Лабиринт. Черные вороны. Книга 2

ГЛАВА 9. Макс

Я гнал на бешеной скорости, выскакивая на встречку. В никуда. Понимал, что за нами нет никакой погони, но все равно гнал. На нее даже не смотрел. Как впихнул в машину и силой шваркнул дверцей, больше не оборачивался. Салон автомобиля разрывали дикие басы тяжелого рока, а у меня перед глазами трасса, белые полосы ограничителей и клоун, лапающий ее за талию, за волосы, протягивающий ей сигарету. Захотелось вернуться и пару раз мордой об стол, да так, чтоб захлебнулся и зубами подавился. Я никогда, бл**ь, не чувствовал ничего подобного. И словно гоню за контролем, а он и не маячит впереди. Даже в точку не ушел, он где-то вне досягаемости.

— Притормози. Мааакс, ты убьешь нас. Какого черта ты гонишь, как бешеный?

Вцепилась в мое запястье пальцами, а я стряхнул ее руку и вдавил педаль газа сильнее. Смотреть на нее не хотелось. Точнее, хотелось, и именно поэтому не смотрел. Понимал, что домой отвезти надо, а остановиться не мог.

— Прекрати. Что с тобой?

А хрен его знает, что со мной. Я сам не знаю. Меня замкнуло. Только скорость впитывала ярость и ощущение, как контроль окончательно уплыл и мозги расплавились. У меня так бывало — заклинит и все. Заканчивалось это обычно либо дракой, либо попойкой в хлам вместе с дикой оргией, или вот так, на скорости, в никуда, пока не отпустит. Просто сейчас она была рядом, а меня не отпускало. Ей бы помолчать хоть пару минут, не мешать выстраивать внутри стены, сковывать зверя цепями, закрывать замки, а она не замолкает, и я словно вижу картинками, как цепь из рук выскальзывает, как ключ не поворачивается в ржавом, взломанном замке, и зверь скалится, рычит. Давно не чувствовал эту утечку контроля, пару лет так точно.

Только сейчас понимал, что это ревность бешеная. На пустом месте, без каких-либо прав. А если будут права? Я же и убить ее могу? Представил ее под ним, и перед глазами на секунду потемнело — могу. Обоих. Легко.

Ни с кем и никогда так не бывало. Не ревновал. Ни бывших, ни настоящих. С легкостью отпускал, трахал вдвоем, втроем, наблюдал как их трахают — и никакой ревности. Потому что своими никогда не считал. Нахрен они мне сдались.

— Ты что себе позволяешь? Кто ты такой вообще? — ее голос врывается в размышления, перекрывая музыку, — Какого черта ты лезешь в мою жизнь? Ты мне никто, я знать тебя не знаю и знать не хочу. Останови машину. Останови, говорю. Ненормальный.

Снова вцепилась в мои руки на руле, меня крутануло на встречную, на этот раз отшвырнул ее с такой силой, не оборачиваясь, что услышал, как ударилась о стекло, но не замолчала, а я выровнял машину как раз под оглушительный гудок несущегося нам на встречу грузовика.

— Ты все испортил. Там вечеринка была. Все мои из универа это увидели. Я что, девочка? Ребенок? С кем хочу с тем и гуляю, с кем хочу с тем и трахаюсь. Когда хочу и где хочу.

— Давно уже трахаешься когда хочешь, где хочешь и с кем хочешь? Счет потеряла?

— прорычал, чувствуя, если не замолчит — сверну ей шею.

— Нет, — голос сорвался, — сегодня хотела первый раз попробовать, так ты помешал.

Резко тормознул на обочине, так резко, что девчонку бросило в мою сторону, сам не заметил, как схватил ее за горло, тяжело дыша, и только сейчас посмотрел в глаза — широко распахнуты и даже руку мою не перехватывает, только смотрит. Знаю, что она права, сто, тысячу, миллион раз права. Я ей никто. Она мне никто. И останемся никем. А взгляд уже к губам ее скользит, они очень мягкие и пухлые, с капризным изгибом. Если по ним провести языком, я почувствую каждую морщинку и какие они на вкус, а в глубине ее рта так же горячо, как и от прерывистого дыхания, которое я ощущаю даже на расстоянии.

Попробовать она хотела… С мудаком этим.

— Максим.

