Блэк Свон Грин

Январь

Чтоб ноги твоей в моем кабинете не было. Это правило отца. Но телефон звонил уже двадцать пять раз. Нормальный человек сдался бы после десяти или одиннадцати гудков, если только это не дело жизни и смерти. У отца есть автоответчик, как у Джеймса Гарнера в «Деле Рокфорда», с большими бобинами и пленкой. Но с недавнего времени он перестал им пользоваться. Телефон звонит в тридцатый раз. Джулия не слышит его – она наверху, слушает песню группы Human League «Don’t you want me?», выкрутив громкость на максимум. Сороковой раз. Мама тоже не слышит – она пылесосит, и еще стиральная машина работает на всю катушку. Пятидесятый раз. Нет, ну это уже ненормально. Что если отец попал под колеса Джаггернаута на трассе М5, и его тело изуродовано и опалено так сильно, что целой осталась лишь бумажка с номером телефона в кабинете? Тогда мы упустим наш последний шанс увидеть обугленного отца в реанимации.

Ну и, в общем, я вошел, вспоминая историю о невесте Синей Бороды, которая тоже нарушила запрет (хотя, конечно, Борода-то ведь этого и ждал). Кабинет отца пах деньгами – смесь запахов бумаги и металла. Жалюзи закрыты, и казалось, что сейчас уже вечер, а не десять утра. На стене – часы, большие и серьезные, точь-в-точь такие же висят на стенах в школе. Еще я вижу фото – отец жмет руку Крейгу Солту в тот день, когда его, отца, повысили – он стал региональным директором Гренландии (супермаркета «Гренландия», а не страны). На столе у отца стоит дорогущий IBM, рядом – телефон, красный, словно для экстренной связи с президентом, и вместо диска набора номера у него кнопки.

И, в общем, я сделал глубокий вдох, взял трубку и сказал наш номер. Уж номер-то наш я могу сказать, не заикаясь. Обычно.

Никто не ответил мне.

– Алло? – сказал я. – Алло?

В трубке - странный звук. Звонивший резко вдохнул, словно порезался бумагой.

– Вы меня слышите?

На заднем плане – музыка из «Улицы Сезам».

Я вспомнил один детский фильм, где случилось нечто подобное.

– Если вы меня слышите, щелкните пальцем по трубке.

Никто не щелкнул, «Улица Сезам» продолжалась.

– Вы, наверно, ошиблись номером, – сказал я.

Я услышал, как заплакал ребенок, и трубку повесили.

Когда люди слушают – они издают особый, слушающий, звук.

Я слышал его, а он слышал меня.

Поскольку я и так уже нарушил главный запрет отца, перешагнув порог кабинета, то беспокоиться о дальнейшем не было смысла – самое худшее сделано. Так что я решил осмотреться: выглянул в окно сквозь острые как лезвия створки жалюзи – и посмотрел вдаль поверх приходской земли, поверх деревьев и полей, в сторону Малверн Хиллс. Бледное утро, промерзшее небо, холмы, покрытые коркой инея, но снег сухой и рассыпчатый – худший вид снега, таким в снежки не поиграешь. Отцовское вращающееся кресло похоже на сиденье зенитной пушки. Я уселся в него и начал обстреливать русские МИГи, заполонившие небо над Малверн Хиллс. Скоро десятки тысяч людей между нашей деревней и Кардиффом были обязаны мне своими жизнями. Приходская земля была завалена обломками фюзеляжа и опаленными крыльями вражеских истребителей. Пилоты МИГов пытались катапультироваться и сбежать, но я обезвредил их с помощью дротиков с транквилизатором. Потом подоспела пехота, и их взяли в плен. Я отказался от всех медалей. «Спасибо, право не стоит», сказал я Маргарет Тетчер и Рональду Рейгану, когда мама пригласила их войти, «Я всего лишь делал свою работу».

У отца на столе большая точилка для карандашей. Карандаши после встречи с ней становятся такими острыми, что вполне могут сойти за оружие. Карандаши класса «Н» самые острые, отец любит их больше всего, но я предпочитаю 2В.

Позвонили в дверь. Я закрыл жалюзи и огляделся, чтоб убедиться – не оставил ли следов. Потом выскользнул из кабинета и спустился вниз, посмотреть кто пришел. Последние шесть ступенек я преодолел одним смертельным прыжком.

Морон, как всегда растрепанный. Пушок на его верхней губе скоро превратится в щетину.

– Угадай, что произошло?

– Что?

– Знаешь озеро в лесу?

