Хью Пентикост КРЫЛЬЯ БЕЗУМИЯ

Часть первая

Глава 1

Познакомиться с Сэмом Минафи лично означало по меньшей мере воскреснуть к жизни, получить мощную подзарядку. Он обладал даром возрождать былой энтузиазм, угасший в праздности или унынии. Студенты университета, погрязшие в академических задолженностях, приходили на квартиру профессора Минафи и, будучи в течение часа или около того подвержены воздействию его внутреннего огня, уходили, паря примерно на дюйм выше земли, заново отмобилизованные на битву за знания.

Многие любили Сэма Минафи, а кое-кто страстно его ненавидел. Вероятно, трагедию его насильственной смерти следовало предвидеть. Никому не удавалось избежать крайностей в своем отношении к нему. Для тех, кто его ненавидел, само его существование, должно быть, казалось невыносимым.

Сэма Минафи убил придурок по имени Олден Смит. Это был парень лет девятнадцати, отчисленный из средней школы, умственно отсталый, пустое место, ноль. Каковы бы ни были его фантазии относительно Сэма Минафи, когда он нажимал на спусковой крючок винтовки, разнесшей голову профессору, это так и осталось тайной, потому что Олдена Смита забила насмерть окружавшая его толпа.

Сэм Минафи погиб жарким июльским днем в необыкновенно красивом месте. Вот только тамошняя атмосфера была атмосферой зла.

Они прошли под палящим солнцем почти пятнадцать миль тем безоблачным днем. Их было около двух сотен. Они шли от своего университетского городка через дюжину маленьких городков и поселков к совершенно особенной Мекке, где корни свободы обретали форму, культивировались, росли и набирали силу. В большинстве своем это были студенты университета, слегка разбавленные преподавателями и женами преподавателей. По дороге они подобрали несколько приблудных, которые увязались за ними, словно бродячие собаки, тявкающие на цирковой парад. Их вели Сэм Минафи и девочка Сэма. Сэм Минафи по-прежнему называл Грейс своей «девочкой», хотя они вот уже два года как поженились. Так уж у них повелось. Ныне они были еще более безоглядно преданы друг другу, чем в тот день, когда сыграли свадьбу.

Они шли бок о бок, во главе демонстрантов, эти двое, большую часть пути сцепив руки. Они шли энергично. Сэм Минафи — крупный человек с рыжей копной волос и вздернутым носом на веснушчатом лице. Улыбка у него была заразительная. Грейс же — смуглая, тоненькая и гибкая, как пантера. Во время этого марша на ней были облегающие брюки и зеленая хлопковая кофточка с короткими рукавами, подчеркивавшие ее великолепную фигуру. Расположившиеся вдоль их пути зеваки одобрительно свистели Грейс Минафи. Она смеялась и помахивала им свободной рукой. Даже совсем сторонний наблюдатель увидел бы, что она принадлежит Сэму Минафи. Ей нравилось это одобряющее посвистывание, потому что она знала себе цену. В каком-то смысле оно возвышало и Сэма Минафи, поскольку она принадлежала ему.

Марш широко освещался как на местном, так и на общенациональном уровне. Он являлся звеном в цепи акций протеста, под знаком которых прошло то время. Одного университетского профессора уволили из-за его публичных заявлений, сделанных по поводу американской политики в Азии. Он сказал, что будет приветствовать победу коммунистов во Вьетнаме и в любом другом районе Азии, если это приведет к выводу наших войск с иностранных территорий. Война не решит наших проблем. Раз мы упорно стремимся решить их силой, пытаясь навязать свою волю, то мы заслужили поражение.

Здесь следует со всей определенностью сказать, что Сэм Минафи не был согласен ни с единым словом этого вольнодумца. Сэм воевал в рядах морских пехотинцев в Корее и знал не понаслышке обо всех ужасах войны. Он также был непоколебимо убежден в том, что единственный язык, который понятен миру тоталитаризма, это язык силы. Он знал лучше, чем большинство людей, как народы новообразовавшихся государств, тяготеющих к демократии, рассчитывают на нашу поддержку и помощь. Он взял двухгодичный отпуск в университете, чтобы отслужить в корпусе мира в Африке. Там он и встретил доктора философии Грейс Колдер, также служившую в корпусе. Именно под палящим африканским солнцем он и Грейс встретились, влюбились друг в друга без памяти и поженились. Они жили и думали как один человек. Они истово верили, что инакомыслящий профессор кругом не прав.

Но с той же истовостью они верили в его право на инакомыслие.

Университетский городок охватили беспорядки. Там вспыхнули бунты, для усмирения которых были задействованы полицейский спецназ и подразделения Национальной гвардии. Однако именно бурное красноречие Сэма Минафи и его бьющая через край энергия помогли во многом восстановить спокойствие. И именно Сэм устроил взамен бунта этот организованный марш протеста от университета до того обетованного места, где родилось право на инакомыслие, в которое Сэм так горячо верил.

Сотням тысяч американцев хорошо знаком Дом Круглого стола в Уинфилде, штат Коннектикут. Впервые он был возведен в середине восемнадцатого столетия Джорджем Поттером, адвокатом, на возвышенности, выходящей на деревню Уинфилд. Поттер, человек со средствами, построил красивый, элегантный дом в архитектурной традиции Роберта Адама.

В то время, когда для американских колонистов приближался решающий момент в их противостоянии с Англией, именно в доме Джорджа Поттера люди встречались, чтобы обсудить пути и средства освободительного движения, подискутировать относительно законодательной системы, при которой они смогут жить свободно. Они сидели за огромным круглым столом в теплой кухне дома Поттера и спорили об основах демократии.

Понятное дело, что, когда разразилась война и британские красные мундиры хлынули в Новую Англию, прекрасный дом Джорджа Поттера подвергся разрушению. Дом с его бесценной мебелью, его стеклянной и серебряной утварью, его коврами и картинами спалили дотла британские войска, которые, вполне естественно, воспринимали его как очаг государственной измены. После войны сын Джорджа Поттера построил на этом месте маленький сельский домик, который простоял сто двадцать пять лет и в котором жили потомки Джорджа Поттера. Потом, перед самой Второй мировой войной, последний прямой потомок Джорджа Поттера вступил во владение этой собственностью. Его звали Чарльз Поттер, а женился он на выдающейся женщине по имени Эмма Херрик. Они были людьми небогатыми. Состояние Поттеров с годами уменьшилось. Скромный сельский домик в Уинфилде был им как раз по средствам. Но Эмма Поттер была женщиной незаурядных способностей. В свободное время она писала исторические романы. И вот вдруг ее творение попало в самую точку. Ее роман «Дом Круглого стола» едва не затмил успех «Унесенных ветром». В отличие от автора этого знаменитого произведения, Эмма Поттер продолжала неутомимо писать. Киноиндустрия платила огромные суммы за фильмы по ее книгам. Она была очень практичной, деловой женщиной и ничего не продавала сразу. Авторские гонорары текли рекой. Ей причиталась доля от золотой жилы — выплат за повторный показ по телевидению. К 1950 году Эмма Поттер стала одной из богатейших женщин в Америке. Каждое вложение, которое она делала, оказывалось выгодным. Ее прозвали «миссис Мидас».

В конце сороковых Поттеры произвели на свет дочь, а вскоре Чарльз умер — не при родах, как выразился местный остряк, но до смерти напуганный перспективой иметь у себя в доме двух таких женщин, как Эмма.

Эмма Поттер сколотила свое состояние на истории, и ей пришло в голову, что ее должны запомнить благодаря чему-то еще, помимо ее романов, которые, в лучшем случае, обладали сомнительными литературными достоинствами. Так что она решила снести старый сельский домик в Уинфилде и на его месте воссоздать Дом Круглого стола, по возможности вплоть до последнего предмета обстановки, воспроизведя серебро и фарфор, ковры и картины. Первый Джордж Поттер оставил счета и накладные, позволяющие почти один к одному восстановить помещения и обстановку. И вот Дом Круглого стола был возрожден и открыт для туристов. Он представлял собой музей изящных искусств восемнадцатого столетия, а в его библиотеке хранились исторические документы тех времен, когда рождалась свобода, в том виде, в каком мы ее себе мыслим.

Целью марша протеста Сэма Минафи было пойти к Дому Круглого стола и там — на ступеньках этого исторического мемориала, настоящей колыбели свободы, — сделать заявление в защиту права на инакомыслие.

Дом приковывал к себе внимание и по другим причинам, а не только как историческая символика. Председателем совета попечителей университета, руководящего органа, который требовал увольнения профессора-диссидента, был непримиримый генерал Хэмптон Уидмарк, во время Второй мировой войны командовавший морскими пехотинцами, а ныне вышедший в отставку и известный как бескомпромиссный сторонник тотального уничтожения коммунистического мира силой и применения, при необходимости, водородной бомбы, чтобы осуществить это уничтожение. Его отношение к инакомыслящему профессору было предсказуемо. Его отношение к маршу Сэма Минафи также было предсказуемо. «Скопище красных и розовых изменников» — таким определением воспользовался он перед репортерами.

Отношение генерала Уидмарка к ситуации едва ли было новостью, если не учитывать одного обстоятельства. В 1960 году генерал Хэмптон Уидмарк женился на знаменитой овдовевшей романистке Эмме Поттер. Именно к этому храму демократии, воздвигнутому женой генерала, и держал путь Сэм Минафи. Именно с элегантных ступеней парадного входа в этот храм Сэму Минафи предстояло произнести речь, осуждая те взгляды, которыми так дорожил генерал.

Многие из местных посмеивались в рукав. Генерал Хэмптон Уидмарк был не слишком популярен среди большинства жителей Уинфилда. Те два с лишним миллиона долларов, которые Эмма Поттер Уидмарк истратила на Дом Круглого стола, в огромной степени способствовали развитию туристского бизнеса в Уинфилде. Местные отели и мотели процветали. Представление «Звук и свет», даваемое в Доме Круглого стола каждый вечер, с июня по сентябрь, задерживало туристов в городке дольше того времени, которое уходило бы на обычную экскурсию по дому и парку. По совести говоря, город очень многим был обязан Эмме Поттер Уидмарк. Но генерал, который появился на сцене уже задним числом, встал в позу владельца поместья — поместья, по его собственному разумению, включавшего в себя всю округу. В Уинфилде довольно многие с удовольствием смаковали то, что явно грозило обернуться конфузом для генерала.

Было, конечно, немало таких, кто, как и генерал, считал, что участники марша Сэма Минафи осквернят патриотический монумент и подвергнут осмеянию святыни.

Генерал Уидмарк был просто-напросто бессилен остановить дисциплинированный десант приверженцев Сэма Минафи. Дом Круглого стола был передан по акту государству и находился в ведении комитета почетных граждан, в котором, ясное дело, Эмма Поттер Уидмарк была «мадам Президент». Но поскольку по своему уставу он являлся учреждением, освобожденным от уплаты налогов, невозможно было воспрепятствовать кому бы то ни было, из личного предубеждения, посетить этот храм.

Если бы Сэм Минафи сумел поддерживать дисциплину в рядах своих демонстрантов, генералу Уидмарку пришлось бы скрывать свои переживания за фальшивой улыбкой.

Тем не менее генерал употребил свое влияние на то, чтобы привлечь в город Уинфилд дополнительные силы полиции штата. Помимо этого он располагал собственной организацией националистического толка, известной как АИА — Армия за исконную Америку. Несколько разрозненных голосов пытались предостеречь людей относительно АИА, но большинство американцев не удосуживалось к ним прислушаться. В стране существовал целый ряд сумасшедших организаций, похожих на АИА, — Минитмен, Солдаты Креста и так далее, и так далее. Даже Общество Джона Берча, сохраняющее слабый налет респектабельности, на полном серьезе обвинило Дуайта Д. Эйзенхауэра в том, что тот «сознательно принимает и следует указаниям коммунистов и добровольно обслуживает коммунистический заговор на протяжении всей своей взрослой жизни».

Похожие обвинения были выдвинуты даже против Аллена и Джона Фостера Даллесов, генерала армии Джорджа К. Маршалла и председателя верховного суда Эрла Уоррена. Генерал Уидмарк с энтузиазмом поддерживал эти обвинения. Большинство людей смеялось над подобными домыслами. Но в день марша Сэма Минафи к Дому Круглого стола город Уинфилд неожиданно наводнился зрителями мужского пола с маленькими золотыми значками АИА на лацканах пиджаков.

«Если эти красные подстрекатели затеют в Уинфилде какие-то беспорядки, мы сумеем их приструнить», — объявил громкий голос в одном из местных баров.

У двух сотен человек ушло немало времени на то, чтобы пройти маршем пятнадцать миль. Они стартовали от университета рано утром, но лишь в разгар дня Сэм и Грейс Минафи провели шествие по главной улице Уинфилда. Раздались разрозненные гиканье и свист, а кое-где и аплодисменты. Сэм и Грейс держались с тем же задором, который у них был в самом начале.

Они шли близко друг к другу, взявшись за руки. Из эркеров на втором этаже уинфилдского мужского клуба генерал Хэмптон Уидмарк и кое-кто из его дружков глядели вниз, на демонстрантов. Серо-зеленые глаза генерала были холодными и матовыми, как кубики льда. Он вынул изо рта дорогую сигару и чуть повернул голову к приятелю.

— Эта женщина — жена Минафи, — сказал он. — В такой одежке она все равно что нагишом.

— Они познакомились в Африке, — отозвался генеральский приятель. — Я слышал, что она на какую-то часть негритянка.

— Я бы не удивился, — сказал Уидмарк. Его плечи задергались. — Пожалуй, нам пора идти. Они будут у Круглого стола минут через десять.



В основе приготовлений Сэма Минафи к маршу лежало законопослушание. Они не будут обращать внимания на какие-либо проявления враждебности. Они спокойно зайдут в парк у Дома Круглого стола, через английский розарий пройдут к фасаду знаменитого дома с его блестящими белыми колонами. Сэм поднимется по ступенькам и произнесет совсем короткую речь, сделав акцент на причинах, по которым они находятся здесь. Об остальном позаботятся телевизионные камеры и ожидающие их репортеры. Не будет никаких выкриков или аплодисментов.

