Кирена навсегда

«Любовь вечна, дорогая».

Из обрывка одного телефонного

разговора в одном из супермаркетов.

I.

Кто-то смеет утверждать, что я не умею и не могу любить, и что моя любовь странная, запутанная и непонятная? Хорошо, я попробую доказать обратное. Вот, смотрите.

Кирена – это моя жена. До того, как ею стать, она выучилась в институте, непонятно, как и чёрт его знает на кого, после чего по той же самой специальности с красным дипломом в руках пришла устраиваться к нам на работу в отдел планирования выпуска готовой продукции на большом металлургическом заводе, где я занимаю далеко не последнюю должность. В целом, про меня можно сказать, что я – обеспеченный, весьма довольный своею жизнью сорока восьмилетний человек с хорошим университетским образованием в области химии и металлургии и с широкими взглядами на жизнь. Так, например, стремясь оставить хоть что-нибудь после себя, в кооперации с одним из моих хороших друзей, я построил в нашем городке больницу, кинотеатр, библиотеку и школу. Знаете ли, я питаю определенного рода слабость к медным табличкам, на которых выгравировано: «Школа имени меня», «Больница имени меня», и тому подобному. В мои хоть и не великие годы я вполне отдаю себе отчет, что все те благополучно накапливающиеся жирным нарастающим итогом средства на моих счетах, я не смогу ни потратить до конца жизни, ни тем более унести с собой в могилу. Мои дети, если таковые появятся, имеют блестящую возможность заработать деньги и славу, хорошую или дурную, очень даже самостоятельно, как это делает на протяжении всего отпущенного ему времени ваш покорный слуга. Может быть, впрочем, я оплачу их образование, но и точка. Начав работать на заводе с молодых лет, я прошел долгий путь по карьерному эскалатору. На этом непростом пути мне часто попадались люди с поцарапанными душами, вынужденные смириться с обреченной реальностью бытия в маленьком беспросветном городишке, но, и это удивительно, порой встречались невероятно выпуклые личности: талантливые музыканты, литераторы, педагоги, художники, в общем, все те, кого судьба заставила отбросить холсты и краски, рукописи и ноты в обмен на электролизные ванны и конвертеры с раскаленным металлом.

Итак, Кирена стала работать у нас. Я много знал в этой жизни самых разных женщин, но эта девушка сразу же настолько запала мне в душу, что я часто переставал на время думать о чем-то другом: в вспухших мыслях упорно всплывало только это имя, только это лицо. Она, наглым взъерошенным воробьем, раскачивалась на тоненькой ветке внутри меня, не собираясь никуда улетать, несмотря на ветер, дождь и стужу, и не было на свете такой силы, чтобы прогнать непрошенного гостя. Ее, по-детски, глуповато-наивный взор выстреливал в окружающих двумя прекрасными блестящими осколками темно-карих глаз, над которыми выгибались двумя дугами тонкие черные брови. Немного вздернутый кверху небольшой аккуратный нос выдавал в ней искателя-оптимиста, шикарные чуть пухлые губы манили, а длинные, до лопаток, пышные черные волосы завершали идиллическую картину этой фантастически красивой девушки. Впечатление от несколько подростковой ее фигуры сглаживала удивительно тонкая талия.

Многим, конечно, знакомо это, почти физически болезненное, ощущение сгоревших предохранителей, лопнувших струн, рухнувших мостов. После того как гарь, пыль и сажа растворяются и оседают где-то глубоко на самом дне, перед взором встает тот самый светлый, начищенный как новенькая золотая монетка, милый и уже никогда не покидающий вас образ той, что одним своим взглядом могла бы спровоцировать глобальную катастрофу внутри отдельно взятого человека. Этим человеком был я, а мой тихий и уютный, как зацветшая вода, мирок рухнул, океаны вышли из своих берегов, я захлебнулся и утонул.

