Любовь по контракту, или Игра ума

Карина Тихонова Любовь по контракту, или Игра ума

Я – адвокат. Если бы я писал книгу о себе, то назвал бы ее именно так. Не знаю почему. Наверное, потому, что такое название нынче весьма в ходу.

«Я – женщина», – сообщало название книги, выставленной на самое видное место книжного развала возле моего дома. Особа, запечатленная на фотографии, состояла из одних глаз и зубов. Впрочем, вру. В доказательство названия прилагались увесистые аргументы женского достоинства.

Если я напишу книгу о себе, назову ее «Я – адвокат» и буду вынужден подтвердить название иллюстрацией, то читатели увидят довольно скучного зануду с посредственной внешностью. Именно поэтому ничего подобного я делать не собираюсь. А название, которое вы прочитали, мне невольно подсказала одна из участниц событий.

Итак, все началось чудесным апрельским днем. Присутственных дней в коллегии адвокатов всего два. Сегодня я был свободен и собирался отлежаться на диванчике и дочитать недавно купленную книжку Пелема-Вудхауза. Поэтому телефонный звонок воспринял с большим неудовольствием и несколько секунд колебался, стоит ли отвечать. Наконец чувство долга победило, и я снял трубку.

– Слушаю, – сказал я недовольно.

– Господин Старыгин? – вежливо спросил женский голос на другом конце провода.

– Он самый.

– Добрый день.

– Добрый.

– Вас беспокоит секретарь благотворительного фонда «Целитель»

Я сморщился. Мелькнула в памяти какая-то ассоциация с этим словом, но я не вспомнил какая.

– Слушаю вас, – повторил я.

– Не могли бы вы подъехать в наш офис? Генеральный директор хочет поручить вам защиту наших интересов...

Я почесал нос. Пропал выходной.

– А почему ваш генеральный директор сам не может приехать ко мне?

– Директор очень занят. Все ваши передвижения по городу будут оплачены отдельно, – внушительным тоном ответила дама.

Золотые слова. Слушал бы и слушал...

– Диктуйте адрес, – велел я, вооружаясь ручкой. Женщина продиктовала координаты фонда, осведомилась, в котором часу я смогу подъехать, вежливо поблагодарила меня и отсоединилась. Насколько я мог судить, это была не слишком молодая, грамотная дама с высшим образованием и хорошими манерами. Возможно, мне повезло с подзащитными.

Работа есть работа, а клиентов в нашем деле выбирать трудно. У меня только два принципа: не беру дел об изнасиловании и любом преступлении против детей. Не то чтобы я так любил женщин и детей, но это принцип, твердо вбитый тетушкой, вырастившей меня после гибели родителей. Она научила меня ненавидеть людей, покушающихся на слабых.

Проработав в адвокатуре столько, сколько проработал я, то есть пятнадцать лет, начинаешь понимать, что мир, находящийся за решеткой, мало отличается от нашего. В нашем мире тоже есть свои границы, просто они невидимы глазу или отодвинуты на более широкое расстояние. А в том, другом мире, тоже есть иерархия: свои герои, свои изгои, своя элита и неприкасаемые. В моей практике были убийцы, внушающие невольное уважение, и вполне респектабельные граждане, никогда не признающие себя виновными, и тем не менее вызывающие сильнейшие рвотные спазмы. Впрочем, эмоции скоро проходят, и остается только профессиональное любопытство. Если бы я решил создать полотно под названием «Суд идет», то изобразил бы судью, читающего книгу с руническими знаками Закона, прекрасными в своей неразборчивости, обвинение – в виде солнца, освещающего страницы, а адвоката – облаком, затемняющим написанное. В этом, как мне кажется, суть нашей профессии.

Затемнение может быть грубым. Есть целая когорта моих коллег, специализирующихся на представлении криминала. Они не брезгуют прямым давлением на судей: шантаж, подкуп, угроза безопасности для близких и друзей. Они добиваются своей цели почти всегда, но расплачиваются за это, становясь изгоями в профессиональной среде. Их никогда не нанимают крупные бизнесмены для ведения серьезных дел с внушительными гонорарами, их не продвигают по карьерной лестнице и, конечно, они никогда не бывают гостями на наших скромных профессиональных посиделках, будь то день юриста или день рождения начальника коллегии. Что касается меня, то этот способ ведения дел всегда вызывал у меня приступ естественной брезгливости. И совсем не потому, что я так высоко морален. Просто применение грубой силы в деле, требующем воображения, эрудиции и игры ума, говорит о полном отсутствии последнего. Тень, проходящая по книге закона, должна быть неосязаемой и достаточно темной, а как этого добиться – вопрос профессионализма и человеческой этики.

