЗе, — и тоже улыбнулся ослепительно-чистой, «южной» улыбкой. Скрывшись ненадолго в бытовке, он вышел оттуда с Женей.

Тамара почему-то всегда была неравнодушна к этим людям. Они казались ей красивее других, умнее, интереснее и очень уж подходящими друг для друга. Гопак, конечно, не молод, — Женя моложе его лет на двенадцать, — и за последние год-два он чуть погрузнел, темные взвихренные волосы слегка прихватило инеем, но разве чувствуется между ними разница? Иван Евгеньевич по-прежнему бодр и жизнерадостен.

Тамара заметила в то утро, с каким удовольствием, даже с восторгом брался он за очень, казалось бы, скучное дело: освоение копировально-фрезерного станка, который на днях поставили в цехе. Он, наверное, минут пять ходил вокруг да около, ласково похлопывая ладонью по тускловатому корпусу и бросая Жене, как можно было догадаться, одобрительные реплики. Цыганские глаза изобретателя-самоучки блестели, да и сам он в те минуты напоминал цыгана, завороженного красавцем конем.

Женя только посмеивалась, наблюдая за мужем. И в неслышном ее смехе проскальзывало что-то снисходительное, а может быть, казалось Тамаре, и обидное для Гопака…

Странная она, эта «Гопачка»! Женщины более привлекательной Тамара не встречала пока ни на заводе, ни на Чуртанке. Когда та по вечерам выходит на клубную сцену в роли какой-нибудь Липочки или Ани Березко и влажные зубки ее кокетливо-мило открываются зрителям, зал аплодирует только ей. Конечно, ее место там, на сцене… Недаром даже скромный синий халат, который Женя надевает в цехе, выглядит не просто спецовкой, а изящным театральным костюмом.

Не потому ли она немножко чужая всем, кто работает рядом с нею? «Белая ворона», — говорит Павлик. Ну и что? Разве плохо, если человек талантлив и выделяется среди массы? Плохо? Нет. Женя — молодец! Она под стать своему мужу…

В то утро Женя недолго пробыла с Гопаком. Зевнув в ладошку раз-другой, она засобиралась куда-то. Случайно ее рассеянный взгляд встретился с Тамариным взглядом. Она приветливо издали махнула девушке и, будто вспомнив что-то, наклонилась к мужу. «Обо мне!» — догадалась Тамара, потому что Гопак, выслушав Женю, тоже взглянул на девушку и улыбнулся. Она вспыхнула и отвернулась.

Часа через полтора он сам подошел к ней. Подошел разгоряченный, в одной клетчатой ковбойке, — старая куртка его из желтой кожи давно уже была сброшена, валялась на «крыше» чекинского шкафчика; в ямке полного бритого подбородка посверкивали крошечные капельки пота.

— Здравствуй, Тамара! — широко улыбаясь, подал он девушке руку. — Давненько не видались с тобой… Как живем?

— Ничего, Иван Евгеньевич…

— Ничего — пустое место. Слыхал я: с Чекиным сражаешься… Так?

— Куда мне, Иван Евгеньевич! Далеко мне до него…

— Далеко ли?

— Конечно! Он же, сами знаете…

— Знаю, знаю! А ты все же не сдавайся. Крепкая же ты… Кержачка!

— Не сдаюсь я, но… — Тамара замолчала, по привычке подавляя в себе желание открыться другому.

— Ну и верно. Ты же права!

— Да?!

Иван Евгеньевич первый сказал то, что она хотела бы после появления статьи услышать от Поставничева, от Павла, который все не ехал и которого она так ждала, от Переметова, от всех… Большими, добрыми руками он снял с нее груз сомнений, и Тамара, полная теперь признательности к этому и без того уважаемому ею человеку, решилась. Она сказала ему все, что думала.

Гопак с серьезным видом, поджав полные губы и сдвинув на широком переносье брови, выслушал горячие слова о человеческой несправедливости, о человеческой хитрости и т. п., в конце же рассмеялся и пообещал:

— Ладно. Посмотрю я у Чекина оснастку. Может, мы с тобой почище чего сообразим.

«Чего сообразим» — Тамара не знала. Но она поверила Гопаку. Она мало знала его, но то, что знала о нем от людей и из газет, и то, что он искренне сочувствует ей, давало право на такую веру. Тамара была уже убеждена: Иван Евгеньевич придумает такое, что поможет ей сразу вырваться вперед, хоть на полшага да обогнать очкастого старика и… чуточку приблизиться к тому большому, заветному, что воплощал в себе изобретатель Гопак.

Иван Евгеньевич выполнил обещание. Дней через пять, когда освоение копировально-фрезерного станка подходило к концу, он снова подошел к девушке и, протягивая ей маленький, но увесистый сверток, сказал:

— Попробуй-ка, Томочка. Должно быть, лучше, чем у старика. Это уж я сам накумекал — чекинские приспособления на твою деталь не пойдут. А это, думаю, пойдет.

Тамара держала сверток в руке и не знала: или сейчас развернуть его и попробовать, или потом. Рука ее дрожала.

— Не знаю, как и благодарить вас, Иван Евгеньевич!..

Гопак отмахнулся:

— Свадьба будет — на свадьбу пригласишь. Вот так.

— Обязательно, Иван Евгеньевич.

VII

Свадьбу сыграли уже поздней осенью. Развеселая, шумная, она неприятно поразила чуртанских жителей, людей по природе суровых и малообщительных, непривычных к тому, чтобы из рубленых изб их выносились сор или радость.

— Бед-да, не нарвалась бы девка!.. — вздыхала в разбуженную гармошкой темень старая Поздеиха, откидываясь на завалинке так, что трещал под напором ее широкой спины резной наличник. — Бед-да! И совету дать некому — не дождалась покойница… А дочка вон-те!.. Весь Чуртан на ноги подняла, пирует со своим шалыганом!

— Да уж верно! — вторила ей Фрося. — А думаешь, Степановна, нужон ей материн-от совет! Как-ак же! Сколь раз я сама ей говаривала, сколь раз!..

— То ты, а то мать!.. А чего, чего ты, Ефросинья, советовала девушке?

— Да так уж… — Фрося обиженно поджала сухие губы.

В это время из распахнутых ворот антипинского дома, оглушительно треща, вылетел мотоцикл. Следом вышел коренастый парень без пиджака, но в галстуке, а через минуту выбежала девушка в белом, прижалась к плечу парня.

— Вот они, — прошептала Фрося, толкая локтем свою квартирантку, молоденькую учительницу Элеонору Давыдовну, которая до сих пор сидела молча, неумело лузгала семечки, разнимая хрупкую скорлупу ногтями.

— Да-да… — черные громадные глаза Элеоноры Давыдовны блестели: ей давно уже прискучило жить в квартирантках, и она бы, не раздумывая, поменялась местами с удачливой соседкой.

А удачливая соседка никому бы не уступила своего места. Теснее, теснее прижималась она к теплому плечу мужа, пока тот не обнял ее и не поцеловал крепко-крепко…

— У-ух! А зачем?.. Павлик, зачем он поехал? — отдышавшись, спросила она. — Хватит уже вам сегодня!..

— Чего хватит? А-а!.. — Павел весело фыркнул. — Ясно хватит. Да Игорь не за тем и поехал. Он за Симой, она во вторую работает.

— Так ведь поздно уже?

— Где же поздно, Томка? Часу еще нет!

— Поздно! — упрямо повторила она и кивнула на притихшую Поздеиху, которую только что заметила. — Разговоров будет много. А я не хочу!

— Что нам соседи твои — указ? Мы сами с усами — семья!

Павел счастливо, как-то совсем по-мальчишески рассмеялся. Тамара даже не улыбнулась, она рассердилась.

— Не хочу!

— Да почему?

— Я не хочу, чтобы Симка приезжала к нам. Не хочу. И сам знаешь, почему…

— Глупости говоришь, Тамара: у нас же с ней ничего не было!

— Все равно!

Когда они скрылись в воротах, Элеонора Давыдовна, слышавшая все от первого до последнего слова, зябко повела плечами:

— Симпатичный молодой человек!..

Поздеиха отрезала:

— Шалыган! Они с Новой Чуртанки все такие. О-ох, нарвется девка!

— Уж нарвалась! — не удержалась Фрося. Боясь, что перебьют, зашелестела сухими губами: — Ребеночка наша Тамара ждет! До свадьбы еще нагуляла!..

— Врешь, Ефросинья!

— Типун тебе на язык! Когда я врала чего?..

— Ну, полбеды это — с женихом нагуляла…

— С женихом не с женихом — не знаю. Сама не видала, а от людей слыхала.

— Слушай, чего там люди-то болтают!..

Элеонора Давыдовна, видно, думая о своем, обронила в осеннюю темень:

— А Тамара с характером девушка. Она уж не упустит свое!..

Приехал Переметов с Симой, и продолжалась прежняя свадебная кутерьма: застольное веселье, танцы, игры. Больше танцы: недаром по Чуртанке ходит глупенькая, но довольно меткая частушка:

Тамара тоже не сидела на месте: танцевала без роздыху — красивая и молодая, с лица совсем татарка, если бы не светлый волос. Подол летнего платья, тесно охватившего коренастенькую фигурку, белым облаком забивался в горячие колени. Но танцевала только с Павлом.

— Паша, друг! Брось невесту, сыграй лучше!.. — просил через всю комнату Переметов.

— Ну уж нет, не брошу! — смеялся в ответ счастливый Павел, крепче прижимая к себе Тамару. И не отпускал до тех пор, пока сама она не взмолилась:

— Устала я… Нельзя мне, Павлик, много!

И сидели они потом рядом. Тамарина ладошка покоилась на плече Павла, а тот играл. Ярился в крупных и сильных руках баян, выплескивал жаркие песни, услышанные и здесь, в уральской стороне, и там, куда заносила солдатская служба.

Песни, припевки дружно подхватывали, а когда Павел заводил плясовую, древняя избушка на курьих ножках ходуном ходила. Старая Чуртанка — жители ее привыкли ложиться и вставать рано, чтобы утром поспеть на завод и на базар, — давно уже спала, а желтые тени в Тамариных окнах все горели, трепыхаясь.

Тамару давно уже разморило, но она старалась не показывать виду, терпеливо сидела с гостями, ради Павла. На свадьбу собрались его друзья, его товарищи. Тамариных друзей не было. Да и есть ли они вообще? Нелегко сходится она с людьми, редко улыбается им. А люди — убедилась она — любят, чтобы им улыбались, они не любят хмурых.

Ну какой там, скажи, друг из Переметова? Напился сейчас и треплется чего-то, а эти слушают, уши развесили… Галстук в цветочках, брючки узенькие, а ноги, как у жирафы, — пижон! На работе серьезный, а тут!..

Или вот его Симочка — московская красавица… Воображает много. Приехала по комсомольской путевке на строительство, а оказалась на заводе. Сбежала, факт! На той неделе в бюро избрали — культмассовый сектор… А зачем? Что у нее вокальные данные ничего, так это еще ни о чем не говорит. А за Павликом, за Павликом как бегала! Да он не дурак, ее Павлик!..

А Сенька Лобанов хорош! Лизке Шаповаловой голову закрутил, а как жениться, так в кусты!.. Или вот Степка Простаков, или вот Аня Рославлева, или… Мало их на свете добрых да хороших. Один, наверное, ее Павлик. Серьезный он парень, мысли у него серьезные. В заводе к нему — все с уважением, хоть и беспартийный… В ОТК вот перевели — хорошо, ответственная работа!..

Ну, Павел — это особая статья, его в ряд с другими не поставишь, любит его Тамара. Весной, когда осыпало чуртанские переулки черемушным белым цветом, ничего для него не пожалела…

Кто еще у Тамары друг, кроме Павла? Никого. А Иван Евгеньевич? Вот это человек!.. С того дня, как помог он ей в истории с Чекиным, нет для нее на свете человека более уважаемого… Но высокого полета Иван Евгеньевич Гопак — тыщи раз писали о нем в газетах, и трудно подступиться к нему, хотя он тоже простой рабочий. Обещал вот быть на свадьбе, а нет и нет.

Взмахом ладони оборвав музыку, Игорь Переметов нацедил всем по последней и, пошатываясь, пошел с рюмкой на Павла:

— Выпей, друг, и… оставайся! Тебе я счастья желаю — знаешь, какого? Знаешь?.. — и, не досказав, сминая на груди шелковую сорочку, нежно заграбастал Павла длинными руками. Выпрямившись, погрозил Тамаре перебитым пальцем:

— Гляди, невеста!.. Лучшего работягу тебе отдаем, и лучшего… Э-э… В общем, гляди!

Все, будто сговорившись, посмотрели на Тамару. А она? Мгновенно слетела с лица тихая задумчивость, обиженно вскинулся не по-женски упрямый подбородок:

— Подумаешь, одолжение сделали!.. Просила я вас?

Переметов испуганно, ломаясь в поясе, отшатнулся, и тотчас же из дальнего угла — звонкий девичий голос:

— Еще «подумаешь»!.. Полегче на поворотах, кержачка!

Симка? Конечно, она! И сразу же — дерзкий ответ, ответ-вызов:

В полный голос, злорадно, быстро пропела Тамара и ударила в цель: зеленая косынка метнулась к двери… Следом за Симкой — Игорь.

— Куда вы, ребята? — Павел, скинув с плеч ремень, спокойно положил баян на соседний стул и встал. Некрасивое, в оспинках, лицо его оставалось таким же добродушным, как всегда, и улыбка была прежняя — добрая и притягательная.

Он ласково обнял вздрагивающие плечи жены:

— Чего это ты, Тамара? Так все хорошо, а ты!..

