Любовный бред ( Рассказы )

“Любовный бред” – известный в психиатрии диагноз. Одна такая история болезни поразила меня настолько, что, написав рассказ с этим названием, я уже не могла остановиться и стала собирать аномальные истории любви – или сочинять их. Так появился цикл “Любовный бред” – рассказы о любви абсурдной, странной – порой страшной, иногда смешной или печальной. Любви на перекрестке трех дорог: жизни, смерти и безумия.

От автора

ГУБЕРНАТОР

Хлопчика давно уже хотели пустить в расход, но уж больно любил его старший – Фомич. Пришлось, конечно, побегать, однако – добился.

Назначили дефектного Хлопчика губернатором.

Дефект, правда, был серьезный: слабые бабки. Это если не считать остального. Ну, скажем, кровь. Родился Хлопчик нагулянным на стороне, судя по всему, от местного степняка – кривоногого монгола с тяжелым крупом и короткой шеей, привычного ко всякой работе и многодневным переходам, в меру быстрого, выносливого и покорного. Не из тех, к сожалению, монгольских лошадок, что показывали когда-то бешеную резвость в боях и состязаниях. Этих осталось наперечет, директор завода, кстати, уже думал о возрождении породы, и, когда лучшая орловка Химизация ожеребилась (раньше срока), зоотехник Батыр

Байкалов понадеялся, что кургузый метис станет родоначальником новой ветви. Даже придумал название: “батыр орловский” – вроде и азиатский богатырь, что справедливо, а в то же время и намек на личное участие. Но уже совсем скоро стало очевидно, что никаким богатырем тут не пахнет, как, впрочем, и рысаком. Мать-аристократку с потрохами пожрали подлые крестьянские гены, и к двум месяцам мотался

Хлопчик по леваде за опозоренной мамашей, загребая кривыми ногами и тряся пузом. Стройные орловские бабки не удержали плебейского веса, прогнулись, и бедный жеребенок вышел совершенным уродиком, курам на смех: низкая холка, жесткая грива торчком, уши по ветру, ноги колесом, хвост, точно дворницкая метла. Глаза только чудесные – лиловые, длинные, с печальными черными ресницами.

А когда Хлопчик вошел в некоторый возраст, проявилось еще одно материнское наследие.

Глядя на неказистого Хлопчика, никто не заподозрил бы, что перед ним в сиянии мыслей, поступков и общего поведения свесил несчастную голову чеховский интеллигент: совесть, скромность, рефлексия.

Уже подростком он догадался, что ему суждено всей своей жизнью (а то и смертью) искупать легкомыслие матери. И полюбил ее еще больше, – стараясь, однако, не слишком докучать нежностью, чтобы не ставить в неловкое положение. Мать была еще молода и хороша собой, и пользовалась успехом у настоящих племенников, и вполне могла увлечься сама и загладить свою провинность, родив перспективного наследника от собрата по крови, от ровни.

У Химизации щемило сердце от застенчивой любви сына, она страдала, как Аркадина, и подобно ей преследовала его придирками и иронией.

Хлопчик старался меньше попадаться ей на глаза, но мать сама находила его где-нибудь далеко в степи и нежно облизывала, как маленького, укладывала точеную голову ему на плечо, и так они могли стоять часами, тихо беседуя и прося друг у друга прощения. Мать часто плакала, Хлопчик утешал ее, трогая замшевой губой ее уши, веки, шею. Это было единственным отроческим счастьем Хлопчика.

Завод потешался над ним. Отца он не знал. К двум годам здоровый и сильный жеребец стал изгоем. Собственно, он сам еще раньше выбрал одиночество, понимая, что ни дружбы, ни любви, ни ласки ни от кого, кроме мамы, ожидать не приходится.

Еще Фомич был добр к нему – старший конюх завода. Седлая Хлопчика,

Фомич всегда угощал его сахаром, яблоком, морковкой, хлопал по шее, приговаривая: “Чудо в перьях, друг ты мой корявый, чмо ушастое… Ишь чего удумали – забить на колбасу, фашистюги долбаные!” И Хлопчик тряской рысью вез доброго Фомича в степь, пропитанную жаром и горьким запахом полыни. Теплая земля, до звона утоптанная сотнями поколений кентавров, приятно согревала оплывшие, запущенные копыта

Хлопчика. По обе стороны до горизонта зависал на несколько минут голубой вечер, и тут же стремительным занавесом падала черная ночь, исколотая белыми остриями звезд. Фомич терпеливо учил Хлопчика ходить плавным галопом, и, когда наконец смог послать его в прекрасный легкий, широкий аллюр, Хлопчик испытал новое счастье, точно осознанное им как переход из отрочества в юность.

Однажды, пасясь по привычке в стороне от табуна, он вдруг встал как вкопанный и потянул широкими ноздрями новый острый аромат. Невдалеке гарцевала кобылка – полупрозрачная, фарфоровая, ярко-розовая в арбузном рассвете. Искоса взглянув на рыжего Хлопчика, кобылка тихо заржала, да ударила кокетливо крупом, да вскинула задние ноги. И парень пропал. Тихо, чтобы не спугнуть видение, Хлопчик подошел поближе, сорвал пучок цикория и протянул его к самым губам кобылки.