Итак, я пропал, но где-то глубоко в сознании сидела мысль, не дававшая мне покоя. Сильно смущала разница в возрасте и в жизненном опыте. Она была рядовым, двадцати четырех лет отроду, молодым сотрудником моего предприятия, желторотая, неопытная, только-только открывшая дверь вагона, непростого, сурового и, зачастую, несправедливого поезда жизни. Сколько жестоких разочарований, разбитых надежд, переживаний, взлетов и побед ожидало ее на пути к конечной станции. Но только так, пройдя через все эти испытания, и может в полной мере раскрыться характер человеческий. Мне же, как только я увидел ее, захотелось прижать к себе, уберечь от всех невзгод, защитить от всемирной жестокости в капсуле моего добра, раскрыть над ее головой гигантский, шириной с небосвод, зонтик и нести его всю свою жизнь, пока хватит сил…

II.

Новый Год – вот лучший способ раскрыться и показать себя романтичным, надежным и увлеченным. Я всегда предпочитал лету чистую безветренную и солнечную зиму с ее белоснежными роскошными одеяниями, в которые она облачает причудливые деревья, покрывает серебристым шершавым инеем ежащиеся от холода здания, сковывает накрепко в свои тугие ледяные оковы реки и озера, наполняет необыкновенной искристой свежестью и непередаваемым терпким ароматом бодрящий зимний воздух. В зимнюю пору самое великолепное состояние для тела и духа – это звенящее раннее декабрьское утро, пронизанное острыми игривыми лучами малинового солнца, которые ласково щекочут крыши просыпающихся домов, скользят вдоль улиц и площадей заснеженного города, заглядывают в лица еще сонных редких прохожих, улыбаются в темные окна и, набирая скорость, резвыми гонцами убегают куда-то далеко-далеко.

Именно в один из таких предновогодних дней, Кирена получила открытку с приглашением на ужин с Руководителями. Есть у нас такое официальное ежегодное мероприятие на заводе, где только лучшие сотрудники могут, причем в свободном формате, пообщаться с высшим руководством, задать интересующие их вопросы, получить расплывчатые ответы, а на следующий день уже стоять у станка с головной болью, но с чрезвычайным воодушевлением от впечатлений. Не могу точно сказать, насколько я был уважаем подчиненными, но все они знали мое категоричное неприятие раболепия, к большому сожалению, присущее нашему народу. Коленопреклонение всегда вызывало у меня чувство омерзения: я не пресмыкался перед руководством в молодости, а теперь – и подавно. Мой дед как-то сказал, что от человека заискивающего всегда стоит ждать беды, потому что – это человек без хребта, а следовательно, – ненадежный, безответственный. Именно поэтому я старался окружать себя думающими людьми и самоотверженными производственниками, многие из которых присутствовали сегодня на первом этаже заводского управления, выступающего в роли ресторанного дворика.

Ужин уже подходил к концу, когда спиртные напитки, коих было в избытке, сделали свое дело, и беседа приобрела более неформальный, кое-где даже дружеский характер. Я, конечно, был на высоте: постоянно шутил, отпускал комплименты присутствующим дамам и постоянно, но незаметно, следил за сидящей напротив меня Киреной. При взгляде на нее, сердце мое начинало колотиться так, что я, порой, переставал слышать себя и, похоже, пару раз что-то сказал невпопад, судя по недоуменным выражениям более трезвых сотрудников; выпившим же, право, было все равно, они готовы были рукоплескать любым моим изречениям, но, впрочем, без особого фанатизма. Вам наверняка знакомо это чувство, как будто вы теряете в одну секунду свою массу и уже парите над объектом своего обожания словно белоголовый орлан; резко обостряется обоняние, и вы чувствуете каждую молекулу, каждый атом распространяющегося вокруг доступного только вам особого аромата, который кажется вам самым прекрасным, самым необыкновенным изо всех тех, что когда-либо существовали на земле и даже во вселенной.

Каким-то образом, она поймала мой интерес к ее особе, по крайней мере, как мне показалось, в ее расширенных зрачках вдруг зародились и заблестели лукавые искорки осторожного любопытства. Теперь я уже с нетерпением ждал завершения мероприятия, и после вручения обязательных дипломов в память о сегодняшнем событии, под мелодичный перезвон чашек с ароматным кофе, я дал понять собравшимся, что вечер, к сожалению, подошел к концу.

