Сахарная. Ты - моя тихая паника.

Глава 1. Пробуждение.

Этот мир не спрашивал, хочу ли я в нём жить.
Он просто закрыл за мной дверь.

Тихо, темно и вдруг… резкий толчок. Воздух в лёгких — чужой, тяжёлый, будто вдохнула дым от сотни костров. Распахнула глаза и поняла: лежу на холодном каменном полу. Надо мной — небо, но не моё. Чёрное, затянутое серыми облаками, рассечённое линиями света. Будто молнии, но застывшие, словно сеть. В них что-то шевелилось: искры, фигуры?

Села и огляделась. Вокруг — город, от которого сердце ухнуло вниз. Узкие улицы, дома, выстроенные один над другим, будто соты. Грязь, копоть, стоки с мутной жидкостью. Но рядом — арки из металла и камня, мерцающие символами. Из них вылетали машины? Гудя, источая едкий запах масла и чего-то жгучего. Толпа. Люди в серых накидках, в броне, в странных масках с трубками. У одних кожа была обычной, у других — исполосована светящимися линиями, будто вшитыми в плоть.

Дотронулась до себя — чужое тело. Тонкие руки, тёмная ткань на плечах, шея стянута чем-то металлическим. Меня окружали растерянные, скованные люди… Единственное, что пришло на ум….. безумно отвратительная мысль, которую я прогнала тут же.

Запахи били в нос: пот, гниль и дым трав, что вился прямо над площадью. Над всем этим возвышалась чёрная башня — из гладкого камня, обвитая кабелями, с висящими в воздухе огнями. То, что должно было быть уличными фонарями, висело без опор и трещало электричеством.

— Новая партия! — донёсся грубый голос.

Толпа оживилась. Воздух здесь был сырой и тягучий, как старый дым. Казалось, осень застряла в этом городе навечно — холодный ветер тянул из переулков, пробираясь под одежду, а с ним — запах тухлой воды и перегара. Ни единого дерева, только камень, металл и мусор. Всматривалась в горизонты улиц и не могла найти даже клочка зелени. Всё вокруг было мёртвым.

На каменной платформе, скользкой от какой-то липкой жидкости, я сидела вместе с другими. Люди рядом истощённые, с пустыми глазами. Они шептались на чужом языке, но слова странным образом складывались в знакомые — будто этот мир сам вложил язык в голову.

— Смотри, какие… — хмыкнул кто-то сзади.

Я вздрогнула и окончательно поняла: мы — товар. Перед нами возвышался прилавок, но не с тканями или специями... Там уже сидело несколько человек: мужчин и женщин, связанных цепями за шею.

Перед ними шагал мужчина — огромный, с животом, свисающим поверх пояса, в засаленной рубахе и тяжёлом кожаном переднике. Лицо — багровое и потное, борода — всклокоченная. В руках длинный прут, которым он постукивал по плечу или спине сидящих. Те даже не дёргались.

— Экземпляр из западных земель! — выкрикнул он, хватая за волосы худого мужчину. Тот моргнул, но молчал. — Годится для работы на рудниках! Крепкий, не смотрите на тощий бок. Магия в крови есть — светится, видите?

Толпа под платформой загудела. Десятки покупателей в длинных плащах, многие с металлическими масками на лицах, а у некоторых прямо на коже — встроенные светящиеся пластины. В руках — таблички; люди поднимали их, выкрикивая цену. Парня забрали быстро — оттолкнули в сторону, цепи звякнули, и он исчез в толпе.

Я сглотнула. Сердце колотилось в горле. Неужели меня тоже…

Продавец повернулся к нам. Кто-то шевельнулся и тут же получил удар прутом.

— Тихо! — рявкнул он. — До каждого дойдёт очередь.

Я попыталась вдохнуть глубже, но холодный воздух пах только кровью и железом. И тогда до меня окончательно дошло: это не мой мир…я каким то образом оказалась в другой реальности... В мире, где людей не считают таковыми, где машины летают, а небо затянуто смогом. А у меня нет ни сил, ни знаний — только тонкие руки и чужое тело.

Толпа гудела, как огромное, грязное животное. Но вдруг — разом стихла. Я почувствовала это раньше, чем осознала: не звук исчез, а сам воздух сжался, стал густым и тяжёлым, будто город в предчувствии бури затаил дыхание. Инстинкт заставил поднять голову.

