Ломоносов и Николев (Некоторые тенденции в развитии жанра похвальной оды последней четверти XVIII в.)

Ю. В. Стенник

Литература всегда есть совокупность многочисленных и разнообразных явлений, объединяемых исторически в хронологических рамках определенной эпохи. Специфические черты каждого этапа литературного развития полнее всего проявляются в творчестве отдельных, наиболее значительных его представителей, но все же их именами вся литература не исчерпывается. Множество второстепенных и третьестепенных писателей в каждую эпоху составляют тот фон, на котором еще отчетливее выявляется как зарождение в литературе элементов нового, так и отмирание старого. Новаторство великих поэтов становится еще более ощутимым при обращении к наследию авторов им современных и даже отдельными чертами творчества близких, но бывших по существу эпигонами. Слепо следуя своим великим предшественникам, эти поэты превращали в абсолют то, что уже перестало отвечать интересам новых поколений. То живое и ценное, которое было рождено в свое время жизнью, в творчестве эпигонов становилось мертвым каноном.

Среди множества поэтов такого рода последней четверти XVIII в. наиболее крупной и показательной фигурой является Н. П. Николев (1758—1815). Сформировавшись под воздействием поэтической практики Ломоносова, пытаясь во многом ему следовать, Николев, по существу, всегда оставался всего лишь эпигоном великого поэта.

В довольно обширном наследии Николева немалое место занимают его торжественные оды. С историко-литературной точки зрения было бы небезынтересным на примере похвальных од Николева попытаться раскрыть судьбы традиций, заложенных в данном жанре ранее Ломоносовым. Сравнительный анализ произведений обоих поэтов в перспективе всего литературного процесса в целом может помочь проследить взаимодействие противоборствующих тенденций в литературе эпохи, уловить, как и почему отживающие явления уступают свое место новому, исторически более прогрессивному.

«Муж великий! Зодчий слова Российского! ты есть и будешь жив в потомстве. Чем совершеннее рода твоего дарования предуспевают; чем выше Гении — поэты на Пинде Российском возвышаются, тем более… более имя твое, дар и творения твои славимы»,[1] — такими словами заключает Николев свои восторженные похвалы Ломоносову в «Пополнительных примечаниях» к своему «Лиродидактическому посланию Ея Сиятельству княгине Е. Р. Дашковой». Дифирамбы в адрес Ломоносова присутствуют и в тексте самого послания:

Ломоносова ставит в пример Николев начинающим поэтам, стремящимся проявить свои силы в жанре похвальной оды.

Непререкаемость авторитета Ломоносова в глазах Николева не подлежит сомнению. Тем примечательнее выводы, вытекающие из сравнения поэтического их наследия в интересующем нас жанре.

Литература была для Ломоносова лишь частью его гигантской многогранной подвижнической деятельности в деле просвещения России, развития в ней наук и художеств. Оды и являлись у Ломоносова своеобразной трибуной для выражения его взглядов и грандиозных замыслов. Эта устремленность к созиданию и преобразованиям, пронизанная сознанием национальной гордости и веры в будущее России, питает возвышенный пафос од Ломоносова, служит источником того пышного великолепия и торжественной величественности, которые отличают их поэтический строй. И с этой точки зрения специфика образно-стилевой системы од Ломоносова отвечала самой сущности одического жанра, каким он сформировался в России. В этом и заключалась причина жизненности и высоких художественных достоинств ломоносовской оды.

Вступление Николева в литературу происходит уже после смерти Ломоносова (первое его напечатанное произведение была «Ода… государыне Екатерине Алексеевне на заключение славою увенчанного мира», М., 1774). Новые веяния в политической жизни России второй половины XVIII в. накладывают свой отпечаток и на явления культуры. Знаменитый «Наказ» императрицы, созыв комиссии для составления нового уложения 1767—1768 гг., журнальная полемика 1769—1770 гг. — все эти факты,[3] вне зависимости от их целевой направленности и в этом смысле от их объективного политического содержания, оказали свое влияние на процессы, происходившие в литературе данного периода. Наметившееся увеличение роли общественного мнения в политической и культурной жизни страны стимулировало нарастание новых тенденций в литературе, способствовало ее постепенному отходу от официальности и дидактизма. Внутренний мир человеческой личности еще не стал объектом внимания литературы. Предмет искусства все еще определяется категориями морально-политической сферы. Но постепенно все активнее начинает проявлять себя творческая индивидуальность писателя. Личность художника все чаще сказывается и в выборе темы, и в подходе к разработке канонизированных авторитетами предшественников различных поэтических жанров. Все это не миновало и жанра торжественной оды. Главное место в этом процессе принадлежало Державину.