Когда они добрались туда, возникла заминка. Телеоператоры хотели точно знать, что именно Сэм собирается делать, чтобы должным образом подготовиться. Демонстранты спокойно выжидали, в то время как сотни жителей городка образовали более широкий внешний круг. Послеобеденное солнце горело на полицейских жетонах и знаках различия. Все шло на удивление спокойно, как будто люди дожидались начала какой-то религиозной службы.

Наконец кто-то подал знак Сэму Минафи, что камеры готовы. Вздох пронесся над толпой, подобно теплому ветерку, когда Сэм наклонил свою рыжую голову и легонько коснулся загорелой щеки Грейс.

— Выдай им, милый, — прошептала она.

Сэм улыбнулся ей и двинулся к ступеням парадного крыльца Дома Круглого стола. Они уходили вверх от ярко-зеленой лужайки к величественной парадной двери. На уровне второго этажа был балкон с белой резной балюстрадой. Эмма Поттер Уидмарк и ее дочь Эйприл Поттер, несколько дам-экскурсоводов, водивших туристов по Дому Круглого стола, стояли там, глядя вниз, на Сэма, когда он начал подниматься по ступеням.

И тут кто-то выкрикнул:

— Не смей пачкать эти ступени своими грязными лапами!

Это резануло по напряженным нервам. Сэм Минафи полуобернулся. И тут винтовка пальнула в него с расстояния не более чем двадцать футов. Первые две пули попали в него, третья застряла в одной из белых колонн.

Минафи, внезапно лишившийся лица, повалился на траву. Невнятный гул, нарастая, прокатился над толпой. Раздались два отчетливых и совершенно разных крика. Один издала девушка на балконе — Эйприл Поттер. Другой издал убийца, когда на него навалились его собственные убийцы.

Грейс Минафи не издала ни звука, но она протянула руки к Сэму едва ли не раньше, чем его тело коснулось земли. Она сидела там, на траве, с окровавленными остатками головы Сэма на коленях. Кто-то — один из друзей Сэма — опустился на колени возле нее, чтобы ей помочь. Она повернула голову и оскалила белые зубы.

— Уходи! — сказала она.

Это прозвучало очень тихо, очень спокойно — и очень жутко. И никто не попытался помочь, потому что было очевидно — никто ничего не может поделать.

Глава 2

Реакция толпы на внезапное насилие непредсказуема. Несколько сот зевак снаружи Дома Круглого стола могли превратиться в неистово бурлящий, ревущий котел ярости. Но не превратились.

Люди со взглядами всех оттенков, казалось, были оглушены. Единственное насильственное действие последовало немедленно, протекало быстро и почти тотчас же завершилось. Сэм Минафи лежал мертвый, окровавленный и изувеченный на коленях у своей жены. И убийца тоже был мертв. С полдюжины сторонников Сэма находились рядом с ним в толпе, не готовой к насилию. Но в момент ужаса, когда Сэм упал на ступеньки, молодого Олдена Смита со всех сторон обступили люди. Кто-то вырвал винтовку у него из рук, а когда его, кричащего, швырнули на землю, еще кто-то вышиб ему мозги прикладом. Когда полицейские штата добрались до места происшествия, клином врубаясь в толпу, группа молодых людей с побелевшими лицами стояла, уставившись на Смита. Винтовка лежала на траве возле него. Никто не наставлял обвиняющего перста на кого бы то ни было.

Полицейские окружили молодого Смита, тут же спохватились и накинули ему на голову не то кусок материи, не то пиджак. Лишь некоторое время спустя, когда тело лежало на столе в местной тюрьме, кто-то сорвал значок АИА с его окровавленной рубашки.

Доктор добрался до Грейс Минафи и увидел, что он уже ничем не поможет Сэму. Через несколько мгновений тело Сэма унесли на носилках полицейские, следом за которыми с каменным лицом отправилась Грейс.

В сложенном из красного кирпича здании суда и тюрьме Уинфилда допросили некоторых друзей Сэма, принимавших участие в марше. Никто из них никогда прежде не видел Олдена Смита. Насколько они знали, для Сэма он был совершенно незнакомым человеком.

Снаружи здания суда находились люди, оплакивавшие Сэма. Внутри здания, в кабинете уполномоченного полиции штата, та, которая любила Сэма больше чем кто-либо еще на этом свете, сидела с сухими глазами, оцепеневшая.

Уполномоченный полиции штата, человек по имени Джон Макадам, не отвечал за разбирательство. Благодаря генералу Уидмарку, тут находился и заправлял всем капитан Уоллас, возглавляющий полицию округа.

— Вы в состоянии ответить на несколько вопросов, миссис Минафи? — спросил Уоллас.

В его голосе сквозило раздражение. Ярко-синие глаза оглядели Грейс Минафи с ног до головы. Облегающие слаксы и обтягивающая зеленая кофточка казались ему неприличными при подобных обстоятельствах.

— Какие вопросы? — спросила Грейс.

— Вы знаете парня, который застрелил вашего мужа?

— Я его знаю, — сказала Грейс.

— Но ваши друзья дали нам понять, что…

— Я прекрасно его знаю, — сказала Грейс. — Я знаю, как у него работала голова. Я знаю, как его учили ненавидеть. Я знаю, что он виделся самому себе великим героем-патриотом. О, я знаю его! Я хорошо его знаю!

— Это демагогия! — взорвался Уоллас.

— Это разговор начистоту, капитан, — возразила Грейс. — Я знаю, что истинным убийцей моего мужа является не тот парень, который его застрелил.

— Кофе, миссис Минафи?

Полицейский Джон Макадам вышел из угла комнаты с чашкой дымящегося напитка в руке. Он поставил ее на стол возле Грейс. Это был высокий рыжеволосый человек лет тридцати с небольшим. У него было хорошее, энергичное лицо. Уголки его глаз были прищурены, как будто что-то терзало его изнутри. Он пытался остановить Грейс, не дать ей произнести то, что, как он знал, она собиралась сказать. То ли она этого не поняла, то ли ей было все равно.

— Не было бы на этом свете никаких Олденов Смитов без генерала Уидмарка, — сказала Грейс.

— Да будет вам, миссис Минафи, — скривился Уоллас. — Это совершенно безответственные разговоры.

Какой-то человек в штатском приблизился к капитану Уолласу. Он был довольно молодой, полный, с идущей ото лба лысиной, темноволосый, такие же темные глаза чуточку расплывались за линзами очков в черепаховой оправе.

— Я — Фрэнк Грэдуэлл, миссис Минафи, — сказал он, — окружной прокурор. Все мы понимаем, насколько вы потрясены. Уверяю вас, мы все глубоко вам сочувствуем. И хотим помочь.

— Вы умеете ходить по воде, мистер Грэдуэлл? — спросила Грейс глухим, полным горечи голосом. — Вы способны вернуть Сэма к жизни?

— Я обязан предупредить вас, миссис Минафи, — сказал Грэдуэлл. — В тот момент, когда вы выйдете из этого кабинета, вас станут осаждать репортеры и фотографы. Если вы сделаете при них замечания относительно генерала Уидмарка того же рода, которые вы позволили себе здесь, это может иметь серьезные последствия. Генерал может вчинить вам иск за клевету. Я могу вас заверить, что генерал не знал Олдена Смита и никак не был с ним связан.

— Вы сегодня не носите своей значок АИА, мистер Грэдуэлл? — спросила Грейс.

Грэдуэлл пожал плечами и отошел.

— Думаю, мы слишком многого хотим от миссис Минафи, рассчитывая, что она проявит здравомыслие в такой момент, — сказал он Уолласу.

Уоллас кивнул, давая понять, что вопрос решен.

— Куда вы намереваетесь доставить тело вашего мужа, миссис Минафи? — спросил он без всякого чувства. — Вы хотите, чтобы этим занимался местный сотрудник похоронного бюро, или у вас есть…

— Да заткнитесь вы, ради Бога! — обмахнулась Грейс.



То, чего опасался капитан Уоллас, не произошло. В кабинет вошел молодой светловолосый человек, подстриженный ежиком. На нем были пропотевшие хлопчатобумажные слаксы и запыленная майка.

Он прошел прямо к Грейс Минафи. Она посмотрела на него так, как будто впервые видела его. Он взял ее за плечо и легонько встряхнул.

— Я Чарли, — сказал он. — Там нас дожидается моя машина. Сейчас тебе не нужно ни с кем разговаривать.

— Я не могу уехать, Чарли, — отозвалась Грейс.

— Я отдам распоряжения насчет Сэма, — сказал Чарли.

Капитана Уолласа все это мало волновало. Это ему предстояло решить, когда Грейс может идти.

— Боюсь, вам пока еще нельзя уходить, миссис Минафи, — заметил он.

Коротко остриженная светловолосая голова повернулась.

— Только попробуйте ее остановить, приятель, — сказал Чарли. Он поставил упирающуюся Грейс на ноги — упирающуюся, потому что идти ей было некуда. — Прежде чем вы объясните мне, какая вы важная персона, капитан, — продолжил Чарли, наведя ясные серые глаза на Уолласа, — позвольте мне сказать вам, какая я важная персона.

— И кто же вы такой? — заинтересовался Уоллас.

— Меня зовут Чарли Биллоуз, но это не важно, — сказал Чарли. — Важно то, кто я такой. Я — народ! Около двухсот миллионов человек. Поизмывайтесь над этой женщиной пять минут теперь, когда и получаса не прошло с тех пор, как вы позволили, чтобы с ее мужем случилось то, что с ним случилось, и народ — то есть я — поднимет такой шум, от которого у вас лопнут барабанные перепонки. Вы уж лучше потратьте время с пользой, капитан, заткните своим пальцем дырку в плотине. Воды потопа уже накатываются на Уинфилд, штат Коннектикут, и его маленьких оловянных солдатиков.

Это были смелые речи, и они ярко выражали мысль. Но знал ли об этом Чарли Биллоуз, который любил Сэма и Грейс Минафи, или нет, за этими словами не было ровным счетом ничего. Никаких вод потопа на горизонте не наблюдалось. Двадцать четыре часа спустя число людей, по-настоящему негодующих по поводу убийства Сэма Минафи, стало настолько мало, что их почти что не было слышно. Оловянным солдатикам ничего не угрожало.

— Отпустите ее, капитан, — распорядился Фрэнк Грэдуэлл.

Он знал, что мы живем в мире, где герои умирают быстро, если только у тебя не хватит глупости применить искусственное дыхание. Обойдешься грубо с Грейс Минафи сегодня — и ты поможешь создать легенду. Подожди семьдесят два часа — и ты сможешь дать ей зуботычину посреди Таймс-сквер, и прохожие поспешат мимо, зная, что безопаснее не совать нос в чужие дела.

Капитан Уоллас не отличался сообразительностью, но это он уяснил. Нетерпеливым жестом он показал, что Чарли Биллоуз может увести Грейс.

Чарли пришлось вести ее, неспособную самостоятельно двигаться в нужном направлении. Полицейский Джон Макадам вышел из кабинета следом за ними.

— Вот сюда — так вы избежите встречи с репортерами, что толпятся в коридоре, — сказал он.

Он провел их вниз по лестнице в подвал, а потом по другой лестнице — снова вверх к запасному выходу. Там стояла машина, насчет которой договорился Чарли Биллоуз.

— Если впоследствии я смогу что-нибудь для вас сделать, миссис Минафи, — сказал Макадам, — дайте мне знать.

Грейс еще долгое время не отдавала себе отчета в том, что он что-то говорит. В тот момент все голоса, даже голос Чарли, были враждебными голосами во враждебном мире.



Сорок пять минут спустя Грейс Минафи посмотрела из окна машины на дом, где жили она и Сэм. Жили! На то, чтобы добраться пешком до Уинфилда, ушла значительная часть дня. Время летело незаметно, пока они шли с Сэмом, держась за руки. На протяжении всего обратного пути, в машине, она изо всей силы упиралась ногами в пол салона, нажимая на невидимые тормоза. Ей не хотелось возвращаться в то, что прежде было домом.

Небольшая группа людей ждала на улице возле коттеджа. Они расступились, давая ей пройти, когда Чарли помог ей выйти из машины и повел по тропинке. Никто не заговорил и не окликнул ее, но она чувствовала, насколько глубоко их сочувствие.

Она заметила белый «ягуар» с черным откидным верхом, стоявший на обочине. Он был ей незнаком. Ей бросались в глаза всякие малозначащие детали. На «ягуаре» были нью-йоркские номера.

Когда Чарли подвел ее к парадной двери и она приблизилась к тому моменту, когда предстояло зайти в дом, где все напоминало о Сэме, дверь открылась. Сара Лорд, ее ближайшая соседка, дожидалась ее. Они, должно быть, готовились встречать ее, подумала она, как встречают инвалида, возвращающегося домой из больницы. Они действовали из самых лучших побуждений, но она внезапно поняла, что ей нужно побыть одной. Ей нужно выплакаться!

Ей нужно поголосить в подушку, на которой этим утром лежала голова Сэма.

— Грейс! — сказала Сара.

Она зашла в дом, стараясь не смотреть по сторонам, но вещи Сэма, как нарочно, сами попадались на глаза. Вот его трубка — там, где он выбивал ее в пепельницу перед самым их уходом.

Вот книга, которую он читал прошлой ночью, раскрытая на том месте, где он прервал чтение. Вот его пишущая машинка посреди стола. Здесь необъяснимым образом присутствовала его аура, его жизненное начало. Сейчас он выйдет из кухни с кофе, запах которого она уже чувствовала.

Однако из кухни с кофе вышел незнакомец; стройный, смуглый, красивый мужчина, который совсем чуточку прихрамывал при ходьбе, когда нес поднос в комнату. Его губы были сложены в прямую, суровую линию, но в его бледно-голубых глазах присутствовало почти невыносимое сострадание. Он поставил поднос на стол.

— Кто вы такой? — резко спросила Грейс.

Ее вдруг возмутило присутствие незнакомца. Ей никто не был сейчас нужен, уж тем более незнакомый человек.