Он шёл. Не просто двигался в толпе — он разрезал её, как ледокол — грязную воду. Массивный. Словно его слепили не из плоти, а из камня, бетона и старой, закалённой стали. Лет тридцать восемь, на вид, но в этих годах чувствовался не возраст, а вес. Огромные плечи делали всех вокруг него, даже здоровых мужчин, похожими на несформировавшихся подростков. Шея — мощная, в напряжённых жилах, лицо — будто грубо вырубленное, с резкими скулами и твёрдым подбородком. Через лоб и дальше, скрываясь в короткой, жёсткой щетине волос, шёл длинный, прямой шрам .

Одежда была простой и функциональной, но от неё веяло не бедностью, а абсолютной, безграничной силой: тяжёлая куртка из чёрной кожи, тёмная кофта, широкие штаны.

На руках, от костяшек сжатых кулаков и выше, уходя под рукава, виднелись странные отметины — не шрамы, а скорее будто светящиеся изнутри синеватые линии, татуировки или что-то иное. У пояса, из-под полы куртки, проглядывала рукоять оружия.

И все его боялись. Это был не просто страх — это был животный, первобытный ужас, витавший в воздухе. Люди не просто расступались. Они вжимались в стены, отпрыгивали, отводили глаза так быстро, будто прямой взгляд на него мог ослепить. Даже тот самый торговец, краснолицый и наглый толстяк, что только что похабно щипал одну из девушек, сполз со своего помоста, съёжился, и его багровое лицо стало землистым. Весь его вид кричал об одном: паническая покорность.

Глава 2 Она

— Оплати, как положено. Сверху не забудь, — сказал второй мужчина.

Торговец закивал, уже пятясь прочь.

Они двинулись вперёд, а я поплелась за ними. Впервые увидела их машину — чёрную, гладкую, словно пуля, парящую над землёй. Колёс не было.

— Садись, — его голос прозвучал низко и грозно.

Внутри машины было тепло. Свет приглушённый, ровный. Пахло чем-то новым, чистым, словно озоном после грозы. Подняла глаза и встретила его взгляд — ярко-голубой, как чистое небо, так не вязавшийся с гниющей серостью улиц. Чёрные брови, короткие волосы, в которых на висках серебрились нити седины. Он уложил цепь на пол у ног и разорвал зрительный контакт.

Дверь закрылась, отрезав меня от внешнего мира. Машина не двигалась, ко мне никто не подсел. По звукам было похоже, что и вокруг никого нет.

Я пыталась держаться, но тепло медленно разливалось по телу, и веки становились тяжелее. Холод отступал, дрожь стихала. Я боролась, но в конце концов проиграла. Сон накрыл с головой, и я провалилась в тёмную бездну. Даже не попытавшись открыть дверь.

Проснулась не сразу — от лёгкого толчка, будто мир подо мной качнулся. Машина тронулась плавно, почти бесшумно, но внутри всё оборвалось. В груди по-прежнему колотилось сердце, но теперь уже не от леденящего холода, а от странного, сковывающего чувства незнания: что будет дальше? Этот вопрос висел в воздухе, густой и невысказанный.

Вол сидел напротив, в полутьме салона. Его громадная фигура заполняла собой всё пространство, отодвигая стены. В руках он держал светящийся планшет — плоский, холодный свет выхватывал из мрака его пальцы, широкие и уверенные. Он что-то писал, быстрыми, отрывистыми движениями, иногда увеличивал изображение, нажимал на невидимые символы. Этот бледный, искусственный свет смягчал жёсткие черты его лица. Глубокий шрам на лбу уже не казался таким зловещим, а глаза, опущенные на экран, выглядели почти... человеческими. Позволила себе смотреть чуть дольше, чем следовало бы, завороженная этой неожиданной переменой.

И в этот момент он поднял взгляд. Прямо на меня. Я замерла, кровь ударила в виски, но сил отвести глаза не было. Они будто прилипли к его лицу.

— Говорить умеешь? — спросил он. Голос был низким, сухим, без единой нотки тепла.
Я кивнула, слишком резко, будто от этого зависела жизнь.

— Ответь, раз умеешь, — он отложил планшет на сиденье, и его взгляд, лишённый отблеска экрана, снова стал мрачным, тяжёлым, непроницаемым.

— Да... — хрипло вырвалось у меня. Звук был чужим, грубым — точно не моим. Я даже внутренне вздрогнула. Наверное ей лет двадцать? И следом, панически: Как же я теперь выгляжу со стороны?

Впереди, сидели двое его людей. Один вёл машину, не оборачиваясь. Другой смотрел в окно, в потёмки. Но вдруг этот второй — коренастый, с короткой щетиной — обернулся через плечо. Его глаза, маленькие и пронзительные, метнули на меня быстрый, насмешливый взгляд, скользнув от лица вниз, к цепи.