Она, одеваясь, замешкалась, и я нашел повод удержать ее разговором о наших производственных победах в виде перевыполнения плана по электролитической меди и никелю, а также о блестящих перспективах и светлом будущем нашего любимого предприятия. По правде говоря, металлургия всегда была моей страстью, и я, выступая перед советом директоров, всегда горячо ратовал за приобретение, внедрение и развитие новых технологий, которые, как известно, – будущее любой промышленности. Этим самым наш завод выгодно отличался от подобных компаний известных магнатов, которые буквально выжимали, почти ежедневно улыбаясь в экранах телевизоров, все соки из своих комбинатов, и где рабочие по-прежнему, как в 30-е годы XX века, махали лопатами и ломами там, где с этим давно уже могла справиться автоматизация.

Закончив свой монолог, который девушка слушала, раскрыв рот, при этом улыбаясь и кивая, я пригласил ее поужинать в ближайшую субботу. Она согласилась и этим самым навсегда изменила мою и свою судьбу на «до» и «после», даже не подозревая об этом. Впрочем, я ведь тоже не подозревал. Говорят, – и это уже превратилось в унылую банальность, – что жизнь состоит из цепи «неслучайных случайностей», что все предопределено, и что мы – лишь мельчайшие частички, перемалываемые Великими жерновами Вселенной. Размышляя подобным образом, можно, конечно, просто плыть по течению, зная, что как бы ты ни старался что-либо изменить, – все произойдет так, как должно произойти. Я же считаю, пусть меня простят за подобную дерзость, что выдающимися личностями становятся только те, кто пытается что-то изменить, нарушить, взорвать ход истории, повернуть русло заросшей тиной реки вспять. Именно так, в стрессе, в постоянной борьбе с собой и на благо других рождается и расцветает в полной мере характер человека, обреченного на подвиги, но вместе с тем и на вечные страдания.

Не знаю, была ли Кирена подарком того самого течения предопределенности или результатом моего особого пути, но я благодарен провидению за все, что произошло. Это была моя жизнь, и я никогда даже и не помыслил, чтобы прожить ее кем-то другим.

III.

Праздник Нового года мы отмечали на родине белоснежных горных вершин – Швейцарии, в маленьком двухэтажном шале, который островом-отшельником располагался несколько вдали от остальных строений прямо у подножия одного из склонов. Повсюду – ослепительно белый снег, который яркими хрустящими трелями под нашими ногами разносился в полнейшей тишине по всей округе. Мы наслаждались друг другом и упивались радостным спокойствием окружающего нас мира.

По утрам, – Кирена оказалась жаворонком, как и я, – мы уходили на лыжах на пару часов в небольшой лесок неподалеку от нашего домика. Она, как и любой житель нашего северного городка, прекрасно умела ходить на лыжах еще со школьных лет, и я тоже с величайшей радостью вспомнил, насколько это занятие бодрит и поднимает настроение. Мы наматывали круги, огибая величественные ели, спускались с некрутых склонов, падали, застревая в непроходимых сугробах, – в общем были неутомимы и веселы, словно две стремительные игривые белки.

Взмокшие от физической нагрузки, но счастливые мы вваливались в наше пристанище и рушились на мягкие ворсистые ковры перед камином. Потом мы всегда пили обжигающий янтарный чай с едва уловимым запахом дыма, который всегда напоминал мне походы с друзьями в лес в такой далекой и уже недостижимой юности. В то время мне хотелось побыстрее вырасти и стать взрослым, а сейчас я бы многое отдал, чтобы снова вернуться туда, где зарождается самое чистое, но такое хрупкое и крайне уязвимое будущее.

Днем мы колесили по округе, по пути заглядывая в различные ресторанчики, где так любили проводить время уставшие от горных ралли опытные лыжники, швейцарские пенсионеры-энтузиасты, юркие парочки и богато экипированные лоботрясы, спускающие деньги своих родителей в дорогой стране. Мы с Киреной были совершенно неприхотливы в еде, может, в силу своего далеко не дворянского происхождения, поэтому с одинаковым аппетитом сметали все, будь то простая деревенская яичница с черным кофе или огромные омары по-королевски с каким-то редким и безумно дорогим французским вином урожая черт его знает какого года.

