Лекарь

Подагра

Болъзнью благородною

Какая только водится

У первыхъ лицъ въ имперіи,

Я болен, мужичьё!

***

Чтобъ получить ее —

Шампанское, бургонское,

Токайское, венгерское

Лътъ тридцать надо пить…

Н.А. Некрасов

"Кому на Руси жить хорошо?"

– Ваша милость, Вас вызывает его сиятельство бургомистр.

Это бесспорно не те слова, которыми, я надеялся, начнётся сегодняшний день. Мне хотелось услышать сквозь сладкую дрёму довольное мурлыканье Катарины и что-то вроде признания моих ночных заслуг. Но увы… Быстро собравшись, даже не глотнув вина, предполагая завтрак у бургомистра, поспешил за посыльным.

В ратуше царила тревога. Тут было точно не до завтрака. Слуги и приказчики передвигались по коридорам на цыпочках, стараясь не издать ни звука. Зато звук утробного рёва раздавался из-за дверей покоев его сиятельства.

Здесь, в городе, мы стояли гарнизоном третий месяц с тех пор, как отбили его у протестантских орд. Местное население нам благоволило. Ещё бы. Мы считались богачами. Наше довольствие и содержание поступали от имперских интендантов своевременно. Не то, что богемским, шведским и прочим нахлынувшим лютеранам, коих начальство держало впроголодь, заставляя кормиться с меча. Мы же платили за всё не торгуясь и тем возвращали городу его потерянное благосостояние. Бургомистр был новым, занявшим пост одновременно с нашим размещением в этом разорённом городе. Старого буквально изжарили ландскнехты, выжигая из него признание, где спрятана городская казна. Этот же был назначен городским советом, кстати, тоже в основном состоявшим из новичков, после того как захватчики проредили ряды местных нобилей наполовину. У нынешнего бургомистра были какие-то отношения с нашим полковником, и тот замолвил за него слово перед советом, а слово начальника гарнизона было весомей всех сомнений в личности кандидата.

Я вошёл. За массивным столом, уставленным всякой снедью так, что дерево столешницы можно было узреть только по углам, с несчастным видом восседало высшее должностное лицо охраняемого нами города, ежеминутно оглашая покои и окружающую их милю истошными криками. Лицо было красным. Багровые щёки сминали белоснежные брыжи, а разверзшийся в крике рот являл миру дрожащий алый язык. Увидев меня, бургомистр прекратил орать и жалобно захныкал:

– Спасите. Я больше так не могу. Подагра. Она сводит меня с ума. Умоляю, помогите.

– Дайте я осмотрю вашу ногу.

– К чёрту ваши осмотры. Я ведь сказал – подагра. Эта болезнь характерна для нас, людей благородных, но я больше не могу терпеть такую боль. Сделайте что-нибудь, доктор.

– Что же, я дам вам опиумной настойки, она снимет болевые ощущения, но это временная мера. Частое её применение может привести к запору, а нам полезно обратное. Мне придётся поставить вам клистир, а затем отворить кровь. Нужно вывести из организма все лишние гуморальные соки, скопившиеся от злоупотребления жирной пищей и, в особенности, вином. Пока ограничимся лауданумом. Я возвращаюсь к себе. Пошлите со мной человека, я снабжу его настойкой и проинструктирую как применять, а завтра с утра я займусь с вами упомянутыми процедурами. И велите убрать со стола эту мясную лавку. С данного момента приказы вашему повару буду отдавать только я лично. Сегодня пусть это будет суп из голубей. И никакого вина.

На следующий день бургомистр выглядел хуже. Появилась нехарактерная для подагры бледность и потливость. Пульс был слабым и учащённым. Весь полный сомнений по поводу диагноза, я ещё раз настоятельно попросил осмотреть ногу и пригрозил отказаться от пациента, коль тот не позволяет мне исполнить одну из основных лекарских функций – осмотр. Проворчав по поводу подагры, болезни королей, постигшей и его, и доказывающей, что он является отпрыском благородного дома, бургомистр позволил мне начать инспекцию. Развернув ткань, обволакивающую ногу, распухшую так, что в башмак уже не влезала, я обнаружил воспалённую стопу, причём, причиной воспаления был нагноившийся прокол в большом пальце. Часть пальца уже почернела. Подагрой тут и не пахло, зато пахло разложением. Стопу было не спасти, но, если её ампутировать быстро, был шанс остановить распространение разложения на весь организм. Результаты осмотра и выводы не было смысла скрывать, и я честно выложил их бургомистру, спросив, заметил ли он, чем проколол большой палец.