Может быть, я чересчур оптимистичен, но меня в суде любят. Адвокат отечественного разлива – это совсем не говорливый и неразборчивый в средствах герой американских детективов с хорошо подвешенным языком. Умение связно излагать свои мысли, конечно, приветствуется и в нашем судопроизводстве, но это не главное. Главное – знать психологию людей и уметь искать общие интересы и компромиссы на пути к нужному приговору. Вот этим я овладел почти в совершенстве. Поэтому идиотический принцип «на работу – как на праздник» в отношении меня вполне уместен. Но я отвлекся.

Несколько слов о себе, просто для справки, чтоб потом не возвращаться. Зовут меня Никита Сергеевич Старыгин, фамилией, именем и отчеством я обязан отцу, потомственному донскому казаку, приехавшему на обучение в город-герой Москву и застрявшему тут благодаря моей матери. Родителей я помнил очень плохо. Они попали в аварию и погибли, когда мне.было неполных шесть лет, поэтому боль потери меня миновала, как ни цинично это звучит. Воспитала меня сестра отца, тетя Настя, переехавшая после похорон в мою квартиру на Берсеневской набережной. Сейчас я понимаю, что это было большой удачей. Я не попал в детский дом, получил первоклассное образование и научился различать хорошее и плохое в довольно раннем возрасте по принципу черного и белого. Тетя Настя воспринимала мир только в этих двух цветах, а оттенки были уже моим собственным приобретением ближе к нынешнему возрасту, то есть ближе к сорока. Кстати, мне сорок один год.

Соседки по дому были твердо убеждены, что моя тетушка притащилась в Москву с одной-единственной корыстной целью: захапать московскую квартиру. Но я понимал и раньше, и сейчас, что все эти предположения – просто глупости. Тетя Настя не была для этого достаточно хитра. Сейчас я точно знаю, что моя тетка просто принесла себя и свою жизнь в жертву племяннику, оставшемуся сиротой. И не потому, что ждала материальной выгоды и благодарности, а потому, что без громких слов считала это своим прямым долгом. Каковой и исполнила с тщанием и любовью. Сама она так и не вышла замуж, хотя вполне могла это сделать, не родила своих детей, хотя страдала от этого нереализованного женского предназначения, и отдала мне все, что могла отдать: свою любовь, свою несокрушимую жизненную стойкость, готовность выслушать и понять и чудесную способность воскресать после неудач. Когда она умерла, а это произошло десять лет назад, я вдруг ощутил, что остался совершенно один, несмотря на то, что тогда еще был женат и имел сына Дениса.

Кстати! Женитьба была единственным тетушкиным делом, за которое я ее не благодарил, и состоялась оттого, что моя кратковременная университетская пассия забеременела. Это происшествие во времена нашей юности уже не являлось поводом для похода в ЗАГС, но тетя Настя с ее крестьянским обостренным чувством справедливости настояла на выполнении долга порядочного мужчины. В результате в одной упряжке оказались два человека, стремившихся в противоположные стороны. Я хотел учиться, делать карьеру, много путешествовать по миру и общаться с разными интересными людьми. Алла, волею тети Насти моя супруга, стремилась печь пироги, убирать дом, вязать шарфики и носочки и рожать детей. До сих пор не могу понять, что подвигнуло ее поступать на юридический факультет МГУ. Да еще если учесть, что перед поступлением туда нужно было два года отработать в судебной системе! Я, например, отбыл свой срок в гражданском суде Краснопресненского района в должности секретаря на бракоразводных процессах. Не знаю, может, тогда я и заработал хроническое отвращение к институту брака, как к таковому. Мне даже ночью снилось, что одна половина города беспрерывно разводится с другой. Но я опять отвлекся, простите...

