«Жизнь – счастливая сорочка». Памяти Михаила Генделева

Ателье разбитых сердец

Михаил Эдельштейн «Он мог бы стать первым, а стал единственным…»

Прижизненная и посмертная судьба Михаила Генделева парадоксальна. Поэт невероятного, головокружительного масштаба, он явно не занял того места в русской словесности, которое ему полагается по праву.

Можно спросить, конечно – а кто занял? Кто из равновеликих ему поэтов его поколения (впрочем, таковых там один-два человека, едва ли больше) прочитан, освоен, усвоен, изучен? А у Генделева и прижизненное собрание сочинений (пусть в одном, но толстом томе), и – атрибут только совсем уж очевидных классиков – посмертный «НЛОшный» том «Генделев: Стихи. Проза. Поэтика. Текстология», и посвященные ему прекрасные аналитические статьи, и песни Андрея Макаревича на его стихи, и блюзы Евгения Маргулиса. То есть на любой вкус, куда уж, казалось бы, больше.

Да и этот сборник, в котором под одной обложкой уживаются избранные стихотворения, фрагменты прозы, филологические разборы, дружеские воспоминания, – он разве не свидетельство признания и признательности?

Но при этом все равно ощущение, что, скажем, Елена Шварц внутри и даже в центре, а он, Генделев, не то чтобы на окраине, а просто снаружи, вовне. Вовне чего? Да, собственно, помянутой выше русской словесности.

И это тем загадочнее, что фигурой спорной, пререкаемой Генделева тоже не назовешь. Люди очень разных поэтических вкусов и предпочтений вполне сходятся на признании его значения, да и просто на любви к его стихам. Но при этом те же самые люди, перечисляя пять-десять-двадцать крупнейших русских поэтов последних десятилетий, Генделева вспомнят едва ли. То есть дело не в нелюбви, не в недооценке, а в чем-то другом. В чем же?

Об этом много раз говорил сам поэт – и в стихах, и в разных подсобных видах прозы, вроде интервью: «Мои темы для русской литературы вполне маргинальны, – понятно, почему не выстраиваются колонны пионеров с ожерельями из цветов каждый раз, когда я вхожу погулять в русскую литературу».

На самом деле Генделев тут свою особость скорее преуменьшает, чем преувеличивает. Вся его проблематика не то чтобы маргинальна для русской поэзии – точнее будет сказать, что генделевских тем, мыслительных ходов, даже лексики, терминов, имен собственных, всего этого в русской поэзии просто не существует. Ну в самом деле, как перевести на русский язык такое, скажем:

Или:

Отдельные слова, допустим, понятны, не все, но большинство. А вот целое – едва ли. И не потому, что генделевская поэтика так уж сложна – не сложнее многих иных. А просто вся система категорий другая, не из этой культуры взятая. А это, между прочим, «Первое послание к евреям», вещь для Генделева ключевая, без которой понять его очень сложно. И точно так же непереводимы «Стансы бейрутского порта», или «Ораниенбаум» (в котором от петербургской топики – одно название), или «Спор Михаэля бен Шмуэля из Иерусалима с Господом Богом нашим…», или «Триумфатор», или «Картина».

На вопрос о причинах этой непереводимости с легкой руки самого Генделева обычно поминают изобретенный им концепт «израильской литературы на русском языке». Дескать, принадлежал к ней, а потому для «основной» русской поэзии сознательно выбрал быть маргиналом. Наверное, в этом есть часть правды – но только часть, и вряд ли самая главная.

Генделевская поэзия и его персональная метафизика во многом вырастают из еврейской теологии (я очень люблю фразу Майи Каганской, что он «поэт теологический, но совсем не религиозный», эта мысль кажется мне ключом к Генделеву). История, пейзажи, ближневосточные реалии – все осмысляется им через призму иудейской мистики, через каббалистические коды. В результате даже привычные слова часто значат здесь не то, что они значат в рамках русской поэтической традиции.

Причем это слова самые важные и частотные – любовь, смерть, война («Любовь, война и смерть в воспоминаниях современника» называлась последняя книга стихов Генделева). Он и сам всячески эту несходимость акцентировал:

Впрочем, с русской поэзией, с русским языком у Генделева отношения были двойственные. На замаскированное под вопрос недоуменное восклицание интервьюера: «Что же получается? Вы – израильский поэт, оперирующий категориями, не востребованными современной израильской культурой, и пишущий на русском языке, с которым себя не идентифицируете?» – он отвечал: «Нет, почему, коль скоро я пишу по-русски – я его (язык!) охотно высовываю (он у меня даже не первый, а последний), я до некоторой степени себя с языком идентифицирую. Я очень ценю этот язык, просто он для меня не более чем инструмент, у меня нет религиозного к нему отношения». И с полным правом горделиво заключал: «Я умею его готовить».