Постепенно Тамара успокоилась. И уже другое начало волновать ее. «Выгнала Симку, а ведь гостья она… Непорядок!» Решила пойти, вернуть девушку. Конечно, подскажи ей такое решение другой кто, — пусть даже Павел! — ни за что бы не пошла. А тут пошла…

Сперва заглянула на кухню: Симы там не было. Девчата, добровольно хлопотавшие возле громадной русской печи и старенького посудного шкафика, сразу же зашумели:

— Ну-ка, иди, иди, невеста. Без тебя тут обойдется!..

— Ладно, хозяйничайте! — улыбнулась Тамара, сделав вид, что только и зашла затем, чтобы помочь.

В смежной с кухней комнатушке, заваленной пальто и пиджаками, вообще никого не было. «Домой убежала, что ли?» — сердилась уже Тамара, нетерпеливо нащупывая дверной засов в сенцах.

Тихо-тихо на старом дворе… Осеннее черное небо придавило замшелый верх полуразваленного забора, закутало теменью выкопанный невеселый огород, потухший фонарь на столбе за воротами. Девушка постояла на низком крыльце, осматриваясь по сторонам — нету!.. Чу! Или это послышалось? Она сбежала по скрипучим ступенькам и — к калитке.

За воротами на скамейке плакала Сима. Она с силой прижимала к губам, глазам запутавшийся в пальцах платок и все же не могла сдержать всхлипываний.

— Си-имка!.. Да чего это ты? — Тамара никак не ожидала от москвички быстрых слез и сейчас даже растерялась. Она присела на скамейку и, зажав в коленях ладони, пригнувшись к Симке, попросила:

— Не надо так!

Тарабеева резко вскинулась; даже в густой темени ясно различила Тамара мокрые и злые ее глаза, черный мазок распухших губ, белые щеки… Губы шевельнулись и вместе с жарким дыханием вытолкнули исступленные слова:

— Уйди-и! Зачем ты пришла? Зачем ты?! Ты злая, вредная, ты… кержачка! Ему будет плохо с тобой, я знаю!.. Он же…

Слова Симки — жало ядовитое. Но не достигло это жало Тамариного сердца. К чему себе нервы портить? Все равно с нею же Павлик, а Симка на бобах… Нет даже недавней неприязни к Тарабеевой, да и жалости нет. Выслушав все, Тамара одним точным движением засыпала глубокую ямку, которую до того старательно каблучком высверливала в утоптанной земле, и встала. Не глядя на девушку, спокойно и убежденно отрезала:

— Дура ты, Симка. А еще из Москвы!

Тамара подходила уже к воротам, когда вдруг вырвался из темноты сноп света и заполыхался перед ней на пропыленных тесинах. Она удивленно обернулась…

Машина!

Из-за угла неторопливо выкатилась «Победа», зажгла, разворачиваясь, черные сонные окна соседей и — прямо к Тамариному дому. Гулко отскочила дверца, и чей-то страшно знакомый голос окликнул:

— Девчата! Антипины не тут живут?

— Ив-ван Евгеньевич! — Тамара бегом бросилась к машине.

— Томочка!.. Наконец-то! А я уже и дорогу забыл…

Гопак с трудом выбрался из-за баранки и, широко улыбаясь, подал руку.

— Поздравляю, Томочка!..

— И я тоже! — Снова хлопнула дверца, и кто-то обнял Тамару. Женя? Конечно, она: мягкая ткань дорогого жакета, тонкий запах дорогих духов…

— Ой! Как я рада! — Тамара ухватила обоих за руки. — Идемте же в дом, иде-ем-те!..

— Погоди, погоди, чуток…

Гопак подогнал машину поближе к воротам, потом, тяжело перегнувшись, достал с заднего сиденья что-то громоздкое, обернутое в газеты, и все пошли в дом.

За воротами осталась только Сима. Она молча кивнула в ответ на приветствие Ивана Евгеньевича, но с места не двинулась. Тамара же, взволнованная приездом Гопаков, — им она была рада как никому из гостей, — и внимания не обратила на «соперницу», сразу забыла о ней.

— Здесь три ступеньки, Иван Евгеньевич! Не упадите, — суетилась она, думая только о том, как бы лучше и радушнее приветить дорогих гостей.

VIII

Появление Гопаков на свадьбе произвело впечатление. Гости разом зашумели, повыскакивали из-за стола. Парни помогли Жене снять жакет; его не бросили в общую кучу на кровати в соседней комнате, а аккуратно распяли на плечиках и повесили в шифоньер. Ивана же Евгеньевича, по его просьбе, провели в сенцы и там, зажигая спички, ждали, когда он отмоет пропахшие бензином руки.

Девчата за эти короткие минуты успели прибрать на столе, выставить последние свадебные яства.

— Я опоздал… Но и я хочу выпить за счастье молодых, — подымая «штрафной» стакан, сказал Гопак. — Я желаю Тамаре и ее мужу счастья в жизни, крепкой любви, материального благополучия… Тамаре же лично, я знаю ее как прекрасного новатора, я желаю…

Тост слушали внимательно, особенно Тамара. Она подалась вперед, так что край стола больно уперся в грудь, и слушала, затаив дыхание. Щедро долитая рюмка в ее руке слегка дрожала, и густые капли, просачиваясь меж пальцев, скатывались на белую скатерть. Правда, порой ей казалось, что Иван Евгеньевич чуточку перехлестывает, напрасно хвалит — ведь его заслуга, а не ее в победе над Чекиным… Но все равно слушать было приятно…

«Нова-тор!» — тихонько передразнил кто-то справа Гопака. Кто? Конечно, Переметов!.. Тамара даже не посмотрела в его сторону, но все внутри у нее перевернулось. «Ну и дружки у Павлика!» — с горечью подумала она и сейчас же, боясь прослушать Гопака, постаралась забыть о Переметове.

Иван Евгеньевич закончил, и звонко встретились над столом рюмки. Опрокинув свой стакан и бросив в белозубый рот фиолетовый кружок лука, он наклонился к Тамаре и шепнул:

— А у меня, Томочка, подарок для тебя свадебный. Вон в углу, в газетах… Сам сделал.

— Зачем вы, Иван Евгеньевич?

— Ладно-ладно!..

Гопаки не переставали быть центром внимания всех. Когда посередине стола взгромоздили бабушкину глиняную жаровню с остатками румяной гусятины, Иван Евгеньевич очень к месту рассказал анекдот об ощипанном живом гусаке. Потом, выпив еще, он вспомнил молодость и рассказал об одном из первых своих изобретений — кинопередвижке, показывающей фильмы без перерыва. До войны это было, действительно, немалым достижением.

— Великое открытие сделал! — потрясая чертежиком, набросанном на лоскутке бумажной салфетки, гремел он; и выражение лица его при этом делалось грозным, как у императора. — Только… Только, правда, пожарникам мое изобретение не понравилось. Эх, и взяли они меня в оборот! Огнеопасно, говорят, и не спорь!.. Я не поверил, разозлился… А через неделю поверил. Через неделю сгорело мое кино.

Иван Евгеньевич рассмеялся и опять предстал перед всеми добрым, простодушным хохлом, который и муху не обидит, но и себя в обиду не даст. Его дружно поддержало все застолье. Парни явно симпатизировали ему. Даже Переметов, еще недавно выражавший недовольство по поводу «новатора», сейчас долго хохотал, ударяя себя ладонями по коленкам:

— Молодец!.. Н-ну, молодец, Иван Евгеньевич!..

Девчата же с любопытством поглядывали на Женю, которая, наоборот, сидела очень скромненько и больше молчала. Но это было красноречивое молчание. Все, что ни говорилось, отражалось, как в зеркале, на ее очень милом живом лице. Если речь шла о вещах серьезных, большие темные глаза Жени делались задумчивыми, а несколько чувственный алый рот с чуть заметными усиками над верхней губой тоже серьезно поджимался. Она по-своему помогала говорившему, временами заинтересованно поддакивая, понимающе кивая коротко остриженной черноволосой головкой. На шутки Женя отвечала негромким приятным смешком, который всегда звучал одинаково и одинаково подбадривал, располагал к ней шутников.

Умение «Гопачки» вести себя на людях, а главное, модная прическа, изящное тугое платье непривычной, но скромной расцветки привлекало заводских девчат. Что греха таить, все они, конечно, далеко не равнодушны к модам, и только занятость, обилие домашних хлопот, а подчас и нехватка средств мешают им одеться так, как хочется.

Вернувшаяся наконец Сима тоже заинтересовалась новыми гостями. Она не прошла сразу в комнату, а остановилась на пороге, захватив озябшими руками косяк, и, наверное, минут пять стояла так. Бледное круглое лицо ее за эти минуты отдавало той же молочно-матовой белизной, что и гладкие планки косяка. Сима, казалось, изучала Гопаков: рассматривала их так пристально, будто видела впервые, хотя с Женей она, несомненно, встречалась по двадцать раз на дню.

Это не ускользнуло от внимания Тамары, сидевшей как раз напротив двери. «И чего вылупилась?» — с раздражением подумала она. Когда же девушка, по-прежнему не отводя глаз от Гопачки, поморщилась, Тамара не удержалась и подтолкнула Павла:

— Гляди, расфыркалась твоя!..

Павел, — он сидел, широко расставив локти и втянув крупную голову в плечи, — сначала было удивленно округлил глаза, а потом, поняв в чем дело, только смущенно улыбнулся:

— Мне, по правде сказать, тоже они надоели…

— Надоели?!

— Ну да.

Павел отвечал едва слышным шепотом: поскрипывая стулом, он наклонился к Тамаре так близко, что теплые губы его касались ее щеки. И это походило на поцелуй, не на те поцелуи, официальные и холодные, о каких под крики «горько!» просили сегодня молодоженов, а на совсем другие…

И поэтому она не обиделась. Она вдруг тоже почувствовала, что устала уже, что ей тоже надоел этот шумный вечер с подгулявшими ребятами. Ей вдруг страшно захотелось, чтобы все ушли — даже чудесные Гопаки, — и они с Павликом, как вчера, как позавчера, остались бы одни в этом доме. Совсем одни.

Гости разошлись только под утро.

Чуть раньше других уехали Гопаки. На прощание Иван Евгеньевич крепко встряхнул невестину руку, дружески потискал в могучих объятиях Павла.

— Да, — обернулся он в дверях, — если не справитесь, сообщите. Помогу! — и кивнул на запеленутый в газеты ящик.

Когда всех проводили и Тамара, пошатываясь от усталости, вернулась в комнату, первое, что она сделала, распечатала подарок Гопаков.

— Па-авлик! Скорее сюда!.. Смотри!

Из груды разорванных газет выглядывал голубоватый экран телевизора.

— Соли-идно! — в растерянности протянул Павел, поглаживая затылок. — Я думал: посудина какая, а тут вон чего! Солидно!.. Ну, ладно, коли денег не жалко…

— Это Иван Евгеньевич сам сделал!

— Вижу. Из старья сделал… Мастер, конечно!

Эх, если б знал Павел Курасов, какие несчастья принесет в его новый дом этот мастер, грохнул бы о пол дорогой подарок, в печи бы спалил полированные щепки!

Но не знал он тогда ничего.

IX

Молодоженам всегда хорошо. Как и влюбленным.

Но Тамаре и Павлу все-таки не повезло.

Не отшумел еще осенний угарный листопад, как Павел тяжело заболел. В том году занесло в наши края безобидную вроде бы хворь — грипп, и тысячи людей чихали и кашляли, по неделям не выходили из дому, пробуя все предписанные и непредписанные лекарства: в безлюдных цехах на заводах останавливалась работа. Не уберегся и Павел.

Два дня он ходил невеселый и еще более тихий, чем всегда: добрая улыбка уже редко преображала некрасивое, конопатое лицо.

— Возьми ты бюллетень! Все же берут, — советовала Тамара.

— Вот именно: все берут… А работать кому?

Работал Павел старательно. Он осваивал новую для него специальность — мастера отдела технического контроля — и делал это очень добросовестно. Он не ограничивался, как другие контролеры, проверкой прошедшей окончательную операцию детали, а «влезал» внутрь всего технологического процесса. Тамара не раз видела, как он необидно отстранял от станка кого-нибудь из молодых токарей или шлифовщиков и сам показывал, как лучше, чище обработать деталь. Конечно, помогала ему в этом большая практика, прежние специальности.

Не хотел Павел отрываться от работы; превозмогая себя, ходил на завод… И доходился. Вдруг почувствовал, что ноет рука, потом нога… Вскоре паралич разбил всю правую сторону тела.

— Осложнение после гриппа, — объявила Тамаре врач Нежная, женщина крупная и грубоватая.

Павла положили в больницу, и Тамара теперь чуть ли не каждый день после смены бегала туда. Раза два, сказавшись медсестрой, она проникала в палату. Глухие холодные стены оттого, что в них отражается все белое, казались Тамаре сложенными из чистого льда; ее даже знобило, когда она, старательно обходя кровати, спешила к окну, где лежал муж.

Павла трудно было узнать. Чужое лицо. Незаметные обычно брови резко выделялись, будто их нарисовали. Глаза грустные-грустные… Если бы не глаза, можно было подумать, что Павлик в маске. Рот был слегка полуоткрыт, тень от пухловатых добрых губ скрывали зубы — обычно ослепительно белые, — и они от этого казались черными…

Нескоро стало ему лучше. Долго и мучительно пришлось Тамаре дожидаться той минуты, когда врач Нежная наконец сказала ей:

— Забирайте своего, девочка… Да будьте повнимательней! И процедуры пусть не пропускает.