– И что с ним?

– Оно, – Морон убедился, что нас не подслушивают, – оно промерзло до дна. Половина ребят из деревни уже там, прямо сейчас. Ты идешь или как?

– Джейсон! – мама вышла из кухни. – Ты впускаешь холод! Или пригласи Дина войти – здравствуй, Дин – или закрой дверь.

– Эм… мам, я пойду погуляю чуть-чуть?

– Куда?

– Да так, подышу свежим воздухом.

Это была стратегическая ошибка.

– Что это ты замышляешь?

Я хотел сказать «ничего», но Палач не дал мне.

– Чего сразу «замышляю»?

Мне удалось избежать ее пристального взгляда, пока я надевал шерстяное пальто.

– Скажи, твоя черная куртка как-то оскорбила тебя? Почему ты не носишь ее, что с ней не так?

Я все еще не мог сказать «ничего». (Правда в том, что черный цвет носят только самые крутые, а я не из их числа. Взрослым этого не понять.).

– Это пальто немного теплее, вот и все. Там ведь дубняк на улице.

– Обед будет ровно в час, – мама вернулась к своему занятию – замене мешка для сбора пыли в пылесосе. – Отец приедет. Шапку надень, а то уши отморозишь.

Шапки носят только педики, но я смогу снять ее и спрятать в кармане позже.

– До свиданья, миссис Тейлор! – сказал Морон.

– До свиданья, Дин, – ответила мама. Она никогда не любила его.

Морон примерно моего роста, и, в общем, нормальный пацан, но – Господи! – как же от него воняет потом. Одежду ему покупают на барахолках, и штаны очевидно малы ему; он живет в тупике Драггера, в кирпичном доме, который тоже воняет потом. Его настоящее имя Дин Моран, но учитель мистер Карвер в первую неделю назвал его «Морон»(*на английском «moron» - значит «тупица»*), и кличка прилипла. Я зову его «Дин», когда мы одни, но имя в нашей школе – это не просто имя, это статус. Популярных мальчишек все называют просто по имени, например Ник Юи – просто «Ник». Менее популярным мальчишкам, таким как Гилберт Суинярд, дают уважительные клички – «Ярди». Дальше по списку идут ребята вроде меня, которых зовут по фамилии. А в самом низу – мальчишки с нелепыми прозвищами вроде «Моран Морон», или Николас Брит, которого все зовут «Бритый жиробас». У мальчишек в школе иерархия, чины и звания, точь-в-точь как в армии. Если я назову Гилберта Суинярда, просто «Суинярд», он даст мне в морду. Или если я назову Морона «Дином», и другие ребята услышат, это сильно повредит моей репутации. Так что – надо всегда быть начеку.

Девчонки не так сильно заморочены, кроме Дафны Маддэн, которая, мне кажется, на самом деле - мальчик, ставший девочкой в результате неудачного научного эксперимента.

И дерутся девчонки тоже не слишком часто (говорят, перед тем как мы разъехались на рождество, Дафна Мадден и Андрэ Возард стали кричать друг на друга «Сука!» и «Тварь!» прямо в очереди к школьному автобусу, а потом вообще – били друг друга по грудям и дергали за волосы). Иногда я жалею, что не родился девчонкой. Они в основном гораздо более цивилизованные. Но если я когда-нибудь скажу это вслух, на моем шкафчике нацарапают надпись «ГОМОСЕК». Это уже произошло однажды с Глойдом Челеси, когда он признался, что любит Иоганна Себастьяна Баха. И я вас уверяю: если бы они узнали, что поэтесса Элиот Боливар, публикующая стихи в местном журнале – это на самом деле я, они оттащили бы меня за теннисный корт и забили бы до смерти молотками из школьной мастерской, а потом нарисовали бы граффити «Sex-pistols» на моем могильном камне.

Ну так вот, пока мы с Мороном шли к озеру он рассказал мне, что на Рождество ему подарили машину на радиоуправлении, и на следующий же день эта машина взорвалась – да так взорвалась, что чуть не стерла с лица земли всю его семью.

«Ну да, конееечно», - сказал я. Но Морон поклялся могилой своей бабушки. Тогда я посоветовал ему написать в жалобу и потребовать от производителя возмещения ущерба. Морон ответил, что это будет сложно сделать, ведь его отец купил машинку у Бруми в магазине Тэксберри. Я не решился спросить, что значит «Бруми», на случай, если это что-то неприличное, и просто кивнул: «Да, я понимаю». Морон спросил, что мне подарили на Рождество. Вообще-то я получил талоны на покупку книг стоимостью 13.5 фунтов и большую карту Средиземья, но книги – это для гомиков, так что я рассказал ему про настольную «Игру жизни», которую я получил от дяди Брайана и тети Эллис. Это настольная игра, где побеждает тот, кто первым доедет до конца дороги на своей маленькой машинке и заработает больше всех денег.

