Любимый кречет шальной Крады

Часть первая Пролог

Снег утоптали ещё днём, а теперь, когда небо заблестело звёздами, да мороз вцепился пуще прежнего, мальчишки сбежались на игру. Звали её «Ходит Морок».

Жребием выбрали «морока» — того, кому повяжут глаза овечьей шерстью. Сегодня досталось Яреме, хоть он и отнекивался:

— Не хочу! Морок меня во тьму утащит!

Но не отвертишься. Вывели его в середину, трижды повернули, приговаривая:

— Морок ходит, свет уводит, тьма-девица высыпает, ночи двери отворяет…

Смех звенел, но в глубине слов скреблось что-то старое, как в овине мышь, — не то смешное, не то жуткое. Слова приговора были древние, и каждый понимал: без них игра не считается, а с ними — уже будто и не игра вовсе.

Морок, ощупывая пустоту, должен был схватить кого-нибудь, а пойманный обязан назвать своё имя изменённым, не настоящее, а «ночное». Придумает — смеются, не придумает — получает пригоршню снега за шиворот. Так и носились по насту: кто-то визжал, выскальзывая из рук «морока», кто-то нарочно подставлялся, лишь бы потом самому встать с повязкой.

Снег летел клочьями, кто-то упал, другой перескочил через сугроб, звонкий хохот катился далеко за деревню. Но в каждом слове «ночного имени» — «Ворон», «Костер», «Сон-трава» — оставалась странная тень, будто игра вспоминала сама себя, древняя, как лес. Дети уже вывалялись в снегу, вспотели под тулупцами, но всё равно кричали и визжали, пока очередной «морок» тянул руки вперёд. Повязка сбилась набок, шерсть лезла в рот, а он, шипя и рыча, шарил в пустоте.

— Ага, поймал! — и в ладонях у него оказался Варька.

— Ну-ка, говори ночное имя! — требовательно выкрикнули остальные.

Варька замялся. Хотел сказать привычное «Ворон» или «Сыч», но язык вдруг сам сорвался:

— Тень подо льдом.

Ребята прыснули, но не все от души, у кого-то дрогнула улыбка — старухи пугали малышей: «Под лёд кликнешь — под лёд и уйдёшь».

— Теперь он сам себе морок, — поддразнила рябая Улька.

Варька фыркнул, вырвался и, не слушая больше насмешек, побежал прочь. Снег хрустел, дыхание перехватывало в груди — он с разбегу скатился по откосу к реке, куда обычно никто не совался зимой без взрослых.

Было скользко, и мальчишка кубарем вылетел прямо на лёд. Он ударился плечом, снежура загудела, трещины пошли сеткой, стало видно, как под ним струится тёмная вода.

Уже хотел вскочить на ноги, когда что-то шевельнулось в глубине. Сначала показалось — тень от ветки, потом — игра света. Варька прижался лицом к гладкой глади и ахнул: оттуда, из-под льда, на него уставились глаза. Непонятно чьи: звериные ли, человеческие, или вовсе нездешние. Несколько пар, больших и малых, тускло мерцали, словно угольки, и все смотрели прямо на него.

Снежный прозрачный смех ещё гремел над выгорком, доносился оттуда звонкий крик:

— Морок ищет! Берегись, Морок идёт!

А Варька лежал, не в силах пошевелиться, и слушал, будто из-под толщины шёл слабый, но тягучий шёпот.

— Ва-а-ар-ка-а… — словно шелест сухих трав.

А за ним тонкие, девичьи:

— Под лёд иди-и… Тут светло-о… Тут тепло-о…

И уже не голоса, а само теньё зашевелилось — чужое, давнее, словно оно всегда тут жило, под рекой, и только ждало, когда его заметят, окликнут.

— Играй с нами…

— Братец, поиграем? — голосок пробился слабенький, писклявый, совсем детский.

— И батя твой, тут, поди, соскучился…

Варька заморгал, сердце забилось, готовое выскочить. Под ним зашевелились тени, вытянулись, будто руки. И снова глаза — теперь ближе, так близко, что показалось, они вот-вот прорежут толщу и окажутся рядом.

Издали донёсся крик ребят:

— Варька! Ты где? Эй, Тень подо льдом!

Мальчик вздрогнул, словно разорвал путы. Голоса стихли, растворились, а вода снова стала тёмной и молчаливой. Только холод подползал всё выше по ногам, и хотелось бежать — бежать куда угодно, лишь бы подальше от этого взгляда снизу.