Так вот, наши жизненные принципы не совпали ни в одном пункте. Родив Дениса, Алла немедленно ушла в бессрочный академический и декретный отпуск. Университет, брошенный на втором курсе, она так и не закончила. Сейчас подвизается секретарем в какой-то юридической фирме, но ее оттуда тихо выживают молодые и длинноногие, у которых, к тому же, хватило ума получить законченное высшее образование. Жизнью Алла, естественно, недовольна, а себя считает жемчужиной, попавшей в навозную кучу. Все претензии ей, на мой взгляд, следовало обратить к себе самой, и вовремя, когда еще можно было что-то исправить. Женщины! Послушайте меня! Никогда не растворяйтесь в мужчине! Никогда не растворяйтесь даже в детях, как бы вы их ни любили и какими бы замечательными они ни были! Имейте свое собственное дело, свои деньги, свои интересы в жизни и свой круг общения, независимые от мужа! Пускай даже он будет богат, как Гейтс, щедр, как Гарун-аль-Рашид, и предсказуем, как времена года. Иначе потом, к сорока годам, вы вдруг обнаружите, что супруга не привлекают ваши габариты пятьдесят четвертого размера, даже вкупе с домашней кулебякой, у выросших детей есть свои интересы и находятся они вне дома. Работающие подруги отмахиваются от вашего нытья и со словами, «мне некогда», устремляются на решение собственных проблем. Что тогда вам останется? Смотреть сериалы и вздыхать по упущенным возможностям. И виноваты в этом будете только вы сами.

Вот уже семь лет, как мы с Аллой не живем вместе, развод оформили пять лет назад, но она до сих пор встречается со мной по такому сугубо деловому поводу, как алименты, с укоризненно-страдальческой миной. Алла уверена, что я загубил ее жизнь, и переубедить ее не дано никому, даже господу богу, уверяю вас! Моя бывшая и ему заткнет рот на том суде, где мы оба будем присутствовать в качестве соответчиков

Денису стукнуло девятнадцать, и он довольно отвязный молодой лентяй. А может, мне так кажется, как и большинству отцов, переживающих конфликт поколений. Дэн, как мы его сокращенно называем, учится на платном курсе экономического факультета Плехановки, куда его запихнул, конечно, плохой отец, носит одежду из бутиков, опять-таки купленную на мои грязные алименты, и водит свою девушку в кафе на карманные деньги, которые для меня являются полумесячным лимитом. Впрочем, Дэн относится ко мне довольно снисходительно, а на мое брюзжание по любому поводу он чихать хотел. Наверное, я все же люблю сына, если, несмотря на все сказанное, еще не потерял желания видеться с ним.

Ну вот, пока я заполнял семейную анкету, мы успели доехать до нужного дома. Им оказался старый особнячок на окраине Москвы с множеством дощечек на входе. Я вышел из машины и внимательно прочитал написанное, скорее повинуясь привычке уважать слово, чем из любопытства.

Нужная мне фирма находилась на втором этаже и называлась фондом «Целитель». В памяти снова слабо мелькнула какая-то ассоциация с этим фондом, но я так и не смог вспомнить, о чем идет речь. Просто поднялся наверх и толкнул обитую дермантином дверь с надписью «Приемная».

Секретарша за столом произвела на меня приятное впечатление уже потому, что не была длинноногой красоткой в юбке до пупка. Напротив, она оказалась пожилой приятной дамой со старомодной «улиткой» на затылке, одетой в строгий костюм из хорошей шерсти. Она радостно приветствовала мое появление и сообщила, что Марина Анатольевна давно ждет. Я еще раз незаметно окинул взглядом довольно скромно обставленную приемную и вошел в смежный с ней кабинет с надписью «Ген. директор».

Сначала я не увидел ничего из-за яркого весеннего солнца, бившего в окно прямо напротив входа, и заслонился от него ладонью. Потом глаза немного привыкли к яркому свету, и я заметил слева от входа массивный письменный стол, а за ним – человека в белой рубашке и клетчатом пиджаке. Почему-то мне показалось, что это мужчина.

– Простите, – сказал я тоном сдержанного недовольства, – можно задвинуть штору? У меня больные глаза.

– Да ради бога! – небрежно разрешил голос, неожиданно оказавшийся женским.

Я дошел до конца комнаты и, придвинув друг к другу плотные, тяжелые шторы, создал в кабинете уютный полумрак. Так стало гораздо лучше. Вернулся к столу и развернул к себе кресло посетителя.

– Вы позволите?

– Прошу...