– Рыбьей костью, – ответил тот.

– Как рыбья кость вонзилась вам в палец? Вы ходили босиком по столу, уставленному объедками? – цинично предположил я.

– Нет. Это я уколол себе палец костью свежей рыбы, чтобы вызвать в нём покраснение.

– Для чего вам это понадобилось?

– Молодой человек, волею судьбы я бургомистр. Управляю целым городом. За три месяца моего управления городское хозяйство стабилизировалось. Жизнь стала налаживаться. Но мне приходится сопротивляться косности членов совета – сплошь дворян. И при этом мне ещё не был задан вопрос, к какому сословию я отношусь. Я уже обратился с письмом в канцелярию Совета Княжеств и даже в Императорскую Коллегию, с просьбой наделения меня дворянской грамотой, но ответа не получил. Видимо, присланных мною доводов не хватило. Признаюсь, я хотел воспользоваться вами, как инструментом, вынудив написать лекарский отчёт об обладании мной подагрой, болезнью аристократов, полагая, что это повысит мои шансы получить дворянский статус. Считал, что вас, молодого лекаря, мне будет легко провести. Увы.

– Ладно. Оставим в покое ваши угрызения. Сейчас не до того. Будем ампутировать ступню. Иначе смерть.

– Для чего мне такая жизнь? Безногого изгоя, низвергнутого в самую грязь с поста бургомистра. Нет. Я отказываюсь. Будь что будет. Пусть лучше я умру в этом кресле.

– А если я напишу вам требуемый отчёт, вы согласитесь на ампутацию?

– Доктор, вы пойдёте на это?

– Только после операции.

– По рукам!

Выйдя из бургомистровых покоев, я уже не чувствовал себя столь уверенно. Пойти на подлог? Мне, врачу? Стоит только это сделать в первый раз, только начать, и я не буду знать, где остановлюсь. Это как с женщиной, которой, как бы не хотелось, а девственности не вернуть. Мой мрачный вид не ускользнул от внимания полковника и тот затребовал меня в свой кабинет.

– В чём дело, молодой человек? Вас что-то гложет? Вы мой полковой лекарь. Напоминаю, как ваш командир, я должен знать о любом поводе вашей озабоченности. Итак…

Мне пришлось рассказать полковнику всё, что приключилось за последние дни и раскрыть содержание сделки с бургомистром.

– Господи, так он в опасности, этот глупый гордец? Оперируйте!

– Да, ваше превосходительство, но при этом я пойду на врачебный подлог. Потеряю честь.

– Молчать! Что тебе известно о чести, лекаришка?! Ступай и спаси мне бургомистра.

– Слушаюсь, ваше превосходительство! Только скажите, вы с ним знакомы, в нём и вправду есть толика благородной крови?

– В ком? В бургомистре? Он был лодочником у нас на переправе и как-то спас моего тонувшего младшего брата. А теперь – идите.

Подготовка к ампутации не взяла много времени, но все свои инструменты я успел тщательно очистить и вымыть, чего мне не удавалось в полевых условиях. Перед операцией я споил бургомистру изрядную дозу лауданума и крепко привязал его к столу. Сам процесс прошёл гладко. Оформив культю, я даже залюбовался своей работой. Всё, я сделал зависящее от меня, теперь здоровье бургомистра в руках Бога. Помолимся, братие!

Прошло пять дней. Бургомистру легче. Он смотрит на меня, как на посланца небес. Ждёт исполнения обещанного. Я медлю. Не представляю, как это письмо отразится на моей карьере. Я знаю, что никакой подагры не было. Но это узнают и в коллегии, выяснив, что я ампутировал ногу. При подагре к ампутации не прибегают. Значит подлог.

Нелёгкие мои думы прерывает вызов к полковнику.

– Как там бургомистр?

– Поправляется, ваше превосходительство.