Та улыбнулась, вздернув короткую верхнюю губку, не чинясь, ухватила голубые цветы. Стукнулись зубами и засмеялись оба.

Девочка звалась Куклой. Хлопчик нравился ей, потому что не лез сразу любиться, как другие, не приставал, интересно рассказывал, смешил, читал стихи. “Гоп, гоп, гоп-алле, потные попоны. Степь, как небо на земле, синие тюльпаны!” “Почему синие?” – недоумевала Кукла. “А какие же?” – недоумевал Хлопчик. Он был дальтоником, бедняга!

Соловая Кукла казалась ему голубой, словно ангел.

Мать предостерегала: держись подальше от этой, не пара тебе. А то будет, как со святым Пегим. Историю святого Пегого Хлопчик знал с детства. Мать, глотая слезы, рассказывала ему, как Пегого выхолостили за плохую породу, а любимую отдали другому. Пегий был чем-то похож на него.

Но Хлопчика наказали куда страшнее.

Начиналось все точно по житию. Вечерние запахи левады мешались с тонким потом Куклы, они мчались наперегонки, неуклюжий Хлопчик отставал, и Кукла замедлила шаг, и он догнал ее, и страстное ржание обоих смешалось, как стон… И вдруг оглушительно выстрелил кнут, спину обожгло болью. Он еще не знал, что плетеный кожаный хвост, что всегда торчал за поясом Фомича и других конюхов, – не просто веселая острастка выпаса; это гнусный, унизительный инструмент кары.

Фомич ударил Хлопчика впервые – за что? Грозно ржанул кривоногий, встал на дыбы…

Не было для табуна развлечения милее. Повалился на спину от хохота горбоносый буденновец Ирбис – первый красавец завода, потомок легендарного Квадрата (праотца российских заводов, которому за племенное долголетие поставили памятник). Громовое ржание ураганом пронеслось над левадой. Наглый, самовлюбленный бандюга, ахалтек золотой масти Персик лягнул Хлопчика в живот, а когда тот упал на подкошенные колени, передним копытом ударил по горлу, отчего голова

Хлопчика запрокинулась, из-под челюсти брызнула кровь. Он закрыл глаза и остался лежать в этой позорной позе мольбы… Кони, почуяв свободу и жертву, взбесились, вспыхнуло хулиганское толковище, засвистели, защелкали бичи…

Химизация, постаревшая, но все еще прекрасная, кинулась к сыну, закричала, высоко забила передними ногами – едва не пришибла Фомича.

Досталось и ей.

Ночью, после покаянных утешений старшего, в смежный денник к сыну вошла Химизация и до утра плакала над своим избитым мальчиком. Едва шевеля распухшими губами, Хлопчик спрашивал об одном: “За что, мама, что я сделал?” “Ты нарушил главную заповедь, – шептала мать, прижав губы к уху Хлопчика. – Все мы здесь живем и работаем ради одной цели: создания Идеальной Лошади. Ты посмел влезть в великое дело производства породы со своей любовью. Запомни: любовь, по крайней мере здесь, в заводе, тебе заказана. Бедный сыночек, порченая моя детка… Нет, нету мне прощения…”

И снова из лиловых глаз стареющей красавицы катились слезы. Она знала о преступлениях любви больше других, преступная, грешная мать.

– Что ты нашла в нем, дура? – спрашивал той же ночью Ирбис Куклу, больно кусая ее над низкой перегородкой за губу.

– Сам дурак, – нежно отвечала розовая Кукла. – А Хлопчик… он умеет… умеет ухаживать. Он любит меня, понимаешь, красавчик?

– Подумаешь, я тоже тебя люблю. Проверь, если хочешь. Хоть сейчас,

Куколка, а? Ну давай, давай, поворачивайся…

Ирбис давно раскачал одну из досок между денниками, теперь она легко отодвигалась движением копыта, от Куклы требовалось лишь прижать круп к широкой щели и спокойно постоять минуты три… Но глупая боялась. Это Ирбиса-то, потомка великого производителя! Не давала, профура, самому Ирбису, о случке с которым мечтали все молодые кобылы завода!

– Не хочу, – отвечала Кукла и отходила, нацеловавшись, в угол, разгребала там сено и нюхала засохшие голубые цветочки цикория.

– Забить к чертовой матери, говорил я, давно пора! – кричал утром директор на Фомича.

– Забить недолго, Пал Палыч, послушай ты, мать твою! Я ведь их чую, как родных. Редкой души конь, чистый интеллигент, клянусь. Прямо создан для этого дела…

– Какого еще дела?! – ярился молодой директор на упрямую тупость старого конюха.