Ну вот, этикет соблюден, теперь можно послушать, что мне имеет предложить потенциальная клиентка, а заодно и рассмотреть Марину Анатольевну в подробностях. Надо признаться, что на внешность женщины я внимания практически не обращаю. Меня интересует ее общий интеллектуальный уровень (чтобы знать, как разговаривать) и платежеспособность (чтобы знать, сколько запрашивать). Судя по убранству офиса, фонд «Целитель» не был особенно преуспевающим проектом его создателей. Хотя в наши демократические времена внешность часто бывает обманчива. Итак, что представляет собой Марина Анатольевна?

Я присмотрелся. Или я начинаю слепнуть от старости, или Ген. Директору фонда «Целитель» не больше двадцати. Что ж, очевидно, любовница крутого мэна, решившая поиграть в деловую женщину. Нужно будет узнать по своим каналам, что это за фонд такой и чем он занимается.

– Кофе, чай, минералка? – предложила девица любезно.

– Минералку. Если можно, без газа.

Девица кивнула и выбралась из-за стола. Я с удивлением увидел, что на барышне, в придачу к клетчатому шерстяному пиджаку, надеты бледно-голубые джинсы с черным ковбойским ремнем и такие же ковбойские туфли. Судя по голливудским фильмам, так одеваются в Америке менеджеры среднего звена. Мужчины, а не женщины. Очевидно, молодая особа демонстрирует независимость от условностей. Что ж, генеральный директор может себе это позволить.

Девица принесла и поставила на стол поднос с двумя высокими стеклянными стаканами и открытой бутылкой «Боржоми». Разлила воду и подвинула ко мне один стакан. Я отхлебнул. Минералка была с газом, но я не сделал замечания.

– Что ж, – начал я беседу, – давайте знакомиться. Меня зовут Никита Сергеевич.

Привычная пауза. Обычно в этом месте собеседник, демонстрируя эрудицию, восклицает, «как Хрущева», но на этот раз замечания не последовало. Может, барышня слишком молода, чтобы знать, кто такой Хрущев, а может, просто не любит банальностей. В таком случае, очко в ее пользу. Ваш ход, мисс.

– Меня зовут Марина Анатольевна, – представилась девица на полном серьезе.

Опять-таки, как вам будет угодно. Я тоже предпочитаю сохранять дистанцию в отношениях с клиентами.

Представившись, барышня замолчала. Я решил не помогать ей, а просто сидел и с удовольствием рассматривал свою визави.

Молода. Пожалуй, даже очень молода для человека, нуждающегося в адвокате. Выглядит на двадцать, значит, по примерным прикидкам имеет за плечами двадцать пять зим и весен. Назвать ее хорошенькой не поворачивается язык. Хорошенькой в личном словаре я обозначаю типовую игрушку с тремя извилинами, включая и ту, на которой сидят. У барышни, расположившейся напротив меня, лицо человека интеллектуального и обогащенного житейским опытом. Как сказал бы один мой приятель, лицо, «обезображенное мыслью». Глаза смотрят недоверчиво и проницательно. Чувствуется, что за ними идет напряженная работа по отслеживанию скрытых интересов собеседника. А так – симпатичные глазки темно-карего цвета. Может, линзы.

Прямые темные волосы до плеч. Открытый лоб. Хорошая ровная кожа. Минимум косметики. Я поймал себя на том, что описываю привлекательную девушку так, как будто фоторобот составлю. Остается только добавить, что особых примет не заметил. Ничего не поделаешь, профессиональная привычка.

– Я хотела нанять вас для ведения дела об убийстве.

Я ободряюще кивнул и положил портфель на колени, готовясь достать бланк контракта. Впрочем, пока не ясно, кто кого убил.

– Адвокат понадобится вашему родственнику? – спросил я.

– Сестре... по несчастью, – ответила барышня. И уточнила:

– Любовнице моего мужа.

Чего не выношу совершенно – это когда женщины начинают острить. Женщина с хорошим чувством юмора – такая же редкость, как белая ворона. Некоторые, возможно, сочтут меня консерватором. Могу ответить только одно: «Увы!»

– Девушка, у меня мало времени, – сказал я раздраженно. – Давайте обойдемся без шуток.

– Да какие шутки! – рассеянно ответила Марина Анатольевна. – Ей помощь нужна!

– А кого она убила?

– Моего мужа, – спокойно ответила барышня. Подняла глаза к потолку, что-то посчитала и добавила:

– Позавчера.

