«Господь! Прости Советскому Союзу!» Поэма Тимура Кибирова «Сквозь прощальные слезы»: Опыт чтения

Пахнет дело мое керосином^{5},

керосинкой^{6}, сторонкой родной^{7},

пахнет «Шипром», как бритый мужчина^{8},

и как женщина – «Красной Москвой»

(той, на крышечке с кисточкой)^{9}, мылом,

банным мылом^{10} да банным листом^{11},

общепитской подливкой, гарниром^{12},

пахнет булочной там, за углом^{13}.

Чуешь, чуешь, чем пахнет? – Я чую^{14},

чую, Господи, нос не зажму^{15} —

«Беломором», Сучаном, Вилюем^{16},

домом отдыха в синем Крыму!^{17}

Пахнет вываркой, стиркою, синькой^{18},

и на ВДНХ шашлыком^{19},

и глотком пертуссина, и свинкой^{20},

и трофейным австрийским ковром^{21},

свежеглаженым галстуком алым^{22},

звонким штандыром на пустыре^{23},

и вокзалом, и актовым залом^{24},

и сиренью у нас на дворе^{25}.

Чуешь, сволочь, чем пахнет? – Еще бы!

Мне ли, местному, нос воротить?^{26} —

Политурой, промасленной робой^{27},

русским духом^{28}, едрить-колотить!^{29}

Вкусным дымом пистонов^{30}, карбидом^{31},

горем луковым и огурцом^{32},

бигудями буфетчицы Лиды^{33},

русским духом, и страхом, и мхом^{34}.

Заскорузлой подмышкой мундира^{35},

и гостиницей в Йошкар-Оле^{36},

и соляркою, и комбижиром

в феврале на холодной заре^{37},

и антоновкой ближе к Калуге^{38},

и в моздокской степи анашой^{39} —

чуешь, сука, чем пахнет?! – и вьюгой,

ой, вьюгой, воркутинской пургой!^{40}

Пахнет, Боже, сосновой смолою,

ближним боем да раной гнилой^{41},

колбасой, колбасой, колбасою,

колбасой – все равно колбасой!^{42}

Неподмытым общаговским блудом^{43}

и бензином в попутке ночной^{44},

пахнет Родиной – чуешь ли? – чудом,

чудом, ладаном, Вестью Благой!^{45}

Хлоркой в пристанционном сортире^{46},

хвоей в предновогоднем метро^{47}.

Постным маслом в соседской квартире

(как живут они там впятером?

Как ругаются страшно, дерутся…)^{48}

Чуешь? – Русью, дымком, портвешком^{49},

ветеранами трех революций^{50}.

И еще – леденцом-петушком!^{51}

Пахнет танцами в клубе совхозном

(ох, напрасно пришли мы сюда!)^{52},

клейкой клятвой листвы, туберозной

пахнет горечью^{53}, и никогда,

навсегда – канифолью и пухом,

шубой, Шубертом… Ну, задолбал!^{54}

Пиром духа, пацан, пиром духа,

как Некрасов В. Н. написал!^{55}

Пахнет МХАТом и пахнет бытовкой^{56},

люберецким дурным кулаком^{57},

Елисеевским и Третьяковкой^{58},

Русью пахнет, судьбою, говном^{59}.

Черным кофе двойным в ЦДЛе.

– Врешь ты все! – Ну, какао в кафе…^{60}

И урлой, и сырою шинелью

в полночь на гарнизонной губе^{61}.

Хлорпикрином, заманом, зарином^{62},

гуталином на тяжкой кирзе^{63},

и родимой землею, и глиной,

и судьбой^{64}, и пирожным безе^{65}.

Чуешь, чуешь, чем пахнет? – Конечно!

Чую, нюхаю – псиной и сном^{66},

сном мертвецким, похмельем кромешным^{67},

мутноватым грудным молоком!^{68}

Пахнет жареным, пахнет горелым^{69},

аллергеном – греха не таи!

Пахнет дело мое, пахнет тело^{70},

пахнут слезы, Людмила, мои^{71}.

Спой же песню мне, Глеб Кржижановский!

Я сквозь слезы тебе подпою^{74},

подскулю тебе волком тамбовским

на краю, на родимом краю!^{75}

На краю, за фабричной заставой

силы черные злобно гнетут.

Спой мне песню, парнишка кудрявый,

нас ведь судьбы безвестные ждут^{76}.

Это есть наш последний, конечно,

и единственный, видимо, бой^{77}.