Мы перешли дорогу перед баром "Черный лебедь" и направились в лес. Ох, как жаль, что я не помазал губы гигиенической помадой, теперь они потрескаются на таком холоде.

Вскоре мы услышали радостный детский визг и вопли за деревьями.

– Кто последний, тот дурак! – крикнул Морон и сорвался с места, но споткнулся о замерзший колею – и грохнулся прямо на задницу. – Кажется, у меня сотрясение, – сказал он.

– Сотрясение бывает, когда головой ударяешься. А ты упал на жопу. Хочешь сказать, что у тебя там мозги? – Эх, такая шутка, и никого вокруг, кто мог бы оценить.

Озеро в лесу было эпическим. Сотни мелких пузырьков сверкали в толще льда. У Нила Броуса были настоящие коньки с блестящими лезвиями, взятые в аренду всего за 5 пенни, и он позволял Питу Редмарли кататься на них бесплатно – и все ребята смотрели на них и завидовали. Удержаться на льду без коньков очень сложно. Я упал раз сто прежде чем научился нормально скользить на подошвах своих сапог. Росс Уилкокс появился со своим двоюродным братом Гарри Дрэйком и Дафной Маддэн. Все трое – катаются отлично. И Дрэйк и Уилкокс выше меня ростом. (Они отрезали пальцы у своих перчаток, чтобы показать шрамы, оставшиеся после карточной игры "Королева порезов". Если бы я так сделал, мама убила бы меня). Хлюпик сидел на маленьком острове в центре озера, где обычно сидят утки, и кричал «Отдать швартовы!» каждый раз, когда кто-то наворачивался и падал. У Хлюпика проблемы с головой – говорят, он родился недоношенным – так что ребята стараются не трогать его – а то мало ли что. Грант Бёрч ездил по льду на велике, который отобрал у своей шестерки Филлипа Фелпса. Ему удавалось держать баланс пару секунд, но стоило поднажать, и велик тут же вставал на дыбы. После очередного неудачного падения велосипед покорежило так, что он превратился в груду металлолома. Фелпс мрачно смотрел на все это. Наверно, думал о том, как будет объяснять это своему отцу.

А потом Пит Рэдмарли и Грант Бёрч сказали, что замерзшее озеро – это идеальное место для игры в Британских Бульдогов. Ник Юи сказал: «Я – за», и было решено играть. Я ненавижу эту игру. Ли Бриггс однажды потерял три зуба, играя в Бульдогов, и мисс Трокмортон запретила играть на территории школы, – это было для меня огромным облегчением. Но этим утром любой, кто посмел бы сказать, что не любит играть в Бульдогов, выглядел бы как последний педик. Особенно – я.

Двадцать – или около того – мальчишек плюс Дафна Мадден, все мы выстроились в ряд, как рабы на рынке работорговли – ожидая, что нас выберут в команду. Грант Бёрч и Ник Юи были капитанами одной команды. Пит Рэдмарли и Гилберт Суинярд – капитанами другой. Рэдмарли сразу же взял себе в команду Росса Уилкокса и Гарри Дрэйка, меня взял Грант Бёрч – на шестом ходу, – и это было неплохо. В конце набора остались только Морон и Хлюпик. Грант Бёрч и Пит Рэдмарли пошутили: «Нет, вы можете взять обоих – мы хотим выиграть!», и Морон со Хлюпиком рассмеялись так, словно это не было для них унизительно. Хотя, возможно, Хлюпик действительно считал, что это смешная шутка (Морон-то точно – нет. Когда все отвернулись, лицо его стало печальным – как в тот раз, когда мы сказали ему, что играем в Прятки, и он убежал прятаться, и только через час понял, что никто его не ищет). Капитаны подбросили монетку, и Ник Юи выиграл, так что мы оказались Бегунами, а команда Пита Рэдмарли – Бульдогами. В качестве обозначения границ мы использовали куртки самых незначительных ребят. Все девчонки, кроме Дафны Мадден, покинули озеро.

Бульдоги встали в самом центре, а мы, Бегуны, распределились у берега, готовые к началу. Мое сердце стучало, как барабан. Все мальчишки присели, как спринтеры перед стартом. Капитаны закричали:

«Британские Бульдоги! Раз два трииии!»