— Я — Питер Стайлс, — назвался мужчина.

— Газетчик! — почти закричала Грейс. — Я вас знаю. Вы пишете для журнала «Ньюс вью»! Да как вы посмели!

— Разве Сэм не упоминал обо мне? — спросил Питер.

Питер Стайлс. Что там про него говорилось? Питер Стайлс!

— Я друг Сэма, старый друг, — просто сказал Питер.

Питер Стайлс! Теперь это имя пришло на память Грейс, всплыв из черного омута боли.

— Тебе придется подождать, пока Питер не будет готов познакомиться с тобой, — говорил Сэм. — Но когда это время настанет, думаю, ты поймешь мои слова о том, что он единственный человек, которому я бы доверил свою жизнь и за которого я бы ее отдал, если бы меня попросили.

Была своя причина на то, что она не познакомилась с Питером, когда они с Сэмом вернулись из Африки два года назад.

— Я хочу остаться одна, — сказала Грейс и едва не разразилась истерическим смехом. Шуточка в духе Гарбо. — Я хочу остаться.

— Если тебе что-нибудь понадобится, дорогая, ты только крикни, — сказала Сара Лорд и ушла.

Питер Стайлс стоял у стола, спокойно наливая в две чашки кофе.

— Мистер Стайлс, вы должны понимать, что сейчас не время для…

— Я знаю, что это такое, — сказал Питер. Он посмотрел поверх чашки. — Было бы полезно кое-что сюда добавить. — Он сходил к бару и вернулся с бутылкой бренди. Он налил по изрядной порции в обе чашки с кофе. — Сэм, вероятно, рассказывал вам об этом. Я беспомощно лежал в траве, видя мою пылающую машину и слыша крики своего отца, горевшего в ней. Я очнулся в больнице и обнаружил, что лишился правой ноги ниже колена. Я был один. Это было скверно. Я оставался в одиночестве месяцами, до тех пор, пока один друг не заставил меня обратиться лицом к миру. Теперь я знаю, что было бы лучше обратиться к нему лицом в первый же час.

Грейс присела на край дивана, потому что ее больше не держали ноги.

— Пожалуйста, мистер Стайлс, — попросила она, внезапно начиная утрачивать самообладание, до сих пор — железное.

— Теперь вы думаете, что это конец света, — сказал Питер. — Но это не так.

Она уставилась на него, как на какое-то чудовище.

— Я не знаю, что вы за человек, — сказала она, повышая голос, так что в нем зазвучали истерические нотки. — А знаете ли вы, что сегодня утром мы ушли из этого дома, не застелив в спешке постель? Вы знаете, что на подушке, в том месте, где лежала его голова, осталась отметина? Вы знаете, что, в первый раз с тех пор, как я вышла замуж за Сэма, мне придется попробовать заснуть без того, чтобы он находился рядом со мной? Вы знаете, что его смех преследует меня, как бы я ни старалась, не могу от него избавиться? А как же еще наступает конец света, мистер Стайлс?

— Выпейте этот кофе, — сказал Питер. — Есть нечто такое, что предстоит сделать для Сэма.

Она покачала головой, как будто ослышалась:

— Нечто такое, что предстоит сделать для него? Вы имеете в виду сотрудника похоронного агентства? О, Господи!

— Бессмыслице его смерти нужно придать значение, — сказал Питер. — Между прочим, если вы дожидаетесь того великого момента, когда увидите ту вмятину в подушке, то вы опоздали. Ваша соседка застелила кровать. Выпейте этот кофе!

— Послушайте меня, Питер Стайлс! — сказала Грейс. — Возможно, вы пытаетесь помочь. Каждый будет стараться помочь. Но тут ничем не поможешь. Вы это понимаете? Я спросила человека в здании суда Уинфилда, умеет ли он ходить по воде, может ли он вернуть Сэма… То же самое я спрашиваю у всех вас, доброхотов!

— У Сэма была причина на то, чтобы пойти сегодня к Дому Круглого стола, — сказал Питер. — Нельзя допускать, чтобы скорбь по нему заслонила причины, по которым он пошел туда, — причины его гибели. Никому из нас не позволено увязнуть в жалости к самому себе, Грейс.

— Вы знаете, что есть люди, которые сегодня вечером будут радоваться тому, что он мертв? — вскричала Грейс. — Будь они прокляты!

— Вот так уже лучше, — сказал Питер. — Выпейте свой кофе.



Позднее.

Внезапно на них обрушился шквал телефонных звонков. Люди знали, что Грейс вернулась от Дома Круглого стола. Новость уже передали по всем телеканалам и по всем радиостанциям. Некоторые из звонивших были близкими друзьями; некоторые — незнакомыми людьми, занимающими видное положение, включая высокопоставленных чиновников правительства штата; некоторые принадлежали к той категории незнакомых честолюбцев, которые надеялись каким-то образом прибавить себе весу при помощи трагедии Грейс; нашлось двое безымянных, которые позвонили — анонимно и злобно, — чтобы позлорадствовать.

После первых двух-трех звонков Питер принялся на них отвечать.

И внезапно Грейс расхотелось, чтобы он ушел. Что-то подсказывало ей, что пока она недостаточно сильна, чтобы справиться с одиночеством. Он же понял это с самого начала. Впоследствии те часы, которые он провел там, вспоминались ей в виде разрозненных эпизодов. Кажется, была волна невыносимой боли, накрывшая все. Потом он вроде бы сидел на противоположном от нее конце дивана, покуривая свою трубку, потягивая выпивку и разговаривая о Сэме или о себе. Он производил впечатление старинного ее друга, а ведь она до этого вечера никогда его не видела.

Она помнила, как Питер говорил: «Сэм ненавидел войну, но он был первоклассным солдатом. Я могу за это поручиться. Семь месяцев мы провели вместе в составе подразделения командос в Корее. У большинства из нас случались тяжелые минуты, и я предполагаю, что Сэма они тоже не миновали. Но он никогда не допускал, чтобы мы об этом узнали. Его дух — вот на чем мы держались».

Она думала, что никогда уже больше не станет есть, но в какой-то момент появился холодный цыпленок и зеленый салат. Сара Лорд их приготовила, а Питер подал на стол. К своему удивлению, она обнаружила, что это как раз то, что ей нужно.

Как раз за едой он заговорил о себе. Он вернулся из Кореи и стал решать задачу, как стать одним из самых известных журналистов и обозревателей современности. Потом была катастрофа: хохочущие хулиганы спихнули его с горной дороги на лыжной базе в Вермонте вместе с его отцом, ехавшим в качестве пассажира; ужасное кувыркание в покореженной машине вниз по склону, пламя и смерть его отца. Черная депрессия, когда он обнаружил, что потерял ногу. Как он отгородился от мира и своих друзей. И как, в конечном счете, он научился жить с этим. Она вспомнила, как он постукивал по своей правой большой берцовой кости чашеобразной частью своей трубки. Она издавала полый звук.

— Вот она, — сказал он ей. — Алюминий и пластик с какими-то таинственными пружинами и шарнирами, благодаря которым она действует почти так же эффективно, как настоящая. — Она вспомнила, как его красивое лицо помрачнело. — Это было бессмысленно — совершенно несравнимо с тем, что случилось сегодня, но настолько же бессмысленно. Когда я снова пошел, я затеял что-то вроде личного крестового похода. Он имел своей целью поиск двух хохочущих мерзавцев, которые спихнули меня и моего отца с той горной дороги — просто ради забавы. Я так и не нашел их, но я погрузился в душевное состояние, которое нужно было преодолевать, — душевное состояние, в котором, к сожалению, не обращаешь внимания на насилие, совершаемое ради забавы, когда терпимо относишься к атмосфере, в которой дети могут нападать с ножом на своих учителей в нью-йоркской школе, которая поощряет вандализм и безнаказанный террор и убийство президента — или Сэма Минафи.

Она вспомнила, как поймала себя на мысли, что он, наверное, понял бы то, что она пыталась сказать там, в здании суда Уинфилда: «Не было бы на этом свете никаких олденов Смитов без генерала Уидмарка».

— Вы хотите, чтобы я ушел? — спросил он через некоторое время после того, как они закончили обед.

— Нет!

Она почувствовала, как ее стало одолевать какое-то бессилие, но теперь она не хотела быть одна, для нее было невыносимо очутиться в комнате за этой закрытой дверью, где ей предстояло спать.

А потом она вспомнила, как открыла глаза и поняла, после секундного недоумения, что спит на диване, укрытая легким хлопковым одеялом, взятым из ее бельевого шкафа.

И тут же вспомнила про Сэма, и негромкий, сдавленный вскрик вырвался из ее горла. Она повернула голову и увидела Питера, сидевшего в большом кресле в нескольких футах от нее. Позади него она увидела сероватый свет раннего утра в окне. Невероятно, но она проспала всю ночь.



Для Питера это была долгая ночь.

Грейс заснула, почти что оборвав фразу на полуслове. Это было так, как будто природа вдруг взялась за исцеление этой потрясенной, придавленной горем женщины, проявив милосердие как раз в тот момент, когда она могла разлететься на тысячу не поддающихся спайке осколков.

Жизнь, как вывел для себя Питер, управляется совокупностью совпадений. Вы находитесь в определенном месте в определенное время и в результате оказываетесь вовлеченными в то, чего избежали бы, если бы находились где-то еще. Питер находился в Бостоне по заданию Фрэнка Девери, главного редактора «Ньюс вью» и своего босса. Он только-только покинул Бостон и вырулил на автостраду Новой Англии, когда услышал по радио в «ягуаре» известие об убийстве Сэма Минафи. Его первым и единственным желанием, порожденным внезапной вспышкой ярости, было рвануть прямиком в Уинфилд. Это заняло бы у него около трех часов, если бы он гнал «ягуар» на предельной скорости, которую позволяла развить автострада. Если бы место гибели Сэма не находилось как раз на линии заранее запланированного Питером маршрута, он, возможно, не стал бы проявлять инициативу и оказывать какую-либо помощь вдове Сэма.

В Корее Питер и Сэм Минафи стали настолько близки, насколько это возможно между двумя мужчинами. Оба они ненавидели то, что делали, но оба они делали это в высшей степени хорошо.

Их душевные состояния перекликались между собой, их мысли перекликались между собой. Они понимали, без сентиментальных прикрас, что это та дружба, которая протянется сквозь времена, на которую можно полностью положиться в любой исключительной ситуации. Но после войны жизнь развела их в разные стороны. Сэма ждала его работа в университете, а Питер поселился в своей квартире в нью-йоркском Грэмерси-парке[1], чтобы сделать карьеру репортера-публициста. Они встречались один-два раза в год, Сэм проводил вечер с Питером в игорном клубе, Питер уезжал за город на уик-энд, чтобы поиграть с Сэмом в гольф.

Потом их разлука приобрела более законченный характер. Сэм взял отпуск, чтобы отправиться в Африку с Корпусом мира, а несколько недель спустя случилась личная катастрофа Питера. Спустя месяцы от Сэма пришло письмо. Он только-только узнал о несчастном случае, произошедшем с Питером. Конечно, Питер не писал ему об этом. Письмо Сэма стало одним из тех стимулов, которые помогли Питеру собраться с духом, чтобы подняться с пола и снова зажить полноценной жизнью.

После двухгодичного отсутствия Сэм приехал домой. Однажды вечером он неожиданно нагрянул на квартиру Питера. Это был новый Сэм, человек, витавший в облаках. Он был женат. Грейс прямо с корабля отправилась навестить свою семью в Мидуэсте. Сэм собирался отправиться за ней следом через пару дней, после того как подыщет для них жилье в университетском городке.

Питер не помнил, чтобы мужчина когда-нибудь с таким воодушевлением говорил о женщине — так, как Сэм о Грейс. Она была совершенство, венец творения. Сэм говорил о ее физической красоте, ее сексуальном великолепии. В этих разговорах не было ничего дешевого. Это был любовный рассказ о чуде, в существование которого Сэм просто не мог поверить. Когда Грейс вернулась в северо-восточную часть страны, первое, что стояло на повестке, — это ее знакомство с Питером. Сэм пообещал, что Питер своими глазами увидит — Грейс невозможно описать. Нужно было знать ее, ощущать ее тепло, слышать ее смех, испытать на себе ее непосредственность и полное отсутствие ложной стыдливости.

Совпадение, или судьба, называйте как хотите, воспрепятствовали этой встрече. Питера командировали во Вьетнам от «Ньюс вью». Вся страна зачитывалась его репортажами из этой адской дыры.

Чуть менее месяца назад Питер вернулся домой. «Ньюс вью» наседал на него, требуя специальных репортажей. Книгоиздатель хотел ускорить работу по Вьетнаму. Питеру ничего этого не хотелось, но его каким-то образом убедили, что таков его долг перед общественностью — рассказать им, чему его научили месяцы, проведенные в Азии.

Так что был лишь телефонный звонок Сэму, который, похоже, заработал себе кучу неприятностей в университете из-за защиты инакомыслящего профессора. Сэм поинтересовался, не желает ли Питер выступить с речью на студенческом форуме в университетском городке.

— К тому же пора тебе познакомиться с Грейс! — добавил Сэм.

— По-прежнему на высшем уровне? — спросил Питер.

— Когда ты с ней познакомишься, то, возможно, сумеешь ответить на извечный вопрос «что такое „высший“, — подзадорил Сэм.

— Мне нужно съездить в Бостон. Возможно, на обратном пути.

Кажется, речь шла о том дне, на который Сэм планировал марш к Дому Круглого стола.

— Я думаю, мы вернемся к вечеру. Я надеюсь! — сказал Сэм. — Сделай остановку в пути.

— Обещаю, — ответил Питер.

И вот он познакомился с Грейс, но не с той Грейс, о которой слышал. Можно было лишь догадываться, какой она была прежде. Это было все равно что смотреть на покореженный «роллс-ройс» на кладбище старых автомобилей. Она была деформирована ударом, утратила свой блеск; мотивы, побуждающие ее жить, испарились в один миг. Инстинкт Питера подсказывал ему, что если ее оставить одну, дав окончательно распасться на кусочки, то даже «вся королевская рать» не сможет собрать ее воедино. Сэм, как он знал, страстно хотел, чтобы кто-то предпринял попытку ее спасти.