Словно ножом рассекло наваждение. Мальчик дёрнулся, и тягучий шёпот мигом оборвался. Лёд снова стал глухим и неподвижным, лишь морозным узором искрился в лунном свете. Но холод уже подполз к самым рёбрам, зубы начали выбивать дробь.

— Вот тебя, Варька, и не хватало, — донёсся голос с выгорка. — Брось валяться, мать твоя постоялицу к вам привела!

— Ну так что? — буркнул он, пытаясь скрыть дрожь и не понимая, трясётся от страха или от мороза. Для солидности он даже сплюнул сквозь зубы — получилось смачно, почти как у взрослых мужиков. — Опять, поди, какую-нибудь убогую старушку? Мамка у меня добрая, всех жалеет.

— Не-е, не старушку, — протянул мальчишеский голос, — девицу. Крепкую такую.

— Ну и ладно, что девицу. Мне-то что? — Варька поднялся, отряхнулся и сделал вид, будто всё ему нипочем.

— Да ты слушай! Девица-то с кречетом пришла!

— С каким ещё кречетом?

— С самым настоящим, огроменным! Клюв — во! Перья — во! — мальчишка развел руками в стороны так, что чуть не опрокинулся в снег. — А на концах крыльев — коричневое, как ржавчина.

Варька перестал отряхивать рукавицы.

— Врёшь, поди.

— Ага, вру… Сбегай сам да глянь. Он у неё на руке сидит, когти — как гвозди, глаза — жёлтые, сверкают!

И тогда Варька уже не стал слушать дальше. Перепрыгнув через сугроб, он припустил в сторону своей избы. Снег летел из-под валенок, морозец перебивал дыхание, но он нёсся, будто ветер подталкивал.

Варька влетел во двор. У крыльца уже толпились соседи, и все глазели на постоялицу.

Девица стояла прямо, в тулупчике коротком, богатом, словно мороз её вовсе не брал. Косы её были светло каштановые, блестящие, глаза — колючие, синие, как лёд на реке. Лицо не нежное, не барышнее, а резкое, будто высеченное ножом.

Но главное — птица.

Кречет сидел на её руке, тяжёлый, крылья подрагивали от ветра. Перья серебрились, а на концах действительно тянулись коричневые узоры, будто языки пламени. Глаза у него были жёлтые-жёлтые, жгучие, и глядел он так, что Варька невольно попятился: будто насквозь прошивает.

— Вот это да-а… — выдохнул он сам себе, но Ярем, который как-то оказался рядом, тут же подхватил:

— Ну говорили же, кречет! Понял, что не врали ведь теперь?

Девица, заметив их шушуканье, обернулась. Улыбки в её лице не было, но взгляд лёгкий, не злой.

— Чего таращитесь? — спросила просто. Голос низкий, будто эхо в горах.

Варька вдруг почувствовал, как щеки его разом запылали. Он хотел сказать что-то смелое, вроде «Да не на тебя мы, на птицу!», но язык словно прилип. Кречет щёлкнул клювом — и этот звук отозвался в сердце гулким ударом.

— Ишь, — заметила соседка-тётка, — с птицей в дом идти — не к добру. Места мало, а от когтей доски попортятся.

— Потерпите, — коротко ответила девица. — Если не хотите на той стороне Нетечи перед Марой ответ держать за погубленную душу. Нам Морок переждать. И я хорошо заплачу.

И пошла в избу, ступая тяжело и уверенно, как мужчина. А кречет, махнув крыльями, обдал всех морозным ветром и тоже исчез в тёмном проёме.

Варька ещё стоял во дворе, пока двери за девицей не закрылись. Соседи постепенно разошлись, унося с собой пересуды. Он поёжился, стянул шапку на уши и вдруг уловил — от реки, из темноты, донёсся едва различимый звук. То ли лёд треснул, то ли кто-то прошептал его имя.

— Показалось, — пробормотал он и поспешил в дом, к свету, к печи, к запаху хлеба.

А на реке лёд снова дрогнул лёгкой дрожью. В чёрной глубине что-то шевельнулось, и пара тусклых огоньков на миг вспыхнула, глядя вслед мальчишке. Потом тьма сомкнулась, будто и не было ничего.