Мы побежали, крича, как камикадзе. Я оскальзывался (иногда – специально), чтобы пропустить вперед первую волну Бегунов, которым предстояло столкнуться с Бульдогами. (цель Бульдога – сбить бегуна с ног, придавить спиной ко льду и крикнуть «Британские бульдоги! Раз два три!»). К счастью, моя стратегия оказалась удачной – впереди появились свободные зоны, достаточно большие, чтобы проскочить основную битву и добраться до дальнего берега целым и невредимым. Мой план неплохо работал – но лишь сначала. Братья Туки и Гарри Дрэйк столкнулись с Ником Юи. Пробегая мимо, я получил ногой по коленке, и все же проскользнул дальше. Но потом меня заметил Росс Уилкокс. Я начал было отступать, но Уилкокс вцепился в меня, и я с испугу вцепился в него – схватил за запястье и толкнул прямо на пробегающих мимо Анта Литтла и Даррена Крума. Каково, а?

Главное в спорте – не победа и не участие. Главное в спорте – унизить соперника. Ли Бриггс пробовал завалить меня, но я легко стряхнул его. После инцидента с выбитыми зубами, он играет слишком осторожно – нормальный Бульдог из него теперь не получится. Я был четвертым бегуном – добравшимся до до «дома», т.е. до дальнего берега. Грант Бёрч крикнул: «Отличная работа, Джесси-бой!» Ник Юи отбился от Тукеров и Гарри Дрэйка и тоже добрался до «дома». Остальные Бегуны были пойманы – и теперь в следующем раунде они будут Бульдогами. Я ненавижу эту игру – она вынуждает тебя быть предателем.

И, в общем, мы все крикнули «Британские Бульдоги раз два ТРИ!» и снова побежали по льду, только на этот раз у меня не было шансов. Росс Уилкокс и Гарри Дрейк и Дафна Мадден сразу же нацелились на меня. И уворачиваться было бесполезно. Я даже не успел добежать до середины озера. Росс Уилкокс схватил меня за ноги, Гарри Дрейк повалил на лед, а Дафна Мадден села мне на грудь и придавила мои плечи коленями. Я просто безвольно лежал, пока они превращали меня в Бульдога. Но в душе я навсегда останусь Бегуном. Гарри Дрейк очень больно наступил мне на ногу – не знаю уж, случайно или нет. Дафна Мадден бросила на меня жестокий взгляд, точь-в-точь Китайская императрица – иногда, увидев этот ее взгляд, я весь день думаю о том, что же он значит. Росс Уилкокс радостно подпрыгнул и ударил воздух – так, словно забил гол на Олд-Траффорд. «Ну да, конечно, Уилкокс, – сказал я, – трое на одного, отличная работа». Уилкокс изобразил пальцами V-знак и побежал дальше – игра продолжалась. Грант Бёрч и Ник Юи бежали по льду, обвешанные Бульдогами, гроздьями Бульдогов, периодически стряхивая их, как мух.

И вдруг – Гилберт Суинярд как заорет: «КУЧА МАЛА-А-А!» Это был сигнал для всех Бегунов и для всех Бульдогов собраться вместе и изобразить огромную кричащую, рычащую гору из детей. Игра была забыта – мальчишки бросились к центру. Я специально отставал, изображая хромоту.

А потом мы услышали пронзительный шум бензопилы в лесу – шум приближался стремительно.

Бензопила на самом деле не была бензопилой. Это был Том Юи на своем лиловом «Сузуки» 150сс. Плуто Новак сидел прямо за Томом, вцепившись в него, еще и без шлема. Британские Бульдоги, и вообще все игры, сразу были забыты, потому что Том Юи – настоящая легенда в Блэксвон-грин. Том Юи служил в королевской морской пехоте, на корабле под названием НМS «Ковентри». У Тома Юи были все альбомы Led Zeppelin, и еще он мог сыграть на гитаре вступление к «Stairway to Heaven». Еще было известно, что Том Юи знаком с Питером Шилтоном, вратарем сборной Англии.