Он все говорил, и говорил, и кормил ее, и добивался, чтобы она немного выпила, и наблюдал, как тяжелеют ее веки, и, наконец, с облегчением увидел, как она заснула. Он осторожно завел ее ноги на диван и укрыл одеялом. Потом снял телефонную трубку с рычажка, чтобы прервать звонки, и устроился в кресле с высокой спинкой напротив нее. Она проспала всю ночь. Он так и не сумел вздремнуть. К тому времени, когда она открыла глаза — очень ранним утром, он точно знал, что ему делать с Сэмом Минафи.



— Вы остались! — сказала Грейс, когда окончательно проснулась.

— А как же?

Ее глаза обратились на закрытую дверь спальни.

— Ах, Питер! — вздохнула она.

— Мне придется уехать, — сказал он будничным тоном, — но, прежде чем я это сделаю, я хочу поговорить с вами о том, что я наметил. Хотите подкрепиться? Когда вы будете готовы, я принесу вам кофе.

Она снова посмотрела на закрытую дверь и слегка поежилась.

— Вам это нужно, — тихо сказал он. — Вам сегодня придется иметь дело со многими людьми. Помните, вы — Грейс Минафи, женщина Сэма. Вам следует общаться с ними в его манере.

Она откинула хлопковое одеяло и встала.

— Спасибо, что напомнили, — сказала она. — В холодильнике есть фруктовый сок.

Она взяла одеяло, прошла прямо к двери спальни и без колебаний вошла внутрь.

— Молодчина, — сказал Питер вполголоса.

Как бы там ни было, она нашла в себе мужество сделать первый шаг в то, что должно было стать для нее новым миром.

Глава 3

Было трудно описать атмосферу в Уинфилде, штат Коннектикут, на следующий день после убийства Сэма Минафи. Сидя в своем белом «ягуаре» с опущенным верхом, у офиса «Уинфилд джорнал», еженедельной газеты, Питер спрашивал себя — а что, если это просто его воображение, его собственная эмоциональная сопричастность создавали ощущение напряженности, которой на самом деле и в помине не было.

День был погожий, небо — высокое, чистое и голубое. Горожане, казалось, занимаются своими делами в полном соответствии с нормальным порядком вещей. Никто не выказывал чрезмерного интереса к белому «ягуару», за исключением двух маленьких мальчишек, которые явно были любителями спортивных машин. Внешне городок был спокойным и расслабленным. Кровь Сэма Минафи была тщательно смыта со ступеней парадного входа в Дом Круглого стола. Участники вчерашнего марша ушли. Не было никаких признаков того, что пережитый момент ужаса наложил хоть какой-то отпечаток на город. Но Питера преследовало ощущение, что из-за закрытых дверей и зашторенных окон за ним наблюдают.

За ним совершенно открыто наблюдали также из-за зеркального стекла окна газетной редакции. Низенький толстый человечек с серо-стальными волосами и мальчишеским, почти как у эльфа, лицом не делал из своего занятия никакого секрета. Он стоял у окна, выскребая чашеобразную часть обугленной трубки ржавым перочинным ножом, не сводя с Питера любопытных карих глаз.

Питер вылез из машины и зашел в офис.

Маленький толстый человечек выбивал трубку в пепельницу на своем письменном столе и натужно дул в забившийся черенок.

— Чем могу быть полезен? — спросил он.

— Возможно, это поможет, — сказал Питер.

Из кармана своего летнего твидового пиджака он достал маленький кожаный футляр с инструментами для трубки из нержавеющей стали.

— Вот спасибо, — обрадовался толстяк. Он отвинтил черенок трубки от чашеобразной части и поводил длинным остроконечным приспособлением в том месте, где было забито. Он снова дунул и просиял от счастья. Сложив инструмент для трубки, он засунул его в футляр и отдал Питеру. — Я — Дэн Сотерн, владелец и редактор, рекламный менеджер, рассыльный на полставки и привратник этого великолепного заведения.

— Я — Питер Стайлс, — сказал Питер.

Карие глаза просияли.

— Ага! — сказал толстяк. — «Ньюс вью»?

Питер кивнул.

— Я — ваш почитатель, — сказал Дэн Сотерн.

— Мне лестно это слышать.

— Жаль, что мы не можем позволить себе перепечатывать ваши публикации. Не то чтобы у вас тут был легион горячих сторонников. Мы несколько консервативны для той линии, которую вы проводите, но едва ли не каждый читает то, что вы пишете, и с удовольствием негодует на ваш счет.

— Как говорится, единственное, что имеет значение, — это чтобы мое имя писали правильно, — сказал Питер.

— Присаживайтесь, — пригласил Дэн Сотерн, показывая на стул возле своего письменного стола. — Надеюсь, у вас найдется время поболтать со мной. Я не так уж часто общаюсь с людьми с другой стороны.

— С другой стороны чего?

Дэн Сотерн засмеялся и принялся набивать свою трубку из рваного пластикового пакетика.

— Это домашний стадион команды генерала Хэмптона Уидмарка, — сказал он. — Мы здесь, знаете ли, смотрим на государственного секретаря как на коммунистического агента.

— Но не вы?

— Я только печатаю новости, — потупился Дэн.

— Наподобие вчерашних новостей?

Маленький толстый человечек вновь опустил веки.

— Это еженедельная газета, мистер Стайлс. Моя газета выйдет в четверг, через два дня. К этому времени то, что случилось здесь, перестанет быть новостью для кого-либо. Они смотрели это по телевидению. Они видели фотографии в нью-йоркских газетах, а также в газетах Хартфорда и Нью-Хейвена. К тому времени, когда я этим займусь, это будет представлять примерно такую же важность, как отклики общественности на предстоящий слет пожарных.

— Но это хорошая тема для редакционной статьи, — предположил Питер.

— О, я написал редакционную статью, как вы и предлагаете, — сказал Дэн. — И порвал ее. Отвел душу, но без свидетелей. Для печати это не годится.

— Вы говорили, что вы — владелец газеты, — напомнил Питер. — Разве вы не можете напечатать то, что вам хочется?

— У меня закладная в уинфилдской трастовой компании, — объяснил Дэн. — Председатель совета директоров — генерал Хэмптон Уидмарк. Я выплачиваю долги, публикуя местную рекламу. Президент торговой палаты — генерал Хэмптон Уидмарк. Я также зарабатываю кое-какие деньги на случайных заказах, например печатаю ежедневные меню для уинфилдского мужского клуба. Председатель комитета клуба — генерал Хэмптон Уидмарк.

— Генералу не понравилась бы ваша редакционная статья?

— Она бы его испепелила, — сказал Дэн. Он поднял свои веки. — Коллеге-газетчику особенно нечем восхищаться в этом заведении, мистер Стайлс. Но, сдается мне, даже «Ньюс вью» осторожничает на каждом шагу.

— Мы выходим из положения, предоставляя равное место для выражения различных точек зрения, — сказал Питер. — Объективность — вот наш девиз.

— И вы приехали в Уинфилд, чтобы проявить объективность по поводу вчерашнего? — спросил Дэн.

— Что-то в этом роде.

— Что касается фактов, то тут по поводу вчерашнего и выяснять-то нечего, Питер, — сказал маленький толстый человечек. Он поднес допотопную кухонную спичку к чашеобразной части своей трубки, и она благополучно раскурилась. — Об этом говорилось по телевидению и радио, подробности напечатаны в сегодняшних газетах. Вы можете рассуждать на тему маршей протеста так или иначе, и вы можете рассуждать на тему безнаказанного насилия, но факты просты, и все они лежат на поверхности.

— Так ли это?

— Безусловно. Этот парень, Смит, который стрелял, — из местных. Я знал его с того дня, как он родился. Мне доводилось видеть его в одной из этих проволочных тележек для покупок в супермаркете, сосущим леденец на палочке, пока его мать флиртовала с мясником. Я видел, как он растет. Отец — пьяница. Мать спала с каждым, кто попросит. Начать с того, что ребенок был нежеланным и, возможно, его отец не был его настоящим отцом. Он никогда не блистал умом. С горем пополам окончил начальную школу, потому что наша система образования лишена всякого смысла. Мы переводим детей из одного класса начальной школы в другой, независимо от их успеваемости. Средняя школа оказалась этому парню не по плечу, и его отчислили. Вечно влипал в истории. Список правонарушений в подростковом возрасте длинный, как ваша рука, — мелкие кражи, вандализм, подглядывание за купальщицами. Никчемная маленькая вошь. Если вы из тех, кому жаль вшей, то вы его пожалеете. Не его вина, вы скажете. Но если вы достаточно долго называете кого-то вошью, ему приходиться сделать нечто, чтобы продемонстрировать свое я, чтобы и на него обратили внимание. В этом причина правонарушений в подростковом возрасте, и этим объясняется вчерашнее.

— Не совсем так, — возразил Питер. — Кто научил его ненавидеть таких людей, как Сэм Минафи?

Ясные карие глазки замигали.

— У нас тут есть специальные летние курсы ненависти, — сказал Дэн. — Но это тема, выходящая за рамки Уинфилда, Питер. Как много вам известно об Армии за исконную Америку?

— Недостаточно, — признался Питер.

— Летний лагерь находится здесь, в Уинфилде, — сухо сказал Дэн. — Дом Круглого стола является красивым фасадом для его патриотической агитации.

— Давайте не будет отклоняться от темы, Дэниел, — предложил Питер. — Давайте еще немного потолкуем об юном Олдене Смите.

— Да тут и толковать-то особо не о чем, — сказал Дэн, кладя свою трубку. — Похороны — в пятницу. Насколько я понимаю, лейтмотивом надгробной речи станет мягкая укоризна по поводу стрельбы по людям средь бела дня и горячее выражение признательности Всевышнему за то, что он сохраняет и поддерживает истинный патриотизм в сердце даже такого невзрачного представителя молодой Америки, как Олден Смит.

— Священник скажет, что со стороны этого парня было актом патриотизма — убить Сэма Минафи? — недоверчиво проговорил Питер.

— Говорю вам, никакого одобрения убийства. Но мы благодарим Бога за тех, у кого есть мужество ненавидеть коммунизм.

— Как удалось парню, вооруженному винтовкой, так близко подобраться к Сэму Минафи? — спросил Питер. — Насколько я понимаю, полиция штата вышла на улицы в полном составе.

— Они находились там не для того, чтобы защищать вашего друга Минафи, Питер. Полагаю, он был вашим другом?

— Да.

— Они находились там, чтобы защищать нас от него, — сказал Дэн. — Если бы один из участников марша имел при себе винтовку, его бы заметили и остановили в пяти милях от города. У нас здесь уже пять недель не шел дождь — и вчера стояла такая же ясная погода, как сегодня, но Олден Смит был одет в дождевой плащ и прятал под ним винтовку.

— Кто убил его?

— Похоже, этого не знает никто, — сказал Дэн. — Но я могу строить обоснованные догадки по поводу того, кто этого не делал.

— Попробуйте, — сказал Питер.

— Это не был кто-то из друзей Минафи, а иначе его бы арестовали и устроили бы ему довольно тягостную встречу с капитаном Уолласом.

— Кто-то из местных.

Дэн кивнул.

— И все это старательно игнорируется. Расследование могло привести к опознанию этого человека друзьями Минафи. Это, видимо, обернулось бы конфузом. Вы сделали какие-нибудь умозаключения, Питер? Так, часть толпы, которая располагалась близко к Минафи, почти сплошь состояла из его друзей. Но молодой Смит пробрался туда, а следом за ним — и его убийца.

Питер не отрываясь смотрел на маленького редактора газеты.

— Кто-то знал, что это случится, — сказал он.

— Просто еще одна основанная на фактах догадка, — согласился Дэн.

— И вы собираетесь оставить все как есть? — поинтересовался Питер суровым голосом.

— Ну, воздайте мне должное за мою подсказку, — сказал Дэн.

Он отвел взгляд от Питера.

— У меня столько же храбрости, сколько у мыши. Может быть, вы бы это поняли, если бы дожили до шестидесяти, так и не обеспечив себя как следует по прошествии всех этих лет.

— Откуда бы вы начали, если бы у вас хватило храбрости? — спросил Питер.

— Не сыпьте соль на рану, приятель, — сказал Дэн. Он взял свою трубку, зажег ее и раскурил. — Есть две отправные точки, обе не слишком многообещающие. Вы можете начать со Смита. Его семья распалась. Насколько мне известно, у парня не было никаких близких друзей. И мама и папа враждебно отнесутся к вопросам. Я не могу представить, чтобы парень доверял им свои тайны. Ни тот ни другой наверняка не испытывали ни малейшего интереса к маршу протеста Сэма Минафи или кампании генерала против красной угрозы. Единственный интерес папы — изыскать способ, как бы раздобыть несколько целковых на необходимую дозу спиртного. Единственный интерес мамы — побеспокоиться о том, чтобы не тратить время в постели с теми, кто не в состоянии дарить необходимые маленькие предметы роскоши. По-моему, это Джонатан Свифт сказал, что писателям и шлюхам нужно платить вперед, чтобы поддерживать у них хорошее расположение духа? Нет, семья Смита и практически отсутствующие дружки Олдена представляются мне тупиковым направлением.

— А ваша вторая отправная точка?

Карие глаза Дэна Сотерна глядели мимо Питера вдаль.

— Я могу предположить, что кто-то разговаривал с этим придурковатым дитятей, может быть, давным-давно предвидя, что однажды он может пригодиться. Эдакое евангелие от святого Уидмарка! Однажды, когда настанет подходящий момент, маленький Олден сможет стать героем. Папа с мамой еще поймут, что уж этим-то мальчиком им не стоило пренебрегать. Горожане поставят ему памятник на загородной лужайке. И наконец ожидаемый миг настал. Враг двинулся маршем на город. А великого человека, генерала, критиковали по всей стране за его позицию в отношении университетского профессора-вольнодумца. То был момент для того, чтобы стать героем. Представляю, как парня могли загипнотизировать такого рода разговорами. Он так и не понял, что его используют, и уж тем более ему и в голову не пришло, что после того, как он убьет, ему не дадут заговорить.