Он и книгу свою так же «раздвоенно» назвал «Из русской поэзии» – то ли «избранное из русской поэзии», то ли «прочь из русской поэзии».

А теперь представьте, что вы русская поэзия. И вам надо признать, что вот этот человек, постоянно от вас отрекающийся, говорящий о своей принадлежности к совершенно другой поэтической, культурной, мыслительной традиции, – лучше всех умеет вас готовить. Естественная же реакция – захлопнуть дверь перед носом наглеца (который, заметим, вовсе не рвется войти) и заняться своими домашними делами, делая вид, что вовсе не замечаешь того, кто остался на лестничной клетке, не думаешь о нем.

Та самая «израильская литература на русском языке» была авантюрной и заведомо обреченной на неудачу попыткой приспособить совершенно другому обученный инструмент – собственно, русский язык – для выражения чуждых ему смыслов и ценностей. Нужны были дерзость и гениальность Михаила Генделева, чтобы эта попытка удалась – пусть даже новоизобретенная литература и состояла, по сути, из одного человека. Сам себе литература. Сам себе контекст. Он мог бы стать первым, а стал единственным.

Сергей Шаргородский Михаил Генделев: краткий биографический очерк

Михаил Генделев родился 28 апреля 1950 года в Ленинграде (Санкт-Петербурге) в семье А. М. Слозиной и С. М. Генделева.

Предки поэта по отцовской линии происходили из старинного городка Торопец под Великими Луками, с XVIII века относившегося к Псковской губернии. На городском кладбище сохранились еврейские могилы конца XVIII в. Как считал Генделев, его предки обосновались в Торопце еще во времена Екатерины II. Дед поэта, Мендель, был бедным ремесленником, красильщиком, резчиком надгробий. Возможно, именно от него Генделев унаследовал некоторые способности к рисованию и скульптуре. «По семейному преданию, был он, дед, талмудистом, полиглотом и умницей, чему я почему-то верю», – писал Генделев в набросках автобиографии.

Престарелый красильщик Мендель и его жена Бася были расстреляны немцами во время пятимесячной оккупации Торопецкого района (август 1941 – январь 1942 г.). По свидетельствам очевидцев, расстрелы производились в ноябре 1941 г. у двух ям, вырытых во дворе общежития рабочих льнозавода, куда предварительно согнали все небольшое еврейское население городка.

Материнский род Слозиных относился к кантонистам-поселенцам Новгородской губернии. Семья переехала в Ленинград в 1929 г. Дед по материнской линии, Шмай Шмуэлевич Слозин, попал под коммунистические репрессии, вышел из лагеря смертельно больным и умер от туберкулеза в возрасте пятидесяти лет.

Отец поэта, Самуил Менделевич Генделев (1912–1991), сельский учитель, позднее студент ленинградского техникума, в 1941 г. был призван в ополчение. Военная служба продолжалась недолго: едва обученный новобранец участвовал в боях с муляжом винтовки или с катушкой провода связи на спине и уже во второй или третьей атаке поздней осенью 1941 г. был тяжело ранен взрывом мины, лишился обеих ног, была повреждена рука и сетчатка глаза.

«Без сознания отец пролежал двое суток измочаленными культями в крошеном льду мартовской Невы. Ледяная вода стянула сосуды – он не истек. Спасли отца часы – на них, дедовский презент, позарились мародеры, они же санитары. Снимая с остатков отца часы, человеколюбивые мародеры обнаружили, что – пульс!..» – писал М. Генделев в романе «Великое русское путешествие».

С. М. Генделев был награжден орденами Великой Отечественной войны I и II степени и орденом Красной Звезды. Оправившись после ранения, встал на протезы, получил должность инженера-технолога на ленинградском заводе «Вибратор», где проработал всю жизнь.

Мать поэта, Ася Маевна Слозина (1915–2007), была химиком-лаборантом на военном заводе штурманских приборов. Семья жила в маленькой двухкомнатной квартире на Черной речке.

В школьные годы Генделев баловался скульптурой, но с гораздо большим увлечением предавался занятиям боксом. В документальном фильме А. Стефановича «Все мои сыновья» (1967) семнадцатилетний Генделев с солидными роговыми очками на носу рассказывал, что мечтал стать «и историком, и литератором, и журналистом», и в конечном счете, «не без влияния» писателя Ю. Германа – автора знаменитой трилогии о врачах, избрал медицину. В 1967 г. Генделев поступил в Ленинградский санитарно-гигиенический медицинский институт.