В новых условиях слепое следование поэтической манере Ломоносова, не подкрепленное той широкой перспективой государственности идеалов, отличавшей позицию Ломоносова, не могло уже быть плодотворным. Оды Николева служат тому примером.

В своих одах Николев открыто и во всеуслышание заявляет себя непосредственным преемником Ломоносова:

Здесь, помимо откровенно выраженного преклонения перед Ломоносовым, Николев высказывает по существу свое понимание содержания ломоносовских од. Из приведенных стихов явственно следует, в чем видел он их основную направленность:

Аналогичная мысль содержится и в «Лиродидактическом послании…» Николева, в том месте, где автор трактует о назначении оды:

Подобное понимание пафоса ломоносовских од закономерно объясняет и творческую позицию самого Николева, его точку зрения на цели и назначение торжественной оды. «Славить владычицу Россов» — вот по Николеву главная и единственная тема одического жанра. И в подтверждение этого тезиса им неизменно привлекается, как мы видели, авторитет Ломоносова.

Сознавая Ломоносова своим непосредственным предшественником и даже своеобразным единомышленником в деле прославления монархини, Николев, естественно, постоянно ориентируется на творчество Ломоносова. Оды Николева пестрят многочисленными заимствованиями из ломоносовских од. Иногда это заимствования отдельных мотивов или поэтических картин. Так, например, в «Оде е. и. в. государыне Екатерине Алексеевне на заключение славою увенчанного мира» (М., 1774) в описание всеобщей радости Николевым вводится строфа с изображением согбенного старика, спешащего разделить радость победы и услышать глас своей монархини:

Сравним аналогичную картину у Ломоносова:

Очень часто в одах Николева встречаются обороты и отдельные риторические приемы, восходящие в конечном итоге к Ломоносову и ставшие к концу XVIII в. общими местами, поэтическими трафаретами жанра похвальной оды (например: «Какой восторг объемлет ум! || Иль в прежнем рае обитаю?» (Ода на заключение мира с державою Шведскою, 1790); «Вселенной гордые державы! || Не смейте Росса раздражить; || Примите от него уставы, || Чтоб вечно вам в покое жить… (Ода на прибытие… Екатерины II в Москву, 1775); «Внемлю!‥ отверзлись горни своды || Герой предстал среди лучей» (Ода Екатерине II в свидетельство душевного благодарения…, 1794 и т. д.).

Но, обращаясь непосредственно к анализу содержания произведений Николева, можно увидеть, что общность его одической системы с одами Ломоносова носит чисто внешний характер, и претензии его на роль продолжателя дела Ломоносова так и остаются претензиями.

Проследим это на примере разбора оды Николева «На заключение мира с державою Шведскою… Екатерине Алексеевне» (1790). Внешне отдельные моменты развития одического повествования как будто действительно восходят к ломоносовским образцам:

Таков зачин. Здесь, помимо явных совпадений отдельных риторических приемов (сравним с первым стихом приведенного отрывка соответствующее место у Ломоносова: «Восторг внезапный ум пленил…» — Ода на взятие Хотина, 1739 г.), зависимость Николева от Ломоносова проявляется и в тематическом содержании одического зачина с последующим его развитием. Тема оды — воспевание мира, «тишины», — ставшая традиционной в панегирической поэзии XVIII в., разрабатывается также на первый взгляд в русле ломоносовской традиции. Взору «исполненного изумленных дум» поэта предстают картины цветущей природы и мирного труда, знаменующие все те блага, которые несет с собой мир:

Николев как бы собирает воедино весь комплекс традиционных атрибутов, долженствующих живописать картины покоя, мирного довольства, — неизбежную принадлежность жанра оды подобной тематики. Приемы, используемые Николевым, и здесь восходят к одам Ломоносова.

Но описательный момент в одическом жанре — в конечном счете преходящая и подчиненная деталь. Панегирическая функция оды диктует свои законы развития темы. Следует традиционный прием, типичный риторический вопрос, своеобразный приступ к непосредственно сменяющему его периоду восхваления:

И звучащий в последующих строфах ответ заключает в себе основу идейного содержания оды, выражая тем самым и авторскую позицию, отношение Николева к развиваемой в оде теме.