Было это ясным и морозным ноябрьским утром. Снег еще не выпал, но желтый суглинок на дорогах, сбитый грузовиками в безобразные кривые борозды и застывший, вот-вот должен был прикрыться белым одеялом. Идти было трудно: нога у Павла не слушалась, и Тамара боялась все, что он упадет. Квартала через два, впрочем, он уже освоился: втыкал костыль посреди лужи и перемахивал. Ломкий ледок при этом хрупал и рассыпался: тысячи солнечных жизнерадостных искорок щекотали глаза. От чудесного блеска поднималось настроение.

Тамару сейчас уже не мучили тревоги. Изголодавшийся по новостям, Павел занимал жену расспросами, она отвечала, а сама думала о другом… Она мечтала.

Теперь их жизнь должна пойти как надо. Вот Павлик выздоровеет совсем, будет работать — он хорошо умеет работать! — и все будет хорошо. В их избушке на курьих ножках обязательно будет достаток (за время болезни мужа Тамара истратила все те небольшие деньги, которые удалось накопить после «победы» над Чекиным); можно тогда выбросить старую бабушкину кровать и купить новую; Павлику купить синий в полоску костюм, а себе платье, как у Жени. А дочке? (Тамара была уверена, что у нее родится именно дочка и назовут они ее Светланой, Светкой.) Дочке тоже много надо! И у нее, конечно, будет все…

Павел, видимо, понял настроение жены.

— Все должно быть отлично, Томка! — хлопнул он ее по плечу и… потерял равновесие. Вырвавшийся из пальцев костыль покатился по стылой земле, и Павел, не справившись с больной ногой, упал.

— Осторожней надо!.. Что ты, Павлик? — Испуганная Тамара растерянно тянула мужа за рукав. Тот чертыхался, пытался подняться. Наконец встал, поднес к лицу окровавленные пальцы: веселые звонкие льдинки оказались острее бритвы…

— Ну, вот. И будешь теперь со мной нянчиться, как с младенцем, — грустно сказал он, принимая от жены костыль. — Не везет!..

И Тамаре действительно немало пришлось понянчиться с медленно выздоравливающим мужем. Целыми днями теперь он просиживал дома: что-то починял, что-то читал, а чаще тихонько наигрывал на баяне — разминал пальцы. Когда Тамара была на работе, Павел сильно тосковал один. Он не раз жаловался по вечерам:

— Ох, и надоело мне, Томка! Лучше бы!.. Не знаю, что бы и сделал. Понимаешь: руки болят!..

— Руки? А что случилось? — Тамара, в последнее время очень нервная и мнительная, тотчас же испугалась: схватив кисти его рук, она внимательно рассматривала их на свет. — Да вре-ешь ты!

Павел мрачно усмехнулся:

— Чего смотреть! Все одно глазами не увидишь!.. Тут сердцем понимать надо. Работы нет — вот они и болят.

— Иди ты!..

Вскоре она сама поняла, что значит, когда томятся в безделье руки. Начался декретный отпуск. Тамара сначала было энергично взялась за «приданое»: шитье распашонок, пеленок, подгузников, — потом же, когда все было готово, заскучала. Короткий зимний день с холодными серыми тенями на подоконниках казался ей длиннее целого года.

Ближе к весне супруги поменялись ролями. Здоровье Павла улучшилось — он уже забросил на чердак костыли и аккуратно через день ходил к Нежной выпрашиваться на работу. Тамаре же, наоборот, стало труднее: приближались роды…

— О-ох, скорей бы! И когда все это кончится?.. — нет-нет да и проговорит с тоской Павел. — Сидим дома, будто и делать больше нечего!..

— Что ты вздыхаешь? Прямо надоело!.. — раздражалась Тамара. — Не хочешь сидеть, иди на все четыре стороны… Хорошо тебе, поправляешься! А я?

Павел не спорил: в последнее время он вообще старался не перечить жене, раздражавшейся по всякому, даже самому пустяковому поводу.

— Тебе ведь, Томка, тоже надоело, — смиренно соглашался он. — Вижу я…

— Видишь — и не ной!

Разрядка в напряженных семейных отношениях наступала только тогда, когда приходил кто-нибудь из цеховых ребят.

Чаще других в доме появлялся Игорь Переметов. Он по-прежнему щеголял в ярком пиджаке, но это уже не выглядело пижонством, потому что многие из чуртанских начали одеваться точно так же — местные магазины были полны дешевой заграничной одежды. С некоторого времени Игорь посерьезнел — говорил, что женится на Симке, дурачился меньше, правда, в доме лучшего своего друга Пашки Курасова иногда еще позволял себе кое-что из прежних штучек.

— Привет больным! — обычно еще на пороге раскланивался он.

— Здравствуй, — неохотно отвечала Тамара. — Проходи, проходи, не напускай холоду!

— Ладно уж, раз приглашаешь…

Игорь, посмеиваясь, раздевался, потом долго шарил по карманам и, наконец, выуживал крохотный помятый кулек.

— Это вам, любезная хозяюшка!

— Спасибо. Не нужно… — отказывалась она, а про себя добавляла: «Для Симочки своей прибереги!..»

— А может, возьмете?

Тамара разворачивала кулек, на дне его — единственная конфета «Белочка».

— Остальное съел, конечно?

— Как можно, Тамара Алексеевна? Целехоньки!..

— Ну так давай.

— Нет. Один уговор… Сначала, значит, мы с Павлом по маленькой…

— Понятно. Опять водка? — Тамара делала шаг к вешалке, где оттаивало заиндевевшее пальто Переметова, бралась за карман.

— Да погоди, Томка, не забирай!.. На твои конфеты!

Несмотря на яростное сопротивление гостя, сильная Тамара все же завладевала бутылкой и прятала ее.

— Если надо, сама куплю. А со своей не приходи! Понял?

За ужином скрепя сердце она все же выдавала мужчинам по рюмочке.

При появлении Переметова Павел преображался. Он вскакивал с излюбленного места возле окна, за которым день-деньской синевато-белой пеной сугробился легкий снег, и, чуть прихрамывая, начинал беспокойно кружиться по комнатушке.

— Рассказывай же… Ну, рассказывай!

Игорь садился на бабушкин сундук, обитый блестящими жестяными полосками, и добросовестно выкладывал все заводские новости.

Разные это были новости. Табельщица Любка Федорова замуж выскочила за молодого специалиста-москвича. Радехонька и уже зазналась. На участке Павлова поставили новый фрезер: снабжен электронным устройством. Матч по хоккею все же продули кузнецам. Юрку Аксенова — три прогула подряд — разбирали вчера на комсомольском бюро, влепили выговор…

А однажды Игорь рассказал про случай со сталеваром Разиным. И после этого Тамара с Павлом чуть ли не вконец разругались.

Разина Тамара знала, видела его несколько раз на собраниях, однажды на молодежной научно-технической конференции, в клубе. Он высокий такой, симпатичный, у него очень мужественное лицо. Зовут его Степан, как и того Разина, народного героя… Чуртанский Разин в своем роде тоже герой. Он много лет добивался увеличения кампании своей сталеплавильной печи, изобретал, ошибался, втихомолку исправлял ошибки — и добился, наконец. Результаты поразительные! Никто еще в стране, да, пожалуй, и во всем мире, не достиг таких результатов: печь Разина не останавливают на ремонт уже шестой год!..

Ясно, что после всего этого — терпеливых исканий, борьбы и, наконец, победы — Разина подняли на щит. О нем писала «Правда», на заводе организовывались совещания по передаче разинского метода, из Свердловска специально выезжала кинохроника. Судя по всему, слава не одурманивала новатора, он по-прежнему вел себя скромно и даже, несмотря на свои сорок лет, начал учиться в техникуме.

Случай, о котором рассказывал Переметов, открывал Разина с новой, несколько неожиданной, но тоже хорошей стороны.

Его представили к большой министерской премии. И не только его. Вместе с Разиным авторами нового метода назвали еще трех инженеров, начальника цеха и даже председателя цехкома профсоюза. Это было несправедливо. Большинство из «кандидатов» не только не помогали новатору, но даже мешали ему… Не разобрались, вероятно, в далеком министерстве!

Другой бы на месте Разина промолчал. Его-то фамилия первой стоит, к тому же портить отношения с начальством не всякому хочется… Разин не промолчал. Он пошел в партийный комитет завода и предложил внести в список обер-мастера Веденева, инженера Чазова, двух рабочих из своей бригады — тех, кто действительно прошел с ним долгую маяту, а фамилии остальных выкинуть. И еще добавил под конец, что, если его предложение не примут, откажется от премии…

— Правильно! — не дослушав Переметова, рубанул по столу Павел. — Прихлебателей этих…

Он вовремя спохватился, глянув на насторожившуюся сразу Тамару, сказал спокойнее, обращаясь уже к ней:

— Томка, ты слышишь? Как-кой все же молодец Разин! Не то, что кстати, твой Гопак…

Крохотные Тамарины уши под легкими крыльями волос чуть порозовели. Она пожала плечами:

— Почем знать? Может, Иван Евгеньевич так же поступил, если бы пришлось…

— Он-то? Куда ему!.. Очень уж твой Иван Евгеньевич деньгу любит, не стал бы рисковать, не думай!

— Ну, почем ты знаешь? — взвинтилась Тамара. — Обвиняешь человека, льешь на него помои… А зачем? Факты где?

— Будут факты, не беспокойся… Вот поживем, увидим!

— Ага! Нет фактов, а говоришь!.. И не стыдно тебе? Иван Евгеньевич помогает мне, нам… — Тамара бросила выразительный взгляд на подаренный Гопаком телевизор. — Бессовестный!..

— Бу-удет вам! — вмешался Переметов, впервые в жизни ставший свидетелем «семейного разговора».

— Да ну его!..

Тамара, уже не сдерживая обидных слов, выбежала из комнаты.

— Нервная, — тихо заметил Игорь.

Павел не ответил. Чем ближе роды, тем труднее было ему ладить с женой. Скорей бы уже!..

Родила она в феврале. Когда Павел, растерянный и поэтому еще более неуклюжий, вел ее в больницу, небо было не по-зимнему высоким и ослепительно синим. Искусанные губы Тамары непрошенно шептали выхваченные по памяти строки: «В феврале уже в оконце засияло ярко солнце…», а на душе было тревожно и радостно, как бывает, когда катишься на санках с горки и уже чувствуешь, что обязательно врежешься в снежный сугроб. «В феврале уже в оконце…» Тамаре казалось, что яркое умытое солнце в необыкновенно синем небе — доброе предзнаменование.

И верно, роды прошли удачно. Родилась не девочка, как ждали, а мальчик. В молодой семье появился теперь «хозяин» — беспокойный горлан с розовой кнопкой на том месте, где полагается быть носу. Назвали горлана — Юрка, Юрча.

X

Трудной была эта весна. Маленький Юрча отнимал у Тамары все время, ни минуты не оставалось свободной. Еще труднее стало, когда кончился отпуск и надо было выходить на работу.

— Придется в ясли отдать. Правда, маленький еще, жалко… Да что поделаешь! — говорила Тамара мужу.

Павел соглашался. Но когда он по настоянию жены обошел несколько детских яслей, побывал в райздравотделе, то лишь развел руками. Мест не было, некоторые ждали уже по году.

— Поговорил бы в завкоме, — советовала Тамара.

— Говорил.

— Значит, плохо говорил. Ты бы объяснил положение… Почему тебе не должны дать? Не последний же ты человек в цехе, на Доске почета висишь!

— Вишу.

— Не смейся, Павлик! Слышишь, не смейся!.. Неужели, скажи, не могут без очереди устроить одно местечко для Юрчи?

— Нет, Тамара, не могут. С какой стати? Кто я такой? Ну, кто?

— А ну тебя! Просто ты не хочешь. Не любишь ты Юрчу… Вот! И меня не любишь! Понятно?

— Чего говоришь? Шурупишь? — Павел выразительно постукивал ногтем по лбу.

— Не можешь, тогда сама сделаю!

— Посмотрим…

Тамара не понимала Павла. В горячей несогласной голове ее никак не укладывалось, что она и Юрча должны страдать из-за каких-то там мужниных принципов. Она начинала кипятиться, кусая губы, бросала ему обидные упреки. И странно, чем больше выходила она из себя, тем спокойнее становился Павел. Редко, очень редко срываясь с тона вообще, в такие минуты он держался удивительно ровно. Молча выдержав кипятковый душ Тамариных слов, он подходил к ней и с неизменным искренним участием, прикоснувшись мягкими губами к маленькому жаркому ушку, спрашивал:

— Успокоилась, Томка?

И она в самом деле успокаивалась на какое-то время.

А Павел делал по-своему. В мелочах он, правда, уступал жене. Но только в мелочах… Как-то Тамара потребовала, чтобы он перевелся из ОТК опять на станок — заработки на новом месте оказались гораздо ниже прежних, — Павел не согласился. Не согласился он и «порвать всякие отношения» с Симой Тарабеевой: с нею его связывала общая работа в комсомольском бюро. Тамара по-прежнему, хотя и редко, заставала их вместе в красном уголке или в плановом, где работала Сима. То же самое и с яслями. Из-за этих яслей они теперь вынуждены были работать в разные смены: один кто-нибудь сидел с Юрчей. Павлу, вечно занятому общественными делами, было это особенно неудобно, но он терпел и второй раз просить все же не пошел.

Нет, Павел оказался не таким уж тихим и покладистым, как считала когда-то Тамара…

Одним словом, трудной выдалась эта весна. Даже работать Тамаре после отпуска стало нелегко: отвыкли руки… К тому же и уставала она очень: Юрча спал по ночам беспокойно.

Как-то утром на Тамарином участке появилась группа людей. В центре — маленький, квадратный, в кепке, блином осевшей на массивной голове, директор! Тамаре очень хотелось выключить станок и послушать, о чем говорят. «Бабье любопытство!» — обозлилась она и заставила себя окончить операцию.