– Губернаторского…

Хлопчик ничего не понимал. После тренировок из манежа увели всех, оставив его наедине с Куклой. Фомич ласково потрепал его по разбитой шее, дал сахару, слегка подтолкнул к кобыле… “Простили!” – радостно подумал Хлопчик. “Нас простили?” – спросила голубая Кукла и потерлась мордой о жесткую щетинистую холку. “Неужели я… мы…” – не смел поверить Хлопчик своему счастью. Провел губами по шелковой спине, Кукла вздрогнула и скакнула вбок. Хлопчик подошел вплотную, его плоть напряглась, чего не было еще никогда в жизни… Сейчас, сейчас он станет взрослым, мужчиной станет, настоящим конем… Кукла нагнула длинную шею, искоса, нежно взглянула из-за плеча, Хлопчик заржал, поднялся на дыбы, легко возложил передние ноги на круп милой, та присела, дернула хвостом, легкое касание, “да!” – вскрикнула Кукла, единая судорога прошла по их телам, – и выстрел, знакомый ожог, “запущай!” – гаркнул Фомич… Вороным ветром ворвался в манеж Ирбис, оттолкнул обезумевшего от внезапного горя Хлопчика и затанцевал, сцепившись с Куклой в одно, заржал жадно, грубо, победно, как боевая труба.

Так Хлопчик стал губернатором, “пробником”. Его работой с этого дня стало готовить норовистых кобыл к случке, ласкать и размягчать самых строгих – для других коней, красивых, породистых, равнодушных производителей, чтобы сложное дело зачатия проходило легко, без травм и лишнего напряжения.

Нет страшнее судьбы у коня. Последний пария, презираемый всеми, хуже, чем евнух. Чернорабочий любви.

“Пробник!” – ржали вслед. Кукла отворачивалась при встрече, раздувала ноздри и гневно храпела. А потом и вовсе перестала замечать.

Мать совсем сдала. На рысистых испытаниях, куда ее взяли в последний раз, Химизация споткнулась и сломала ногу. Когда-то лучшую из орловок решено было не трогать и даже не продавать, хотя заводу она была больше не нужна. За старухой ухаживали, лечили, делали массаж, хорошо кормили. О такой пенсии можно только мечтать в беспощадном мире завода. Но Химизация дряхлела на глазах и отказывалась от пищи.

“Сынок, – сказала она Хлопчику в одну из зимних ночей, когда отопление не справлялось с дикой бурятской стужей. – Я хочу умереть.

Так хочу, что это наверняка случится, думаю, не сегодня-завтра. И тебе, милый, было бы лучше всего уйти…” “Куда, мама? – не понял

Хлопчик, он вообще стал туго соображать. – Куда?” Но мать не успела ответить. Холод давно подбирался к ее сердцу и, наконец, сковал его.

Сердце грешной кобылы остекленело, и вмиг остекленели лиловые глаза.

А Хлопчика все выпускали и выпускали к чужим невестам. И он привычно забалтывал и заласкивал их, все реже давая волю чувству, – да оно и само обмелело и затянулось ряской. Хлопчик служил, как старый Фомич,

– исправно и остерегаясь новых привязанностей.

Однажды к нему вывели дочь Куклы. Новенькая шарахалась от кривоногого бельмастого урода. Потеряв один глаз, Хлопчик вдруг излечился от дальтонизма и без устали изумлялся новым краскам мира.

Искра удивительно подходила к своему имени: стремительная, золотисто-гнедая, вся острая, летящая, жаркая… “Не бойся, девочка, – устало сказал Хлопчик. – Меня не надо бояться. Я люблю тебя, как любил твою мать, которую люблю до сих пор. Я сочинял ей стихи.

Хочешь, тебе сочиню?” “Хочу”, – смутилась Искра. “Слушай. Гоп, гоп, гоп-ля, остывает земля, в небе синяя луна, не вернется весна…”

“Почему не вернется?” – На глаза Искры навернулись слезы. “А ты не хочешь спросить, почему “синяя”?”

– Эй! – щелкнул кнутом молодой конюх. – Будем работать или глазки строить? Давай, холера, жених заждался целку ломать!

И тут рассвирепел размазанный в соплю Хлопчик. Он догадывался, кто жених, и не хотел отдавать ему девочку. Он сам, сам, поняли, фашистюги, сам! И поднялся великий раб Хлопчик, как медный всадник, вернее, его конь, и не успел дурень с кнутом ахнуть, как губернатор, словно настоящий сильный мужик, которого в нем забили кнутами да копытами и низвели до полного ничтожества чужие триумфальные фаллосы, нежно и умело, со всем накопленным опытом взял свою последнюю возлюбленную, которая была естественным продолжением первой, взял и долго, долго, целую вечность, как бог или дьявол, изливал в ее недра нерастраченное горючее никчемной губернаторской жизни.

А глупый Персик выбежал на арену, по-блатному мотая золотой гривой, споткнулся и замер на всем скаку: пораженный, униженный, оскорбленный. Ибо не пузатый придурок Хлопчик, а он, наглый и блестящий, был здесь совершенно лишним.

Хлопчик же вдруг понял, куда ему советовала уйти мать, – и ушел в распахнутую дверь, крикнув Искре на прощание: “Вернется, милая, все вернется, пошутил я!”

Несколько часов мчался конь выстуженной степью, легким и широким галопом, как учил его друг Фомич, мчался, пока не разорвались от ледяного воздуха легкие, и потом еще длинно прыгнул, несомый пустым пузырем в груди, – и пал, счастливый.