Листея

Том I

Верблюд

Действующие лица -

Валерьян Видоплясов – главный герой.

Василий Трубецкий – лучший друг Валерьяна.

Надежда – подруга детства Валерьяна.

Мирон Валентинович Трубецкий – отец Василия.

Борис – напарник Мирона.

Федор Владимирович Выговский – учитель истории.

Александр Голобородько – знакомый Надежды.

Герман Блохин – заключенный.

Иаков – сокамерник Германа.

Глеб и Арсений – соратники по грязному делу.

Филипп Бедросович Голденберг – продюсер.

Елизавета Филипповна – дочь Голденберга.

Пролог “Белые Ночи Киева”

Киево-Печерская лавра, культурное достояние, что раскинулось у берега реки, где каждая фреска, каждый камешек и кирпичик дышат своей многовековой историей. Татары, большевики, нацисты – все пытались аннигилировать этот Украинский центр православия, но тот твердо стоит на склоне около текущего Днепра.

Не мудрено, что именно здесь решили расположить Скифскую пектораль – украшение древних народов. 1140 грамм чистого золота с филигранно высеченными фигурами животных, пегасов, людей, что разбавлены гротескными узорами напоминающие целую радугу из форм. Выполнена греческими мастерами-ювелирами по заказу знатных скифов. Коллекционеры оценивают стоимость пекторали в сотни миллионов долларов.

* * *

Тюремная камера, что напоминала каменную коробку с двумя дырками, плохо пахнущим санузлом и четырьмя металлическими огрызками, которые именуются кроватями, ласково встречала новичка в этих угрюмых стенах.

– Все это, конечно, интересно, фраерок, но за что ты залетел к нам?, – хрипел заключенный в возрасте, видно сидит не первый десяток лет.

– Да я пытался эту пектораль выкрасть!, – воскликнул новоприбывший садясь на шконку.

– Так ты у нас дурной, чи как?, – уже отзывался другой зек.

– Наш план казался идеальным!

– Ага, просто посреди ночи разхуярить стену самопальной бомбой, я таких планов десять штук на день сочинить могу.

– Но за смелость хвалю, – говорил пахан, усевшись прямиком на стол, – как зовут-то тебя?

– Герман я.

– Ну и учудил ты, Герман.

* * *

– Дави на газ!, – орал мужчина в пассажирском кресле, активно отстреливаясь от полицейских машин. Гул сирен и свист пуль разрывали воздух в радиусе нескольких сотен метров вокруг.

– На связи третий, они сворачивают на Крещатик, – звучало в полицейских рациях, – продолжаем погоню. Вы навели справки об этих идиотах?

– Ты нас недооцениваешь, давно уже.

– И что там?

– На заднем сидении, держащий украденное, Роман Петренко, 19 лет, ранее осужденный за мастурбацию в общественных местах. Кличка “Гоблин”. Вооруженный на переднем сидении – Даниил Василишин, 24 года, хулиганство и особо тяжкие телесные увечья, избил собственную бабушку контроллером от игровой приставки. Кличка “Карп”

– Команда мечты! А третий кто?

– У руля Герман Блохин, наверное единственный профессионал своего дела, мастерски взламывает любой замок, следаки говорили, что его руки состоят из отмычек. Кличка “Многогрешный”.

– Отлично, а машина?

– Chevrolet Corvette, красного цвета, 16-ого года выпуска, украдена у местного священника из Лавры.

– Но зато она у нас!, – говорил Петренко держа золотое украшение в руках, – еще вот-вот и мы улизнем!, – Крещатик, одна из самых оживленных улиц Киева, сутками по ней проходит трафик больше чем за год в маленьком поселке, над ней возвышалась башня, арка украинского триумфа, вся в позолоченном орнаменте, что сначала обладает россыпью маленьких колонн, которые сливаются в большую, на вершине, как государственный флаг на поверхности луны, стоит дева, символ свободы.

– Герман, ты меня слышишь!? Педаль в пол!

– Но там люди!, – наконец-то отозвался горе-водитель.

– Мы и так уже пересекли всю черту, газуй!

Как животных на скотобойне, беспощадные ублюдки унесли десятки жизней невинных зевак, колесами своей “Кристины”. Вдруг гул вертолета заглушил крики людей на улице.

– Сдавайтесь немедленно!, – звучало сверху.