— Зачем она вам, Вол? — спросил он, и в его сиплом голосе сквозило откровенное презрение. — Помрёт. Как только окажется под... — на секунду умолк, не договорив, продолжил, — Вы ж не человек. Вы — зверь.

Слова прозвучали как пощёчина. Я вздрогнула, сжавшись ещё сильнее. В груди поднялась слепая, беспомощная паника, сердце сжалось в ледяной комок, перестав биться на мгновение. Вол даже не повернул головы в сторону говорящего. Он просто произнёс ровно, тихо, но так, что в голосе зазвенела сталь:

— Язык укоротить, Нибс? Место своё забыл?

Обстановка накалилась мгновенно. Воздух стал колючим. Я украдкой взглянула на Нибса — и поняла, что он испугался. По-настоящему. Его глаза округлились, лицо под щетиной побледнело. Когда он сглотнул, я увидела, как блеснули швы — его нижняя челюсть, от подбородка и почти до уха, была искусной металлической конструкцией.

— Простите... Не подумал, — прохрипел он, почти беззвучно, и резко отвернулся к окну, всем видом показывая, что больше он — часть пейзажа.

В салоне воцарилась тишина. Тягучая, гнетущая, давящая на барабанные перепонки. Теперь было слышно только ровное, тяжёлое дыхание троих мужчин... и моё собственное сердце, которое принялось отбивать сумасшедшую дробь, слишком громкую, слишком назойливую в этой тишине.

Мы ехали долго. Дороги я не видела — лишь мелькающие во тьме за окнами смазанные пятна света, силуэты незнакомых, угрожающих построек. В какой-то момент, без предупреждения, машина мягко остановилась. Те двое молча вышли. Дверь захлопнулась с глухим, окончательным звуком. Вол остался со мной в этой внезапно ставшей огромной и пустой капсуле.

Он тяжело, будто с усилием, вздохнул, и его взгляд снова нашёл мои глаза. В нём не было ни злобы, ни того странного смягчения, что было при свете планшета. Только усталая решимость.

— Сиди здесь. Не советую покидать машину, — произнёс он спокойно, но в этой ровной интонации я безошибочно уловила стальную, не терпящую обсуждения угрозу. Не только для меня. Для любого, кто посмеет приблизиться. И он вышел, растворившись в темноте и косом дожде.

Ошейник всё ещё был на шее. Холодный, тяжёлый, неотъемлемый. Цепь спускалась по груди, холодным змеиным грузом ложась на бёдра, и терялась где-то в тени. Я дотронулась до металла кончиками пальцев и тут же отдернула руку, будто обожглась. Тяжело, до тошноты, осознавать, что тебя продали. Нет, не меня — не мои мысли, не мою волю. Это чужое, измученное тело, в котором я теперь живу.

Визуализация: Вол

Дорогие читатели!

Эта история, где каждый взгляд имеет значение, а спасение никогда не бывает простым.

Вол - мужчина на кого, окружаюшие, не просто боятся смотреть, рядом с которым страшно дышать. А героиня... как думаете, почему она смотрит?

Глава 3 Он

Дождь льёт как из прорванной трубы, и город течёт вместе с ним. Грязь под ногами, хрип канализации, запах сырости и копоти — всё сливается в одно. Я иду, как всегда, прямо, не ускоряя шаг. Люди сами расступаются. Спины, затылки, макушки — никто не смотрит в глаза. И правильно делают. Моя репутация идёт впереди меня, тяжелее любого оружия. Хватает одного взгляда, чтобы толпа затихала. Шёпоты стихают, смех оседает в горле, даже торговцы на рынках делают вид, что вдруг оглохли и онемели.

Я ненавижу этот город. Он гниёт. Каждый день — новые слухи, новые сделки, грязные деньги. И самое мерзкое — квизариум. Отрава. Он течёт по жилам улиц, ломает людей быстрее, чем чума. Сегодня нужно будет заняться этим. Подчистить, вырвать с корнем. Иначе город падёт быстрее, чем мы удержим власть. Но сначала — дань.

Сворачиваю на рынок рабов. Очередная точка в маршруте. Толстяк-продавец уже ждёт на помосте, сопит, его глаза прячутся в жирные складки, как два жалких червячка. Его голос — фоновый шум, назойливое жужжание мухи где-то за ухом. Лепечет про документы, печати, пропуски, оплату. Слушаю вполуха, глядя сквозь него. День как день. Дань как дань. Всё то же самое, одна и та же гнилая вода, текущая по одним и тем же трубам.

И вдруг — глаза.