В отличие от Тома, Плуто Новак был не настолько знаменит. Он бросил школу, даже не получив аттестата. Сейчас он работает на консервном заводе в Аптоне. (Ходят слухи, что он курит травку, но очевидно – не тот вид травки, который превращает твой мозг в цветную капусту и заставляет прыгать с крыши). Том Юи припарковал «Сузуки» рядом с лавочкой в узкой части озера, и сел там, в развалочку. Плуто Новак хлопнул его по спине и ушел поболтать с Колетт Турбот, с которой, если верить сестре Морона, у него уже был секс. Мальчишки постарше расселись вокруг Тома Юи, как ученики Христа, а младшие расположились чуть поодаль. (Росс Уилкокс и Гарри Дрэйк курили. Самое ужасное, что Уилкокс спросил Тома Юи что-то про глушители «Сузуки», и Том ответил ему так, словно Уилкоксу тоже было восемнадцать). Грант Бёрч послал свою шестерку Фелпса за орешками и пивом в магазин Рида, и когда тот пошел, крикнул ему вслед: «Бегом, я сказал!», чтобы произвести впечатление на Тома Юи. Мой школьный статус не позволял мне сидеть близко к лавочке, и уж тем более – на ней, поэтом я с остальными мальчишками-середняками расположился на промерзшей земле неподалеку. Старшие мальчишки говорили обсуждали лучшие Новогодние и Рождественские телепрограммы. Том Юи сказал, что он недавно посмотрел «Большой побег», и все согласились, что по сравнению с этим фильмом, все остальное – второсортное дерьмо. Особенно – всех впечатлила так часть, где Стив МакКуин попадает в лапы к Нацистам, запутавшись в колючей проволоке. Но потом Том Юи сказал, что фильм на самом деле через чур затянут, и все согласились, что хотя фильм и крутой, но через чур уж длинный. (я не видел «Большой побег», потому что мама с папой смотрели в тот момент другую телепередачу. Но я внимательно слушал Тома, чтобы потом в школе говорить, что я смотрел этот фильм).

Разговор, по какой-то причине, изменил направление – и мальчишки стали спорить о том, какой вид смерти самый ужасный.

– Укус зеленой мамбы, – сказал Гилберт Суинярд. – Самая смертоносная змея на земле. Твои органы разорвет на куски. Агония!

– Агония – это да, – шмыгнул носом Грант Бёрч, – но все же укус змеи – довольно быстрая смерть. Гораздо хуже, когда с тебя сдирают кожу, медленно и постепенно, как будто снимают носок с ноги. Индейцы Апачи – мастера по этой части. Лучшие из них могли снимать скальп с живого человека – всю ночь.

Пит Рэдмарли рассказал о пытке Вьетконговцев.

– Они связывают тебя, заталкивают в гроб и кладут в промежность сыр Филадельфия. К гробу подводят трубу и запускают голодных крыс. Крысы начинают есть сыр, а потом – и тебя.

Все посмотрели на Тома Юи, ожидая вердикта.

– Мне приснился сон. – Он затянулся сигаретой – эта затяжка длилась целую вечность. – Я – один из последних выживших на земле, после атомной войны. Мы идем по шоссе. Машин нет, лишь стебли травы пробиваются сквозь асфальт. Каждый раз, когда я оборачиваюсь – людей все меньше. Радиация убивает их одного за одним, понимаете? – Он бросил взгляд на своего брата, Ника, потом – на замерзшее озеро. – Не то, чтобы смерть так уж беспокоила меня. Но остаться в одиночестве – на всем белом свете…

Все молчали.

Росс Уилкокс снова изменил тему беседы. Он взял сигарету, сделал затяжку – которая длилась целую вечность (ух, позер).

– Если бы не Уинстон Черчилль, вы бы сейчас говорили на немецком.

Ну, конечно! Он сказал это так, словно к нему это не относится – словно он бы уж точно избежал бы нацистского рабства и присоединился к Сопротивлению. Я ужасно хотел осадить его, хотел сказать, что, вообще-то, если бы Японцы не разбомбили Перл-Харбор, Америка никогда бы не влезла в войну, и Британцам бы пришлось сдаться, а Уинстон Черчилль был бы казнен как военный преступник. Но я знал, что не смогу. Заике не под силу произнести такую длинную речь, полную сложных, «заикательных», слов. Ведь мой Палач особенно безжалостен в январе.

Так что я просто сказал, что хочу отлить, поднялся и направился по тропе в сторону деревни.

– Эй, Тэйлор! Если тряхнешь своего малыша больше двух раз, это значит, что ты играешь с ним, – крикнул мне вслед Гарри Дрэйк, и Нил Броус с Россом Уилкоксом расхохотались. Я отмахнулся, не оборачиваясь. Вся эта чепуха насчет игры со своим малышом раздражала меня. И не у кого было спросить, что же это, черт возьми, значит.

Оказаться в лесу всегда приятно. Гари Дрэйк…