Говорили больше начальник участка Геннадий Черноусов и Ребров, заместитель начальника цеха. Директор же молчал. Вдавив мясистый подбородок в ворот глухо застегнутой суконки, он исподлобья поглядывал на рабочих за станками, на все вокруг. Глаза у него — хоть и узкие, придавленные морщинами-складками, но острые, испытующие. Сейчас, например, задержал он взгляд на Тамаре, и сразу покатилось куда-то ее храброе сердце.

— Ер-рунда! — оборвал директор гладенькие объяснения Реброва. — У вас огромные резервы, и не спорьте! Поищите, поищите! Оторвите зад от стула и, я уверен, найдете…

Ребров заметно побледнел, новенький галстук его, вылезший из-под аккуратно подогнанной спецовки, стал, показалось Тамаре, еще ярче. А Черноусов в ответ на директорскую грубость свирепо нахмурился: молодое, всегда приветливое лицо сейчас будто окаменело, стало чужим. Он что-то тихо сказал Окулову, видимо, возразил. Тот внимательно посмотрел на окаменевшее лицо молодого мастера, сердито фыркнул, но тут же успокоился и забасил, тыча ладонью куда-то вверх:

— Экономить, говорите, не на чем… Хозяева! Вымойте, продрайте стекла, чтоб, как в оранжерее, блестели, — вот вам и дополнительное освещение, вот вам и экономия электроэнергии. Хоз-зяева!..

Тамара невольно посмотрела туда, куда показывал Окулов, и точно в первый раз увидела задымленную, грязную решетку фрамуг. Половина стекол выбита, через пустые гнезда пробивается сейчас майское солнце, а в ненастье — сырой ветер.

— А резервы производительности? — услышала она позади себя и поторопилась установить очередную заготовку. — Все вам резервы известны? Молчите? Не знаете! Ну так спросим вот у этой девушки, если вы не знаете!..

Тамара ощутила на своем плече тяжесть чужой руки и в ту же секунду перевела станок на холостой ход.

— Давно в цехе?

— Четвертый год…

— Фамилия?

Тамаре стоило немалого труда выдержать тяжелый, оценивающий взгляд директора. Она старалась отвечать спокойно, но и сама не заметила, как достала из кармана белоснежный носовой платок и измазала его в промасленных пальцах.

— Курасова знаю. Жена его?

— Жена…

— Хм!.. Так вот скажи, Курасова: можно что-то сделать на твоем участке, чтобы повысить выработку?

— Штурмуем часто, Сергей Сергеич!

— Знаю. Работаем в этом направлении, а еще что?

— Подумать надо, Сергей Сергеич… И сделать.

— Вот-вот, подумай и сделай! — Окулов прищурил посветлевшие глаза и опять, но уже легонько тронул Тамарино плечо.

Черноусов тоже улыбнулся и заметил:

— Эта сможет, Сергей Сергеич. В прошлом году она даже Чекина за пояс заткнула. Помните; статья в газете была?

— Чекин? А, помню, помню… Так думай, Курасова! В следующий раз буду — спрошу. Ясно?

— Ясно, Сергей Сергеич!

Директор с Черноусовым и Ребровым ушли уже, а Тамара все не принималась за работу. Разговор взволновал ее, взволновало внимание Окулова, этого нелюдимого и грубоватого человека, для которого, догадывалась Тамара, большой завод, где он работает лет пятнадцать, и десятки тысяч людей на этом заводе никак уже не чужие. Ведь рассказывают же, что, когда Окулову предложили занять большую квартиру в новом доме, он отказался. «Пока мои рабочие живут в бараках, обойдусь и я!..»

Директор сказал: «Думай, Курасова!..» Она обещала. И ей, действительно, хочется сделать большое — не то что раньше! — такое большое, чтобы и директор, и Иван Евгеньевич удивились. Но как тут думать, если все так плохо…

В тот день работалось особенно трудно: плохо слушались руки, покалывало от недосыпа в висках, и все чаще вхолостую шелестел станок… Когда Тамара сбросила на пол четвертую запоротую деталь, приковылял взъерошенный Чекин, с недавнего времени переведенный в мастера:

— Ты, девка, чего сегодня? Или чаю с утра не попила — так и махаешь брак! Смотри-и!

— Все у меня в порядке. Просто так чего-то…

Чекин, не слушая, поковырялся в станке, подкрутил зачем-то головку шпинделя и, буркнув: «Валяй теперь!..» отковылял в свой угол.

В перерыв, наскоро сжевав в столовке дешевый обед, Тамара вышла из цеха. Ослепительное солнце, там, в цехе, скупо расплескавшее янтарные лужицы, здесь, на воле, топило в веселом пламени и серые бока километровых корпусов, и молодую зелень на газонах, и задымленные трубы ТЭЦ.

Узкой тропкой, вызмеившейся среди спутанной травы, Тамара вышла на главный заводской проезд. Этот проезд мало чем отличался от главной улицы поселка — разве только здания посуровее, потяжелее. Так же тарахтят здесь груженые автомобили, такая же пустынность в дневной час на асфальтовых тротуарах, те же дым и пыль забиваются в волосы редких прохожих.

— Томочка!.. Здравствуй, милая дивчина!

Иван Евгеньевич? Конечно, он. Кто же другой может назвать ее Томочкой и кто другой умеет так крепко и необидно взять за плечи!.. Тамара украдкой, будто поправляя волосы, оглянула Гопака с ног до головы и даже сейчас, в минуту отчаянно плохого настроения, ощутила в себе радость оттого, что видит этого человека.

— Давненько не встречал, давненько! Как дела? Как мой подарок? — Гопак на какую-то долю секунды еще крепче прижал к себе Тамару, так что до нее донесся запах разгоряченного мужского тела, смешанный с запахом кожи: с курткой из желтого хрома Иван Евгеньевич не расставался ни в какое время года.

— Телевизор ваш испортился, к сожалению…

— Исправлю. А еще что? Случилось что-нибудь? — Гопак силой повернул Тамару к себе, заглянул в лицо.

— Долго рассказывать, Иван Евгеньевич…

XI

Гопак — единственный на свете человек, который все может понять, и Тамару тоже. Ей, впрочем, и до сих пор странно, как так получилось, что она, недоверчивая ко всем, вдруг чуть ли не в первый день знакомства, открылась перед этим человеком.

Сочувственно кивая, умерив шаги, слушал он тогда ее сбивчивый рассказ. И ничего, в конце концов, не сказал, кажется, только одно: «Не журись, дивчина, все проходит!..» А Тамаре легче стало.

— Иван Евгеньевич, какой вы… хороший!

— Гарный день був, когда маты родила… — рассмеялся польщенный Гопак.

— Вы такой необыкновенный и… веселый! Я даже завидую вам…

Тамара и в самом деле завидовала веселым и беспечным людям. Сама она быть такой не умела. Она часто хмурилась — и сама не знала почему: а если не хмурилась, то просто молчала. Павел поначалу никак не мог привыкнуть к этому: думая, что Тамара сердится, он мучился, тщетно доискивался причины, а в конце концов, и сам замыкался…

Гопак пригласил Тамару к себе в мастерскую. Она было отказалась, но тем же вечером, выйдя из цеха и смешавшись с густой толпой спешивших домой людей, вдруг подумала: «А может быть, зайти? Павлик дома, посидит с Юрчей…» И, не колеблясь больше, свернула к одноэтажному дому из красного, рдеющего на вечернем солнце кирпича, — там временно разместили экспериментальную мастерскую отдела главного технолога.

— Извини, Томочка, я одну секунду! — Гопак, улыбнувшись, кивнул ей и опять задумался над разрисованной четвертушкой ватмана.

Тамара не решилась сесть. Она всегда стеснялась в присутствии Гопака, а сейчас в его рабочей комнате — особенно. Впрочем, это была не комната, а маленькая веранда: вместо стен — застекленные оконные переплеты, наклонный потолок — крыша. Обилие солнца, разбросанные всюду карандаши и ватман делали веранду похожей на мастерскую художника. Владел верандой Гопак один — остальные ютились в трех заставленных оборудованием комнатушках. Ему, по-видимому, как и художникам, требовалось одиночество…

Еще раз черкнув в эскизе, Иван Евгеньевич шумно, обеими ладонями, хватил по столу:

— Пор-рядок!.. А ты чего не садишься? Сади-ись!

Тамара села, и Гопак протянул ей эскиз.

— Понимаешь?

Она долго вглядывалась во множество стремительных линий, уверенно начерченные окружности, но так и не догадалась, что бы это могло быть. Отдаленно напоминало велосипед… Но не велосипеды же конструирует Иван Евгеньевич!

— Не разберешь?

— Нет…

— Плохо!.. Я тебе скажу: это величайшее изобретение нашего времени! Ладно, в натуре потом покажу, увидишь… Да и все увидят! А чертежи тебе надо уметь читать…

— Я умею, да только плохо!

— Надо, надо обязательно. Пригодится. Я, знаешь, Томочка, думаю, что в тебе… — Гопак сделал паузу и очень внимательно посмотрел на молодую женщину, — в тебе что-то есть! Ты сможешь многого добиться… Сиди-сиди! Но учиться надо, понимаешь?

— Я и хочу учиться, Иван Евгеньевич!.. У меня же всего семь классов. В техникум пойду…

Гопак отмахнулся:

— Что техникум!.. Ученых много — умных мало. У меня тоже семь классов…

— Тоже семь?!

Тамара замолчала, несколько огорошенная словами Ивана Евгеньевича. Он был первый в ее жизни человек, который не советовал поступать в техникум, институт…

— Зачем? Все это пустая формальность, Томочка!

Тамаре захотелось возразить, она даже успела заметить рассудительно:

— Но ведь диплом тоже нужен…

— Ах, что ты, Томочка! — сразу же перебил Гопак. — Не в дипломе же дело! Можно остаться рабочим… Это лучше. Ты знаешь…

«Не так я выразилась, — пожалела Тамара, — не диплом, конечно, важен, а знания…» Однако поправляться и спорить не стала: сидела, послушно кивая и в то же время мучительно краснея от внутреннего несогласия.

За дощатой стенкой затрезвонил телефон. Гопак, оборвав себя на полуслове, вышел. Полная горячих мыслей, Тамара не слышала, о чем он говорил. Донеслись до нее лишь последние слова: «Честное пионерское, к завтраму сделаю. Обязательно!..» Директор, наверное, звонит, — подумала Тамара. Ей казалось, что с известным Гопаком из заводского начальства может говорить только сам Окулов. Вспомнив, как бледнела сегодня перед Окуловым, устыдилась: «И чего я так его боюсь? Вон, Иван Евгеньевич как разговаривает!..»

— Черт его знает: торопят и торопят. Будто у Гопака восемь рук! — возмутился тот, снова появившись на веранде. На небритом лице выступили капельки пота.

— А что нужно?

— Электроискровой, хай ему!..

— Так вы же давно сдали его.

— Как сдал? Второй вариант работаю! С первым-то намучился, а сейчас еще и второй подавай! А с первым, знаешь, как было?

Тамара кивнула. Правду сказать, она не знала. Ей хотелось, чтобы Иван Евгеньевич продолжал прежний разговор — это было интересно, — но Гопак, уже увлеченный воспоминаниями, стал рассказывать о станке.

Лет пять назад завод получил срочный заказ — изготовить фильтры для химической промышленности. Такой заказ не ждали и готовы к нему не были. Директор тогда мобилизовал главного технолога, а тот, в свою очередь — Гопака… В результате Иван Евгеньевич засел за конструирование станка, без которого мельчайшие отверстия в заказанном металлическом фильтре не пробьешь.

Провозился он месяца три-четыре. Спешка была страшная: чертежей в мастерской не ждали, прямо по эскизам, набросанным Гопаком, вытачивали детали. И все же станок удался!

Иван Евгеньевич достиг тогда вершины своей изобретательской славы: о нем много говорили и печатали статей, а главный технолог Жиляев написал специальную брошюру «Изобретатель-самоучка И. Гопак».

— А нынче, Иван Евгеньевич, еще заказ получили?

— Бога-атый!.. И опять ко мне. А мне и без станка дел хватит…

Гопак вроде бы смутился на последних словах. Неловко перегнувшись со стула, он долго нащупывал на полу оброненный карандаш, так и не найдя, выпрямился.

— Я, понятно, сделаю, просят раз… — задумчиво проговорил он и, явно сожалея, свернул эскиз с «велосипедом». — Кому же еще делать?

«Некому. Ученых много — умных мало…» — отметила про себя Тамара и снова позавидовала Гопаку. А тот, будто встряхнувшись, сразу переменил тему разговоров:

— Дома плохо, да? Может быть, Томочка, помочь чем?

В голосе его прозвучало такое искреннее участие, что сердце Тамары сжалось и она исполнилась еще большей признательности к изобретателю.

— Спасибо, Иван Евгеньевич!..

XII

И не раз, и не два после этого встречалась Тамара с Гопаком. Встречалась и на заводе, и у него дома. В эти короткие часы она отдыхала от семейных мелочных забот, капризного плача маленького Юрчи, укоризненного молчания Павла.

Конечно, не только естественное желание отдохнуть было причиной частых встреч с Иваном Евгеньевичем. Будь так, Тамара, наверное бы, не позволила себе забрасывать семью даже и на эти короткие часы. Просто ее очень тянуло к Гопаку. Всякого же влечет к интересным людям!

А с Иваном Евгеньевичем было интересно. Он не походил на других, и это особенно приманивало к нему любознательную Тамару. Больше того, если прибегнуть к громким словам, Гопак стал для нее идеалом. Она, как и он, тоже хотела сделать в жизни что-то заметное и быть тоже уважаемым человеком. «Светом в окошке» со временем стал для Тамары Иван Евгеньевич.