Цепи сбрасывай, друг мой сердешный^{78},

марш навстречу заре золотой!^{79}

Чтоб конфетки-бараночки каждый

ел от пуза под крышей дворца —

местью правой, священною жаждой

немудрящие пышут сердца^{80}.

Смерть суровая злобным тиранам,

и жандармам, и лживым попам,

юнкерам, гимназисткам румяным,

толстым дачникам и буржуя́м!^{81}

Эх, заря без конца и без края,

без конца и без края мечта!

Объясни же, какая такая

овладела тобой правота?^{82}

Объясни мне, зачем, для чего же,

растирая матросский плевок,

корчит рожи Европе пригожей

сын профессорский, Сашенька Блок?^{83}

Кепку комкает идол татарский,

призывая к порядку Викжель^{84},

рвется Троцкий, трещит Луначарский,

только их не боюсь я уже!^{85}

Я не с ними мирюсь на прощанье.

Их-то я не умею простить.

Но тебя на последнем свиданье

я не в силах ни в чем укорить!^{86}

Пой же, пой, обезумевший Павка^{87},

и латыш, и жидок-комиссар^{88},

ясный сокол, визгливая шавка,

голоштанная, злая комса!^{89}

Пой же, пой о лазоревых зорях^{90},

вшивота, в ледяном Сиваше^{91}.

Пой же, пой, мое горькое горе,

кровь на вороте, рот до ушей!^{92}

Мой мечтатель-хохол окаянный,

помнят псы-атаманы тебя,

помнят гордые польские паны.

Только сам ты не помнишь себя^{93}.

Бледный, дохлый, со взором горящим,

пой, селькор, при лучине своей,^{94}

пой, придуманный, пой, настоящий

глупый дедушка Милы моей!^{95}

Мой буденовец, чоновец юный,

отложи «Капитал» хоть на миг^{96},

погляди же, как жалобно Бунин

на прощанье к сирени приник!^{97}

Погоди, я тебя ненавижу,

не ори, комиссар, замолчи!

Черной молью, летучею мышью

плачет дочь камергера в ночи!

И поет, что поломаны крылья,

жгучей болью всю душу свело,

кокаина серебряной пылью

всю дорогу мою замело!^{98}

Из Кронштадта мы все, из Кронштадта,

на кронштадский мы брошены лед!

Месть суровая всем супостатам,

ни единый из нас не уйдет!^{99}

И отравленным черным патроном

с черной челочкой Фанни Каплан

на заводе, заметь – Михельсона! —

разряжает преступный наган^{100}.

Эй, поручик, подайте патроны,

Оболенский, налейте вина!^{101}

В тайном ларчике ваши погоны

сохранит поэтесса одна^{102}.

Петька Анке показывал щечки,

плыл Чапай по Уралу-реке^{103}.

Это есть наш последним денечек,

блеск зари на холодном штыке!^{104}

И куда же ты, яблочко, катишь?

РВС, ВЧК, РКК.

Час расплаты настал, час расплаты,

так что наша не дрогнет рука!^{105}

И, подвысив звенящие шашки,

рубанем ненавистных врагов,

ты меня – от погона до пряжки,

я тебя – от звезды до зубов^{106}.

Никогда уж не будут рабами

коммунары в сосновых гробах,

в завтра светлое, в ясное пламя

вы умчались на красных конях!^{107}

Хлопцы! Чьи же вы все-таки были?

Кто вас в бой, бестолковых, увлек?

Для чего вы со мною рубились,

отчего я бежал наутек?^{108}

Стул в буржуйке потрескивал венский.

Под цыганский хмельной перебор

пил в Констанце тапер Оболенский,

а в Берлине Голицын-шофер^{109}.

Бились, бились, товарищ, сражались.

Ни бельмеса, мой друг, ни аза.

Так чему ж вы сквозь дым улыбались,

голубые дурные глаза?^{110}

Погоди, дуралей, погоди ты!

Ради Бога, послушай меня!

Вот оно, твое сердце, пробито

возле ног вороного коня^{111}.

Пожелай же мне смерти мгновенной

или раны – хотя б небольшой!

Угорелый мой брат, оглашенный,

я не знаю, что делать с тобой^{112}.

Погоди, я тебя не обижу,

спой мне тихо, а я подпою.

Я сквозь слезы прощальные вижу

невиновную морду твою^{113}.

Погоди, мой товарищ, не надо.

Мы уже расквитались сполна.