Я был безумно счастлив находиться рядом с Киреной, чувствовать мягкое обволакивающее тепло от ее радужных прикосновений. Мне нравилось в ней все: ее низкий бархатный голос, милые гримасы, когда она, паясничая, ела, ее неподдельное детское изумление как реакция на какие-то элементарные вещи. Ее цветущая, распирающая во все стороны молодость словно придавала мне мощный импульс, и я сам чувствовал себя ее ровесником, готовый ко всяким дурачествам и приключениям.

Предложение я сделал, что совершенно было лишено оригинальности, в первую минуту наступившего нового года. Я умею выбирать нужные моменты, делать паузы там, где это необходимо, – сказывается опыт человека, каждый день принимающего решения. В малиновых всплесках пылающего камина, когда наши тени весело и причудливо скакали по стенам уютного обиталища, я рассказал ей о своих чувствах, о том, что уже не представляю свою жизнь без нее. На Кирену мое предложение произвело, без сомнения, правильное впечатление, именно то, на которое я рассчитывал. Она согласилась стать моею женой, а моей радости не было предела, и целой земли для меня и моего обретенного счастья вдруг стало мало, мне нужны были другие планеты, другие звезды и даже другие галактики.

Начиная со следующего дня, мы совершали, пользуясь великолепным железнодорожным сообщением, короткие вылазки в разные города удивительной Швейцарии. В каждом месте я с большим изумлением открывал для себя новую, неизвестную Кирену. В Люцерне мы целую вечность простояли у памятника умирающему льву, и, казалось, ничто не в силах было остановить неиссякаемый фонтан слез, низвергавшийся из прекрасных глаз милой и, как оказалось, чрезвычайно чувствительной девушки. Тут же, прямо у этого потрясающего места, она прочитала мне строчки собственного сочинения, глубоко взволновавшие и навсегда запавшие мне в душу:

Время вырывает годы из суставов,

Так, я умру несвойственной мне смертью,

На полпути к надежде корабли мои застрянут,

Исчезнут, растворившись в море черной тенью.

Это четверостишье пришло ей в голову на рассвете до поездки, и, таким образом, я узнал про ее увлечение поэзией. Как оказалось впоследствии, стихов у нее было много, в основном, грустных, но в этой грусти заключалась какая-то нестандартная, задумчивая и безысходная красота. После моей неудачной шутки о том, что поэтами в России становятся только после смерти, сверкающая в лучах полуденного солнца гусеница поезда схватила и поволокла нас дальше.

В Монтрё мы, укутанные морозным туманным облаком с запахом жасмина, шедшим прямо от Женевского озера, бродили по набережной недалеко от роскошного отеля, где провел большую часть своей жизни Владимир Набоков. Любуясь великолепным видом на горные вершины, которыми был усеян противоположный французский берег, мы добрели до Шильонского замка.

В Бьене все напоминало о родине, пожалуй, самой известной марки часов: плакаты, стенды, реклама. В поезде Кирена с восхищением заглядывалась на свое тонкое запястье, которое изящной сверкающей змейкой обвивали новые часики. Я искоса любовался ею, и ее эмоции с удвоенной силой передавались мне.

В Женеве мы прогулялись до той самой церкви, где отпевали дочь великого Федора Михайловича Достоевского, который жил здесь в 1868 году, о чем говорила табличка на одном из домов недалеко от вокзала. В Берне мы посмотрели на живых символов города – бурых медведей, живущих под открытым небом, после чего наведались в уникальный музей А.Эйнштейна, поразивший своей необычной инсталляцией. В Мартиньи необыкновенный восторг Кирены вызвал музей сенбернаров, где нам показали фильм про спасение людей в горах с помощью этих замечательных собак, а живых экземпляров этой породы мы вдоволь насмотрелись в питомнике на первом этаже.