Вздрогнул и посмотрел в глаза — зрачки расширены, и мое отражение дрожит в голубом тумане.

— Макс, — поправил автоматически. У нее ресницы длинные и сильно загнутые на концах, а на переносице несколько веснушек. Их было столько же три года назад?

— Маааксим, — упрямо, чуть растягивая "а", а я дрожать начинаю от звука своего имени ее голосом.

— Не называй меня так, — ослабил хватку и большой палец гладит впадинку между шеей и плечом, поднимаясь к мочке уха. Шелковая. Горячая. Вена пульсирует сильно-сильно под пальцами.

— Почему? — не отводит взгляд, и я уже отчетливо слышу ее рваное дыхание и вижу, как приоткрылся рот. Соблазняет и сама не понимает, или, бл**ь, прекрасно понимает. Только вряд ли догадывается, что это будет далеко не так, как она себе представляет. Это будет грязно, больно, жестоко, до слез. Ей не понравится.

— Потому что я так сказал. Мне не нравится, — Нрааавится. Еще как нравится. Именно вот так — Маааксим. Протяжно. Наклонился ниже, и вена под пальцами задрожала сильнее. Дыхание пахнет пожаром, и я вдруг отчетливо понимаю, где весь контроль — у нее. Вот там, на дне голубых глаз, потому что ярость отступила, и где-то на задворках сознания я понимал — нас уносит сейчас. Вот в эту минуту уносит к чертям собачьим, и меня подбрасывает от потребности набросится на ее губы.

— А мне нравится твое имя. Я хочу произносить его вслух. Максим, — сжал горло крепче и ее глаза распахнулись шире. Испугалась, маленькая? Мне самому страшно, веришь? Я боюсь себя намного больше, чем ты, а ты злишь, намеренно или случайно, но злишь. Не мешай кирпичи складывать, не мешааай, маленькая, они обвалятся, и обоих, нахрен, задавит. Подалась вперед, но я удержал на месте.

— Что еще нравится? — голос как чужой, вниз по ее шее, к груди, и судорожно сглотнуть, увидев, как соски натянули материю топа.

— Все. В тебе все нравится, — задыхается и тоже на мои губы смотрит.

— Ты меня не знаешь, — а ладонь уже сжала ее затылок, удерживая, чтоб в глаза смотрела, а другой рукой, костяшками пальцев, по скуле, вниз, к груди, каждым цепляя сосок. Инстинктивно… потому что уже соблазнила. Потому что хочу трогать.

— Это ты себя… — выдохнула от ласки, слегка прогибаясь в спине, а меня током прострелило, — не знаешь.

Усмехнулся почти зло и склонился к ее губам:

— И какой я?

Дарина вдруг резко обхватила меня за шею и прильнула всем телом, жадно губами к моим губам. Сам не понял, как набросился на ее рот, в каком-то безумии врываясь в него языком, сплетая с ее, глубоко, быстро, грубо. Отвечает, сбивается, но отвечает голодом, ударяясь зубами до крови. Ее пальцы в моих волосах, они судорожно сжимаются, и она тянет к себе, как будто боится, что оторвусь, и я понимаю, что сам впился в ее затылок мертвой хваткой и пожираю ее на вкус, на ощупь. Член разрывает от сумасшедшей эрекции. Всего лишь от поцелуя, мать вашу. Оторвал от себя за волосы, а сам на рот ее смотрю и мысленно уже взял его и языком, и пальцами, и членом. Пошло, но так сладко… потому что вкус ее поцелуя именно сладкий.

— Какой? — хрипло, глядя в полупьяные глаза с моим отражением.

— Целуй меня, пожалуйста, не останавливайся, целуй меня, — так естественно, что крышу снесло снова, к ее рту, а ладони уже накрыли грудь, натирая твердые соски через материю топа большими пальцами. Такие тугие и чувствительные, каждое касание с ее всхлипом. Стонет мне в рот, а я понимаю, что еще один стон, и я сам кончу в штаны, представляя, как бы она стонала, когда брал бы ее. Невинная. Охренеть. У меня были девственницы. Но не такие, как она… я смутно их помнил. Сжатость, скромность, стеснение. Скучно. А она, как огонь, да я ее голод кожей чувствую, и от этого трясти начинает. Дикое возбуждение на грани фола, когда до точки невозврата полвздоха, а до полного срыва — пару прикосновений, и зверь начнет рвать цепи к такой-то матери.