Я оторопел. Ген. директор фонда «Целитель» был, несомненно, большим оригиналом. Или, правильнее сказать, большой оригиналкой. Бывали случаи, когда мужчины нанимали меня для защиты своих жен, убивших их любовниц. Но случая, подобного сегодняшнему, я припомнить не мог. Веселая вдова, ничего не скажешь.

Пока я размышлял, барышня сняла телефонную трубку, набрала номер и поговорила с кем-то на хорошем английском. По правде говоря, английского я не знаю, но могу отличить на слух хорошее произношение от плохого. Да и со словарным запасом Марина Анатольевна не затруднялась: стрекотала, как пулемет. Тогда я решил, что этот небольшой спектакль разыгран специально для меня, чтобы произвести впечатление.

– Ну, что? – вопросила барышня, закончив разговор, – возьметесь?

– Мне нужно посмотреть материалы дела, – ответил я уклончиво. Что-то во всей этой истории меня настораживало.

– А потом?

– Потом я вам скажу, согласен или нет. Если я соглашусь, мы подпишем контракт...

Я вынул из портфеля типовой бланк договора и протянул его через стол. Барышня приняла лист и бегло пробежала его глазами.

– А гонорар? – спросила она, указав на прочерк в пунктах договора.

– Это зависит от каждого конкретного случая, – ответил я. – В среднем, сто долларов в день.

– Ого!

Барышня подняла бровь, демонстрируя ироническое уважение.

– Есть варианты дешевле, – холодно сказал я.

– Меня интересует качество услуг.

– Меня тоже, – ответил я, утомленный бесплодным разговором.

– Давайте так. Я вкратце расскажу, что произошло, а вы мне скажете, возьметесь за дело или нет.

Я кивнул и сел поудобнее.

– Значит, так...

Марина Анатольевна немного подумала, покрутила в пальцах ручку и, поглядывая в сторону, начала рассказ.

– Мой муж был владельцем фонда. Вы, наверное, знаете его по телевизионным программам.

Она вопросительно посмотрела на меня. Я пожал плечами.

– Ну, как...

Барышня явно оскорбилась.

– Вацлав Левицкий!

Мне стало неловко. Судя по ее реакции, я обязан был знать эту фамилию, но я не знал.

– Я почти не смотрю телевизор.

– Ах так! – сразу успокоилась барышня. – Тогда понятно... Мой муж был экстрасенсом. Настоящим, не липовым, – быстро уточнила она, заметив мою невольную гримасу. – Вацек занимался целительством очень много лет, но фонд создал тогда, когда мы поженились, два года назад.

– А сколько вам лет? – спросил я деловым тоном.

– Двадцать пять.

Я удовлетворенно улыбнулся про себя.

– Передача, про которую я говорю, выходит уже больше года по первой программе. Раз в неделю, по воскресеньям, вместо программы «Здоровье». Вацек отвечает... отвечал на вопросы зрителей и бесплатно принимал одного больного. Люди приезжали со всего мира. У Вацлава действительно был талант. К тому же он был профессиональным врачом.

Она побарабанила пальцами по крышке стола.

– Вы любили мужа? – спросил я, немного изменив стандартную формулировку.

– Когда мы только поженились, любила.

– А потом?

– Потом разлюбила, – равнодушно сообщила Марина Анатольевна. – При всех своих талантах Вацек был большой сволочью в отношении женщин. Как и все мужчины, – не удержалась она от колкости, вызывающе сверкнув глазами в мою сторону.

Я сочувственно промолчал. Не повезло малышке.

– Он изменял мне все два года нашего брака. Сначала я переживала, потом поняла, что это глупо, и перестала переживать. Я занялась делом. Передача, кстати, это мой проект. Я же нашла и спонсоров, которые оплатили эфирное время. Через меня проходит вся документация фонда. В общем, Вацек жил в свое удовольствие, а я ему создавала для этого условия.

Мне стало смешно. Тоже мне, невинная жертва...

– А почему вы не разошлись?

– Зачем? – спросила она, пожимая плечами. – У нас было деловое соглашение, которое устраивало обоих, так что...

– Понятно.

– Так вот, я все это говорю для того, чтобы вы поняли: никакой враждебности к той дурехе, которая его убила, я не питаю. Мне ее жаль. С Вацлавом нас связывали только партнерские, деловые отношения. Мы уже давно жили отдельно.