Спой мне песню: Гренада, Гренада.

Спойте, мертвые губы: Грена…^{114}

Спойте песню мне, братья Покрассы!

Младшим братом я вам подпою^{117}.

Хлынут слезы нежданные сразу,

затуманят решимость мою.

И жестокое верное слово

в горле комом застрянет моем.

Толстоногая, спой мне, Орлова,

в синем небе над Красным Кремлем!^{118}

Спой мне, Клим в исполненьи Крючкова,

белозубый танкист-тракторист^{119},

спой, приветливый и бестолковый

в брюках гольф иностранный турист!^{120}

Покоряя пространство и время,

алый шелк развернув на ветру,

пой, мое комсомольское племя,

эй, кудрявая, пой поутру!^{121}

Заключенный каналоармеец,

спой и ты, перекованный враг!^{122}

Светлый путь все верней и прямее!^{123}

Спойте хором, бедняк и средняк!^{124}

Про счастливых детишек колонны^{125},

про влюбленных в предутренней мгле^{126},

про снующие автофургоны

с аппетитною надписью «Хлеб»^{127}.

Почтальон Харитоша примчится

по проселку на стан полевой.

Номер «Правды» – признались убийцы,

не ушли от расплаты святой!^{128}

И по тундре, железной дороге

мчит курьерский, колеса стучат,

светлый путь нам ложится под ноги,

льется песня задорных девчат!^{129}

На далеком лесном пограничье,

в доме отдыха в синем Крыму

лейся, звонкая песня девичья,

чтобы весело было Ему!^{130}

Так припомним кремлевского горца!

Он нас вырастил верных таких,

что хватило и полразговорца,

шевеления губ чумовых^{131}.

Выходи же, мой друг, заводи же

про этапы большого пути.

Выходи, я тебя не обижу.

Ненавижу тебя. Выходи^{132}.

Ах, серпастый ты мой, молоткастый,

отчего ты свободе не рад,

о которой так часто, так часто

в лагерях до зари говорят?^{133}

Спой мне, ветер, про счастье и волю,

звон подков по брусчатке святой,

про партийный наказ комсомолу

и про маршала первого спой!^{134}

Праздник, праздник в соседнем колхозе!

Старый пасечник хмыкнул в усы,

над арбузом жужжащие осы,

гармонист подбирает басы,

под цветущею яблоней свадьба —

звеньевую берет бригадир!^{135}

Все бы петь тебе, радость, плясать бы

да ходить в ДОСААФовский тир!^{136}

От успехов головокруженье!

Рано, рано трубить нам отбой!

Видишь, Маша, во мраке движенье?

Враг во тьме притаился ночной!^{137}

Там в ночи полыхают обрезы,

там в муку подсыпают стекло,

у границы ярится агрессор,

уклонисты ощерились зло!^{138}

Рыков с Радеком тянут во мраке

к сердцу Родины когти в крови!

За Ванцетти с бедняжкою Сакко

отомсти! Отомсти! Отомсти!^{139}

Вот, гляди-ка ты – два капитана

за столом засиделись в ночи.

И один угрожает наганом,

а второй третьи сутки молчит.

Капитан, капитан, улыбнитесь!

Гражданин капитан! Пощади!

Распишитесь вот тут. Распишитесь!!

Собирайся. Пощады не жди^{140}.

Это дедушка дедушку снова

на расстрел за измену ведет.

Но в мундире, запекшемся кровью,

сам назавтра на нарах гниет^{141}.

Светлый путь поднимается в небо,

и пастух со свинаркой поет,

и чудак-академик нелепо

все теряет, никак не найдет.

Он в пенсне старомодном, с бородкой,

улыбается, тоже поет.

А потом исполняет чечетку

славный артиллерийский расчет^{142}.

Микоян раскрывает страницы

кулинарные – блещет крахмал,

поросенок шипит, золотится,

искрометный потеет бокал!^{143}

Ветчина, да икорка, да пайка,

Да баланда, да злой трудодень…^{144}

Спой мне, мальчик в спартаковской майке,

спой, черемуха, спой мне, сирень!^{145}

Спой мне, ветер, веселый мой ветер,

про красивых и гордых людей,

что поют и смеются, как дети,

на просторах Отчизны своей!^{146}

Спой о том, как под солнцем свободы

расцвели физкультура и спорт,

как внимают Равелю народы,

и как шли мы по трапу на борт^{147}.

Кто привык за победу бороться,

мою пайку отнимет и жрет.