Когда Варька зашёл в избу, девица уже скинула душегрею, сидела за столом в кофте такой плотной вязки, что казалось, она отлита из тёмной шерсти. Но не ткань манила глаз, а узор: по рукавам и подолу шёл хоровод невиданных существ — то ли птиц с ветвистыми рогами, то ли зверей с крыльями, сплетённых в замкнутую, колдовскую вязь. Юбка, тяжёлая, парчовая, шуршала при каждом её движении, словно перешёптывалась сама с собой.

Кречет расселся на крюке для люльки над притолкой — расположился по-царски, будто ему тут поверх всех изначально было место заготовлено. Распустил крылья, вобрав в себя скудный свет горницы, и смотрел на Варьку жёлтым, немигающим оком демиурга.

Имел право, — решил Варька, не сводя глаз с красавца. Эх, такой кречет у какой-то востроглазой обыкновенной девицы.

— Да как же вы так заплутали? — изумлялась мамка, снимая с печи чугунок, исходящий молочным духом каши-размазни.

Варька сглотнул, в животе противно загудело, и точно — с утра же бегал на морозе, ничего и не ел.

— От нас до Крылатого, считай, верст пять, а то и все восемь с гаком…

— Да мы бы не заплутали, только у нас, — девица бросила красноречивый взгляд на кречета, — зайцы…

Варьке не понравилось то, с каким насмешливым укором она это сказала.

— Как можно заплутать, когда он, — Варька покосился на кречета с подобающим почтением, — всё сверху видит…

— Варуна! — окрикнула его мамка. — Давно тебе науку вежлисть не внушала?

— Видит, — фыркнула девица. — Только сверху не понимает, что в лесу меж деревьев путь-то другой.

Мать поставила на стол чугунок с кашей, пар клубился, пахло молоком и сладкой крупой, положила две ложки. Девица наклонилась, зачерпнула ложкой, и губы её слегка причмокнули.

— Горячо… — заметил Варька, хотя говорить не хотел.

Она взглянула на него скоса, с усмешкой, но без злобы.

— Ты такой ворчливый, — сказала она коротко. — Сразу видно, из Бухтелок.

Бухтелками их деревня называлась.

— Ага, — буркнул он, мешая кашу ложкой, чтобы остыла. — Догадливая, хотя и путливая. И как тебя зовут? — спросил он, скосив глаза.

— Крада, — ответила она ровно, не моргнув. — А ты?

— Варуна, — буркнул он.

А мать засмеялась и легонько шлёпнула его по макушке тряпицей, которой чугунок обтирала:

— Варька он, не дорос до Варуны.

Он промолчал, чувствуя, как из-за этого простого разговора в груди поднимается смутное раздражение. С ней было странно — ни страх, ни почтение, ни обида не брали. Будто говорил не с девицей, а с замшелым валуном на покосе — и упрёшься в него, и не сдвинешь.

Кречет встрепенулся, звякнул под его лапами крюк, и с потолка посыпалась пыльная наледь.

— А твой… господин пернатый… — мамка озабоченно покосилась на птицу. — Его-то чем кормить-то? Мясца, сальца?

— За него не тужите, — Крада устало прищурилась. — Окошко ставнями не прикрывайте. Проголодается — на охоту слетает.

— А вернется? — забеспокоился Варька.

— Да куда он денется, — ответила девица, и Варьке послышалась в ее голосе какая-то непонятная тоска.

Мамка устроила гостью на полатях, в красном углу — платила эта Крада, видно, с избытком, да и вид у неё был такой, что отказывать не посмеешь.

Воздух, всегда пахнущий щами, хлебной кислятиной и тёплой печью, теперь тянуло холодком. Словно в избу набили снежной крупы — это от её одежи, от тех самых шерстяных узоров, которые теперь висели на гвозде у постели. Варька мог поклясться: от них пахнет не овчиной, а лесом, морозной хвоей и чем-то ещё… горьким, как дым от гнилого пня.

Тени от лучины всегда плясали по стенам весело, укачивая. А теперь они стали другими — длинными, колючими. Чёрный кречет на своём крюке был их царём и судьёй. Его перья воровали свет, и от этого в углах клубилась тьма гуще обычного. Варька краем глаза ловил отблеск его жёлтого зрачка — ровный и недобрый, как у черта в сказке.

Он слышал, как под потолком ворочается птица, и старый крюк под ней поскрипывал, словно жалуясь. Этот звук перебивал привычный строй ночной избы: сопение спящей матери за занавеской, треск угасающих в печи головешек. Он был лишним, неправильным.