– Мне тут пришлось сноситься с Его Величеством Императором. В письме я коснулся истории с ампутацией. Сегодня курьер доставил бумаги. Часть из них предназначена бургомистру. Прошу вас, поспешите к нему и передайте два этих пакета. Смею надеяться, его порадует их содержимое.

Я выполняю пожелание полковника, прозвучавшее для меня приказом. Взволнованный бургомистр вскрывает при мне письма, присланные Имперской Канцелярией и Геральдической Коллегией. Прочитав, с торжествующим видом протягивает их мне. Одним письмом оказывается грамота за подписью самого Императора, жалующая страдальцу-бургомистру дворянство. А другое содержит эскиз дворянского герба, присвоенного с этих пор бургомистру и его потомству. Щит, разделённый диагональной перевязью: в верхнем, чернёном поле – серебряный сабатон (латный ботинок), а в нижнем, лазоревом – золотая босая стопа со следом отсечения. И снизу вьющаяся лента с кажущимся задиристым и надменным любому, кроме нас троих: бургомистра, полковника и меня, девизом: Solvente pedes – Расплачиваюсь ногой.

Поветрие

«…Под каждым климатом, у каждой грани мира

Над человеческой ничтожною толпой

Всегда глумится Смерть, как благовонья мира,

В безумие людей вливая хохот свой…»

Ш. Бодлер

«Пляска смерти»

Небольшой город был окружён новыми крепкими и высокими стенами, которые нам никак не удавалось преодолеть. Летом полк подкосила дизентерия, а теперь вторую неделю лил дождь. Артиллерия молчала, пытаясь сохранить сухим такой нужный порох. Земля размокла настолько, что подрывные работы проводить было бессмысленно. Зато палатки моего лазарета опустели. Боевые действия сошли на нет. Дизентерия, при этакой погоде, исчезла и забылась. Моя команда – пара цирюльников и несколько солдат-ветеранов, назначенных санитарами – уже не знала, чем бороться с невыносимой скукой. Из условно сухих палаток носа не высунешь. Играть в крэпс или трик-трак надоело. Пить? Хмельное заканчивалось у всего полка, а подвоза не ожидалось. Кстати, об этом я и хотел поговорить с полковником, направляясь к его шатру. По лагерю прошёл слух, что осада скоро кончится. Горожане, не выдержав голода, пойдут на капитуляцию. И тогда пациентов у меня прибавится, а лазаретных припасов не хватает даже на нужды полка. Мне надо было знать, когда до нас доберётся интендантский обоз.

Адъютант полковника, вызванный часовым, показался мне неожиданно обрадованным моим появлением. Он горячо приветствовал меня и радушно распахнул створ шатра, приглашая войти и пропуская перед собой. Под таким ливнем это был выразительный жест.

– О, как вы вовремя, господин лекарь, а я уже велел Руди позвать вас, – кивнул полковник на адъютанта.

Теперь стало понятно, почему Руди так обрадовался при виде меня. Явившись сам, я избавил его от похода под дождём к лазарету и обратно.

– Господин полковник, я пришёл спросить… – начал я.

– Молчать! Меня не интересуют твои вопросы. Ты вызван, чтобы выслушать мои указания.

Да, я попал впросак. Убеждение, что я явился сам, по своей воле, сыграло плохую шутку с моей субординацией.

– Так точно. Слушаюсь, господин полковник, – втянув живот, отчеканил я.

В шатре, кроме нас троих, находился ещё один человек, гревший озябшие руки над жаровней.

– Руди, проводи Хайнца к маркитантам и позаботься, чтобы он был сыт.

Когда эти двое вышли, полковник пояснил:

– Хайнц – секретарь городского магистрата. Здесь он по частному делу. В городе не осталось врачей, а мэр занедужил. Их просьба – направить в город врача для осмотра и лечения гражданских лиц. В первую очередь, разумеется, мэра. Я согласился послать вас. Кому как не вам знать, что милосердию есть место и на войне. Но это видимая часть задания. А теперь моё личное поручение, которое вы выполните в полной тайне и не расскажете о нём даже под пытками, потому что никакая пытка не сравнится с той, которой подвергну вас я, буде вы проговоритесь.