Следует заметить, что выбор был вынужденным: как еврей Генделев подпадал под негласную советскую «процентную норму» и при всем своем желании не мог надеяться поступить в гуманитарный вуз (тем более что в школе не отличался прилежанием, а семья не располагала необходимыми связями). В поздних интервью Генделев признавался, что «врачом стал случайно» и в основном потому, что его тетка работала в ЛГСМИ старшим преподавателем кафедры иностранных языков.

Писать стихи Генделев начал в 17 лет. В студенческие годы продолжал активно сочинять: написанная с его слов краткая биография перечисляет сборники «Авеля не было», «Книга треф», поэмы «Желтые звезды», «Игра», «Факт дождя» и проч.; некоторые ранние тексты сохранились в архиве поэта.

В 1972 г. начинающий поэт был представлен писателю Д. Дару, покровителю и наставнику многих неофициальных молодых сочинителей Ленинграда. Благодаря Дару и будущему заклятому врагу, поэту К. Кузьминскому, Генделев вошел в богемное сообщество молодых поэтов, познакомился с В. Кривулиным, В. Ширали, Б. Куприяновым, Е. Игнатовой, Е. Шварц, Ю. Вознесенской, О. Охапкиным, Е. Вензелем, С. Стратановским и многими другими литераторами.

К середине семидесятых годов стихи Генделева распространяются в самиздате, включаются в подпольные журналы и антологии, он выступает на полуофициальных и неофициальных литературных вечерах. Произведения тех лет демонстрируют общий для младшего поколения ленинградских поэтов «петербургский текст» с его культурной, исторической и городской ностальгией. А также перегруженность библейскими аллюзиями и тяготение к еврейской тематике, подававшейся в популярном ключе.

По позднейшим оценкам поэта, принадлежность к «петербургской школе» и в особенности жесткая критика, принятая в тогдашней поэтической среде, помогла ему овладеть формальной, технической стороной версификации. Генделев, всегда читавший много и жадно, но беспорядочно и бессистемно, также вынес из этого круга общения и немалый культурный багаж.

«В среде андерграунда была чрезвычайно высокая конкуренция… Конкурс на место поэта в Ленинграде того периода был чрезвычайно высок, как и уровень письма. То есть нужно было нечто предложить. Поэтическая традиция была отчетлива, бушевали неоклассицизм, постакмеизм, вспоминались обэриуты. Имели место пристальное внимание к стиху и, скажем так, технологическая широта. Писала тьма народу, быть поэтом было престижно. И поэты были замечательные», – вспоминал он.

Согласно записям Кузьминского, в 1970-е Генделев подрабатывал «на лесоповале, санитаром в больнице для душевнобольных, фельдшером на скорой помощи, литредактором в газете, в этнографической экспедиции на Севере, фельдшером в психосоматической больнице, грузчиком в Таллинском порту, художником на стадионе, скульптором в совхозе, почтальоном, ныряльщиком за рапанами, спарринг-партнером, лоточником на Сухумском пляже, режиссером и сценаристом агитбригады» и т. п. В набросках автобиографии по этому поводу сказано кратко: «Переменил ряд неожиданных профессий и источников дохода, главным образом находился на содержании мамы с папой».

В 1974 г. поэт женился на Н. Бродоцкой; в том же году родилась дочь Ася. Брак оказался недолговечным. В 1975–1976 гг. Генделев работал спортивным врачом в клубе «Буревестник». В 1976 г. женился на Елене Глуховской, надолго ставшей его поэтической музой и навсегда – ближайшим и преданным другом.

Друзьями юности Генделева были Е. Марков, Т. Павлова, О. Егудина, Л. Щеглов, Т. Терехова, М. Когн, А. Рюмкин, А. Земцов, А. Тронь, А. Григорьев, Б. Трахтенберг; близко общался он с филологами А. Лавровым и с С. Гречишкиным, критиком и переводчиком В. Топоровым, художником А. Белкиным, театральным режиссером и поэтом Н. Беляком, писателем Ю. Гальпериным.

Под влиянием массовой эмиграции в Израиль 1970-х стремление к отъезду постепенно крепло и у Генделева. Сионистских убеждений у него в то время не было. Позднее Генделев мотивировал свой отъезд политическими и эстетическими расхождениями с советской властью и невозможностью разделить ценности, принципиальные для русского писателя, в частности – ответственность за судьбу страны. Вместе с тем он не представлял себя и русским литератором в изгнании, считая такую позицию «смешной» для еврея.