Варька повернулся на бок на своей лавке, спиной к красному углу. Но затылком он чувствовал этот немигающий жёлтый взгляд с притолоки и чужой, морозный запах. Изба его, родная и тесная, стала похожа на клетку. А в клетку эту кто-то очень большой и старый запустил двух диковинных путников: птицу, что смотрит на всё свысока, и девицу, что спит, не дыша. А он, Варька, заперт здесь вместе с ними.

Тем не менее, как только дыхание мамки стало сонным и тягучим, мальчишка соскользнул с печи и прокрался к горнице, где устроились гости. Подумал… Ему показалось, нет, он готов был поклясться, что кречет на пороге уронил перо. То самое, которое непременно должно украсить его боевую стрелу. Честно говоря, Варька думал весь вечер — просто голову себе сломал — как ему раздобыть эту роскошь, а тут само в руки шло.

Мамка шикнула, когда он потянулся к порогу, пришлось на время отступить, но теперь Варька без пера не вернется. В горнице было темно и непривычно тихо. Лучина догорела, и только слабый отблеск тлеющих углей в печи цеплялся за шуршащие по углам тени.

Варька затаил дыхание, глаза привыкали к полумраку. Вот он, порог. Осторожно шагнул и замер, сердце заметалось в панике. Девица не спала, Варька теперь явно различал ее усталый шёпот.

— Я понимаю твое нетерпение, — в шепоте слышалась досада. — И не держу тебя. Лети к Рите хоть прямо сейчас. А мне в чужом лесу среди лютой стужи с Мороком не справиться.

Честное слово, Варька услышал, как в ответ раздался тихий, отрывистый звук. Не клёкот, не птичий крик, а приглушённое щёлканье, точь-в-точь как будто кто-то стучит одним когтем по сухому дереву. Кречет говорил с ней.

— Волег, — ответила кречету девица. — Ты не обязан крутиться около меня. Говорю же, сама справлюсь. Видишь, я тут в порядке. Лети к Рите и ждите меня, как только стужа спадёт.

Варька переступил с затекшей ноги на другую, и тут же подпружиненная половица огласила тишину протяжным, скрипучим стоном.

Шёпот в красном углу оборвался. В темноте было слышно, как на крюке тяжко двинулась, перебирая когтями, огромная птица. Тишина стала густой, как смола. Давящей. И в этой тишине голос Крады прозвучал уже без шёпота, громко, чётко и ледяно:

— Кто тут?

— Я… Варька… По нужде, — пискнул он, удивляясь, каким тонким стал вдруг его голос.

— А около горницы что делал? — из темноты блеснул глаз, который даже сквозь ужас показался Варьке веселым. Кажется, девица не сердилась.

— Так… Это…

— Ну да, заблудился, — уже не сдерживаясь, засмеялась она. — В своей избе забыл, где поганый горшок?

И тут Варька тоже, к своему изумлению, неожиданно хихикнул. И в самом деле, было в ситуации нечто забавное. Если бы не…

— Видишь, Волег, — сказала, нисколько не скрываясь, Крада, и от того, что она опять назвала птицу, как человека, Варьку пробил холодный пот. — Он подслушивал наш разговор. И что скажешь, Варька, лететь ли кречету одному или сидеть около меня всю зиму, карауля, чтобы никто не обидел?

— Тебя обидишь, — отрезал Варька. — А вообще… разбирайтесь сами, в чужие дела лезть — без носа останешься.

Крада опять развеселилась, но тут на печке заворочалась мамка, вздохнула, просыпаясь, и они, не сговариваясь, зажали ладонями рты.

На мгновение воцарилась тишина, нарушаемая лишь треском углей и натужным храпом мамки, которая, похоже, так и не проснулась окончательно. Варька ринулся прочь из горницы, назад к печи, к своему ложу. Спина ныла от напряжения, ожидая, что в любой миг кто-то вопьется в неё когтями.

Варька нырнул под кожух и замер, притворившись спящим. Ему было очень стыдно, за то, что его поймали на подслушивании, и вообще отчаянно не нравилось то, что происходило в доме. Он попросил своего пращура Варуну, чтобы странная девица Крада исчезла из горницы, когда наступит утро, и только тогда заснул. Тревожно и с непонятным ощущением, что это не он тайком следил сейчас за девицей, а кто-то с самого момента на реке не спускает с него глаз.