– Еще чего, – пробурчал Даниил в машине и только высунувшись чтобы совершить очередной выстрел, ему промеж глаз проделали дыру, что могла потягаться только с шириной самой улицы по которой они разъезжали, тот мгновенно размяк и залил кровью салон.

– Пиздец, – пискнул Роман, – что делать, Герман?

– Если вы сдадитесь мы уменьшим срок!, – звучало со стороны стражей правопорядка.

– Не знаю!, – но решать уже было совершенно не обязательно, ведь скрип резины по асфальту прервал все рассуждения, Герман мгновенно потерял управление и врезался в фонарный столб, из последних сил они вывалились из горящей машины.

– Но она уже была у нас!, – кричал напарник гордо держа украшение над головой, – и вы её у меня, уже не отберете!, – с этими словами он выхватил пистолет и его приставил к виску, – расхлебывай это сам, Герман, – выстрелил, окропив содержимым черепной коробки раскаленный асфальт.

Фатализм – вера в предопределенность бытия, убежденность в неизбежности событий, что уже были запечатлены до нашего появления. Именно фатализм заиграл в Германе, метаясь между пистолетом в дрожащих руках и трупами товарищей, слыша только пронзительный звон и биение сердца, он поднялся, развёл руки в стороны, закрыл глаза и глубоко вздохнул.

– Я уже ничего не решаю.

– На связи третий, он сдался! Повторяю, он сдался!, – лопасти геликоптера застыли в воздухе и потоками ветра поднимали длинный плащ ублюдка, сирена полицейских машин наконец-то утихла, грабитель отлично понимал, что его королю поставлен шах и мат.

* * *

– Вчера, 11 сентября 2016 года, случилось одно из самых ужасающих преступлений за всю историю нашей страны, мы будем чтить память погибших каждый год минутой молчания, – на экране появилась свеча и часы застучали считая секунды, – из виноватых в живых остался только водитель автомобиля смерти, его личность установлена – Герман Блохин, 21 год, родился и вырос в Киеве, раньше занимался взломом дверей и разной сложности замков, кличка "Многогрешный". Прямо сейчас задержанный дает показания в полиции, подробности позже.

* * *

– Пожизненное, да? Свалили всю вину на тебя, знакомая история, – сказал зек, понимающе смотря в пол, – ну что, милости прошу к нашему шалашу! Ке-Ке-Ке-Ке!

– Наверное после такого погрома они порядочно усилили охрану, – говорил другой.

– Ну а что, ты на выходе хочешь грабануть цацку древних укров?, – скалил зубы пахан.

– Да не, просто замечание, хотя вряд ли кто-то рискнет еще такое провернуть.

– Рискнут, рискнут, – уверенно качал головой Герман, – нужно только подождать.

Глава 1 “Этот Город”

Меня зовут Валерьян Видоплясов, я только что окончил Сельский Многопрофильный Лицей №4, именно сейчас, стоя на пути в новую жизнь, на пути к покорению столицы моего края, города Киева, только в этот миг я задумался, и вспомнил то откуда бегу. Вспомнил моего дедушку, старого сизого голубя, морщины не лице которого были глубже американских каньонов, о которых я читал в книжках, то как мы вместе выходили из дому, и отправлялись в поле, то как он своими крепкими руками держал косу, резко взмахивал разрубая высокую траву, и приставучий сорняк. Как он садился отдыхать, тяжело вздыхая, и выпивая бутылку холодной воды, спрятанной в старом жигуле, залпом. Когда маленький я брался за косу и начинал неравную борьбу с природой, а он предостерегал меня про опасность оружия. Потом мирился с моим упорством и начинал травить байки про своего прапрадеда Захара Видоплясова, великого казака, героя Запорожской Сечи, говорил о честности, праведности его души и сердца, кидал в меня мудрые взгляды и понимающие вздохи. Помню как вопил – “Почему же ты покинул меня, дедушка!?”, когда его бездыханное тело уносили в деревянном гробу, зарывать в землю, помню как долго гадал – “А вдруг он жив?”, как не хотел мирится с потерей. Наконец-то, я тут, на автобусной остановке ожидаю рейс в один конец. Вместе со мной Надежда, соседка, на три дома выше, также полна мечт ее девственно чистая голова. Мое тело трясло, странный мандраж пробирает до сердечных глубин, но осознавая, что я не один, что со мной Надежда, я уверенно следовал своей дороге в облака.