— А кто выступил в роли гипнотизера? — спросил Питер.

— На этот счет я даже не смогу предложить вам каких-либо догадок, — сказал Дэн. — Участники армии генерала не болтают лишнего. И если бы я попытался просунуть ногу в дверь, они бы ее отрубили.

— У меня несокрушимые ноги, — мрачно пошутил Питер.

— Я слышал об этом, — сказал Дэн. — Вам это может пригодиться. Позвольте дать вам один совет, Питер. Генерал Уидмарк — большая шишка здесь, в Уинфилде, как я вам уже говорил. Некоторые из нас ненавидят его до глубины души, но он сделал для города много хорошего. Его жена восстановила Дом Круглого стола, и это обеспечивает большую деловую активность. Что бы ни думали местные о его политических взглядах, они обязаны ему тем, что он и его жена сделали для Уинфилда. Но все это второстепенно. Он — председатель совета попечителей в университете, с этого все и началось — с акции совета. АИА имеет свои филиалы едва ли не в каждом штате США. Они не допустят, чтобы им навредило то, что случилось здесь вчера. Они обратят это себе на пользу, а уж никак не во вред. Попробуйте доказать, что Смита использовали как орудие АИА, — и вас обложат со всех сторон. Один человек не в состоянии сражаться с целой армией, Питер, а у генерала, в буквальном смысле, есть армия.

— Я могу говорить от лица армии настолько же большой, как армия генерала, — возразил убежденно Питер. — Армии порядочных людей.

— Но они не организованы, — объяснил Дэн. — Пока вы будете трубить тревогу, организованная армия прихлопнет вас, как муху на сахарнице. Есть одна вещь, которой я не жду от вас, Питер.

— Это какой же?

— Я не жду от вас наивности, — сказал Дэн. — Ваш друг Минафи был наивен. Он рассчитывал выиграть сражение красивыми фразами и героическими жестами. Эти времена миновали, дружище. Дни рыцарей в белых доспехах канули в Лету, если не считать рекламы туалетного мыла. Любой восьмилетний ребенок, который смотрит телевизор, скажет вам, что в наши дни вы побеждаете в сражении только при помощи огнестрельного оружия, технических приспособлений, машин и организованного насилия. Попробуйте сражаться с современным злом при помощи правды и нравственности, благородства целей и ясного изложения фактов, и враги помрут со смеху, забивая вас насмерть.

— Это довольно цинично, — сказал Питер.

— Такова моя благородная речь на этот день, — сказал Дэн. — Мой совет таков. Если вы хотите сражаться с АИА при помощи статей в «Ньюс вью» — валяйте. Они навесят на вас ярлык коммуниста — только и всего. Но попытайтесь поиграть в детектива и повесить убийство на одного из молодчиков генерала, и вы станете погрустневшим и помудревшим молодым человеком — если доживете до того времени, когда сможете воспользоваться своей новообретенной мудростью.

— А вы не присоединитесь ко мне?

— У меня гораздо меньше того, ради чего стоит жить, чем у вас, — сказал Дэн, — и все же я хочу пробежать всю свою дистанцию. Нет, благодарю вас, и сами тоже не будьте болваном.



Было около четырех часов пополудни, когда Питер вышел из кабинета Дэна Сотерна. На затененной деревьями Главной улице Уинфилда было жарко как в духовке. Вернувшись к припаркованному «ягуару», Питер увидел молодого человека со светлыми волосами, стриженными ежиком, непринужденно облокотившегося о передний бампер. Он наблюдал за Питером с каким-то спокойным интересом.

— Питер Стайлс? — спросил он, когда Питер приблизился к нему.

— Да.

— Я — Чарли Биллоуз, — представился блондин. На нем были линялые хлопчатые слаксы и мятый полосатый пиджак поверх белой майки. Когда он говорил, сигарета в уголке его рта покачивалась вверх-вниз. В его голубых глазах читалось веселое возбуждение. — Купить вам выпивку?

— С чего это вы станете покупать для меня выпивку? — спросил Питер.

— А я думал, что вы знаете, кто я такой, — сказал Чарли Биллоуз. — Друг Сэма. Я был здесь вчера. Я отвез Грейс домой. Я думал, она упоминала обо мне.

— Возможно, упоминала. У нас было много других тем для разговора, более запоминающихся.

Биллоуз усмехнулся.

— Полегче, — сказал он. — Я — друг. По-моему, я знаю, зачем вы здесь, и мне хотелось бы купить вам выпивку. Возможно, я вам пригожусь.

— Я собирался поискать место, где можно остановиться, — сказал Питер.

— «Уинфилд-Армс», как раз в этом квартале, — подсказал Биллоуз. — Часть проекта Эммы Поттер по восстановлению Уидмарка. «Армс» ведет отсчет от революционных времен. Он также приносит быстрые деньги Эмме Поттер, которая обладает даром превращать все в золото. Там вы разместитесь с комфортом, к тому же у них имеется симпатичный бар, где я могу угостить вас.

— А почему бы и нет? — согласился Питер.

В «Уинфилд-Армс», в полном соответствии с рекламой, с большим вкусом сочетались модерн и старина: низкие потолки, прочно сработанные американские предметы антиквариата, огромные очаги с жаровнями, камины в вестибюле и бар, обшитый дубовыми панелями. Питеру отвели номер на втором этаже, выходящий окнами на Главную улицу. Сантехника была ультрасовременной; кровать с балдахином, туалетный столик и кресла, мягко поблескивающие от налета времени.

Питер выложил вещи из чемодана и присоединился к Чарли Биллоузу в баре. Биллоуз уже попивал свое «дайкири»[2] с мороженым. Питер заказал виски со льдом.

— Вы участвовали в марше Сэма? — спросил Питер.

Биллоуз кивнул.

— Я — доцент в университете, политические науки. Вероятно, мне следовало сказать «был» после вчерашнего. У меня такое чувство, что совет попечителей может предпринять акцию против преподавателей, которые участвовали в марше. Сэм… Сэм был моим идолом. — В молодом голосе зазвучала горечь.

— Он был замечательным человеком. Мы воевали вместе, — сказал Питер.

— Вы собираетесь написать материал о нем для «Ньюс вью»?

— Не совсем так, — сказал Питер, нахмурившись. — Я собираюсь написать материал о случившемся. «Анатомия убийства» — так это можно было бы назвать. Материал о том, что создает климат для убийства.

— Вы называете это убийством?

— Да.

— Потому что так оно и было, — сказал Биллоуз, наклоняясь вперед. На его скулах заиграли желваки. — Я стоял не более чем в пяти футах от того чокнутого парня. Я никогда не прощу себе того, что не насторожился из-за его дождевого плаща.

— Так, значит, вы видели, как он был убит, — я имею в виду того парня?

— Нет, — сказал Биллоуз. — Я услышал выстрелы и увидел, как у Сэма исчезло лицо! — Он обрушил своей кулак на стол с такой силой, что подпрыгнули стаканы. — Я видел боковым зрением парня и как кто-то потянул на себя его винтовку, а потом я побежал к Сэму. Инстинктивно… мне подумалось, что я там нужен. Я слышал, как у меня за спиной кричит парень, но я не оглянулся. Я хотел пробраться к Сэму.

Питер ждал. Бар был оборудован кондиционером, но по лицу Биллоуза бежали тонкие струйки пота.

— Конечно, я ничего не мог сделать для Сэма. Он умер от первого же выстрела. Второй лишь еще больше его изуродовал. Но… но я вот как считаю. Я знал почти всех людей, стоявших неподалеку от парня. Они были участниками марша. Они были моими друзьями — моими студентами. Я разговаривал с ними. Человек, который забил парня насмерть, не был одним из нас. Он сделал дело, бросил винтовку, и ускользнул в суматохе.

— А описание?

— Их с полдюжины, — горько улыбнулся Биллоуз. — Вы знаете, как это бывает в такие моменты. Он был высоким, низеньким, толстым, тощим, светлым, смуглым мужчиной… Полиция пальцем не пошевелила, чтобы его отыскать. У меня есть версия. Я думаю, парня распаляли до того состояния, когда его можно было уговорить убить Сэма, а потом заставили замолчать. Если бы тот человек не смылся, ему все равно ничего бы не грозило. Никто не стал бы предъявлять ему серьезное обвинение. Он прикончил убийцу. Я думаю, что это было спланированное убийство.

— Значит, нас трое, — сказал Питер.

— Трое?

— Редактор местной газеты.

— Он поможет?

— Нет.

— Боится?

— Да.

— Пожалуй, я его не виню.

— Вы действительно думаете, что организация генерала Уидмарка настолько опасна? — спросил Питер.

— Это Бодлер, ведя речь о Французской революции, сказал: «Сегодня я почувствовал, как меня обдало порывом ветра, поднятого крыльями безумия». Я занимался изучением таких организаций, как АИА, и они здорово меня напугали, — признался Биллоуз. — Меня можно бы назвать экспертом по экстремистским группам, и я давным-давно перестал над ними посмеиваться.

— Насколько обоснованны ваши суждения?

— Вам нужны факты? — Лицо Биллоуза стало суровым, словно высеченным из камня. — Общество Джона Берча в своем памфлете «Время пришло» раструбило доверчивым массам весть о том, что «Вашингтон взят!». Под этим мы подразумеваем, что наше федеральное правительство сейчас в полной мере подвержено влиянию коммунистов. Сенатор от штата Айдахо Фрэнк Черч рассказывает о своем друге, распорядителе благотворительных фондов штата. Однажды вечером он пришел домой и обнаружил недвусмысленные надписи, выведенные красной краской на почтовом ящике; слова «ПРОКЛЯТЫЕ СОЦИАЛИСТЫ», намалеванные на столе, что стоит на лужайке; люстры в доме и окна, до которых детям не дотянуться, тоже разукрасили в ярко-красный цвет. Вы знаете, что сделало этого человека врагом экстремистов? У него в окне была фотография президента Соединенных Штатов!

— Отдельный пример психоза, — сказал Питер.

— Вы так считаете? Я могу объяснить вам, почему ваш приятель редактор боится. Один конгрессмен-демократ критиковал Общество Берча в стенах законодательного собрания. Редактор, республиканец из его родного городка, поддержал конгрессмена в редакционной статье. На следующее утро редактор обнаружил свою машину с красной свастикой, намалеванной на дверце, изрезанными шинами и сахаром в бензобаке. Позднее женский голос сообщил ему по телефону: «В прошлый раз это была ваша машина, в следующий раз это будет ваш дом!»

— Не отвечающие за свои поступки дети, — обронил Питер.

— Вроде Олдена Смита! — сказал Биллоуз. — Вам нужны цифры? На прошлых выборах эти организации для сумасшедших собрали в полтора раза больше денег, чем обе политические партии. Их двадцать крупнейших изданий могут похвастаться тиражом свыше миллиона экземпляров. Их пропагандистская сеть образует гигантскую паутину. У них выходит в эфир семь тысяч радиопередач каждую неделю. Его преподобие Карл Макинтайр вещал в 1958 году с одной-единственной радиостанции. Он обвинил Национальный совет Церквей — методистов, пресвитериан и двадцать девять других конфессий — в том, что те действуют заодно с коммунистами в расовом конфликте. Сегодня та лавина пожертвований, которые он выманивает у легковерных слушателей, обеспечивает ежедневное вещание на 617 радиостанциях. Ну как — напугал я вас хоть сколько-нибудь?

— Если это соответствует действительности.

— Это соответствует действительности. Роберт Б. де Пью, лидер минитменов, утверждает, что завербовал в свою секретную армию более двадцати пяти тысяч «патриотов». В своем обращении после выборов, на которых правые радикалы потерпели поражение, де Пью сказал своим приверженцам: «Надежды миллионов американцев на то, что коммунистическую волну можно остановить избирательными бюллетенями, а не пулями, обратились в прах. Если вы ВООБЩЕ собираетесь покупать огнестрельное оружие, ПОКУПАЙТЕ ЕГО СЕЙЧАС… Формируйте секретную команду минитменов. Это лучшая гарантия для вас, что кто-то, не мешкая, начнет действовать, чтобы помочь оградить вашу свободу в ту пору, когда вас неожиданно недосчитаются!» Экстремисты? Фанатики? Но тут не до смеха, Стайлс. Если это получит дальнейшее распространение, еще несколько миллионов заразятся лихорадкой страха. И генерал Хэмптон Уидмарк со своей Армией за исконную Америку находятся в эпицентре этого безумия. Проверьте, я могу подтвердить документально каждое сказанное вам слово. Я сделал своим хобби собирание их литературы.

— У вас есть материалы на Уидмарка?

— Вагон и маленькая тележка, — сказал Биллоуз.

— Могу я на них взглянуть?

— Завтра я возвращаюсь в университет, на похороны Сэма. Приходите, и я предоставлю в ваше распоряжение свои досье.

Питер помолчал какой-то момент. Он почувствовал, как странный холодок пробежал у него по спине.

— Как вы считаете — вы опознали бы человека, который убил Олдена Смита, если бы увидели его?

Биллоуз пожал плечами.

— У меня в голове нет его зрительного образа, — ответил он. — Но если бы я увидел его, возможно — только возможно, — что я бы на него среагировал. — Он усмехнулся совсем невесело. — Мы пришли сюда вчера, чтобы протестовать против того, что университетскому профессору затыкают рот, чтобы решительно провозгласить право на инакомыслие. Ирония судьбы, правда? Потому что согласно тому же самому принципу мы не можем отрицать право уидмарков, и де пью, и макинтайров, и берчей на инакомыслие и распространение их отравы.

— Но убийство — это все-таки нечто другое, — сказал Питер.