Она снова сделала паузу. Реакции что ли ждала? Я состроил умное лицо и понимающе кивнул. Дело-то житейское.

– Позавчера утром мне позвонила Юлька. Это любовница мужа, – пояснила вдова будничным тоном.

– Та, которая его убила?

– Да. Так вот, она позвонила мне домой и сказала, что убила Вацлава. Я приехала к нему на квартиру и обнаружила тело с дыркой на лбу. Мне пришлось вызвать милицию и Юльку забрали. Она подписала признание. Все.

Действительно, куда короче? И все-таки что-то не давало мне покоя.

– А кто вам посоветовал нанять меня?

– Друзья, – сразу ответила Марина Анатольевна. Она явно ждала этого вопроса. – У вас репутация крепкого профессионала.

Я хмыкнул. Возможно, она пыталась сказать мне комплимент, но сказала совсем другое. У нас есть общие знакомые в профессиональном мире. Интересно кто?

– Ну, хорошо. Марина Анатольевна, я съезжу к вашей... знакомой и поговорю с ней. Заодно и дело почитаю. Потом мы созвонимся и договоримся о дальнейших действиях.

– Согласна, – ответила барышня. Написала что-то на листке бумаги и протянула мне.

– Это фамилия, имя и отчество вашей подзащитной, она сейчас в Бутырках. А это... – она протянула второй прямоугольный листок, – моя визитка. Здесь все телефоны, по которым меня можно отыскать. Звоните в любое время.

– Постараюсь прямо сегодня, – пообещал я, принимая листики.

– Нет, – отказалась она. – Сегодня у меня похороны и поминки.

Таким тоном говорят: «Сегодня у меня трудный день». Возможно, вежливость обязывала меня принести соболезнования, но я не стал этого делать. Вдова в них явно не нуждалась.

– Что ж, желаю вам успехов, – не удержался я от иронии и поднялся с места.

Марина Анатольевна слегка усмехнулась, правильно истолковав намек.

– Спасибо, вам того же, – ответила она мне в тон.

Нет, она мне совсем не понравилась. И я подозреваю, что чувство было взаимным.

Я вышел из кабинета и бесшумно прикрыл за собой дверь. Секретарша встретила мое появление улыбкой. Улыбалась она искренне, как старому знакомому, но без фамильярности. В отличие от мадам начальницы, она мне определенно нравилась.

Я подошел к столу и немного помолчал, рассматривая настольный календарь с видами экзотического острова.

– Скажите, до которого часа вы работаете? – спросил я просто для того, что бы что-то сказать.

– Обычно до шести, – с готовностью сообщила дама. – Но сегодня до трех.

– Ах, да, – спохватился я, – сегодня же похороны...

Она кивнула, не увидев ничего необычного в моей осведомленности. В конце концов, я только что вышел из кабинета Ген. директора, где у нас состоялась приватная беседа.

– Забыл, во сколько похороны?..

– В четыре, – напомнила секретарша. – В церкви на Востряковском кладбище.

Я поблагодарил ее улыбкой, распрощался и вышел из приемной. Сел в машину и медленно поехал в сторону центра.

День сегодня выдался просто упоительный, и остатки рабочего настроения растворялись в теплом солнечном свете. По дороге я остановился у небольшого скверика, вышел из машины и неторопливо побрел по аллее, вдоль которой уже начали распускаться первые весенние цветы.

Купил мороженое, ободрал хрустящую бумажную упаковку, присел на скамейку и с наслаждением принялся смаковать лакомство.

Весна кокетничала со мной. Подмигивала солнечными лучами, нежно ерошила волосы теплым, вкусно пахнущим ветром, убаюкивала тревоги, как близкая женщина. Я очень люблю весну и немного боюсь ее. В это время года я начинаю чувствовать свое одиночество гораздо сильнее, чем в остальные девять месяцев.

Мимо прошли парень с девушкой. Девушка беззаботно размахивала небольшой джинсовой сумочкой, которую несла в руке, и оживленно что-то рассказывала. Спутник смотрел на ее очаровательное подвижное лицо с преданностью и обожанием пса. Они прошли мимо, не удостоив меня взглядом, зато я долго провожал их глазами. Попытался снисходительно усмехнуться, но сразу же бросил глупое притворство перед самим собой.