Тематическим стержнем развития одической композиции, определяющим специфику всей художественной структуры николевской оды, оказывается одна господствующая идея — прославление Екатерины II. Следующие за приведенными строфами картины побед «бессмертного Росса» вновь сменяются восторженными панегириками русской императрице (строфы 16—18). И весь этот апофеоз достигает своей кульминации в 19‑й строфе, где Николев ставит Екатерину в пример монархам других стран:

Николев и здесь по существу стремится следовать Ломоносову. Сравним приведенную его строфу со сходным местом из оды Ломоносова Екатерине II «На преславное Ея восшествие на всероссийский престол» (1762).

Но отдельные внешние текстуальные совпадения не меняют главного. Превосходная по энергичности звучания строфа Ломоносова была на деле обращена не столько к «державным главам» других государств, сколько заключала в себе вполне прозрачное напоминание самой Екатерине II перед лицом только что происшедшего свержения ее незадачливого супруга. И это прекрасно понимали современники. Для Николева же его выспренний призыв — очередная формула восхваления русской императрицы. Он искренне ставит Екатерину II в пример монархам других стран. Его идеал осуществлен в образе правления Екатерины II, и с этой точки зрения в подобных панегирических тирадах заключена вся проблематика его одического творчества.

В этой связи интересно сравнить позиции Ломоносова и Николева в их отношении к Петру I.

Восторженное отношение Ломоносова к великому преобразователю России основывалось во многом на том, что реформы Петра I, его неустанные усилия на поприще просвещения России, борьба за ее политическое и военное могущество отвечали устремлениям и мыслям самого Ломоносова. Для него деятельность Петра I была тем критерием, которым он измерял величие монархов.[14] И обращение к памяти Петра I в ломоносовских одах означало не только дань уважения к его деяниям, но оно должно было постоянно напоминать венценосцам об их конечном долге, служить для них живым примером истинного государя.

Николев тоже прибегает к авторитету Петра I. Но привлечение им образа Петра I, воспевание его заслуг служит иным целям. По существу оно призвано еще больше возвеличить личность царствовавшей Екатерины II:

И далее:

Николев прямо полемизирует с Ломоносовым, перефразируя его же стихи из известной 13‑й строфы «Оды на день тезоименитства… великого князя Петра Федоровича, 1743»:

Если в устах Ломоносова подобная оценка Петра I служила все тем же высоким целям, в данном случае обратить вероятного преемника русского престола к примерам Петра, то заимствование Николевым крылатой поэтической формулы Ломоносова призвано по существу лишь еще раз подтвердить его убеждение в том, что:

Прославление российской императрицы — главный и, пожалуй, единственный источник, который питает пафос од Николева. И, зачислив себя в продолжатели Ломоносова, весьма односторонне восприняв содержание и направленность од своего великого предшественника, Николев настойчиво подчеркивает все, что могло бы как-то приблизить его к Ломоносову, подражая ему, заимствуя, а порой и «полемизируя».

Но Николевым оказалась воспринята лишь внешняя сторона поэзии Ломоносова. Конечно, восхваления монархов присутствуют и в одах Ломоносова. Но, как мы уже отмечали, пафос ломоносовских од заключается не в подобных восхвалениях, как бы пышны они ни были, а служит высоким общественным целям. Всего этого нет у Николева. Государственность позиции ломоносовских од, служившая источником их возвышенного пафоса, перерастает у Николева в казенный патриотизм официальной государственности, призванный воспевать и оправдывать любые политические акции правительства, и с этой точки зрения приобретавший в конце XVIII в. подчас реакционный смысл. В одах Николева и подобных ему поэтов начинают звучать верноподданнические нотки:

Эта тенденция воинствующего национализма находит свое продолжение в творчестве откровенно реакционных поэтов-монархистов начала XIX в., таких как, например, П. И. Голенищев-Кутузов.[18]

То, что во времена Ломоносова в силу исторических условий несло в себе определенный прогрессивный смысл, просто повторяемое в новых изменившихся условиях, будучи лишенным источников своего органического проявления, закономерно приводило к упадку поэзии, распаду одического жанра.

Мы коснулись лишь одического наследия Николева. Следует, правда, признать, что существует точка зрения, разделяемая целым рядом литературоведов, на якобы имевшую место оппозиционность и даже гражданственность общественно-литературной позиции Николева. Подобная точка зрения, на наш взгляд, нуждается в пересмотре. По существу, она основана на нескольких репликах из трагедии Николева «Сорена и Замир» (1785), вне учета как специфики трагедийного жанра, каким он сложился в XVIII в. после Сумарокова, так и всего остального наследия Николева. Вопрос о соотношении эстетических позиций с общественно-политическими взглядами у писателей XVIII в. еще ждет своего подлинного решения.