— Да неужели? — Биллоуз уставился на свой пустой стакан. — На юге вот уже сотня лет как открыт сезон охоты на негров. Вы могли безнаказанно убить негра, потому что не было суда присяжных, который бы признал вас виновным. Если Уидмарк и ему подобные будут достаточно эффективно распространять свою отраву, то настанет день, когда вы сможете прикончить любого, на кого решите навесить ярлык коммуниста, — и это вам сойдет с рук. Вы знаете, что, если установить личность человека, который убил Олдена Смита, это не принесет особой пользы. Он убил убийцу. Ему будут аплодировать. Единственная причина, по которой он не вышел вперед и не поклонился, — та, что он не хочет, чтобы его расспрашивали относительно каких-либо прошлых контактов со Смитом.

— Довольно мрачную картину вы нарисовали, — сказал Питер. — Вас послушать, так и вовсе бесполезно пытаться что-то предпринять.

Биллоуз подался вперед.

— Вы можете кое-что сделать, — сказал он. — Вы можете задержаться здесь, не для того, чтобы раскрыть убийство, а чтобы снять крышку с выгребной ямы. У вас есть репутация как у репортера. Вас нельзя высмеять в суде. Но, прежде чем вы решите предпринять такое, вам лучше напомнить самому себе, что фанатизм не остановится ни перед чем. Они остановят вас, если пронюхают, что вы затеваете. Не рассчитывайте на их страх перед законом. Не рассчитывайте на защиту полиции. И не надейтесь, что коварный удар нанесут не в спину…

— А вы не слишком-то воодушевляете меня на дальнейшие действия, — сухо заметил Питер.

Рот Биллоуза шевельнулся в кривой усмешке.

— Если я только не совсем в вас ошибался, то я уже вас воодушевил, — сказал он.

Глава 4

Неожиданно для себя Питер нашел Дом Круглого стола и представление «Звук и свет» очень трогательными. В послеобеденное время и ранним вечером, на следующий день после убийства Сэма Минафи, это место было наводнено туристами.

Питер сомневался в том, что многие из них приехали лишь для того, чтобы поглядеть на этот красивый дом с его большими высокими зеркалами, уотерфордской люстрой в прихожей, кобальтовой синью фонарей-«молний» на пристенных столиках от Хепплуайта, каминными полками от Адама, изящным фортепьяно от Клементи в комнате для музицирования, потрясающим синим ковром с цветочным узором в холле, стеклом «Айриш-Корк» на столе в столовой, кроватью с пологом на четырех столбиках и креслами от Дункана Файфа[3].

Питер был уверен — всех этих людей привело сюда нездоровое желание посмотреть на то место, где погиб человек, событие, которое они уже видели по телевидению.

Они прибывали нестихающим потоком, проходили по дому, а потом слонялись в английском розарии с красной кирпичной оградой, дожидаясь темноты и начала знаменитого представления «Звук и свет».

Разработка программы «Звук и свет» для Дома Круглого стола потребовала нескольких лет подготовки и обошлась Эмме Поттер Уидмарк в добрых полмиллиона долларов. Питер смотрел программу такого рода во Франции, под названием «Сон э люмьер». Они стали популярны за границей начиная с 1952-го, когда Пол Роберт-Худин внедрил первую систему в Шамбор-Шато. С тех пор другие системы были установлены в Версале, в римском Колизее, в афинском Акрополе, у египетских пирамид и не так давно в Боскобеле, на реке Гудзон. Вероятно, подумал Питер, Эмма Поттер Уидмарк почерпнула эту идею в Боскобеле.

Программа представляла собой историческую драму с великолепными декорациями — домом, музыкальным сопровождением оркестра из тридцати музыкантов, звучавшим в ночном эфире; голоса большой актерской труппы раздавались из динамиков, установленных в сотне мест, эффект от сюжетных перипетий той истории, которую они рассказывали, усиливался благодаря искусно подобранному световому оформлению. Когда действие разворачивалось в гостиной, в остальных помещениях дома неожиданно становилось темно. Каким-то образом вы начинали воображать, что видите фигуры живых людей, движущиеся среди свежесрезанных цветов, небрежно отложенную в сторону лютню в комнате для музицирования, заговорщическую деятельность революционеров, разворачивающуюся за огромным круглым столом на кухне. Призраки прошлого оживали, искусно воскрешаемые невидимыми актерами, музыкой и цветом.

Питер сидел на каменной скамье в дальнем углу розария, наблюдал и слушал. Голоса доносились от гигантского дуба у него за спиной, из розовых кустов, расположенных на несколько ярдов левее него.

В истории Дома Круглого стола повествуется о начале восстания против британской тирании и налогов, о том, как строились планы ее свержения, о первых воплощенных в жизнь формах демократии. Рассказывается также история самого рода Поттеров, включающая в себя трагический роман первой Эйприл Поттер и молодого британского офицера. Эти несчастные влюбленные встречаются урывками на фоне приближающейся войны. Молодому офицеру приказано шпионить за Поттерами и их друзьями. Он разрывается между долгом и любовью. В кульминационный момент действа начинается война и полк британских солдат нападает на Дом Круглого стола и предает его огню. Ночной воздух наполнен звуками стрельбы и криками, и внезапно кажется, что сам дом объят пламенем.

Это было настолько реалистично, что Питер почувствовал, как у него увлажняются ладони, пока он смотрит и слушает.

Заканчивается эта история тем, что от дома остается пепелище, и первая Эйприл Поттер ищет среди обломков тело своего британского друга, который вбежал в дом, разыскивая ее, и был погребен под обвалившейся крышей. Девушка, потрясенная, растерянная, отказывается верить, что ее возлюбленный мертв, и, в то время как музыка плавно стихает, подводя к эпилогу, нас просят представить девушку, теперь состарившуюся, до сих пор приходящую на место катастрофы в ожидании, что вновь появится ее утерянная любовь.

По окончании программы туристы горячо аплодировали, а потом стали расходиться. Питер почувствовал себя странным образом прикованным к скамье, на которой он сидел. Все огни вокруг дома и в парке постепенно погасли. Он подумал, что теперь понимает, почему Сэм Минафи решил прийти сюда со своими демонстрантами. Это бы не просто поставило в неловкое положение генерала Уидмарка. Каким-то образом неправдоподобная драма Дома Круглого стола оживляла в человеке жажду и дух свободы. Она взбудоражила Сэма Минафи, современного бунтаря, и, странным образом, она, должно быть, также взбудоражила генерала Уидмарка и АИА. Один и тот же духовный фактор развел две категории людей практически в противоположных направлениях, и те и другие твердо решили сохранить то, что, как они верили, брало свое начало в Доме Круглого стола.

Ночь стала прохладной, и Питер вдруг осознал, что он остался совсем один. Он запустил руку в карман твидового пиджака за почерневшей трубкой из корня верескового дерева и принялся набивать ее из кисета. Пламя зажигалки на какой-то миг высветило правильные черты его смуглого, красивого лица.

— Мой милый, о, мой милый! — прошептал голос у его плеча.

Он настолько опешил, что едва не выронил трубку и зажигалку, когда повернул голову.

— Я знала, что ты придешь! Я знала, я знала! — прошептал голос.

Очень хорошенькая девушка неожиданно оказалась рядом с ним на скамье. Руки обвили его шею, нетерпеливое тело крепко прижалось к нему, молодой, жадный рот приник к его рту. Потребовалось некоторое физическое усилие, чтобы мягко отстранить ее.

— Боюсь, вы обознались, — сказал он.

Он видел ее лицо при слабом свете поднимающейся луны. Слезы бежали по ее щекам, но это были слезы радости. Ее кожа была гладкой и очень бледной, ее глаза — широко раскрытыми и такими блестящими, что это вызывало испуг.

— Мой милый, неужели ты не видишь? — прошептала она. — Это Эйприл, твоя Эйприл! — и она прильнула к нему, дрожа, прижимаясь своей щекой к его щеке.

Он осознал, что его не просто приняли за другого человека. Эта пылкая девушка жила в той драме, которую они только что видели и слышали, сыгранной на фоне Дома Круглого стола. Эта девушка представляла себя Эйприл Поттер, о которой они только что слышали, а его — потерянным возлюбленным.

— Это всего лишь пьеса, — проговорил он очень мягко, не зная, что сказать.

Она рассмеялась смехом, преисполненным радости.

— Я прихожу каждую ночь, и все жду, жду, — сказала она. — Мне говорили, что это бесполезно, но я знала… я знала, что однажды ночью найду тебя здесь. Ах, милый, милый! — И снова ее рот стал охотиться за его ртом.

Он очень твердо отстранил ее от себя. Он надеялся, что, если она посмотрит на него достаточно долго, фантазии рассеются. Легкая тень страха мелькнула в широко раскрытых глазах.

— Ты переменился? Скажи мне, что ты не переменился, — потребовала она.

— Вы замечтались, — сказал он. — Посмотрите. Дом по-прежнему там.

— Это новый дом, — нетерпеливо сказала она. — Тот, который мама отстроила заново в память о старом. Я хотела, чтобы она построила его, потому что была уверена, что он побудит тебя вернуться. Неужели ты не понимаешь?

— Ваша мама — Эмма Поттер Уидмарк?

— Ну конечно, глупенький. Почему ты спрашиваешь меня о вещах, которые знаешь? Неужели мы станем тратить время на разговоры? Уведи меня. Возьми меня в любом месте, где хочешь. Разве ты не знаешь, что я — твоя? Что я всегда была твоя и всегда буду твоя?

— Да, — сказал Питер пересохшим ртом. — Говорить — только понапрасну тратить время. Ты права. Давай уйдем отсюда.

Где-нибудь у входа в эти угодья, там, где он припарковал «ягуар», должен быть кто-то — ночной сторож или кто-нибудь из обслуживающего персонала.

Она просунула свою руку под его руку, ее пальцы переплелись с его пальцами, ее светловолосая голова покоилась у него на плече. Он ощутил прилив жалости к ней. Она была не от мира сего, совсем не от мира сего. Она шла настолько близко от него, что он чувствовал, как кровь пульсирует во всем ее теле.

Где-то впереди них, на вымощенной красным кирпичом дорожке розария луч фонаря обратился в их сторону.

— Эйприл! — раздался резкий мужской голос.

Девушка остановилась, вцепившись в Питера.

— Пожалуйста, не дай им меня увести! — прошептала она. — Пожалуйста, ради всего святого, не позволяй им.

Фонарь быстро надвигался на них. Тяжелые каблуки застучали по кирпичной дорожке. Свет сфокусировался сначала на девушке, а потом на Питере.

— Пэт! Сюда! — выкрикнул резкий голос.

Второй фонарь показался неподалеку от дома и тут же стал приближаться к ним. Ноготки девушки вонзились Питеру в руку сквозь твид его пиджака.

— Пожалуйста! Пожалуйста! — прошептала она.

Теперь Питер разглядел при свете луны первого человека. Он был ростом с Питера, фунтов на пятьдесят тяжелее, со смуглым, скуластым лицом. Он стоял очень прямо, с фонарем в левой руке, с тяжелой терновой тростью в правой. Питер узнал генерала Хэмптона Уидмарка по журнальным фотографиям.

Второй человек, подбежав, присоединился к ним. Он был молодой, с непокрытой головой, с широкой белозубой улыбкой, ослепительной при свете луны.

— Опять она принялась за свое, — сказал он.

— Уведите ее домой, Пэт, — распорядился генерал.

Девушка вскрикнула и вцепилась в Питера.

— Пожалуйста! Пожалуйста, не позволяй им. Неужели ты не видишь, что они собираются нас разлучить?

— Эйприл! — Голос у генерала был гневный.

Человек, которого он называл Пэт, потянулся к девушке. Питер не снял руки с ее дрожащих плеч.

— Мне бы хотелось разобраться, в чем тут дело, — сказал он.

— Ну, давай, спрашивай, что хочешь, приятель, — повернулся к нему человек, которого называли Пэтом.

— Я — генерал Хэмптон Уидмарк, — сказал генерал. — Это Патрик Уолш, мой помощник. Эйприл — моя приемная дочь. Теперь вам ясно положение дел, сэр? Кто вы такой?

— Меня зовут Питер Стайлс.

Уолш хмыкнул.

— Да, вот такие пироги!

— Уведите ее домой, Пэт, — сказал Уидмарк. — Наверняка вы поняли, мистер Стайлс, что оказались действующим лицом неуместных фантазий.

Питер взглянул на перекошенное лицо девушки.

— Боюсь, у меня нет другого выбора, кроме как позволить им вас увести, Эйприл, — сказал он.

— Но ты вернешься? Обещай, что ты вернешься?

— Я обещаю, — сказал Питер. — Что еще?

Она не сопротивлялась, когда Уолш взял ее за руку и увел в направлении автомобильной стоянки. Ни Питер, ни Уидмарк ничего не говорили. Они наблюдали до тех пор, пока не включились фары автомобиля и не загудел, приходя в действие, мощный мотор.

— Мы живем вон там, на дальнем холме, — рассеянно сказал генерал. Он явно размышлял, какое объяснение ему следует дать. В конце концов он сказал: — Вы не первый, мистер Стайлс.

— Не первый в чем?

— Не первый молодой человек, которого она приняла за британского офицера, погибшего в 1776 году, — с горечью проговорил Уидмарк. — Каким ветром вас сюда занесло?

— Я смотрел представление «Звук и свет», — сказал Питер. — Наверное, оно в некотором роде меня заворожило, поэтому я не ушел вместе с остальными зрителями. А она вдруг оказалась там.

— Представляю, какой это был шок, — сказал Уидмарк. Он постучал наконечником терновой трости по каблуку своего ботинка. — Долгое время все шло нормально, — сказал он. — Мы думали, что у нее это прошло. То, что случилось здесь вчера, опять совершенно выбило ее из колеи.

Питер ничего не сказал.

— Я знаю, кто вы такой, мистер Стайлс, и почему вы здесь. Вы были другом Минафи.

— Очень близким другом.

— Скверная история, — сказал Уидмарк.

— Это еще мягко сказано, генерал.

— Полагаю, вы планируете написать об этом материал, — сказал Уидмарк. — Как это там называется? Всесторонний?

— Я планирую что-то в этом роде, — ответил Питер.

— Друзья Минафи выдвигают совершенно безответственные обвинения, — сказал Уидмарк. — Я могу это понять ввиду постигшего их потрясения и личного горя, которое они переживают. Но хороший репортер должен изучить событие со всех сторон.