Препятствий не чинили – 11 мая 1977 г. Генделев, по собственным словам, вместе с женой «вылетел пулей» из СССР и 19 мая 1977 г. очутился в Израиле. Семья поселилась в Беэр-Шеве, где Генделев работал анестезиологом в больнице «Сорока». В 1978 г. родилась дочь Тали.

Первая израильская и первая официальная публикация Генделева состоялась в 1977 г. в журнале Сион, где он напечатал размашистую и пафосную поэму «Диаспора». В 1979 г. вышла в свет первая книга «Въезд в Иерусалим», подытожившая «петербургский» период. Эту раннюю книгу Генделев не любил по причинам ее незрелости и большого количества опечаток и стихи из нее не включал в позднейшие собрания.

Генделев рвался в Иерусалим, и в 1979 г. семья перебралась в Неве-Яаков – в те годы захолустный район на окраине израильской столицы. В конце 1979-го – начале 1980 года Генделев прошел четырехмесячную армейскую подготовку и был выпущен офицером-резервистом медслужбы. Но Генделев уже не мыслил себя врачом: он отказался от медицинской карьеры и избрал поэтический путь. Последствия не заставили себя ждать. Постоянной работы у Генделева не было, как многие и многие безработные репатрианты, время от времени он нанимался на ночную охрану стройплощадок, офисов и учреждений.

На литературном фронте дела складывались куда удачнее. В Израиле Генделев нашел наставника в лице блестящего петербургского поэта А. Волохонского, с конца 1973 года жившего в Тверии. Глубоким влиянием Волохонского отмечена вторая книга Генделева «Послания к лемурам» (1981).

В беседах с Волохонским, эссеисткой М. Каганской, прозаиками Л. Меламидом и Ю. Милославским и другими литераторами мало-помалу вызревала концепция особой израильской литературы на русском языке. Основные положения ее сводились к утверждению, что в условиях Израиля возникает новая литература, независимая от литературы России и русской эмиграции. Это литература иного культурного подданства, создатели которой видят себя прежде всего жителями Израиля и опираются на быт, культуру и духовное наследие страны.

В разные годы к израильской русскоязычной литературе причислялись самые различные авторы – зачастую весьма далекие от Генделева и его круга. Концепция так и не нашла должного теоретического воплощения, а многие из тех, кого поэт по тем или иным соображениям считал своими единомышленниками (А. Волохонский, Л. Гиршович, Ю. Милославский, К. Тынтарев, Ю. Шмуклер и др.), вскоре покинули Израиль.

Но несомненно и другое: в 1970-е в Израиле оказалось немалое число поэтов, писателей. Литературоведов, критиков, журналистов и переводчиков, искавших новые воплощения русско-еврейского или русско-израильского опыта. Эти новые голоса зачастую встречались в штыки как «ура-сионистами», так и людьми, унесшими в эмиграцию вполне советские представления о целях и средствах литературы. В русскоязычных газетах тех лет публиковались постановления о борьбе с «антинациональным и антисионистским течением небольшой группы модернистов»; в то же время в среде израильского культурного истеблишмента муссировалась вечная тема «русского гетто». К примеру, уже в 1979 г. Генделеву, наряду с другими литераторами, пришлось вступить в резкую полемику с печально известной журналисткой Р. Рабинович-Пелед, напечатавшей в одной из ведущих израильских газет пасквиль под названием «Коньяк и разврат в Москве, гашиш и депрессия в Иерусалиме».

В начале 1980-х совместно с П. Криксуновым Генделев начал переводить великих еврейских поэтов средневековой Испании, в первую очередь Шломо ибн-Габироля (Гвироля). Позднее он переводил и стихи современных израильских поэтов, что не мешало ему в целом весьма критически относиться к современной ивритоязычной поэзии (с которой, впрочем, он был знаком преимущественно из вторых рук по подстрочникам и чужим переводам). Наиболее сильным литературным впечатлением восьмидесятых стал для него Х. Л. Борхес, чьи эссе и рассказы поэт определил как «взрыв в сознании».

В июне 1982 года Генделев был призван в действующую армию в связи с началом ливанской кампании (операция «Мир Галилее», переросшая в затяжную войну на территории южного и горного Ливана). В качестве военного врача он участвовал во взятии городов Дамура и Сидона, операциях в районе гористого массива Шуф и озера Караун.

Определяющими событиями войны для Генделева явились морской десант и ночной бросок через апельсиновые плантации на Дамур, штурм бейрутского порта и резня, учиненная ливанскими фалангистами в лагерях палестинских беженцев Сабра и Шатила. Поэтические отголоски этих впечатлений обнаруживаются во многих его текстах, и прежде всего в книге «Сти…