Она любила бывать в мастерской, видеть его, увлеченного работой. В трудные дни — они, правда, были редки, — когда у Гопака что-то не клеилось, он вышагивал по мастерской озабоченный, непривычно хмурый. На шутки тех, кто работал с ним, отвечал, смеясь лишь одним ртом, глаза же, большие и черные, задумчиво стыли под густыми бровями. В такие дни Тамара лишь издали наблюдала за ним, близко подойти не осмеливалась.

Хорошо было и дома у Ивана Евгеньевича. Жил он в громадном новом здании напротив заводской проходной, в квартире с окнами на зеленый парк. Внизу, между домом и парком, расстилалась широкая улица. На улице день-деньской весело перезванивались трамваи, а когда дождь смачивал асфальт, вся она долго блестела, как лакированная.

Тамару поразила богатая обстановка квартиры Ивана Евгеньевича: узорчатые ковры на полу и на стенах, искристый сервант, новенький, без единой царапинки, рояль, крытые жарким алым бархатом диван и полукресла. После избушки на курьих ножках она, бывая у Гопаков, пугалась этой роскоши и… сильно желала ее.

Да, Тамара очень хотела, чтобы в ее доме была такая же чудесная мебель и такие же чудесные ковры. Если бы все это было недосягаемо, так как, скажем ее путешествие на Марс, она бы, конечно, и не мечтала… Но ведь возможна же такая и у меня жизнь! Разве Иван Евгеньевич не был когда-то таким же простым токарем, как она сейчас? Был. Но он добивался и добивался своего. И она добьется!..

Гопак подогревал ее мечты.

— Главное, Томочка, чтобы в жизни была поставлена цель! — сказал он однажды после чая, усадив ее рядом на диван и закурив папиросу. (При этом Иван Евгеньевич оглянулся на дверь — Женя запрещала ему курить в квартире.) — Поставишь цель и иди к ней. Да не сбивайся! Я о себе скажу… В двадцатых годах еще, когда в Харькове работал, захотелось мне из мастерских своих уйти, на большой завод попасть. Уйти-то ушел, а на завод не принимают: тяжеленько тогда было устроиться. Что делать, побежал на биржу труда — были тогда такие. Неделю ждал вакансии… Нету! А со мной еще приятель один ходил — Мишка Зверков, лекальщик. Тоже зря штиблеты топтал — и ему места не было. Я-то набрался терпения, жду — ни на шаг от биржи! А Мишка мой нет: покрутится, покрутится да и скроется в неизвестном направлении. Однажды только отбежал он, а тут объявление выкинули: лекальщик требуется! Я сразу — к столу. Меня приняли… Так и добился своего. А сколько ждал! Вот что значит, когда цель!..

— А как же? — не поняла Тамара. — Ведь не лекальщик вы, Иван Евгеньевич?

— Я все специальности знаю, — уклончиво ответил Гопак. — А потом… Потом риск во всяком деле нужен! Конечно, не был я тогда лекальщиком. Но ведь не растерялся! Когда на испытание дали мне шаблон выточить, я одному старику червонец сунул — он и помог мне. А потом я уж сам. Сам, своей головой, доходил до дела. Не подводила она пока, голова-то моя!.. И тогда на заводе мною довольны были. Я у них в лотерее по рационализаторству все выигрыши забирал, первым был. Я им потом лучший инструмент изготовил, прибор такой, с точностью до одной тысячной миллиметра детали измерял. Мне за него восьмой разряд присвоили, а нарком именные часы прислал… Да ты посмотри сама: много у меня этих… знаков отличия!..

Гопак открыл самодельный сейф-шкатулку и показал Тамаре пожелтевшие Почетные грамоты, пригласительные билеты на давно состоявшиеся важные собрания, разные мандаты и удостоверения.

— А часов нет. Потерял во время эвакуации. Жаль, хорошие были часы. Мишке Зверкову такие бы не дали…

— А он-то как?

— Кто?

— Зверков ваш… — Тамара почему-то все время, пока слушала Гопака, думала о его неудачливом приятеле. — Вы же заняли его место.

Иван Евгеньевич резко вскинул седеющую голову, удивился… подумав, махнул рукой:

— А ну его! Устроился где-нибудь… Пожалела, что ли?

— Не пожалела, — упрямо продолжала Тамара, — а все же нечестно это…

— Нечестно? А ты с Чекиным?

— Что с Чекиным?

— Ты не хитри, не хитри со мной, девочка! Знаю ведь я, как ты обвела старика вокруг пальчика — вот этого ма-аленького… Сам помогал, потому и знаю.

— Так честно же я!

— А я, что, Зверкова — не честно? Все мы честные!..

И снова, как тогда в мастерской, Тамара не стала спорить с Иваном Евгеньевичем. Ей вспомнился Чекин — бледный и растерянный, — каким тот был у Поставничева в день появления статьи. Сейчас почему-то стало жаль его: неужели она в чем-то была неправа и незаслуженно обидела старика?

Не поднимая зарумянившегося лица, Тамара продолжала перебирать «боевые реликвии» хозяина. Сама собой задержалась в пальцах красноватая книжечка. «Авторское свидетельство» — вытиснено на тоненьком переплете. Книжечек несколько. В одной говорилось, что И. Е. Гопаку принадлежит изобретение «доводочного стакана и механической руки к нему», из другой можно было узнать, что Иван Евгеньевич сконструировал «приспособление для проточки уплотняющих канавок в трубчатых решетках теплообменника», в третьей… Славные книжечки! Тамара многое бы отдала, чтобы получить хоть одну такую…

Гопак, заметив, как слегка вздрагивают Тамарины пальцы, зажавшие удостоверение, успокоил:

— Не журись, дивчина! Будут и у тебя такие корочки!..

Редко-редко в таких разговорах участвовала Женя. Приходила она обычно поздно — во Дворце культуры готовили новый спектакль, — приходила и сразу же валилась на тахту. Лежала подолгу и молчала, прикрыв узкой ладонью глаза.

Как-то в такую минуту Тамара случайно взглянула на нее и… испугалась. Ей показалось, что сквозь розовые Женины пальцы смотрят на нее ненавидящие, злые глаза. «Неужели ревнует?» — заподозрила она, но тут же постаралась отогнать нелепую мысль.

И, действительно, подозрения оказались напрасными. Буквально через несколько секунд Женя поднялась и, потянувшись, проговорила мечтательно:

— Мне бы роль Ларисы… Я бы так сыграла, так… в точности, как Алисова!

Тамара, уже успокоившаяся, подивилась: «Почему, как Алисова? Почему, как кто-то, а не по-своему?..»

Гопак словно угадал Тамарины мысли, и возразил:

— А ты, Женюрка, так сыграй, как никто еще не играл!

— Много ты понимаешь! — презрительно усмехнулась она и добавила, повторив чьи-то слова: — Ничто не ново под луной, все крадено… Все!

И вообще — со временем Тамара убедилась в этом, — дома Женя вела себя иначе, чем на людях. Здесь она была молчаливее, неприветливее, даже грубее. Случалось, она прикрикивала на Ивана Евгеньевича, и Тамаре тогда делалось жалко его… Она быстро собиралась и уходила. Уходила к маленькому Юрче, о котором, как бы ни был полон впечатлений вечер, она, кажется, не забывала ни на минутку.

XIII

И в «избушке на курьих ножках» все оставалось по-прежнему. Дни тянулись серенькие и одинаковые, как доски в заборе…

Как-то утром Тамара проснулась в особенно плохом настроении. Она еще не открыла глаза, а уже догадалась, что нет сегодня ни солнца, ни вчерашней бездонной сини над головой… Поморщившись, вытянула из-под теплого мужнина плеча разметавшиеся волосы, встала и начала вяло одеваться.

— Времени много, Томка? — зарываясь головой в подушки, спросил Павел.

— Седьмой!

— А-а, вставать пора!..

Все было так противно сейчас: и неприбранная постель, и линялая клеенка на столе, и зевающий муж, что Тамаре захотелось заплакать, бросить все и бежать. Если и не бежать, то просто выйти из дому на улицу. Но ведь и там не лучше. Серые тучи провисают над хмурой землей, сбитая дождем прохладная серая пыль коробится на дороге…

Тамара зябко повела плечами, плотнее запахнулась в короткий фланелевый халатик и пошла к Юрче.

Он еще спал. Розовая ручонка просунулась в отверстие деревянной кроватной решетки и повисла над истертым полом. И только он, Юрча, вид его раскрасневшейся ото сна пухлой и милой мордочки чуть расшевелил Тамару: внутри, в сердце знакомо всколыхнулась горячая волна любви к сыну. Она, наклонившись, долго смотрела на мальчугана:

— Ух ты, любый мой, любый!..

Прошлепал из кухни босой Павел.

— Позавтракать есть чего?

— Сейчас.

Несмотря на ранний час, ел он с аппетитом уже хорошо поработавшего человека: широко расставив голые локти, энергично орудовал вилкой, и румяные картофельные кружочки с хрустом разламывались в крепких зубах. У Тамары, глядя на мужа, тоже засосало под ложечкой. Павел будто догадался — предложил:

— Подсаживайся.

— Не хочу я…

— А то поешь.

— Сказала — не хочу!..

Павел только вздохнул, нахмурившись:

— И что с тобой делается, Томка, не пойму!..

Не ответив, Тамара вышла во двор, — сейчас, в непогоду, какой-то весь старый и неуютный, — села на низкое крылечко, подперев ладошками упрямый подбородок, и просидела так, пока не ушел на работу Павел и не проснулся Юрча. Она думала. О чем — и самой трудно вспомнить. Просто не нравилась ей собственная жизнь… Не нравилась, и все! Скучная жизнь и, правда, серая, как забор. Редко-редко отыщешь пролом в этом заборе, заглянешь в него, а там — счастливая жизнь, счастливые и красивые люди…

О многом передумала Тамара в тот не по-летнему хмурый и холодный день. И потом — бежала ли она в хлебный, бросив Юрчу на попечение Фроси, билась ли над мятым корытом, выстирывая из спецовки копоть, топталась ли возле печи, приготовляя обед, — невеселые и уже надоевшие мысли не отставали.

К полудню устала. Побаливали натертые грубой мокрой тканью руки, ломило от беготни под коленками. Когда все дела были переделаны, а Юрча уснул, Тамара постлала на сундук бабушкину шаль и прилегла. Заснуть, несмотря на усталость, все же не могла: ворочалась с боку на бок, вминая в шаль жестяные сундучные полоски; потом вдруг вскочила и — к столу. Там, под линялой клеенкой, были у нее упрятаны листки с эскизами…

Что это? А где эскизы?.. Вот они! Странно, тетрадные листки лежали с другого края стола. Значит, снова Павлик нашел их. И что ему только нужно? Везде нос сует! Она же специально переложила эскизы с полки под клеенку, потому что видела, как однажды он с любопытством рассматривал ее почеркушки. Зачем подглядывать, если Тамара не хочет этого? Ну, да ладно… Не стоит портить себе нервы из-за пустяков!..

Все последнее время, с того самого дня, когда директор Окулов заходил на участок, Тамаре не давало покоя его предложение. Она думала, терпеливо искала возможность резко повысить выработку на своем «ДИПе».

Основная деталь, которая шла через ее руки уже месяца два-три, значилась в нарядах под номером 024 786. Сделать приспособление для обточки именно этой детали и решила Тамара. Решить-то решила, а как и что — было совсем неясно. Раза два забегала она в техническую библиотеку, но ничего там не нашла. С Гопаком советоваться не стала, неудобно всякий раз просить помощи. Одним словом, все пришлось делать самостоятельно.

— Если диаметр равен ста двадцати, — склонившись над столом, шептала Тамара, — а оборотов шпинделю задать пятьсот, то получится…

Сейчас Тамара походила на старательную школьницу, которой задали трудный урок и которая остается твердой в решении выполнить его.

Конец многодневному уроку был близок. Будущее приспособление уже вырисовывалось и в воображении, и на смятых листках. Оно должно сгодиться на нескольких операциях по обработке детали № 024786, и на каждой операции экономится золотое время. Одним словом, эта новинка соберет золотую пыльцу сразу в нескольких местах, как пчела… Тамара так и окрестила ее: «пчелка».

«Только не ошибиться бы в расчетах!.. Что-то не верится. Неужели наврала?» Набросанные карандашом серенькие цифры вдруг показали, что «пчелка» сокращает время операции в шесть раз! В шесть? Да. Тамара проверила снова — и снова тот же результат. Серенькие цифры теперь уже не казались серенькими: они пламенели, их написали огнем!..

Да что цифры! Тамара подняла легкую пылающую голову и вдруг не увидела ничего такого, что еще час назад отравляло ей настроение: ни старого сундука с надломленными во многих местах жестяными полосками, ни истертого пола, ни «бедной» Юричной кроватки… Недавние горькие мысли показались ей сейчас пустяшными, и даже стало смешно, что она так переживала. Стоит ли? Разве можно сравнить все это с тем, что лежит сейчас перед нею в линиях и цифрах? Вот оно — главное!..

На языке поэтов такое состояние человека называется вдохновением. Прекрасное состояние! Жаль одно — измеряется оно во времени не годами или человеческой жизнью, а часами и даже минутами… А потом? Потом возвращается прежнее настроение. Может оно быть и хуже прежнего.

XIV

Домой Тамара вернулась поздно. С трудом отжав дверцу машины, она, краснея, поклонилась сидевшему за рулем Гопаку.

— Спасибо вам, Иван Евгеньевич!.. И до свидания!