— Вот это я и поставил своей целью, — сказал Питер.

— Не желаете ли зайти ко мне домой — чего-нибудь выпить? Мне хотелось бы изложить вам то, что произошло, со своих позиций. И, я уверен, миссис Уидмарк захочет поблагодарить вас за то, что вы не злоупотребили доверием Эйприл.

— Не злоупотребил доверием?

— По-моему, совершенно очевидно, что вы могли бы отвести ее к ближайшей койке, если бы мы случайно вас не перехватили. Мне показалось, что у вас этого не было на уме.

— Я воспользуюсь вашим поручительством, если мне таковое потребуется, — сказал Питер, стараясь одолеть внезапный гнев. — Я принимаю ваше приглашение выпить. Ваше истолкование того, что произошло с Минафи, должно быть интересно.



«Генерал, — подумал Питер, — явно очень в себе уверен». Очевидно, Уолш забрал машину, на которой тот приехал, а до дома Уидмарков было добрых три мили, в основном вверх, по петляющей горной дороге. Питер поехал вместе с ним в «ягуаре». Дом, ярко освещенный, стоял на расчищенном месте, на склоне холма, глядя прямо на мигающие внизу огни Уинфилда, — наверняка в дневное время вид был захватывающий. Казалось, что он целиком сложен из камня, с остроконечной шиферной крышей. Кольцеобразную аллею впереди него обрамляла массивная каменная подпорная стенка. Это навело Питера на мысль о древней крепости, неприступной для атаки из низины.

Та часть внутренних помещений дома, которую Питер увидел этой ночью, имела аскетический вид. Вероятно, на верхних этажах или в дальнем крыле Эмма Поттер Уидмарк и ее дочь, Эйприл, придали ему какие-то женственные штрихи, но в мрачноватой прихожей с ее огромным каменным камином, лишенной какой бы то ни было мебели, за исключением массивного раздвижного стола и двух стульев с высокими спинками по обе стороны от очага, не было ничего, что смягчило бы серую пустоту. Пол был мозаичный, выложенный каменными плитами. Тут было достаточно просторно, чтобы проводить довольно масштабные общественные мероприятия. Питер спрашивал себя, не этим ли объясняется скудность обстановки. Вероятно, сюда приносили складные стулья для особых мероприятий армии генерала. Кабинет, в который генерал увел Питера, явно не был предназначен для светского общения. Там стоял массивный письменный стол с плоской крышкой, содержавшийся в идеальном порядке. На нем — четыре телефонных аппарата и что-то вроде домашнего коммутатора. В большое венецианское окно просматривался тот же самый вид, который открывался перед домом. Стены были голые, не считая одного стенда с фотографиями в рамках — класс генерала в Вэст-Пойнте и какие-то группы офицеров, вероятно времен Второй мировой войны и событий в Корее.

У Питера возникло странное чувство, что, если знать как, можно раздвинуть стены. Открыв — что? Карты? Ящички с картотекой? Какие-то системы связи?

Направо, сразу за генеральским письменным столом, располагался портативный бар красного дерева. Генерал сунул свою трость в металлическую подставку, которая смотрелась как массивная гильза артиллерийского снаряда, располагавшуюся сразу за дверью. Там были и другие трости, все — крепкие и как будто рубленные топором, под стать их владельцу.

— Бурбон? Скотч? Или называйте сами, — предложил генерал.

— Виски со льдом, — сказал Питер, оглядывая странную комнату. Он ожидал, что голоса будут отдаваться эхом, но этого не произошло.

Генерал приготовил две порции выпивки быстро и сноровисто.

В больших ладонях с длинными, толстыми пальцами не было даже намека на неловкость. Генералу было лет шестьдесят или под семьдесят, но ничто в его физическом состоянии не выдавало его возраста. Его движения были уверенными. Живот — плоским, плечи — широкими и очень мускулистыми. В молодости он наверняка был ужасен в драке. Он и сегодня был далеко не слабак. Питер представил себе жесткую программу физических упражнений, от которых тот никогда не отступался на протяжении многих лет.

Когда он повернулся с напитками в руке, Питер в первый раз как следует вгляделся в полуприкрытые серо-зеленые глаза. Их непрозрачность не открывала ничего и в то же самое время подразумевала скрытую внутри сложность. Питер почувствовал, что ему дается очень трезвая оценка и что ее результаты определят поведение генерала в течение следующих нескольких минут.

Под венецианским окном тянулась скамья с подушками. В комнате было еще только одно место, куда можно было сесть, помимо массивного генеральского кресла за письменным столом. Это было резное деревянное кресло с жестким сиденьем возле письменного стола. Генерал указал на него энергичным кивком и прошел к своему собственному месту. Питер остался стоять, помешивая шотландское виски вокруг кубиков льда в своем стакане. Генерал открыл коробку на своем столе и предложил сигару. Питер отрицательно покачал головой.

— Что вы думаете о Доме Круглого стола? — спросил генерал.

— Необычно красивый, — охотно ответил Питер. — У миссис Уидмарк потрясающий вкус, и конечно же мы знаем ее как крупного специалиста по американской истории.

— Миссис Уидмарк выложила очень круглую сумму наличными за тот вкус, с которым это выполнено, — сказал генерал так, как будто ему это претило. — Лучшие архитекторы, эксперты по этому периоду. Монумент на все времена. Что вы думаете о «Звуке и свете»?

— Я был впечатлен.

— Музыкальное сопровождение Слая, — сказал генерал. — Пьеса и постановка Чанса Темпеста — из его лучших. Освещение Мюньера. Лучший актерский состав, какой только можно было собрать. Одно только электронное оснащение обошлось в триста тысяч долларов.

— И тем не менее в результате получается просто и трогательно и спецэффекты, как кажется, лишены нарочитости.

— Вы должны сказать это миссис Уидмарк, если она к нам присоединится, — сказал генерал.

Что-то отключилось позади похожих на кубики льда глаз. Он вынес свое суждение и поместил его в свой внутренний компьютер.

— Ну и как? — спросил Питер улыбаясь. — Я безвреден или со мной приходится считаться?

— Я вас не понимаю, — сказал генерал лишенным интонации голосом.

— Вы составили свое мнение обо мне, — сказал Питер. — Я подозреваю, что это ваш талант. И меня заинтересовало, к какой категории меня отнесли.

— Вы пришли сюда как враг, — бесстрастно заговорил генерал. — Любая разновидность врага опасна, мистер Стайлс. Например, безмозглый парень, который застрелил вашего друга Минафи. Я подозреваю, что, если бы вы повстречали его до главных событий, вы бы отмахнулись от него, как от пустого места. А я нет. Как вы сказали, у меня талант оценивать людей. Я бы разглядел в нем потенциальную взрывную силу в ту самую минуту, когда обратил на него свой взор.

— А каков мой потенциал? — спросил Питер.

— Я вовсе не гений, мистер Стайлс. Солдат учится суммировать факты. Битвы редко выигрывают только лишь за счет материально-технического обеспечения. При всей невероятной мощи современной техники, автоматизации войны по-прежнему существует человеческий фактор. Кто-то должен нажать кнопку, с которой все это начнется. Узнайте того человека, который нажимает кнопку, — и вы получите преимущество, пусть даже вы и уступаете в огневой силе. — Уидмарк поднес золотую зажигалку к своей темной суматрийской сигаре. — Я не буду притворяться, что вынес законченное суждение о вас в течение последних десяти минут, мистер Стайлс. Вы небезызвестный человек. Я читаю ваши статьи в «Ньюс вью» на протяжении последних десяти лет. Мне известен образ ваших мыслей. Вы, в основе своей, сентименталист. Вы думаете о свободе как маленький мальчик на параде Четвертого июля. Вы, наверное, роняете слезу при виде статуи Свободы на обратном пути из Европы. Вы думаете о расовых проблемах в категориях доброго дяди, а не в категориях власти, к которой они и сводятся. Полагаю, вы поддерживаете идею пассивного сопротивления, в то время как конечно же не существует такого явления, как сопротивление, которое пассивно. Вы живете по кодексу, сочиненному романтиками. Неужели вы думаете, что реалист стал бы отстранять от себя Эйприл сегодня ночью? Она красивая девушка с красивым телом. Реалист взял бы ее тогда же, там же, на ближайшей клумбе.

— Похоже, у вас это навязчивая идея, — заметил Питер.

— Это основа, на которой строится оценка, — сказал генерал. — Если только вы не голубой, то у вас была возможность, которой вы пренебрегли. Вот и выходит, что вы — сентиментальный романтик. Это означает, что реалист всегда опережает вас на один шаг. Пока вы будете размышлять об этической стороне дела, он уничтожит вас. Вы, возможно, будете сражаться мужественно и умело, мистер Стайлс, но реалист обычно наносит первый удар — и это означает, что шансы всегда не в вашу пользу. Романтик — заведомый неудачник.

— Значит, я не опасен, — сказал Питер, сохраняя непринужденный тон.

— Напротив, смертельно раненный зверь может разорвать на куски, если вы представите ему такую возможность.

— А я — смертельно раненный зверь?

— Ваш романтический кодекс доживает последние дни, мистер Стайлс, — сказал Уидмарк. — Но в вашем жале все еще есть яд. У вас есть аудитория. Люди прислушиваются к вам. Вы хорошо действуете в маневренной обороне. Но не более того, Стайлс, в маневренной обороне. Реалисты просыпаются, и уже давным-давно поздно останавливать их словами, риторикой, маршами протеста.

— Итак, вы побеждаете, а мы проигрываем, — подытожил Питер.

— Вне всякого сомнения.

— Тогда что же сделало Сэма Минафи настолько опасным, что его пришлось убить? — Голос Питера посуровел.

— Смерть Минафи была неожиданным несчастным случаем, — объяснил Уидмарк. — Случаем индивидуального энтузиазма, слишком рано выплеснувшегося наружу. Вы думаете, что я желал смерти Минафи? Это сделало его героем в ваших глазах, Стайлс, и в глазах миллионов других романтиков. Он был глупцом, превращенным в героя. Герой встает на моем пути. Глупец же был только досадной неприятностью.

— Он был порядочным человеком, протестующим против ваших действий, — сказал Питер. — Он имел право на то, чтобы выражать свой протест, точно так же как у вас есть право не соглашаться с тем, что я думаю. Но не на то, чтобы убивать. Никто не имеет право на то, чтобы убивать.

Уидмарк улыбнулся слабой, безрадостной улыбкой:

— Вы считаете, что я представляю опасность для вашего образа жизни, Стайлс?

— Смертельную опасность, — сказал Питер.

Уидмарк опустил руку вниз и открыл ящик письменного стола. Он достал полицейский автоматический пистолет 32-го калибра и положил его на письменный стол. Питер почувствовал, как его мускулы напрягаются. Потом Уидмарк подвинул пистолет через стол, вне пределов собственной досягаемости и поближе к руке Питера.

— Этот пистолет заряжен, Стайлс. Если я настолько опасен для вас и для вашего мира, возьмите его и застрелите меня. Эта комната звуконепроницаемая. После вы сможете вытереть отпечатки своих пальцев с пистолета и нанести мои отпечатки. Это будет явное самоубийство. Вы сможете беспрепятственно выйти из дома и уехать, не подвергаясь никакой опасности.

Питер перевел взгляд с генерала на пистолет и обратно.

Уидмарк рассмеялся — это был резкий и безрадостный звук.

— Такой шанс выпадает раз в жизни, Стайлс. Такого отличного шанса вам больше никогда не представится. Поверьте мне, если бы я считал вас хотя бы вполовину настолько опасным, насколько вы считаете опасным меня, и будь у меня такой же шанс в отношении вас, я бы не колебался ни секунды. Ну, давайте же, приятель! Воспользуйтесь им! Решите проблему!

— Я не нахожу эту шутку очень смешной, — сказал Питер.

— Вы понимаете, что я имею в виду, Стайлс? — спросил Уидмарк. — Если вы знаете того, кто нажимает кнопку, у вас всегда есть преимущество.

Питер стоял не шелохнувшись, пристально глядя на крупного человека за письменным столом. Эта интерлюдия с пистолетом наверняка была не чем иным, как хорошо продуманным спектаклем. И все-таки Питер спрашивал себя, не заключено ли какой-то доли истины в том утверждении Уидмарка, что, поменяйся они местами, тот, ни секунды не колеблясь, пустил бы в ход свой пистолет. Чарли Биллоуз предупреждал его. Фанатизм ни перед чем не остановится. Вы можете высмеивать армию генерала и подобные экстремистские группы, расположившиеся по всей стране, но сам этот человек был вовсе не смешон.

— А теперь, когда мы закончили с вашим псевдореалистическим фарсом, — сказал Питер, — нельзя ли перейти к тому, ради чего мы сюда пришли? Вы собирались дать свое истолкование истории с Минафи.

Уидмарк стряхнул пепел длинной сигары и какое-то время сидел, уставившись на тлеющий конец.

— Я не уверен, что мы не прошли той стадии, на которой можно добиться чего-то, призывая вас к здравомыслию, Стайлс. Вы уже привержены тому образу мыслей, который медленно, но верно разрушает наш мир.

— Наш?

Уидмарк сделал нетерпеливый жест своей крупной ладонью:

— Там, в розарии у Дома Круглого стола, вы сказали, что вас тронуло представление «Звук и свет». Так вот, мистер Стайлс, это была история храбрых людей, которые сражались за свободу, справедливость и добропорядочное общество. Вы растрогались, но ваш способ защищать это бесценное достояние, переданное нам нашими праотцами, состоит в том, чтобы встречать расползающуюся отраву социализма словами и символическими жестами. Вы позволили открыть двери клетки, и дикие звери коммунизма вцепились в наши глотки. Мы ведем войну во Вьетнаме не ради победы, а чтобы удержать этот ничего не значащий клочок земли. Мы позволяем накладывать вето на свои решения и помыкать собой в Организации Объединенных Наций. Если мы не обернемся и не начнем биться за победу, Стайлс, мы превратимся в рабов коммунистического монстра.