Оценив по моему виду меру страха, в который меня вогнал, и удовлетворившись результатом, полковник продолжил:

– Через Хайнца я с некоторых пор держу связь с властями осаждённого города. Три дня назад с ними достигнуто соглашение, что мы снимем осаду на условиях оставления города гарнизоном и выплаты нам символической контрибуции в щадящей сумме пять тысяч серебряных гульденов. Договор оформлен и подписан. Вступает в силу через пять дней. Капитан Мародёр – командир банды ландскнехтов и начальник гарнизона – просил потянуть время, чтобы успокоить пыл самых воинственных бойцов, позволив оставлению города пройти организованно. Думаю, на самом деле, чтобы выжать у бедолаг-горожан последние гроши и ощипать последних, ха-ха, во всех смыслах, кур, однако меня это не касается. И вот, вчера прибыл нарочный с депешами, уведомляющими, что фельдмаршал, оценив военные затраты и планируя дальнейшую кампанию, изменил стратегию содержания войск. Теперь его кредо – «экономная война». На императорском снабжении остаются только войска, что на марше. Гарнизоны и осадные подразделения получают довольствие сами, конфискуя его у местного населения. В общем, если вы пришли спросить меня об обозе, то его не будет. Мало того, выполнение предварительного договора чревато бунтом среди моих солдат, а вы знаете, чем это грозит. А невыполнение по моей вине ставит под удар мою честь. Ваша задача – уговорить магистратуру потрусить мошной и увеличить контрибуцию впятеро, доведя её до трёх стандартных сундуков серебра по квинталу (сто килограмм) в каждом. Или, если сможете, спровоцировать части гарнизона на боевую активность, отменяющую на корню наши соглашения. Действовать будете без упоминания моего имени, якобы по собственной инициативе. Приказ ясен?

– А как же лазарет?

– Сколько больных у вас там сейчас лечится?

– Больных нет, только раненые.

– И сколько их?

– Пятеро.

– Тяжёлые?

– Выздоравливающие.

– Вот видите? С ними справится и один цирюльник. Второй направится с вами в город. Он будет нашим связным. Завтра утром будьте готовы покинуть лагерь. Возьмите всё необходимое и навьючьте на двух обозных ослов. Вполне возможно, животные вам сослужат хорошую службу. Ослятина вкуснее конины. Эту ночь Хайнц переночует в вашем лазарете, а на рассвете проведёт вас в крепость.

Заглянув в шатёр лазаретной обслуги, я обнаружил там Хайнца, судя по висячим как у бульдога щекам, бессчётным складкам камзола и гофрированному воротнику, разъём которого был бессовестно широк для дряблой шеи, ещё недавно бывшего полным человека. От толстяка в нём остался сангвинический характер. Он безостановочно трещал, сидя за столом в компании моих цирюльников и прерываясь только на глоток подогретого пива или укус холодного пирога, которыми его угощали. По рассказу выходило, что горожане, да и большая часть гарнизона, не желали продолжать сопротивление, но отряд датчан, которых было почти треть в рядах защитников стен, был настроен решительно. Это их хотел умаслить капитан Мародёр за дополнительные пять дней, склонив к сдаче города. Судя по услышанному, мне не придётся прикладывать усилий, провоцируя этот народ на срыв договора. Слово тут, слово там – и бравые вояки обновят пальбу с парапетов, чего и требовалось моему полковнику. О болезни мэра Хайнц знал не много. Просто отметил, что несмотря на проблемы с продовольствием и потерю в теле большинства осаждённых, мэр в последнее время округлился, но это не выглядело здоровой полнотой. Он часто задыхался, кашлял, не мог договорить до конца ни одного начатого предложения. На совещании магистрата отмалчивался, а если хотел что-либо передать советникам, то писал.

Говорливого Хайнца я оставил на попечение помощникам, предупредив одного из них, что завтра он сопровождает меня в крепость, а второму дав указания к содержанию лазарета в моё отсутствие, и вернулся в свою палатку собраться к завтрашнему мероприятию.

***

Именно в эту ночь, накануне моего переезда в город, дождь прекратился. Смолкнувшие за время ливня птицы обрадовались даже робкому рассвету и устроили концерт, который пробудил меня раньше всех в лагере, кроме часовых. Наскоро перекусив, я посетил лазарет, понаблюдав за спокойным сном оставшихся пациентов, затем прошёл в палатку обслуги, где обнаружил проснувшихся Хайнца и цирюльника Питера, назначенного нас сопровождать. Питер уже успел послать одного из лазаретных ветеранов в лагерные стойла за лошадьми для нас и ослами для поклажи. Я предпочёл бы отправиться в крепость пешком, но, имея в виду, что Хайнц прибыл верхом, было бы неприлично не уравнять нас в представительности. Всё-таки верховой выглядит важнее шлёпающего по грязи пешего.