Доходяга, конечно, загнется,

но и тот, кто покрепче, дойдет^{148}.

Эх ты, волюшка, горькая водка,

под бушлатиком белая вошь,

эх, дешевая фотка-красотка,

знаю, падла, меня ты не ждешь^{149}.

Да и писем моих не читаешь!

И встречать ты меня не придешь!

Ну а если придешь – не узнаешь,

а узнаешь – сама пропадешь.

Волга, Волга! За что меня взяли?

Ведь не волк я по крови своей!

На великом, на славном канале

спой мне, ветер, про гордых людей!^{150}

Но все суше становится порох,

и никто никуда не уйдет^{151}.

И акын в прикаспийских просторах

о батыре Ежове поет^{152}.

Спой же песню мне, Клава Шульженко,

над притихшею темной Москвой,

над сожженной врагом деревенькой,

над наградой и раной сквозной!^{155}

Спой, мой дядя семнадцатилетний,

в черной раме на белой стене…

Беззаветный герой, безответный,

как с тобой-то разделаться мне?^{156}

Не умею я петь про такое,

не умею, комдив, хоть убей!

Целовать бы мне знамя родное

у священной могилы твоей^{157}.

Не считайте меня коммунистом!!

И фашистом прошу не считать!^{158}

Эх, танкисты мои, гармонисты.

Спойте, братцы. Я буду молчать^{159}.

Пой, гармоника, пой, дорогая.

Я молчу. Только пули свистят^{160}.

Кровь родная, я все понимаю.

Сталинград, Сталинград, Сталинград.

Сталинград ведь!! Так что же мне делать?^{161}

Плакать плачу, а петь не могу…

В маскхалате своем красно-белом

пой, пацан, на горячем снегу^{162}.

Сын полка, за кого же ты дрался?

Ну ответь, ну скажи – за кого?

С конармейскою шашкой бросался

за кого ты на «Тигр» броневой?^{163}

Впрочем, хватит! Ну хватит! Не надо,

ну нельзя мне об этом, земляк!..

Ты стоишь у обугленной хаты,

еле держишься на костылях.

Чарка горькая. Старый осколок.

Сталинград ведь, пойми – Сталинград!

Ты прости – мне нельзя про такое,

про такое мне лучше молчать^{164}.

Спой мне, Бабаджанян беззаботный!

Сбацай твист мне, веселый Арно!

Подавившись слезой безотчетной,

расплывусь я улыбкой дурной^{167}.

Спой же песню мне – рулатэ-рула!

Ох уж, рула ты, рула моя!^{168}

До свиданья, родной переулок!

Нас таежные манят края!^{169}

Все уже позади, мой ровесник,

страшный Сталин и Гитлер-подлец.

Заводи молодежную песню

про огонь комсомольских сердец!^{170}

Потому что народ мы бродячий,

и нельзя нам иначе, друзья^{171},

молодою любовью горячей

мы согреем родные края.

Э-ге-ге, эге-гей, хали-гали!^{172}

Шик-модерн^{173}, Ив Монтан, хула-хуп!^{174}

Вновь открылись лазурные дали

за стеной коммунальных халуп^{175}.

Летка-енка ты мой, Евтушенко!

Лонжюмо ты мое, Лонжюмо!

Уберите же Ленина с денег^{176},

и слонят уберите с трюмо!^{177}

Шик-модерн, треугольная груша,

треугольные стулья и стол!^{178}

Радиолу веселую слушай,

буги-вуги, футбол, комсомол!^{179}

Барахолка моя, телогрейка,

коммуналка в слезах и соплях.

Терешкова, и Белка и Стрелка

надо мною поют в небесах!^{180}

Кукуруза-чудесница пляшет,

королева совхозных полей^{181},

и Пикассо нам радостно машет

прихотливою кистью своей^{182}.

«Ленин» атомоход пролагает

верный путь через льды и метель^{183}.

Только Родина слышит и знает,

чей там сын в облаках пролетел^{184}.

Телевизор в соседской квартире,

КВН, «Голубой огонек»^{185}.

Спойте, спойте мне, физик и лирик,

про романтику дальних дорог!^{186}

С рюкзаком за спиной молодою

мы геологи оба с тобой.

Все мещане стремятся к покою,

только нам по душе непокой!^{187}

Опускайся в глубины морские!

Поднимайся в небесную высь!

Где б мы ни были – с нами Россия!

Очень вовремя мы родились^{188}.