За ту неделю, что мы провели в этой удивительной очаровательной стране, где даже воздух настолько сладкий и тягучий, что его, кажется, можно загребать ложкой и лакомиться им от души, мы узнали друг друга с разных сторон. Недаром, какой-то философ однажды изрек, что путешествие – «лучший способ понять себя и узнать близкого тебе человека». Под воздействием наших странствований, мы были переполнены яркими впечатлениями, и каждый наш взгляд, каждое наше движение отражали отношения, чувства, все сильнее и сильнее раскачивая маятник неотвратимых и предопределенных событий. Равновесие и покой исчезли, растворились, словно пенный след уходящей высоко в небо гигантской серебряной птицы. Кирена же, – я это понял, – для меня стала милым солнцем, что всегда сияет, греет и манит шелком своих ласковых золотистых лучей.

Наше новогоднее приключение закончилось, но карманная Швейцария для меня оказалась слишком спокойной страной, чтобы в ней могла существовать, чувствовать своими электрическими нервами, мятущаяся любящая русская душа.

IV.

Нашу свадьбу, предварительно расписавшись, мы сыграли в нашем же загородном доме без какого-либо пафоса и прочей, присущей этому событию, мишуры, канкана и дурацких конкурсов. Родители Кирены погибли в автокатастрофе, возвращаясь из отпуска, когда ей было всего двенадцать лет, поэтому со стороны моей невесты были только ее семидесяти двух летняя бабушка, да несколько смазливых подружек. Я же пригласил родного брата, работавшего хирургом в одной из наших больниц, и нескольких самых близких друзей, что прошли со мной долгий путь от школьной скамьи до заводских кабинетов. Наши с братом родители развелись много лет назад, и, – зловещее тождество, – их обоих тоже не было в живых.

Вот так, тихо и по-домашнему, в обществе приятных нам обоим людей, мы стали мужем и женой. Я всегда подозревал, что счастье сродни мягкой неагрессивной форме безумия, и я нашел этому полное подтверждение. Я был счастлив как сумасшедший; я говорил и совершал какие-то совсем немыслимые глупости; отрыв из глубин дома древнюю гитару, я по полночи бренчал, сочиняя, практически, на ходу незамысловатые песни и на рассвете будил свою юную жену очередным «шедевром», и дом наполнялся веселыми волнами ее искрящегося всеми цветами радуги заразительного смеха.

Никогда я не подумал бы, что настоящая любовь может так влиять на человека, менять до неузнаваемости образ его жизни, выплавлять из него неведомые до сих пор чувства и желания, заставлять творить, сгорая дотла, но каждый раз воскресая. Каждый вечер, возвращаясь с работы, я предвкушал встречу с Киреной, не в силах дождаться того момента, когда, наконец, увижу мягкий блеск выразительных глаз, милую улыбку, услышу любимый голос. Вместе мы ужинали, читали по паре глав из наших любимых произведений, делились впечатлениями за прошедший день: я посчитал, что моя жена больше не должна работать, и теперь она была предоставлена днем сама себе.

Сам я был из рабочей семьи, где вершиной головокружительного успеха считалась должность инженера, и сколько я себя помнил, я постоянно занимался каким-либо трудом. Первые свои деньги я заработал еще в четырнадцать лет, когда мы с другом детства все лето красили в дикий желтый цвет ворота одного из складских комплексов. С тех пор я просто не мог представить себя не занятым ничем, и отсутствие долговременного занятия порой меня даже раздражало: я чувствовал себя как бы оторванным от всего мира, казалось, что жизнь просто утекает в землю, а сам я плесневею словно застарелый кусок сыра. Свою модель поведения я всегда проецировал и на остальных людей: на мой взгляд, никто не может существовать безо всякого дела.

То же самое думал я про Кирену и не ошибся. Через несколько недель после нашей свадьбы, она, уже изнывая, мучаясь от безделья, – даже стихи перестали рождаться в ее голове, – решила получить еще одно образование в одном из самых престижных московских университетов. Невозможно было и предположить, что это ее стремление обернется самой настоящей бедой. Если б только я мог повернуть время назад…

V.

С великим трудом уговорив меня, Кирена стала ездить в М…