— До свиданьица, до свиданьица, Томочка! — и Гопак неуклюже повернулся на переднем сиденье, протянул ей мягкую ладонь. — Заглядывай к нам, не стесняйся…

Озябшие Тамарины пальцы сразу согрелись в мужской руке, и не хотелось вынимать их. Но, оглянувшись на темные окна домишка, где ее ждали, она сделала усилие и высвободилась.

— Я пошла… Привет Жене, Иван Евгеньевич!

— Передам. Так не забудь: в воскресенье поедем…

— Хорошо.

В узком чуртанском переулке по вечерам совсем темно: фонарей нет, а окна по старинке закрываются ставнями. Только на углу, где живет инженер Ребров, ставни еще открыты, и на жухлую траву перед домом, на лужицу в канаве падают ярко-желтые блики света.

Прижимаясь щекой к холодному кольцу калитки, вдыхая знакомый запах отсыревшего дерева, Тамара смотрела вслед машине. Вот она пересекла ярко-желтые отблески ребровских окон и заколыхалась на избитой дороге. Вот она скрылась. Скрылась, унося от Тамары тепло и маленькие радости сегодняшнего вечера.

Теперь ей предстоит серьезный разговор с мужем. Нет, не только потому, что уже поздно, а Тамара давно обещала быть дома… О многом должен быть разговор!

Пряча в карманах пальто руки, снова озябшие от прикосновения к ледяному кольцу калитки, она перебежала мокрый двор, толкнула тяжелую дверь. Дверь подалась, со скрипом отъехала в черноту сеней.

В доме было тихо. Юрча спал, положив кулачок на цветастую подушку. Павел же, засев на кухне, выстругивал сыну игрушку. Зашла Тамара — и он еще угрюмее набычился; натянулась линялая рубашка на широкой спине. Не подымая голову, спросил:

— Ужинала? Если нет, то вон — на плитке!..

Она размотала запотевшее полотенце на громадной кастрюле, приоткрыла крышку — и сразу ударил привычный и вкусный-вкусный запах щей, как всегда мастерски сваренных Павлом. Но есть не хотелось — чудесный «наполеон» за чаем у Гопаков заглушил аппетит, — и Тамара, подумав, снова захлопнула кастрюлю, а еще подумав, отнесла ее в холодные сени.

Муж на это ничего не сказал, но по лицу было заметно, что ему жаль напрасных своих трудов. Он только кашлянул глухо и еще сосредоточеннее занялся игрушкой.

— Павлик! — присев на табуретку позвала Тамара.

— Ну?

— Знаешь, Павлик? Я больше так жить не могу… — Она колупнула шляпку гвоздя на табуретке, подняла голову и… встретила насмешливо-удивленный взгляд Павла.

— Понимаешь ты… Понимаешь, Павлик, не так мы живем… Очень уж как-то серо, невесело!

— Ну-ну!..

— Подожди, не перебивай, пожалуйста! А посмотри, как живут, к примеру…

— …Гопаки?

Белесые Тамарины брови вскинулись в изумлении. Но тут же она продолжала воинственно:

— Хотя бы!.. И не смейся, пожалуйста! Разве это плохо? Скажи: плохо? Он такой же, как и ты, а живет по-другому…

— Значит, не такой, раз живет по-другому…

— Не глупи, Павлик!

— Да потише ты! — нахмурился он, кивнув на дверь, за которой спал Юрча. — Разбудишь!

— Я же тихо.

— Слышу!.. Кстати, и ты послушай. Говоришь: плохо живем. Так? Что мы… голодом сидим? Раздеты-разуты?

— Но ведь можно лучше!..

— Эх, не понимаешь ты, Томка!..

— Понимаю. Не дура!

— Не-е… — поморщился Павел. — Ты-то у меня не дура! Это я не так выразился. Ты все понимаешь, только… В общем, давай спокойно поговорим, разложим по пунктам…

— Нужны мне твои пункты!

— Ладно, ладно! Так, во-первых, Гопак работает уже лет двадцать, значит, кое-что подкопил. Во-вторых… Во-вторых, он необезноживал, как я, и полгода в постели не валялся…

— Да знаю я!..

— А, в-третьих, Гопак, так сказать, поставлен в особые условия: числится работягой, а имеет отдельный кабинет. Только секретарши не хватает… Погоди-погоди, и четвертое есть! Дай досказать!.. В-четвертых, он не прочь подхалтурить: наладить, скажем, товарищу телевизор, и не постесняться взять за это гроши…

— Неправда! — пристукнула кулачком Тамара. — Все, все ты наговариваешь на Ивана Евгеньевича!.. Все твои пунктики ничегошеньки не стоят. Да-да!..

— Тише-тише!

Тамара снизила голос до шепота, но остановиться, замолчать не могла. Даже шепотом она, казалось, кричала. Злые, несогласные слова выливались непрошенно и обидно для Павла. Она сознавала, что говорит грубо, резко, что не нужно бы так говорить, и все же упрямо продолжала. Гопак работает двадцать лет? Ну и что! Он пережил эвакуацию, и у него вторая семья, второй дом!.. Иван Евгеньевич берет деньги с товарищей? Нет! Помогал же он бескорыстно ей, Тамаре!..

— Ты узнай, узнай его поближе! И поучись у него!.. Иван Евгеньевич так-кой, так-кой человек! Не то, что твои Переметовы, не то, что ты! Ты даже в ясли своего сына устроить не можешь, — руки мне развязать. А знаешь, чтобы я тогда могла сделать, знаешь? Ничего ты не знаешь!..

Тамара все больше распалялась, пока угрюмо молчавший все время Павел вдруг не рассмеялся и не махнул рукой:

— Да ладно уж, убедила… Будет на сегодня, а?

Он подошел к жене, сжал в ладонях ее сильные горячие плечи.

— Уйди-и, Павлик!..

— Ну, будет, Томка, будет! Послушай, что я тебе скажу… — его мягкие ласковые губы, касаясь вспыхнувшей вдруг Тамариной щеки, настойчиво шептали что-то и… успокаивали.

…К часу ночи в курасовской избушке на курьих ножках установился полный мир. Надолго ли?

XV

Мелкие в летнюю сушь воды Каменки сыплются и сыплются непонятно откуда. Впрочем, чужаку непонятно… А Тамара знает: во-он с тех дальних гор!.. Они кряжисто осели на землю и жарят-жарят на солнце каменистые плешины.

Здесь, у подножия оплывшего Буран-Камня, речушку видно всего шагов на двести; пенясь, выныривает она из-под комковатого обрыва, бойко всплескивает на рыжих валунах и — раз! — и скрывается за прибрежным кустарником.

И куда петляет речушка, Тамара тоже знает. Нет здесь для нее тайн. Ее дед — старатель — ходил-переходил эти берега: кайлил в камнях глубокие шурфы. Когда он совсем стал стар и не работал уже, все равно часто бродил по глухомани, нахваливая внучке редкостной красоты места…

Нет здесь тайн для Тамары. Здесь ее дом. Светлая кипень горной речушки, прозрачные, прошитые солнцем дали — все это ее владения, здесь она царица!..

тихонько пропела Тамара, и сама не заметила, как сложились в песню бездумные слова:

Она осторожно ступила в холодную воду и, балансируя, вдавливая босыми ногами в дно скользкую гальку, побрела к близкому противоположному берегу. На бледном татарском лице ее, на голых руках, на цветах дешевенького платья играли водяные блики. Пахучий ветер, шевеля прибрежный пихтарник, ударял в лицо, высушивая капельки пота на лбу, туже обтягивал платье, отчеркивая по-прежнему остренькие груди и круглые коленки.

Добредя до ржавого, в брызгах, валуна, Тамара остановилась и, поправив разметанные ветром волосы, вынула из кармашка сухой обмылок. Приступив на валун, она с удовольствием намылила загорелые щиколотки, розовую, чуть припухшую от уколов подводных камешков пятку и, вздрагивая почему-то, протерла слежавшиеся в тесной туфле пальцы; под ногтем большого — черное пятнышко: неделю назад Тамара, снимая со станка увесистую деталь (ту же самую — 024 786!), уронила ее себе на ногу… От валуна разлетелись брызги, и на светлых бровях, в ямочке упругого подбородка чаще и чаще оседали прохладные капли. Попала вода и на платье: влажные пятна быстро расползались по застиранным цветам, приятно холодили тело.

«Выкупаюсь!» — решила Тамара. Не раздумывая больше, она сбросила платье, майку и, придавив их поднятым со дна камнем, оставила на валуне.

— Ой, хорошо-о! — всхлипнув, засмеялась она, ощутив голыми плечами, грудью, всем легким и свободным телом и солнечное тепло, и мягкий ветер, и щекочущие прохладные брызги.

— Я твоя цари-ица!..

Царица Тамара!.. А кто же Демон? Ее Павлик? Тамара на миг представила косолапого нехитрого мужа в роли Демона-искусителя и весело фыркнула. А Иван Евгеньевич? Женщина призадумалась, стаяла с губ бездумная улыбка… Нет, у Гопака своя Тамара! Настоящая красавица, не чета… Тамара наклонилась к воде, но так и не разглядела себя в солнечной кипени.

И все же… И все же он, Иван Евгеньевич, ее «искуситель»! Появился он, и перевернулась жизнь у Тамары. Не так стала думать, работать не так. Мечтать стала!..

Искуситель, Демон… Да какой же Демон! Это же совсем из другой оперы! Не было у царицы Тамары Демона. Нет его и у Тамары Курасовой…

За спиной зашуршала галька. Женщина вздрогнула, спрятав в ладони маленькие груди, резко обернулась:

— Вы? Как… не совестно!

На берегу, затолкав кулаки в карманы парусиновых брюк и выпятив живот, покачивался актер Орехов.

— Юрий Арнольдович, как не стыдно!

— У вас чудесный загар, Томочка! Почему вы сердитесь?

У Тамары закружилась голова. Она сорвалась в гневе, закричала, как недавно в цехе на тихоню наладчика:

— Убирайтесь! Или я…

Брови Орехова изумленно поползли вверх, к жиденькой шевелюре:

— Напрасно вы, Томочка! Напра… Ухожу-ухожу! — замахал он пухлыми руками.

Вот так и бывает. Все было хорошо: и солнце, и веселая дорога сюда на «Победе», и то, что Павлик, наконец, не отказался провести время с Гопаком — Тамаре даже удалось отправить их вдвоем на шихан… И все испорчено.

Поспешно одеваясь, Тамара кляла на чем свет стоит и Орехова, и себя за грубость, и все, все…

«Зачем только Иван Евгеньевич, Женя водятся с такими! — с горечью думала она и потом, выбираясь по тропинке, усеянной шишками-растопырками, на поляну, где «разбили лагерь» Гопаки. — Что они в нем нашли! Арти-ист!»

— Тама-ара!..

С шихана, скользя подошвами по шлифованным дождями и ветрами каменьям, торопливо спускался Павел.

— Отшила? Ну и молодчага! — тяжело, с хрипотцой дыша, сказал он. — Я все видел, но опоздал. Не опоздал бы — так прямо с обрыва этого брюханчика!..

— Опять следишь за мной? Хорошо-о же!.. Где Иван Евгеньевич?

— Там! — Павел небрежно махнул рукой на шихан. — На солнышке греется… Разбежались мы с ним!

— К-как разбежались?

— Ну так, обыкновенно… Разругались. Во мнениях не сошлись. Я ему одно, он мне другое. Наорал еще!.. В общем, разругались. Я ему все высказал…

— Что?

— Все. И про тебя. Ты не думай, что если я молчу, так ничего не вижу и не знаю. Я все знаю. Мне твоя Фрося уши прожужжала! И Женя тоже сегодня намекнула…

— Что?!

— С Гопаком у тебя…

— Павлик!..

Павел даже вздрогнул: так резко и зло оборвала его Тамара. Отведя шершавой ладонью колючую сосновую ветку, он испуганно вглядывался в исказившееся лицо жены, в сухие, зло прищуренные глаза любимой. Он протянул укоризненно и даже как-то по-детски:

— Ну, чего ты, Томка!..

— Уйди!.. Не хочу тебя видеть!

— Ну, То-омочка!..

Оттолкнув мужа, — колючая ветка больно резанула ее по щеке, — Тамара стремглав бросилась к поляне.

XVI

После выезда на Каменку семейная жизнь Курасовых пошла совсем наперекосяк. Супруги не разговаривали. Теперь даже дома они старались видеться как можно реже. Если наблюдать за ними со стороны — смешно (недаром на Чуртанке говорят: «Чужое горе — людям смех»). А Тамаре и Павлу отнюдь не было весело.

Павел ходил туча тучей. Коричневые от загара и копоти скулы обострились и обручем подпирали хмурое лицо. Тамара же стала необыкновенно рассеянной. Она выбегала из кухни за чем-нибудь и вдруг останавливалась посреди комнаты, не могла вспомнить: зачем пришла?.. Однажды, купив в цеховом буфете бутерброды, она не взяла сдачу с пяти рублей, и пожилая буфетчица Разгуляева потом с ног сбилась, разыскивая «беленькую такую татарочку»…

Семейная жизнь стала черной, полной недоверия. Сколько так может продолжаться? И Тамара надумала: «Ну его, пусть уходит! Чем так жить, лучше одна буду… Не я первая, не я последняя! А Юрчу выкормлю, воспитаю… Достанет сил!»

Надумать-то надумала, но сказать Павлу все же не решалась. Посоветоваться бы ей с кем! Раскрыть бы душу свою до донышка! А перед кем? Не было рядом такого человека. Не станешь же с Переметовым говорить или с Симкой Тарабеевой! Не будет от того толку: все Павлика дружки… С Иваном Евгеньевичем если? Неудобно, да и не до этого ему — неприятности. Он так и не сдал в срок второй вариант электроискрового станка, и ему объявили в приказе по заводу выговор. Тамаре до слез было жалко своего большого друга, она в тот день специально бегала к нему в мастерскую, но не застала.