В городе нас ждали и без лишних церемоний препроводили в дом мэра, осмотрев которого, я убедился, что мои предположения о мучающей его водянке живота верны. Выписав бедняге отвар наперстянки как мочегонное средство, я велел ему готовиться к проколу брюшины, назначив его через два дня на третий. Быстро улучшить состояние здоровья городского головы не удавалось, и я не стал решать с ним никаких политических вопросов.

Покинув мэрию, я попросил Хайнца отвести нас в гостиницу, однако оказалось, что нас вызвалась принять у себя вдова бургграфа, управлявшего тут от имени императора, когда город ещё был оплотом католиков. С тех пор множество раз сменилась городская власть, единоначалие уступило место коллегиальному правлению, абсолютное прежде католическое большинство разбавилось пришлыми протестантами, и они же держали тут гарнизон, но вдовствующая графиня продолжала занимать свой особняк и пользоваться почтением всех без исключения горожан.

У ворот особняка, а вернее было бы назвать его небольшим дворцом, у нас приняли наших животных, тут же распрощался с нами и наш добрый проводник Хайнц. В сами покои через парадную галерею нас повёл ливрейный. Стало ясно, что, паче моего чаяния, вельможная хозяйка собирается принять нас лично. Мне стало неудобно за свой вид и манеры. Питера я строго предупредил не встревать в беседу, буде такая состоится, и представлять из себя истукана.

Хозяйка, пожилая, но отнюдь не немощная женщина, с отрешённым видом выслушала титулы, которыми представил дворецкий нас с цирюльником: «Известнейший доктор медицины и его учёный помощник», жестом повелела нам занять места в удобных креслах и отослала слуг.

– Итак, господин лекарь, – произнесла она приятным грудным голосом, давая понять, что знакома с нашими действительными чинами, – давайте договоримся: я даю вам кров и пропитание, что совсем не просто в условиях осады, в обмен на некоторые необременительные услуги, связанные с вашей врачебной специальностью. Пока можете ознакомиться со своими покоями, оправиться и отдохнуть. На обед вас сопроводят, и вообще, за любой надобностью свободно обращайтесь к слугам. Ближе к вечеру вас, господин лекарь, посетит несколько горожан, посоветоваться о своём здоровье.

Так я начал врачебный приём жителей осаждённого города. Вернее, жительниц. Осмотренные мной десяток молодых, не очень молодых и совсем юных женщин были заражены французской болезнью, несчастные жертвы изнасилований солдатнёй. Я назначил им ртутные притирания, рекомендованные ещё моим кумиром Парацельсом, но полнее описанные итальянским врачом Джованни де Виго, папским лейб-медиком, в его «Practica compendiosa», с которой я не расставался. К сожалению, у меня не было смолы бакаута или lignum vitae – древа жизни, привозимой из Нового Света, и, по слухам, чудесно излечивающей среди прочих недугов именно французскую болезнь, и достать её в осадных условиях не представлялось возможным ни за какие деньги.

После окончания приёма я был вызван к графине.

– Молодой человек, – обратилась она ко мне приватно и мило, – вы прониклись пониманием страданий, которые приносит война женской половине человечества?

Что я мог ответить? Для меня это было очевидно, как… Как природа. Она вокруг нас и в самих нас. Она требует – мы повинуемся. Войны в природе человека. Сплотившиеся в разные общества люди ищут способы расширения своего жизненного пространства, путём отнятия его у других. Жизненное пространство может включать в себя всё: власть, богатство, удовольствия. Расплачиваясь опасностью умереть или остаться инвалидом, солдат достигает расширения своего жизненного пространства, своего права, здесь и сейчас. Не будь он бойцом, кем бы он был? Отребьем, проводящим жизнь в поисках пропитания. А на войне? Именно в насилии над женщиной он находит вершину достижения своего права сильного. Только тут у усреднённого человека удовлетворяются одновременно три страсти:…