Так высока и так близка.

* * *

За окном пролетали пейзажи – поля, леса, маленькие речки, они действовали как колыбельная, притупляли мой рассудок и вводили в дурманящий сон, окутывали туманом сказок. Как вдруг странный грохот вернул меня обратно в реальность, очнувшись я увидел Надежду, что прислонилась к моей груди и истошно рыдала.

– Извини меня, пап, – бормотала она себе под нос, – не хотела оставлять тебя в одиночестве, но так будет лучше нам обоим.

Мне было сложно воспринимать такое, я только положил руку на голову и понимающе погладил, так и продолжался наш путь из кармана страны, путем в сотни километров.

А ехали мы учится, нещадно грызть гранит науки, в Университет Театра и Кино имени Карпенка Карого, на первый вид скромное здание, что хранило в своих стенах множество интересных историй, имело отменный педагогический состав из именитых артистов, народно признанных творцов и талантливых персон множества калибров. Как же давно я мечтал, как же давно хотел попасть туда.

* * *

Вечерело, на небе появлялись первые звезды, солнце поспешно убегало за горизонт, а в нашем автобусе оставался только внутренний свет от мигающей лампочки. Я смотрел в окно, но там отражался только мой портрет, также задумано глядящий в ответ. Небрежно скомканный костюм, что даже в своей общей жадности выглядел весьма недурно, благодаря креативности автора, уложенные невпопад волосы, но зато лицо еще могло составить конкуренцию звездам по ту сторону окна. Рядом со мной сидел цветок, даже в бессознательном, спящем виде, ею можно было любоваться часами, любоваться пока хмурый водитель на заставит нас выйти с криками о конечной остановке. Так я и провел остаток ночи, под грохот колес и любовании в окно.

Слепящие лучи солнечного света, прямым вектором бились об окна автобуса разогревая дермантиновый салон до высоких температур, только открытый сверху люк и задернутые шторы спасали от жгучего хаоса.

– Знаешь, Валь, – вдруг отозвалась Надежда, – а ведь раньше я только на конных повозках каталась, все в новинку, все такое необычное, – наивно сверкающим взором она полировала каждый сантиметр чудного механизма.

– В таком случае, я уже знаток подобных поездок, – ухмыльнулся Видоплясов, – дедушка как-то брал меня с собой в рейс, даже давал порулить!

– Ах ты! Почему я тогда отсутствовала?! Ты что весь кайф решил себе присвоить?! Э-г-о-и-с-т.

– Только вот, понимаешь, сейчас жизнь очень круто перевернется, этот новый жизненный порог, испытание, что бросит вызов посложнее ежегодного сбора урожая.

– З-а-н-у-д-а.

На следующее утро нас вышвырнули с автобуса, и компания из двух человек потащилась к университетскому общежитию, нашему новому дому. Путь был неблизкий, мы разглядывали неизведанную столицу горящими взглядами, всматривались в каждый камешек по пути, каждое здание, каждое новое лицо, все было таким новым, как глоток холодной воды после дней блуждания в пустыне, подобное ощущение бывает только раз в жизни, потом твои чувства притупляются, и ты сам становишься хмурым водителем, выполняющим свою рутинную работу.

Я много думал, думал о том как приживусь в новом месте, как найду свой уголок, будет ли мое счастье здесь, почувствую ли умиротворение на улицах такой бурной столицы? Мандраж продолжался даже к этому моменту, меня не отпускал странный грохот по всему телу.

* * *

Чувства очень часто вставляют палки в колеса на жизненном пути, где-то ты нагрубил начальнику, ведь сорвался после трудных часов работы. Просыпаешься в холодном поту посреди ночи, и с ужасом осознаешь свою никчемность и бесталанность по сравнению с коллегами, проваливаешься в гнусную пучину размышлений, и бесконечной фрустрации, сознание выгорает вместе с энтузиазмом, и былым запалом. Не мудрено, что в экзаменах самое сложное именно укротить свои чувства, удержать беснующегося тигра на тонком поводке. Ты осознаешь, что готовился, бессонными ночами штудировал материал, но все равно как-то боязно на сердце, неспокойно.

Подобные мысли я бесконечно крутил у себя в голове по пути к таблице поступивших, скорее всего, я и видел перед собой дорогу, но мой разум отказывался замечать её, туманная пелена загородила границы восприятия.