Девственница. Бл***, Зверь, тормози. Мне ее в машине на обочине трахать? Она достойна лучшего. Даже ее клоун лучше меня. Да кто угодно лучше в сотни раз. Куда я тяну ее? В болото к себе, вот куда. В грязи моей искупаться. А потом? Когда мне надоест? Что будет, нахрен, потом?

Оторвался от ее рта и отстранил рывком от себя, вышел из тачки. Это полный раздрай, меня лихорадит, как после передоза кокаином. Достал сигарету, а зажигалка в руках ходуном ходит. Я мог бы ее там… так хотел, что, пожалуй, сейчас был способен кого-то убить. Но это же не какая-то очередная бл**ь. Это моя мелкая. Моя Птичка. Какая моя? Кто сказал? С каких пор вдруг моя? Это та маленькая девочка, которая спала ночами под кроватью, потому что какие-то ублюдки-извращенцы, вроде меня, трахали ее одноклассниц у нее на глазах, и она боялась стать следующей.

— Не понравилась, да? Они лучше, все шлюхи твои?

Обернулся к ней — дрожит, глаза все такие же пьяные, то ли от слез, то ли от возбуждения, и губы, опухшие от поцелуев. Дикий соблазн во плоти.

— Иди в машину, — отворачиваясь, стараясь успокоиться, — Я докурю и домой отвезу.

— Побрезговал или пожалел? Не надо мне жалости твоей. Или ты девственниц боишься?

— В машину пошла, — рявкнул, не желая оборачиваться. Что ж она упрямая такая. Мне минуту без ее голоса, и я смогу взять себя в руки.

— Не себе и не другим. Другие не такие разборчивые. Я, может, хотела именно сегодня, а ты все планы испортил. Сам не взял и другому не дал.

Понимаю, что несет ее в порыве злости и разочарования, а самому хочется схватить за шею и свернуть набок, до характерного хруста. Обернулся, пошел на нее, а она не отступила.

— Давай. В машину. Домой. Быстро.

— Я не хочу домой. Не хочу в машину, — и по щекам слезы покатились. Вот дура мелкая. Дура, бл***, самая настоящая. Только подошел, как она ко мне всем телом прижалась, и я снова чувствую ее запах, меня ведет от него.

— А чего ты, мать твою, хочешь? — схватил за волосы на затылке, заставляя подняться на носочки и в глаза смотреть.

— Я тебя хочу. До боли хочу. Мне больно, понимаешь? — шепчет, губами мои губы ищет, и я сам уже понимаю, что это полный пи**ц. Да, больно. Мне тоже больно. Меня сейчас разорвет к чертям.

Сделал с ней шаг к машине, и она уперлась в капот, а я в глаза ей смотрю и сатанею от этой мольбы, от лица ее бледного и ресниц дрожащих.

— Где больно? — сильнее сжимая за волосы, а она меня за руку схватила и к груди своей прижала.

— Здесь всегда больно, когда ты рядом. Дышать больно.

И глухие удары ее сердца в унисон с моими, вместе с трением ее соска о грубую кожу моей ладони.

— Ты понимаешь, что я не мальчик, — зашипел в губы, — я тебя сейчас оттрахаю в этой машине, и тогда будет именно больно, очень больно, маленькая, — напугать грубостью, пусть сбежит, пусть оттолкнет. Давай, спасайся.

— Пусть будет больно, — и руку сильнее прижала, преодолевая натяжение в волосах, приблизилась к моим губам, выдыхая, — только прикасайся.

Приподнял, усаживая на капот, жадно целуя, сильно сжимая сосок, дразня, задирая другой рукой короткую юбку на пояс. Дрожит, но не сопротивляется. Подхватил ее ногу под колено и поставил на горячую поверхность, а под крышкой мотор урчит, как и во мне голодный зверь. Резинки чулок и белые трусики. Порочно и невинно. Кожа матовая, шелковая, нежная. Накрыл пальцами, скользя по кружеву. Бляяяя***. Мокрые насквозь. Стонет мне в губы.

— Здесь больно? — отодвигая полоску белой материи, едва касаясь влажной плоти, со свистом выдыхая ей в рот.