Так что – беса мэ, беса мэ, муча!

Так крутись, веселись, хула-хуп!

Все светлее, товарищ, все лучше

льется песня из девичьих губ!^{189}

И в кафе молодежном веселье —

комсомольская свадьба идет!

Нас, любимая, ждет новоселье^{190},

Ангара величавая ждет^{191}.

Юность на мотороллере мчится

со «Спидолой» в спортивных руках!^{192}

Плащ болонья шумит, пузырится,

луч играет на темных очках^{193}.

Парни, парни! Не в наших ли силах

эту землю от НАТО сберечь?

Поклянемся ж у братской могилы

Щит хранить на петличках и меч!^{194}

Дядю Сэма с ужасною бомбой

нарисуй мне, малыш, на листке,

реваншиста, Батисту и Чомбе!

«Миру – мир» подпиши в уголке!..^{195}

Добровольцы мои, комсомольцы!

Беспокойные ваши сердца

то Сатурновы меряют кольца,

то скрипят портупеей отца^{196},

то глядят вернисаж неизвестных,

в жарких спорах встречая рассвет…

Вслед гляжу я вам, добрым и честным.

Ничего-то в вас, мальчики, нет^{197}.

Ах, культ личности этой грузинской!

Много все же вреда он принес!

Но под светлый напев Кристалинской

сладко дремлет кубанский колхоз^{198}.

Гнусных идолов сталинских скинем,

кровь и прах с наших ног отряхнем.

Только о комсомольской богине

спой мне – ах, это, брат, о другом^{199}.

Все равно мы умрем на гражданской —

трынь да брынь – на гражданской умрем,

на венгерской, на пражской, душманской…

До свиданья, родимый райком!^{200}

Над Калугой, Рязанью, Казанью,

по-над баней – сиянье знамен!^{201}

Бабушка, отложи ты вязанье,

научи танцевать чарльстон!^{202}

Че-че-че, ча-ча-ча, Че Гевара!

Вновь гитара поет и поет!

Вновь гитара, и вновь Че Гевара!^{203}

ЛЭП-500 над тайгою встает^{204}.

И встречает посланцев столица,

зажигается Вечный огонь^{205}.

Ваня Бровкин, и Перепелица,

и Зиганшин поют под гармонь^{206}.

Накупивши нарядных матрешек,

спой, Поль Робсон, про русскую мать^{207}

Уберите же Ленина с трешек!^{208} —

Больше нечего нам пожелать!

И до счастья осталось немного —

лишь догнать, перегнать как-нибудь^{209}.

Ну, давай, потихонечку трогай.

Только песню в пути не забудь^{210}.

Ах ты, беса мэ, ах, Че Гевара!

Каблучки по асфальту стучат.

И опять во дворе нашем старом

нам пластинка поет про девчат^{211}.

Над бульваром хрущевское лето.

Караул у могильной плиты^{212}.

И на шпилечках, с рыжей бабеттой,

королева идет красоты^{213}.

Заводите торшеры и столик,

шик-модерн, целлофан, поролон.

Уберите вы Ленина только

с денег – он для сердец и знамен!^{214}

Ах, орлиного племени дети,

все мечтать бы вам, все бы мечтать,

все бы верить, любить беззаветно,

брюки узкие рвать и метать^{215}.

Спой же песню, стиляжка дурная,

в брючках-дудочках, с конским хвостом,

ты в душе-то ведь точно такая.

Спой мне – ах, это, брат, о другом!^{216}

Пой же солнцу и ветру навстречу.

Выходи, боевой стройотряд!

Вдоль по улочке нашей Заречной

улетает восторженный взгляд^{217}.

Что ты смотришь, и что ты там видишь?

Что ты ждешь? – не пойму я никак.

Очень Сталина ты ненавидишь,

очень Ленина любишь, дурак^{218}.

Каблучки в переулке знакомом

все стучат по асфальту в тиши.

Люди Флинта с путевкой обкома

что-то строят в таежной глуши^{219}.

Вьется переходящее знамя —

семилетке салют боевой.

И гляжу я вам вслед со слезами —

ничего-то в вас нет, ничего!^{220}

Трынь да брынь – вот и вся ваша смелость!

На капустник меня не зови!

Но опять во дворе – что ж тут делать —

мне пластинка поет о любви!^{221}

И, навстречу заре уплывая

по далекой реке Ангаре,

льется песня от края до края!

И пластинка поет во дворе!^{222}

И покамест ходить я умею,

и пока я умею дышать,

чуть прислушаюсь – и онемею!