В конце концов, посоветовалась с Женей Гопак. За последние дни Тамара как-то больше сблизилась с нею. Не потому, что Женя стала понятней ей или ласковей, а потому, что отсветы Тамариных симпатий к Ивану Евгеньевичу падали и на жену его. Павлик говорил про какой-то Женин намек, но это казалось неправдой: не будет же она лить грязь на своего мужа!.. Тамара постаралась забыть об этом и даже доверила ей эскизы и расчеты «пчелки», над которыми промучилась все лето. Гопаку отдать их она постеснялась. И все по той же причине: не хотелось в трудное время беспокоить лишний раз. А вот Жене отдала. Отдала в надежде, что та (технолог все же!) посмотрит «пчелку» и вынесет приговор: быть или не быть?

— А я тебе что говорила! — воскликнула Женя, когда однажды Тамара, отведя ее к облупленным железным шкафам, громоздящимся в углу цеха, раскрыла наконец душу. — Я что говорила? Не нравится — брось его! Найдешь мужчину приличного вполне и себе пару. Нашла же я Ивана Евгеньевича!.. А о первом и не жалею…

— А мне своего жалко, Женечка. Хоть и не люблю больше, а все одно жалко…

— Жалко, так не бросай! — передернула плечиком Женя. — И переживать тогда не стоит!

Как всегда, Женя была невозмутима. В угольно-черных, облепленных мохнатыми ресницами глазах ее свет был ровный-ровный и чуть холодноватый.

«Как все просто и ясно у нее!» — с тоской подумала Тамара, и ей стало стыдно, что сама-то она все мечется и мечется, чего-то ищет, на что-то надеется, чего-то ждет. А нужно быть тверже и решительнее. Надумала раз — значит, надо сделать.

«Сделать!..» Это просто сказать. Просто сделать было, кажется, только Жене. А Тамаре трудно, очень трудно. Неписаный кержацки-строгий устав Чуртанки останавливал ее, останавливало и то, как отнесутся в цехе. Она, конечно, мало прислушивалась к мнению своих заводских, но возможное суровое осуждение остужало чуточку.

В те лихие дни, мучаясь поисками ответа на безжалостный вопрос, поставленный жизнью, Тамара все же не удержалась и однажды, в особенно тоскливом настроении бредя по расцвеченной закатом улице Ильича, завернула к Гопаку.

Иван Евгеньевич в майке, розовый и влажный, — только что из ванны — широко распахнул перед нею брякнувшую цепочкой дверь.

— Ва-а, Томочка! Давненько же не была, давне-енько!

— Я на минуточку, Иван Евгеньевич! Здравствуйте. Я только…

— А почему на минуточку? Да посиди со стариком…

Легонько придерживая Тамару за талию, Гопак провел ее в большую комнату, где в этот июньский вечер распахнуты были все окна и пламенел в солнечном закате мохнатый ковер, усадил на тахту. Сам он, продолжая балагурить, покрутился еще некоторое время по комнате, отыскал и натянул на влажную майку пижамную куртку, молниеносно настроил радиоприемник, сделал еще что-то и, наконец, сел; сел рядом, промяв хлипкие пружины так глубоко, что Тамару, как под горку, покатило к нему…

И тут случилось неожиданное. Ощутив добрую силу рук, подхвативших ее, почувствовав, как никогда, остро крутую перекипь уважения и любви к этому человеку, Тамара совсем по-женски, беззащитно уткнулась ему в грудь.

— Вот и славно, Томочка! — еле слышно шепнул Гопак. Правая рука его с зажатой в пальцах едкой папиросой вдруг больно сдавила ей плечи, а левая властно и непристойно легла на колено.

— Что вы? — вздрогнула Тамара. Сделав резкое усилие, она отстранилась, соскочила с тахты; изумление в широко раскрытых потемневших глазах постепенно сменялось страхом. «Что вы?..»

Ей, никогда не трусившей, сейчас и в самом деле стало страшно. Не за себя, нет. За свою веру в Ивана Евгеньевича. Она смотрела на него, растерянного и красного, — под цвет полосок на пижаме — и не узнавала. Другой человек, казалось, сидел перед ней, другой, похожий на неприятного актера Орехова, на кого-то еще…

Гопак протянул руку — Тамара молча отодвинулась к окну. Иван Евгеньевич встал — Тамара, уже совладавшая с собой, тихо приказала:

— Сидите!..

Гопак не послушался, не сел. Он снова вдруг стал прежним Иваном Евгеньевичем: откинув назад взлохмаченную голову, хохотал:

— Испуга-алась-то как!.. Ой, не могу! Девчонка еще, ну совсем девчонка!..

— Не нужно так делать, — сдвинув строгие бровки, попросила Тамара. — Я ведь… не за этим с вами!

— Знаю, Тамара. Извини меня… И не думай плохо!

Посерьезневший Гопак сделал все, чтобы Тамара забыла про обиду. Она хотела уйти тотчас же, но помешала Женя, внезапно нагрянувшая. Уходить было нельзя, нельзя было и подавать виду. А Иван Евгеньевич, как ни в чем не бывало и будто бы продолжая прежний разговор, распинался:

— Слышишь, Женюрка, я думаю, у Тамары впереди — большая дорога! Молодость, талант! Это что-нибудь да значит. Верно?

Женя промолчала, а Тамара все же нашла силы спокойно возразить:

— Куда мне! Образование не позволит.

Гопак ласково рассмеялся:

— А разве я тебе не говорил? Ученых много — умных мало. Не в образовании, выходит, дело.

Позднее — за чаем, тянувшимся мучительно долго, — Иван Евгеньевич, жестикулируя, доказывал, что в наше время быть простым рабочим гораздо почетнее, интереснее и… выгоднее.

— Ра-бо-чий! Кто это такой? Хозяин жизни! Все — для него, все — к нему на поклон… Чувствуешь? Разве сравнишь какого-нибудь инженеришку с нашим братом? Его и критикуют на всех собраниях, и по шапке могут дать. А рабочего тронь? Н-ни, боже упаси!..

— Рабочий-рабочий!.. — передразнила Женя, все молчавшая до этой минуты. — Не особенно-то надейся на свое «почетное» звание, могут и тебя по шапке!

Она намекала на выговор. Тамара поняла это, заметив, как нахмурился сразу Иван Евгеньевич и как недобро блеснули его цыганские глаза: «Ничего. Мы еще посмотрим!..» И эта быстрая перемена в нем снова неприятно поразила.

Всю дорогу домой — шла ли она потухшей теперь уже главной улицей, мчалась ли в пустом, грохочущем трамвае, высунув навстречу ветру разгоряченное лицо, — оставшийся где-то в глубине души осадок не проходил. Снова и снова думала она о переменчивом Иване Евгеньевиче, странной Жене и, конечно, о Павлике.

XVII

Решительный разговор с Павлом все же состоялся… И начал он.

Однажды, придя со смены и не скинув даже в сенцах спецовку, Павел протопал прямо в комнату.

— Слушай! — неожиданно зло, хриплым голосом бросил он еще с порога. — Что у тебя с Гопаком? Мне надоели сплетни!..

— Ничего… — Тамара, штопавшая у окна Юрчины чулочки, не подняла головы. На порыжелом полу рядом увидела она сапоги подошедшего Павла, а совсем близко, на уровне глаз — большие, вздрагивающие руки.

— Я не верю, Томка… Понимаешь, не вер-рю! Но я хочу знать…

Сердцем Тамара понимала: Павлу сейчас больно, очень больно. И в ее силах было облегчить страдания мужа… Но грубый тон, который тот взял сначала, и эти сжатые кулаки запретили сердцу жалеть. Она промолчала.

— Значит, правда!.. — медленно, с усилием выдавил Павел.

— ?!

— Дело твое, Тамара, но имей в виду: Юрча в любом случае останется со мной.

— Нет.

— Отдашь.

— Дур-рак!..

Тамара не выдержала и раскричалась. Неестественно выпрямившись, запрокинув голову назад, она кричала, что Павел «испортил ей жизнь», что если бы не он, она давно бы «стала человеком». В другое время она поморщилась бы, увидев со стороны такую сценку, но тогда… Тогда она ничего не замечала. Горе, настоящее горе от сознания, что жизнь рушится и не совсем даже понятно, почему, заполнило ее и на какие-то мгновения лишило рассудка.

Павел, весь побелевший вдруг, молча, ни разу не перебив, выслушал жену. Потом также молча он вышел из комнаты. Тамара, уже несколько пришедшая в себя, со страхом прислушалась к тому, что делалось в спальне. Вот со скрежетом выдвинулся ящик комода, вот скрипнула крышка сундука… «Уходит?» Сейчас, не смотря на злость свою, даже ненависть к Павлу, она уже боялась конца. И только когда грохнуло со звоном железное кольцо в калитке, она чуть-чуть успокоилась: «Вот и все!».

XVIII

В последующие дни Тамара тоже оставалась спокойной. Ее даже не трогало ворчание старой Фроси, которой снова пришлось сидеть с Юрчей.

— Все умом своим хочешь жить, девка! — пилила она. — А другой раз и чужого призанять не мешает… Взяла шалыгана-то в дом, ни словечка никому — и пожалуйста! Он вон сделал тебе ребеночка, а сам в кусты… Ты хоть глянь, не унес ли чего. Облигации-то проверь!..

— Да будет вам, тетя Фрося! — устало отмахивалась Тамара. — Надоело уже, честное слово!..

— А ты слушай, слушай, чего говорят. Ефросинья худого тебе не советует!..

Нет, слишком уж спокойной стала Тамара. Скорее безразличной ко всему. Образовалась в ее сердце мучительная пустота, которую заполнить, казалось, ничто не могло. Единственное, что волновало еще — «пчелка»…

О «пчелке» Тамара думала часто. И много надежд связывала с нею. Думалось, что одобрит «пчелку» сначала Женя Гопак, после БРИЗ, а потом уж и… Что потом — Тамара не знала. Но мечталось ей, что именно это «потом» и будет лучше всего. Будет здорово!.. Может так случиться, что признают люди в «кержачке» не просто молоденькую токариху, которая, правда, работает и неплохо, но звезд с неба никак не хватает, а талант. И хоть на немножечко она приблизится тогда к Гопаку, и жить будет так же, как он — красиво, ярко…

Порой казалось Тамаре, что осуществление мечты ее близко.

И тогда она начинала надоедать Жене, все еще не давшей отзыва о «пчелке».

— Ой, Женечка, нет моих сил больше ждать! — жаловалась она, поймав Гопачку где-нибудь в цехе. — Скоро ли?

— Скоро, скоро, товарищ рационализатор! Сама же понимаешь: премьера — ну, буквально на носу!..

— Ивану Евгеньевичу дай посмотреть, если самой некогда…

Женя вздыхала:

— Занят. Очень занят сейчас Иван Евгеньевич. С директором у него отношения испортились… и что-то делать надо, выправлять как-то положение! Хотела я его в деревню за яичками послать, да и то пришлось отложить… Очень, в общем, занят.

— А как же быть?

— Да не беспокойся ты! Я обязательно посмотрю. Смыслю же я в этом! — Женя кокетливо улыбнулась, показав чудесные голубоватые зубки. — А потом… Потом, помнишь, говорили на последнем собрании, что молодые технологи должны взять шефство над молодыми рационализаторами. Не так ли?

— Конечно, Женечка, я понимаю… Ты так-кая хорошая! Да… да…

Недели через две Женя вернула, наконец, чертежи «пчелки».

— Ничего! Грамотно сделано, поздравляю! — сдержанно похвалила она.

— Правда? — вся вспыхнула, засияла обрадованная Тамара. — Правда, Женечка?..

Женя не улыбнулась в ответ. Она вдруг замолчала, словно обдумывая что-то. У Тамары в предчувствии недоброго тревожно замерло сердце.

— Но я бы тебе посоветовала, — холодно продолжала Женя, — не подавать в БРИЗ это предложение.

— Не пода-авать? — серые Тамарины глаза испуганно округлились, острые реснички вздрогнули. — Почему не подавать?

— А потому, что не ново это. Известно уже. По-моему, описано где-то в литературе…

— В какой литературе?!

— В технической, конечно… Вот поэтому и не нужно подавать.

Тамара в замешательстве отвернулась. Напротив — новенький баллон огнетушителя. На ярко-красном боку его нарисована завлекательная картинка-инструкция. И картинка и нарядный баллон на грязной стене бытовки показались Тамаре совсем никчемными, ненужными здесь. Да и разве могло быть ей еще что-нибудь нужно после Жениного приговора?

— Да-да, — кивнула она печально. — Я понимаю, Женя, понимаю…

В эту минуту Тамара жалела об одном — о мизерном, бедном своем образовании… Была бы образованная, все бы технические журналы перечитала, обо всех бы книжках узнала, где рацпредложения описываются.

— А где написано об этом, Женя? В какой книжке?..

В какой книжке, Гопачка не помнила. Не помнила, но, судя по всему, была уверена, что «пчелка» не новость в технике. Она даже, ласково тронув Тамарин локоть, предупредила, что если та пойдет в БРИЗ, ее там обязательно уличат в плагиате. Женя, наверное, хотела сказать «в краже», но, наверное, пожалела и без того удрученную работницу и сказала как-то непонятно — «в плагиате». Тамара переспросила и, услышав объяснение, опять не нашлась, что сказать, только повторила с грустью:

— Да-да, понимаю я…

В ту минуту ей многое было уже безразлично.