Замечаю их на периферии зрения и медленно поворачиваю голову. Карие. Не просто тёмные — тёплые. И в этой теплотe, посреди всей этой промозглой грязи и страха, — упрямство. Они смотрят прямо на меня. Не моргая. Не отводя. Не расплываясь тем паническим туманом, в который обычно превращаются все глаза при встрече с моими.

Я чуть прищуриваюсь, будто пытаясь рассмотреть диковинный, нелогичный артефакт. Всё остальное в ней говорит о поломке: худая до болезненности, маленькая, вся будто готова сложиться от ветра. Лет двадцать пять, не больше. Длинные тёмные волосы, мокрые от дождя, прилипли к бледным щекам. Рваное коричневое платье, насквозь мокрое, безвольно липнет к телу, подчёркивая её болезненную хрупкость. На шее —ярко-красный, воспалённый след от ошейника, свежий, ещё не успевший побледнеть. Вся её физическая сущность казалась криком о боли, слабости, жертвенности.

Но эти глаза… Они не кричат. Они смотрят. Не с вызовом, нет. С какой-то невероятной, тихой ясностью.

И это — бьёт. Глубже, острее, чем самый отточенный клинок. Проходит сквозь все слои брони, привычки, цинизма, задевая то забытое место, о существовании которого я давно не вспоминал. Толстяк что-то продолжает бубнить. Мир вокруг не изменился — та же вонь, тот же дождь, те же сгорбленные спины. Но что-то переломилось. Внутри. Одна фраза уже зреет в горле, холодная и неизбежная, как приговор самому себе:

— Первую, — произношу я…, даже не повышая голоса.

Толстяк сглатывает, и его кадык прыгает, как пойманная рыба. Он дёргается, губы уже складываются для нового, жалкого возражения — но один мой взгляд, тяжёлый и безраздельный. Его хватает, чтобы слова застряли у него в глотке. Он замирает, и в его глазах читается знакомый, животный ужас. Мне это уже неинтересно.

Через минуту — холодный, неожиданно лёгкий вес металла в ладони. Цепь. Металл, нагретый от чужого прикосновения. Вблизи она кажется ещё меньше, ещё хрупче. Как будто её можно раздавить нечаянным движением запястья. Но взгляд… Карие глаза не опустились. Не дрожат. Смотрят куда-то в пространство рядом с моим лицом, но не сломлены. Это странно. И от этой странности внутри что-то сжимается, а потом разжимается с непривычной, щемящей болью. Интересно. Словно нашёл в грязи алмаз, который почему-то ещё не раскололи.

Разворачиваюсь, не глядя на неё, и веду к машине коротким, отрывистым движением. Цепь звякает, но я не тяну. Толпа расступается молча, волнами, будто я — камень, брошенный в стоячую воду. Спины, затылки, макушки — ни одного взгляда. Так и должно быть.

Внутри машины — другой мир. Тепло, сухо, стерильный запах озона после чистки и дорогая кожа. Она садится на край сиденья, вся сжавшись в комок, и дрожит. Мелкой, частой дрожью. Я смотрю на её побелевшие пальцы, вцепившиеся в край сиденья, и понимаю — это не страх. Это холод, въевшийся в кости. Отмечаю это про себя. Как факт.

Дела с данью закончены. Теперь — важнее. Городская гниль ждать не будет.

— На третий сектор, — бросаю своим, захлопывая дверь машины.

Впереди район Пустых — дыра даже для этого гниющего города. Узкие улочки, дома навалены друг на друга, будто рухнут от одного взгляда. Бетон, ржавый металл, вода под ногами вперемешку с мусором, запах отходов, псины и чужой рвоты. Над головой мигает неоновая вывеска — «Пьяный Джо». Бар, где тонут не только деньги, но и последние куски человеческого.

Двое моих остаются на стреме, я и еще трое заходим внутрь. Бар похож на подвал: грязные столики, свет неона и тусклых фонарей еле пробивается сквозь полумрак. Девка танцует прямо на столе — грязная, дрожащая, под её ногами поблёскивают монеты. В углу парочка, уже почти овощи. Квизариум сделал своё дело.

Шагаю дальше. Шум стихает. Глаза прячутся. Сажусь в центре, стул подо мной скрипит, и вся вонь этого места давит в лёгкие. Девка оживляется, подаётся ко мне, решает подзаработать; тело её дрожит. Метки на коже — тело уже сдаётся, вопрос времени.

— Вон пошла, — говорю я, не повышая голоса.

И она исчезает с поля зрения.

— Говорите, — произношу я медленно. — И продолжите превращаться в биомассу. Где берёте квизар?