– Валя!, – сладкий голос Надежды прозвучал, как только я свернул за угол, – отличные новости!, – подбежав, я уставился на список и камень, что тяготил меня уже несколько дней, спал с души.

– Поступил!

* * *

Заселение в общежитие, дело необычайно муторное, как и само проживание в оном, но когда другого выхода нету, любая каморка кажется королевскими покоями. Если говорить начистоту, меня никак не встретили, ведь и сама комната была пуста. По слухам, коменданты, главные люди в общаге, заранее знают детей новоприбывших, и определяют особей в приятную экосистему, что непременно может быть правдой.

– Что-то я тебя раньше тут не видел, – вдруг прервал мои поиски санузла некий молодой человек.

– Так я новенький тут, первогодка, – дружелюбно улыбаясь ответил Валерьян.

– Знал ли ты, что слабые особи обычно погибают в дикой среде, – вдруг сотряс воздух своей философией изрядно хулиганисто выглядящий парень, – мы с тобой не ужились бы в одном племени.

– Тогда, друг, нам лучше не пересекаться.

– Ты мне тут на заднюю не дави, слабых особей принято поколачивать по моим понятиям.

– А я по твоим понятиям не живу, теперь дай мне пройти, друг, – всеми правдами и неправдами новичок пытался выбраться из конфликта.

– Похоже ты туповат, – бандит преградил дорогу, – ты мне душу мозолишь своим существованием. Думаешь, я не видел Валерьяна Видоплясова на 3 месте в списке поступивших?

– Да, думаю он мог бы выдать результат и получше, – вдруг прервал нарастающую ссору задорный голос другого парня, – Тёма, ну тебе не хватило вчерашнего, иди сходи с бомжом за бутылку “Жигуля” подерись, а от новичка отстань, – говорил спаситель положа руку на плечо 150 килограммового задиры, тот бурча себе под нос проклены мирно удалился, поспешно завернув в другой коридор.

– Спасибо, я Валерьян…

– Знаю, знаю – Валерьян Видоплясов, – наконец-то его можно было разглядеть полностью, взгляд был закрыт круглыми, темными очками, над которыми красовались довольно массивные, но аккуратные брови, виски были выбриты только с одной стороны, когда другую накрывали длинные пряди прямых волос, светлая, божественно чистая, и гладко-выбритая кожа, подчеркивалась острыми скулами. Дальше по списку шел кремовый плащ под которым скрывалась обычная уличная одежда, и странного вида кожаные туфли с брошью осы, которая также сверкала на воротнике плаща, – добро пожаловать, друг, меня Василием звать. Знаешь, а пошли-ка в мою комнату, вижу ты тут бесцельно бродишь.

– Я туалет иска…

– Ну не стесняйся, пошли, – Вася приобнял спасенного и повел к себе.

– А можно вопрос?

– Да?

– Почему этот хулиган послушался тебя?

– Я староста в его группе, постоянно выгораживаю по разным вопросам, он мне за многое уже в ответе.

– А что за прошлый раз?

– Когда Тимур насадил мертвую кошку однокурсницы на швабру и омыл ею полы, после того как разлил ведро помоев под дверь другому первогодке? Да так, пустяки, – Василий много и активно жестикулировал, будто ставя кукольный театр своими движениями, – если честно, с подобными хулиганами нужен особый подход. “Искусство быть посторонним”, и вся херня, догоняешь?

* * *

Комната Васи была неким панковским раем, начиная с различных плакатов с кричащими лозунгами – “Я всегда буду против!”, “Вечность пахнет нефтью!” и иными прелестями протеста, заканчивая обычным беспорядком, и немного расстроенной гитарой в углу. Аки горный пик, книга “Летовский Семинар” красовалась недочитанной и в попехах оставленной на кровати.

– Думаю, извиняться за беспорядок уже поздно, – улыбнулся хозяин комнаты, – тебе чай, кофе или что-то покрепче?

– Чай.

– С сахаром, молоком, зеленый или черный?

– С сахаром, черный, спасибо.

– А что ты тут один шляешься, Валь, можно же так тебя называть?, – продолжал разглагольствовать Василий роясь в кухонном шкафчике, – разве ты не приехал с какой-то девкой?

– Да, Надежда, мы с одного поселка.