И все же Тамара пошла в БРИЗ. Пошла, даже сама не зная зачем. Просто истомилась от постоянных тягучих дум, угрызений совести и проклятий в свой адрес. Снова и снова с беспощадностью карателя обвиняла она себя в невежестве, лености и еще, бог знает, в чем. «Открыла Америку! — издевалась она. — В двадцатом веке велосипед изобрела… Дура!»

Но собственные издевки не приносили облегчения. Наоборот, — как ни странно! — они даже вселили в Тамару слабенькую уверенность в том, что… Женя ошибается. Почему она так и не вспомнила название той книги или журнала?

В БРИЗе не задержали с ответом. С некоторых пор, а точнее, после того, как директор Окулов, устав от многочисленных и настойчивых жалоб рационализаторов (за последние годы рационализаторов на заводе стало тысяч десять), разогнал прежний состав бюро и определил новый — из передовых рабочих и инженеров с «творческой жилкой», — работали там споро. Степан Антонович Разин, знаменитый чуртанский сталевар, узнав Тамару, дружелюбно забасил:

— Слышал я, смотрел тут, Курасова, твое предложение. Одобрили, говорят… Да не первая ты, вот чего плохо!

Разин сообщил то, чего и ожидала Тамара. И потому, что она привыкла уже к этой мысли, или просто говорил не кто-нибудь, а Разин — человек, который своими делами и даже волгарским оканьем своим всегда нравился Тамаре, — она приняла это сообщение спокойно. Даже обрадовалась было, что Степан Антонович не заподозрил ее, как намекала Женя, в чем-то плохом. Однако то, что он сказал минуткой позже, ударило обухом: ослабевшую от всех невзгод женщину качнуло, она уцепилась рукой за исчерканный край письменного стола.

Разин сказал:

— Гопак тебя опередил. Знаешь Ивана-то Евгеньевича? Вот он неделю назад и притащил нам такое же приспособление… Чуешь?

XIX

Раньше Тамара засыпала сразу. Раньше стоило ей разобрать простыни на громадной бабушкиной кровати, броситься уставшим до ломоты телом в жаркие бабушкины перины, как тотчас же все вокруг переставало существовать.

А теперь нет. Теперь подолгу лежит Тамара с открытыми глазами… И все слышит. Слышит, как постанывает под резкими нахрапами осеннего ветра старый дом («избушка на курьих ножках!» — смеялся Павел), как почесывается ветвями голый тополь в палисаднике, как срываются звонкие капли с гвоздя в рукомойнике… Все слышит. И даже порой нарочно прислушивается, чтобы отвлечься, заглушить думы!..

Только не удается. Просачиваются они в сознание упрямо, как дым, и как дым — едкие, черные…

Зачем она поверила Гопаку? Не ей ли говорил Павлик!.. Нет, сама, сама виновата во всем!.. Ну, а Гопак? Ему-то что надо было от нее, простой девчонки? В гости приглашал, на машине катал, телевизор подарил… Зачем? Или еще тогда на «пчелку» целился? Нет, не знал он о ней, не мог знать!.. Значит, просто нравилось, что ходят вокруг, в рот заглядывают. У-у, дура!..

А хитрый он, Иван-то Евгеньевич!.. «Пчелку» после того, как побывала в его руках, и узнать трудно: видоизменил, замаскировал… Предполагала Тамара, что пригодится она лишь на одной детали — 024 786, а Гопак ко всем девяти сериям приспособил. Как же: опытный, талант!..

Ничего, совсем ничего не понимает она в людях… Вот так кержачка! И как не сумела разгадать Гопака? Молилась на него, каждому слову верила… Неужели всегда такой был? Или Женя, красавица Женя, виновата тут? Да кто, кто их разберет!..

Самой бы не стать такой. А ведь хотела… Еще недавно думала: добьется своего — заговорят о ней, и жить будет красиво, ярко… Нет, не будет этого уже… И не надо! Ни за что не надо! Лучше жить, как все живут, как ребята из цеха: и тот же Игорь Переметов, и Аня, и даже Симка Тарабеева и Павлик… Просто они живут и весело. Павлику, правда, невесело. Все ему она испортила!..

Тихо в тесной спаленке, полумрак. Настольная лампочка-«грибок», примощенная у изголовья, вычертила в душной темноте желтый круг. Свет режет утомленные бессонницей глаза, Тамара откатилась к завешенной старым ковром стене, сунула горячие ладони под подушку, лежит, думает о своем.

Здесь, у стенки — место Павлика. Здесь совсем еще недавно спал он, по привычке уткнувшись в мохнатый ковровый рисунок. Павлик!.. Но почему сегодня он не выходит из головы? Еще несколько дней назад Тамара была так спокойна, и воспоминания о муже почти не волновали ее… А сегодня почему? И почему сегодня ей так… нелегко думать о нем?

В плохую ночь вспоминались петые на свадьбе «страдания». Частушки, которые в праздничном застолье встречались смехом, сейчас, в маятной предрассветной тишине, когда желанный, как исцеление, сон бежит прочь, а сердце больно колотится в сдавленной упругими подушками груди, совсем не кажутся смешными.

В них — правда.

Эх, Павлик, Павлик!.. В последний раз она видела его позавчера. Он снял со станка Переметова только что выточенную шестеренку и, подбрасывая ее на ладони, что-то говорил Игорю… У Павлика такие сильные и теплые руки, нежно и необидно умели они прикасаться к Тамаре. А глаза у него сейчас грустные… А раньше они разве были грустные? Тамара помнит сумасшедше-отчаянный блеск их в тот поздний вечер, когда Павлик в первый раз целовал ее…

В тот памятный черемушным цветением и ее девичьим счастьем вечер она стала женой Павлика. И никто не знал об этом. Да и кто бы поверил, что «кержачка», которая и улыбаться-то, кажется, не умеет и которую с парнями-то никогда не видели, вдруг очертя голову, не дожидаясь свадьбы, бросится на шею какому-то Курасову! Но так случилось… И решила она, а не он!

В форточку, через приоткрывшийся ставень, сыпанул мокрым холодом осенний ветер. И точно в ответ мигнул «грибок». Желтый круг на мгновение растаял в темноте и снова вспыхнул, осветив матовые плечи женщины, разметанную на белоснежной подушке мягкую косу. Зябко поежившись, Тамара натянула до подбородка мягкое одеяло и приказала себе: «Спать!»…

Спала она неспокойно. Ей снился пожар. Загорелся Новочуртанский магазин, где в широкой блестящей витрине выставлен велосипед и девочка-кукла, посаженная на седло, без устали крутит педали. Языкастое, беспощадное пламя уже подбиралось к витрине, к девочке, и вот-вот, казалось, вспыхнут ее тоненькие косички, платье… Вдруг девочки не стало, — а на месте ее Тамара. Она не может оторвать ног от педалей, и они крутятся, крутятся… Ей страшно — огонь жжет, ей хочется кричать, но она не кричит, потому что с другой стороны улицы смотрит на нее Иван Евгеньевич Гопак. Кивая на витрину и смеясь, он говорит кому-то, кажется Жене: «Кукла! Что захочу, то и сделаю. Захочу — сгорит!..»

Полыхнуло перед глазами что-то ослепительно красное. Огонь? Смерть?.. Успокойся, Тамара! Это блеснул в руках Павлика тот самый нарядный огнетушитель. Значит, спасена! Сильный и добрый Павлик обязательно спасет ее. Только у него очень грустные глаза… Очень-очень!

XX

Жаловаться на Гопака Тамара не пошла. Просто она считала это бесполезным: ни один человек, кроме Жени, — а Женю уже не назовешь человеком! — в свое время не видел Тамариных эскизов.

Не подошла она и к Павлику, хотя с каждым днем ей становилось труднее и труднее переносить разрыв. Кержацкая гордость не позволяла подойти. По своему правилу продолжала жить Тамара: «Пересолю, да выхлебаю!»…

Как-то в столовой очередь за ней занял Игорь Переметов. Тамара сразу же хотела уйти, попуститься и обедом. Думала, что Переметов не удержится от насмешек… Ошиблась. С минутку помолчав, — это, конечно, для Игоря подвиг! — он совершенно серьезно и, чтобы не прислушивались другие, негромко спросил:

— Как живешь, Томка?

Тамара покраснела и только слабо улыбнулась в ответ. Переметов, сделав вид, что не заметил смущения женщины, продолжал участливо:

— Юрча как? Растет, ясное дело, пацан? Молодец он. Хочу посмотреть его… Можно, зайду как-нибудь?

— Заходи…

Еще больше удивилась Тамара, когда на одной из пересменок к ней подскочила Симка Тарабеева. Поправляя ладошками пушистый венец волос и ласково вперив в бывшую соперницу огромные, с блюдца, глаза, она сообщила:

— Тебя Поставничев приглашает. Зайди, пожалуйста!..

Зачем она понадобилась парторгу, Тамара никак не могла понять. Не сразу поняла, когда зашла уже в партийное бюро, когда уже и разговор начала с Поставничевым.

— Ну-ка садись, рассказывай, как живешь, хлеб жуешь? — схватив Тамару под руку и усаживая на диван, потребовал он. — Все рассказывай, давно мы с тобой не сидели!..

Тамара пожала плечами:

— Что рассказывать-то? Не знаю я…

— Сын как? Сама как? Мужик твой что поделывает?

Тамара, все еще растерянная, сказала две-три фразы и замолчала. Не знала, что дальше говорить. Поставничев рассмеялся:

— Ладно уж!.. Я тебя, знаешь, по какому делу позвал? Посоветоваться хочу. Курасова думаем в партию принимать… Как считаешь?

Тамара вскинула на парторга удивленные глаза. Чего, чего, а этого они никак не ожидала. Беспартийная она и какое может иметь отношение к таким делам!..

— Чего смотришь? Ну чего? Давай свое мнение. Ты жена ему, знаешь лучше других, вот и докладывай!

Тамара продолжала молчать, сидела уткнувшись локтями в коленки и не поднимая головы. Будь этот разговор неделю назад, она бы ответила коротко, что-нибудь вроде: «Ваше дело — вы и решайте!» А сейчас она сидела и молчала. В коленках от нажима острых локтей (похудела за последнее время) стало уже больно.

— Так стоит принимать?

— Стоит.

— А я вот думаю, что не стоит…

— Почему? — Тамара теперь даже испугалась. Хватит Павлику и той беды, что она натворила… — Что вы? Обязательно надо!..

— Дома-то у него непорядок!

— Не он виноват…

— Кто же тогда?

Поставничев уже не шутил. Голос у него стал строгим. И даже когда он поднимался с дивана и, нервничая, прошелся по кабинету, где столы по-прежнему застланы выцветшими лозунгами, даже хромота его показалась Тамаре значительной, сразу напоминавшей о схватках старого кузнеца с металлом.

— Я виновата. Честное слово, я! Вот послушайте…

Обо всем рассказала Тамара. Обо всем, без утайки… Поставничев слушал внимательно, но чувствовалось, что многое ему уже известно. Он сидел напротив на стуле и время от времени согласно кивал — тогда Тамара замечала розовую прогалинку в седом его ежике. Занервничал снова он только в том месте рассказа, где речь пошла о «пчелке»: Тамара не удержалась и, кроме семейных дел, посвятила парторга и в эту историю.

— Н-не-годяй! — загремел он стулом. — Авторитет пошатнулся, так вот на чем решил выехать! Ну-ну!..

Успокоившись, попросил:

— А теперь расскажи, что это за «пчелка» твоя… На вот листочек — рисуй!

Набросать «пчелку» на бумаге — дело пустячное, гораздо труднее было выдумать ее… Через несколько минут эскиз лежал перед Поставничевым.

— Так, так, понятно… Дальше? Оч-чень интересно!.. Послушай-ка, Курасова, — неожиданно оторвался он от листка. — А приспособление-то знакомо мне. Муж твой показывал, он уж и внедрил, кажется… Да-да точно! Вместе с Чекиным внедрял…

— Павлик?!

Что такое? Тамара и не понимала, и понимала что-то… и все-таки…

Неужели Павлик видел эскизы, спрятанные под линялой клеенкой? И неужели ее «пчелка» работает?.. Конечно, «пчелка» работает. Неделю назад Тамара сама видела, как старик Чекин, поблескивая круглыми очками, устанавливал приспособление на станок Сеньки Лобанова. Тогда еще, вспомнив Гопака, Тамара чуть не застонала от досады… А Чекин? Старик сказал ей: «Я, Антипина, зуб на тебя не держу, за статью твою… Правильная статья». Да, так сказал. Только к чему это? Пораженная тем, что ее, уже как разведенку, назвали девичьей фамилией (не догадалась глупая, что просто перепутал старый человек!..) Тамара так и не вдумалась в смысл чекинских слов… А значит, он ее «пчелку» устанавливал, значит, сказал ему Павлик!..

Поставничев остановился против задумавшейся, забывшей обо всем Тамаре:

— Сомневаешься, Курасова? Можно доказать!..

Он вышел из комнаты, и долго его не было. Вернулся вместе с Павлом. Увидев жену, Павел вздрогнул, задержался на мгновение в дверях, но тут же, просияв улыбкой, шагнул ей навстречу.

— Что же ты молчал? — спросила она тихо.

— Так ты же, Томка, не разговаривала со мной!..

— Эх ты! Павлик мой…

Редко, очень редко плачет Тамара. Она «кержачка», она всегда стеснялась слез… Но что поделаешь, если так горячо на сердце, горячо и хорошо?

Так бывает, когда полюбишь снова.

Много, много еще пройдет времени, пока забудет Тамара пережитую историю. А может, и никогда не забудет… Глупая была: людям не верила… Думала: улыбка ее нужна людям, не любят, мол, хмурых. А они любили… Любили и глаз с нее не спускали все время. Попала в беду — выручили.

Вот какие они — люди!..