Каблучки по асфальту стучат!^{223}

Смотрят замки, горы, долы

в глубь хрустальных рейнских вод^{225}.

Моцарт, Моцарт, друг веселый,

под руку меня берет^{226}.

Час вечерний, луч прощальный

бьют на ратуше часы.

Облака над лесом дальним

удивительной красы^{227}.

Легкий дым над черепицей,

липы старые в цвету^{228}.

Ах, мой друг, пора проститься!

Моцарт! Скоро я уйду!^{229}

Моцарт! Скоро я уеду

за кибиткой кочевой.

У маркграфа на обеде

я не буду, дорогой^{230}.

Передай поклон Миньоне.

Альманах оставь себе.

Друг любезный! Я на зоне

буду помнить о тебе^{231}.

Знаешь край? Не знаешь края,

где уж знать тебе его!

Там, над кровлей завывая,

бьются бесы – кто кого!^{232}

Там такого мозельвейна

поднесут тебе, дружок,

что скопытишься мгновенно

со своих прыгучих ног^{233}.

Там и холодно и страшно!

Там прекрасно! Там беда!

Друг мой, брат мой, ночью ясной

там горит моя звезда^{234}.

Знаешь край? Я сам не знаю,

что за край такой чудной,

но туда, туда, туда я

должен следовать, родной^{235}.

Кто куда – а я в Россию,

я на родину щегла.

Иней белый, ситец синий^{236}.

Моцарт, Моцарт! Мне пора.

Кто о чем, а я о бане,

о кровавой бане я…

До свиданья, до свиданья!

Моцарт! Не забудь меня!^{237}

Я иду во имя жизни

на земле и в небесах,

в нашей радостной Отчизне,

в наших радужных лучах!^{238}

Ждет меня моя сторонка,

край невыносимый мой!

Моцарт рассмеялся звонко^{239}:

«Что ж, и я не прочь с тобой!»

Моцарт, друг ты мой сердечный,

таракан запечный мой!

Что ты гонишь, дух беспечный,

сын гармонии святой!^{240}

Ну куда тебя такого?

Слишком глуп ты, слишком юн.

Что для русского здорово,

то для немца карачун!^{241}

Нет уж! Надо расставаться!

Полно, херц, майн херц, уймись!

Больше нечего бояться.

Будет смерть и будет жизнь^{242}.

Будет, будет звук тончайший

по-над бездною лететь,

и во мраке глубочайшем

луч легчайший будет петь!^{243}

Так прощай же! За горою

ворон каркает ночной.

Моцарт, Моцарт, Бог с тобою!

Бог с тобою и со мной!^{244}

Моцарт слушал со вниманьем.

Опечалился слегка.

«Что ж, прощай. Но на прощанье

на, возьми бурундука!^{245}

В час печали, в час отчайнья

он тебя утешит, друг,

мой пушистый, золотистый,

мой волшебный бурундук!^{246}

Вот он, зверик мой послушный:

глазки умные блестят,

щиплют струны лапки шустры

и по клавишам стучат!»^{247}

Ай, спасибо, Моцарт, милый,

ах, прекрасный бурундук!

До свиданья! До могилы

я с тобой, любезный друг!^{248}

И иду, иду в Россию,

оглянулся – он стоит.

Сквозь пространства роковые

Моцарт мне вослед глядит^{249}.

Машет, машет треуголкой,

в золотом луче горя,

и ему со Вшивой Горки

помахал ушанкой я^{250}.

Гадом буду – не забуду

нашей дружбы, корешок,

ведь всегда, везде со мною

твой смешной бурундучок^{251}.

И под ватничком пригревшись.

лапки шустрые сложив,

он поет, и я шагаю

под волшебный тот мотив^{252}.

Что ж, давай, мой Шаинский веселый.

Впрочем, ну тебя на фиг! Молчи!^{255}

Все закончено. В частности, школа.

Шейк на танцах платформой стучит^{256}.

БАМ, БАМ, БАМ! Слышишь, время запело?^{257}

БАМ да БАМ, ОСВ, миру – мир!^{258}

Развитой мой, реальный и зрелый^{259},

БАМ мой, БАМ, Коопторг да ОВИР^{260}.

Ах, мой хаер, заветный мой хаер,

как тебя деканат обкарнал!^{261}

Юность бедная, бикса плохая.

Суперрайфл, суперстар, «Солнцедар»^{262}.

– Что там…