— Вопрос в том, как мы будем биться за победу, — сказал Питер. — Будет ли победа что-то значить, если для ее достижения пожертвуют всеми нашими идеалами — самими свободами, за которые сражались люди из Дома Круглого стола? Давайте перестанем произносить друг перед другом речи. События вокруг Минафи начались с акции, которую ваш совет попечителей предпринял в университете. Вы отказали одному из профессоров в праве на инакомыслие.

Уидмарк крепко стукнул кулаком по письменному столу. В первый раз в серо-зеленых глазах сверкнул огонь.

— Этот человек… этот профессор сделал публичные заявления, смысл которых в том, что он приветствовал бы поражение Америки во Вьетнаме. По существу, он бы приветствовал гибель тысяч американских парней на поле боя. Он поощрял тех, кто сжигал свои призывные повестки, кто отказывался от несения военной службы по религиозным или каким-то иным соображениям. Он высмеивал долг, честь и страну. Неужели вы считаете, что такому человеку можно позволить распространять это евангелие государственной измены в огромном университете?

— Я считаю, что ему нужно позволить выражать свое мнение. Я считаю, что у нашей молодежи есть право самостоятельно принимать решения, выслушав все аргументы всех сторон по данному вопросу. Если мы не доверяем нашей молодежи в поисках истины, мы уже мертвы.

— Вот в чем суть наших разногласий, мистер Стайлс, — сказал генерал. Его голос походил на раскаты грома. — Мы учим младенца истине. Мы растолковываем ему разницу между правильным и неправильным. Мы учим его десяти заповедям. Эти истины не меняются, по мере того как он становится старше. Но вы говорите, что, когда он достигает студенческого возраста, он волен отбросить эти основополагающие понятия и слушать проповедников зла. А мы с вами — Боже ты мой! — должны в качестве налогоплательщиков оплачивать вражескую пропаганду в виде жалованья профессорам-коммунистам. Истина это истина! Пока вы тратите время на философские диспуты, враг уже зашел в ворота. Время для задушевных разговоров уже исчерпано. Настало время схлестнуться с врагом лицом к лицу. Если наше правительство, в которое просочились либералы с промытыми мозгами, не способно понять, что то, с чем мы столкнулись сегодня, это вопрос жизни и смерти и отсрочки не будет ни у одной из сторон, значит, те из нас, кто видит истину таковой, какова она есть, и опасность таковой, какова она есть, должны брать дело в свои собственные руки.

— И потому вы подстраиваете смерть такого человека, как Сэм Минафи, — сказал Питер, стараясь не повышать голоса.

— Его смерть никем не была подстроена.

— Город был наводнен дополнительными полицейскими подразделениями и сотнями ваших молодчиков из АИА, готовых открыть пальбу при малейшем поводе, который им, кстати, так и не предоставили.

— Мы собрали наши силы, чтобы обезопасить себя от любого непредвиденного обстоятельства, — возразил Уидмарк. — Эта толпа пришла сюда, чтобы посмеяться над нами, позубоскалить над тем, за что мы стоим здесь, в Уинфилде. Было вполне вероятно, что их доведут до такого состояния ума, которое выльется в уничтожение имущества, возможно, в осквернение исторического монумента истинной демократии, за которую наши предки сражались и умирали. У нас было право на то, чтобы подготовиться к защите нашего города, нашего наследия, наших жизней от такой толпы. Чокнутый парень взял дело в свои собственные руки. Вероятно, этот страдалец, которого пресса назвала недоумком, был мудрее нас. Мудрее, чем были вы несколько минут назад, мистер Стайлс. У него была винтовка, и он пустил ее в ход против врага, не дожидаясь публичной провокации. Мы ждали провокации двадцать пять лет назад в Перл-Харборе. Это едва не погубило нас. Скорее всего, этот парень инстинктивно был прав. Необязательно дожидаться открытых действий, когда знаете, кто враг.

— Так значит, вы одобряете убийство Сэма Минафи, — сказал Питер очень спокойно.

— В принципе да, — сказал Уидмарк. — Фактически — нет. Я не одобряю его по тактическим соображениям. Благодаря вам и вам подобным из этого устроили настоящую свистопляску. Смерть Минафи была не настолько полезна, чтобы ее оправдать. Теперь начнется рыдание по нему. Мы подвергнемся оскорбительным атакам со стороны таких людей, как жена Минафи и вы, сэр, и сотен других. Минафи не был настолько важен.

— Ты бесчувственный сукин сын, — сказал Питер.

Генерал сидел, не шевелясь, в своем кресле, матовые глаза сузились, неотрывно глядя на Питера.

— У меня такое предчувствие, что вы еще доставите нам хлопот, мистер Стайлс, — сказал он. — Я в некотором долгу перед вами за обходительность, проявленную вами по отношению к Эйприл сегодня вечером. Я сполна отдаю сейчас этот долг, предупреждая вас. Слова — это ваше оружие. Мы же не станем дискутировать с вами, сэр. Если вы заставите нас форсировать события, то обнаружите, что наше оружие — более примитивное по своей концепции и разящее наповал. Спокойной ночи, мистер Стайлс.



«И не надейтесь, что коварный удар нанесут не в спину…» — говорил Чарли Биллоуз. Пока Питер отворачивался от генерала и выходил из кабинета в мрачный холл, он чувствовал, как легкий холодок пробегает вдоль позвоночника. Было что-то невероятное в этой короткой встрече с Уидмарком.

Ему начинало казаться, что возможно практически все. Все это замечательно — рассуждать про «экстремистов» и мысленно их высмеивать, но заключенный в Уидмарке потенциал насилия вызывал страх. Высокопоставленные люди, возможно, отмахнутся от генерала как от полоумного, но, прежде чем с этим человеком и его сторонниками будет покончено, они могут собрать бессмысленную жатву крови и человеческих жизней. Они были заряжены, взведены и нацелены на каждого, кто стоял у них на пути. Питеру представлялось, что на нем нарисованы отчетливо видные мишени, спереди и сзади.

Он протянул руку к парадной двери, когда кто-то окликнул его по имени. Он повернулся и увидел женщину, быстро идущую к нему по выложенному каменными плитами полу. Она была довольно высокая, прямая, с раскованной, уверенной походкой. Даже неискушенный мужской глаз мог разглядеть, что бездна усилий, денег и вкуса употреблены на то, чтобы создать эту женщину. Летнее ситцевое платье, обманчиво простенькое, не было снято с вешалки для готовой одежды. Черные туфли-лодочки на высоких каблуках тоже были изготовлены на заказ. Подкрашенные глаза и ярко-красный рот были произведениями искусства. Инстинктивно Питер понял, что это Эмма Поттер Уидмарк, ангел Дома Круглого стола и мать Эйприл Поттер. Занятный вопрос промелькнул в голове у Питера, пока она шла к нему, протянув руку. За холеной внешностью, делавшей Эмму Поттер Уидмарк в высшей степени привлекательной для ее возраста особой, угадывалась очень сильная и энергичная личность. Кто выживет при лобовом столкновении между этой женщиной и властолюбивым мужем?

— Вы поссорились с генералом, мистер Стайлс, — сказала она. — Мне знакомы эти симптомы. — Ее рукопожатие было крепким, но быстрым. Голос — хрипловатым. От чрезмерного количества сигарет или неумеренного количества выпивки? — Я — Эмма Поттер. Эмма Поттер Уидмарк.

— Я в этом не сомневался, — сказал Питер. — Да, ваш муж и я расходимся практически во всем. Надеюсь, ваша дочь благополучно добралась домой.

— Я ждала, чтобы поблагодарить вас за это, — сказала она.

— Меня не за что благодарить. Я собирался отвести ее домой, когда появился генерал.

— Думаю, вы имеете право получить объяснение, — сказала Эмма Уидмарк.

— Нет, разве что вы хотите его дать. Ваш муж сказал, что у Эйприл нервное расстройство. Что вчерашнее насилие снова вывело ее из равновесия.

Эмма Уидмарк повернулась к одному из кресел с высокими спинками возле огромного каменного очага. Она села в него, ее голова откинулась назад. Она походила на очень современную королеву на очень современном троне.

— У вас не найдется сигареты, мистер Стайлс? — спросила она.

— Извините, я курю трубку. Наверное, я мог бы найти ее для вас?

— В этом нет необходимости, — сказала она. Очень проницательные серые глаза изучали Питера пристально, вдумчиво. — Конечно, я знаю кто вы такой, мистер Стайлс, и почему вы здесь. Мне хотелось бы думать, что Эйприл не будет фигурировать в материале, который вы наверняка напишите об Уинфилде и вчерашней трагедии.

— Я не представляю, каким образом она могла бы фигурировать в этом материале, — сказал Питер.

— Вы ведь будете перемывать косточки всем Уидмаркам, мистер Стайлс, нравится нам это или нет. В этом и заключается репортерская деятельность. Но я хотела бы напомнить вам, что Эйприл — не Уидмарк. Она — моя дочь от первого брака.

— Я это знал.

На какой-то момент тщательно подкрашенные веки накрыли серые глаза, как будто Эмма Уидмарк вдумчиво оглядывалась в прошлое.

— Мой первый муж был очень мягким человеком, — сказала она в следующий момент. — Он совершенно не умел конфликтовать. Он не был отходчивым. Когда его обижали, рана навсегда оставалась открытой. Он умер от таких ран, и некоторые из них, боюсь, нанесла я. Эйприл, к несчастью для нее, похожа на отца. Одно тяжелое разочарование лишило ее способности вести повседневную борьбу за жизнь.

Питер наблюдал за ней, стараясь воздержаться от комментариев.

— Я рассказываю вам об этом по секрету, мистер Стайлс, потому что хочу, чтобы вы разобрались в том, что произошло сегодня вечером. — Ее губы дрогнули в слабой, горькой усмешке. — Когда вас обнимает, страстно целует совершенно незнакомый человек, тут требуется объяснение. Я порой думаю, что в нормальном мире, то есть в таком, где мы действовали бы, повинуясь таким вот порывам, не оскверняя их словами, мы были бы счастливее.

— В вас говорит писательница, но не мать, — не удержался Питер.

— Совершенно верно, мистер Стайлс. Три года назад Эйприл влюбилась в молодого человека, который приехал в Уинфилд на лето. Ей было семнадцать, ему двадцать два — он только-только закончил университет. Тони Редмонд — Энтони Редмонд.

Он был чудесным парнем. Он нравился мне. А Эйприл просто была безумно в него влюблена. Боюсь, она почерпнула некоторые свои романтические представления из романов своей матери. Казалось, у Тони вполне серьезные намерения. Он пару лет занимался аспирантской работой, а потом заговорил о женитьбе. Было почти больно наблюдать за счастьем Эйприл.

В конце того лета я уехала дней на десять — с лекционным туром. Под конец первой недели я получила телеграмму от генерала, где говорилось, что Эйприл серьезно больна. Я вылетела домой с западного побережья. — Один уголок красного рта слегка дернулся. — Я застала Эйприл с сильным жаром и в бреду. Мой муж рассказал мне, чем это было вызвано. Тони Редмонд бросил ее — исчез, не объяснив ни слова. Только короткая записка, где всего лишь говорилось: «Прощай навеки». Мой муж пытался его разыскать, но Тони как в воду канул. Он так и не вернулся и, очевидно, никогда не вернется. Долгие месяцы Эйприл жила в мире, полностью сотканном из фантазий. Она восприняла историю, которую вы слышали в программе «Звук и свет», как свою собственную. Она жила в другом времени, другом мире, постоянно ища свою утраченную любовь. Война увела этого возлюбленного-революционера у его Эйприл. Это было легче принять, чем необъясненное исчезновение Тони. Когда она ускользала из-под нашего надзора, она подходила к любому, кого заставала в Доме Круглого стола, — как подошла к вам сегодня вечером. Наконец, длительный курс психотерапии снова вернул ее в настоящее. Я не уверена, что это было лучше, потому что теперь она живет с отторжением, которого не в состоянии вынести.

Но у меня была надежда, что когда-нибудь появится кто-то другой. Вчера мы с ней стояли на балконе над парадным входом в Дом Круглого стола, когда застрелили Сэма Минафи. Я слышала, как она вскрикнула, — посмотрела на нее и увидела, что она снова ушла в себя, обратно в спасительную нереальность.

— А тайна Тони Редмонда? — спросил Питер, когда она замолчала.

— Я потратила уйму денег, пытаясь выйти на его след, — ответила Эмма Уидмарк. — Никого из его семьи нет в живых. Друзья рассказали мне, что он решил, поддавшись минутному настроению, уехать в Европу — чуть ли не навсегда. Никто не мог — или не желал — сказать мне, где его найти. Я пыталась найти какие-то зацепки через государственный департамент. У генерала там есть друзья. Мы пару раз нападали на его след, но он всегда опережал нас. А потом он был зачислен в списки пропавших без вести при пожаре грузового судна в Средиземном море. Погиб ли он или воспользовался ситуацией как средством, чтобы навсегда замести свои следы, я не знаю.

— Эйприл знает, что он, вероятно, мертв?

— Да, но поскольку в этом нет полной уверенности, она цепляется за один шанс из миллиона, чтобы убедить себя, что он может вернуться.

— Мне жаль, — сказал Питер. — Жаль ее, жаль вас.

С левой стороны открылась дверь кабинета и появился генерал Уидмарк. Он подошел к ним, снова вооруженный терновой тростью, извлеченной из орудийной гильзы за дверью. Его лицо потемнело от гнева. У Питера появилось ощущение, что он вот-вот подвергнется внезапному нападению. Но гнев генерала был обращен не на него.

— В городе черт знает что творится, — сказал он своей жене. — Только что звонил Бен Лорч. Какая-то шпана вломилась в местный мотель и забила человека насмерть. Как назло, он был одним из друзей Минафи. Бен считает, что это может вызвать нежелательную реакцию со стороны законодательного собрания штата. Эти ублюдки рады подловить нас на чем-нибудь таком. — Серо-зеленые глаза обратились на Питера. — Интересно, а вы знали этого человека, Стайлс? Его звали Биллоуз, Чарльз Биллоуз.

Загрузка...