– А она приятной наружности, не так ли? Ты так-то приятный парень, думаю мы с тобой подружимся, – Вася положил перед Валерьяном кружку горячего чая, а себе ловким, давно заученным движением, открыл бутылку, – а чего тебе резко зачесалось столицу покорять, друг?

– Мне давно говорили о невероятном множестве возможностей, что открываются здесь, на моей родине разве что трактористом устроится.

– Ну а тебе захотелось в артисты, неплохо.

* * *

– Я никогда не был противником коммунизма, именно коммунизма, каким он должен быть. Коммунизм – это Царство Божие на земле, – у Васи давно опустела пятая бутылка, а за окном сверкали первые звезды и темная пелена охватывала комнату, оставляя только свет настольной лампы.

Смотря на человека по ту сторону стола, я невольно напевал “Васю”, группы “”Браво”, именно эта композиция всплывает в голове при виде стиля, социальных взаимосвязей и просто поведения молодого человека.

– Ну а кто сидит с красивой дамой, конечно он!

– Что?, – Василий стрельнул в меня удивленным взглядом.

– Да ничего, думаю, мне идти пора, спасибо за радушный прием!

– Да не за что! Завтра не опаздывай к первой паре!

* * *

Выполнения одного и того же действия на протяжении многих дней, недель, месяцев, смывает время в одну кучу и оно незаметным ходом ускользает из границ восприятия, тем самым, быстро истекая, вызывая только удивление – “Уже полгода прошло!? Быть не может!”. Все мои успехи в качестве студента не прошли даром, хоть я и переходил пороги задираний Тимура по поводу и без, старался старанно и прилежно выполнял главную задачу – получить знания!

Особых происшествий не было, за этот условный семестр я успел познакомится с большинством одногруппников, и вызвать симпатию у многих преподавателей, по словам Федора Владимировича Выговского, учителя истории, своим “Спартанским упорством”. Тревожила Надежда, на людях постоянно сверкает, а в меня бросает тревожные взгляды, когда осмеливаюсь подойти, отнекивается, что странно. За то радовала дружба с Васей, что не давал унывать моему вечно витающему в облаках мозгу, такой старший товарищ было очень полезен и в плане учебном, и моральном. В общем дела шли неплохо, пока я не столкнулся с одним серьезным потрясением.

* * *

– Рудченко! Выглядишь как жертва Освенцима, плохо спал прошлой ночью?, – примерно таким остроумием красовался Федор Владимирович, перед лекциями и между бесконечными телефонными спорами со своей женой, что по общему настроению беседы, не просто не давали спуску мужчине, а и контролировала суженого как мать сыночка. Интересным был и факт, что он никогда не выходил из аудитории, больше того, узник брака постоянно искал поддержки у зала, а этот зал только понимающе вздыхал, выражая немую ментальную заботу о учителе. Можно было ужаснутся к чему привела жизнь Выговского, таки Вася с Валей, сводились к мнению, что свой путь каждый выбирает сам, и на тропу матерого подкаблучника тоже вставали в здравом уме. Даже это не мешало преподавателю всегда смотреть горящим, и жутко дружелюбным взглядом, сквозь свои маленькие, прямоугольные очки. Иногда он резко взмахивал мудрою головою, отгоняя приставучие кудри, что закрывали зрение, – вот если честно, я бы вторую мировую по другому начал, во первых я не начинал бы её в 39-том.

Иногда я удивлялся почему Выговский не преподает философию, ведь его тирады являлись довольно крепкой позицией, что совмещали трактаты Фрейда, Платона и Ницше. Часто лекции превращались в дебаты, когда Вася пылающим взором сверлил учителя, доказывая ему почему в холодной войне победила не та сторона и почему коммунизм “рай на Земле”. Я не вмешивался в подобное, меня просто восхищала высота полета мыслей, что кружилась над столицей, восхищало, что я коснулся недоступного в моей селе, запретного плода знаний.

– Время вышло, вы свободны, – молвил Федор и спрятал наручные часы за рукавом рубашки, – отлично поработали сегодня!

– Валя!, – голос Васи отражался в громоздкой аудитории, что напоминала огромные ступени с длинными столами и лавочками, – подожди минутку!, – в попехах закинув свои вещи внутрь рюкзака, парень ловко спустился к столику, – пошли, прогуляемся.

Поднявшись, мы в…