— Дааа, — с рыданием, изгибаясь назад, опираясь на руки, и топ пополз вверх. Наклонился задрал его зубами и застонал, увидев ее грудь. Небольшую, округлую, с маленькими розовыми сосками. Идеальная. Такая нежная. И хочется эту нежность рвать на части, грязно иметь, жестко трахать. Здесь, на этом капоте. В разных позах, оставляя отметины, синяки, засосы, а вместо этого осторожно по ее лепесткам, там, внизу, задержавшись и поглаживая у самого входа, пока она тихо стонет, и резко вверх, отыскивая пульсирующий комок плоти между складками. Нашел. Слегка подразнил кончиком среднего пальца, останавливаясь и скрипя зубами. Пожирая ее реакцию.

Дрожит, и я дразню уже уверенно, то сильнее надавливая на клитор, то лаская по кругу.

— Больно? — хриплым шепотом на ухо, жадно целуя подбородок, шею, ключицы, плечи.

— Дааа.

— Прекратить? — языком по дрожащим губам, и в глаза ее смотрю, как они закатываются.

— Еще…

— Вот так?

Надавил сильнее, быстрее, и она поплыла, выгнулась дугой, я сам не поверил, что уже сокращается, пульсирует, вскрикивая так жалобно, что мне до безумия хочется войти в нее и выбить гортанные, низкие, жадные, настоящие. Кончила моя девочка. Такая чувствительная. Так быстро. Так чудовищно быстро. Глаза закрыты, а сама раскрытая для моих ласк и беспомощная. Скользнул средним пальцем в ее невыносимую тесноту и сам громко застонал задыхаясь, почувствовав легкие спазмы. Наклонился к ее бешено вздымающейся груди и прикусил сосок, втянул в себя. Закричала, выгибаясь, все еще сокращаясь вокруг моего пальца. Я не двигаю им, просто охреневаю от бешеного кайфа. От ее оргазма. От запаха. Почти сам кончаю от выражения лица с широко открытым ртом и подрагивающими веками. Первый толчок, ловя изменения в приоткрывшихся глазах, а они снова закатываются. Второй, третий. Не глубоко, у самого входа, а так хочется на всю длину и двумя, тремя, до хрипоты, чтоб текла на руку. Как же хорошо в ней… горячо и тесно. Безумно тесно. Обхватил за горло, привлекая к себе, понимая, что дико хочется сдавить пальцы сильнее, чтоб хрипела и задыхалась… но я посылаю зверя на хрен. Мне хорошо сейчас. Мне дьявольски хорошо.

— Смотри на меня… Скажи мое имя.

— Маааксим, — глубже в нее, немного глубже и резче. Она сокращается опять, словно, не выходя из этого состояния, если так вообще, бл***, бывает, и утягивая меня за собой на ментальном уровне, когда ее наслаждение стало моим собственным, и я, как без кожного покрова, содрогаюсь, впитывая эти стоны. Слизываю с ее губ крики, слезы, каждый вздох. Вот так, маленькая. Сегодня больно не будет. Не здесь… и не со мной.

Прижал к себе, поглаживая по волосам. Сильно прижал.

"Не со мной" причинило адскую боль, так что внутри все выкрутилось, сжалось. Но я ни на секунду не забыл свой приступ ярости и свое желание сжать пальцы сильнее, сожрать ее боль, услышать крики. Зачем ей эта грязь? Попробует — потом не сможет по-другому. Первый опыт всегда складывает модель сексуального поведения, и если я сейчас сделаю с ней то, что так люблю делать — она больше никогда не будет той нежной девочкой, которую я знал. Не хочу ей себя. Не хочу ей боль. А мне больше нечего предложить.

— Я люблю тебя, — прошептала очень тихо, а я сжал челюсти сильнее.

Не любишь. Увлечена, хочешь, летишь как мотылек на огонь, но не любишь. И я не умею. Ничего у нас с тобой не выйдет. Ты первая, кому я не хочу сделать больно, и поэтому сделаю сейчас. Ты быстро излечишься, а я спрячу твои стоны очень глубоко и далеко, туда, где никто не найдет, даже я сам.

Потом она спала в машине, укрытая моей курткой, а я смотрел на нее и курил. Много курил, вырубив музыку, слушая, как она дышит.

Утром отвезу домой и съеду от Графа.