Я им завидовал. Немного. Завидовал нерастраченным иллюзиям, нетронутой молодости, завидовал свежести их чувств и главное – уверенности в том, что юность будет длиться вечно. Счастливые. Счастливые...

Я вздохнул и посмотрел на мороженое, таявшее в руке. Настроение было немного грустным, но не испорченным. Как сказано у классика, «печаль моя светла».

Итак, вернемся к нашим баранам. Я откусил большой кусок шоколадного лакомства и осторожно начал перекатывать его во рту. Я сознательно не стал задавать вопросов странной девице по имени Марина Анатольевна. Не исключено, что за дело я не возьмусь. Во всяком случае, не возьмусь до тех пор, пока не отловлю того, кто вывел ее на меня. Или наоборот, меня на нее.

Возможно, кому-то покажется странным такое количество предосторожностей. Но существует великое множество подводных течений в нашей профессии, которые обязательно нужно знать, хотя бы в целях самосохранения. Иначе затянет на глубину – и поминай как звали. Пример? Пожалуйста!

Два года назад ко мне обратился клиент. Он горел непатриотичным желанием разместить свои капиталы в другой стране и выбрал для этого Латвию. Он попросил меня присмотреть для него домик в пределах пятисот тысяч долларов и грамотно оформить сделку. Я редко берусь за такие дела, но поручение очень хорошо оплачивалось, и я согласился. Связался с моим латвийским знакомым, и он присоветовал фирму, занимавшуюся недвижимостью. Мне на выбор предложили десять вариантов, каждый из которых был значительно дороже лимита, определенного заказчиком. По-видимому, риэлтеры считали, что человек, способный заплатить пятьсот тысяч, может заплатить и шестьсот. Я уже отчаялся найти нужный дом по нужной цене, как вдруг мне позвонили из Москвы. Клиент, захлебываясь от восторга, сообщил, что ему предложили дом его мечты за нужную сумму. Он велел мне поехать и посмотреть, действительно ли дом так хорош в действительности, как на фотографии. Я немного удивился, но клиент платил мне деньги не за то, что бы я удивлялся.

Дом оказался не просто хорош, а великолепен. Старинный особняк из темного камня, с огромным парковым участком и современным евроремонтом. Увидев дом, я уже не удивлялся. Я насторожился. Кое-какой опыт мне за время пребывания на месте накопить удалось, и я примерно представлял соотношение предложения и цены. Такой дом должен стоить намного дороже пятисот тысяч. Что-то было не так.

Я бросился проверять документы, но не обнаружил ничего подозрительного. У дома был один владелец, высокомерный пожилой человек, неохотно роняющий редкие русские слова. Объяснил, что решил переехать к дочери в Германию, поэтому и расстается с родовым гнездом за такие небольшие деньги. Я дотошно проверил и эту информацию. Действительно, у латыша имелась дочь, жившая в Мюнхене с мужем, все было правдоподобно. Но моя интуиция не просто предостерегала. Она ревела, как противоугонное устройство. Хуже всего было то, что мой клиент, приехавший из Москвы, пришел от дома в такой восторг, что готов был расплатиться прямо сейчас и наличными. На все мои возражения против сделки он нетерпеливо махал рукой и требовал предъявить разумные доводы, подкрепленные фактами. Этого я сделать не мог. Дом был чистым. Владелец жил в нем уже восемь лет, документы, которые я проверил в магистрате, были в порядке, и ничего, кроме подозрений, я предъявить клиенту не мог. Единственное, что мне удалось, это выпросить недельную отсрочку по оплате, и то с большим трудом.

Как говорил на экзамене мой университетский преподаватель, если не знаешь, с чего начать, начинай сначала; и я заинтересовался историей особняка.

Здание было построено в конце девятнадцатого века богатым немецким промышленником и благополучно пережило две мировые войны и национализацию. Я попытался узнать, что же стало с семьей бывшего владельца дома. Преодолевая вежливое, но ощутимое сопротивление в архивах, регистратуре и магистрате, я связался с адвокатской конторой в Германии и попросил навести справки. Поиски стоили дорого, мой клиент был страшно недоволен и начал терять ко мне доверие. Напряжение росло, но только до того момента, когда наконец пришел ответ.

Наследник фабриканта был не просто жив. Он, оказывается, имел все необходимые документы, удостоверяющие, что, дом принадлежал его семье до национализации. По закону о реституции, действующему в Латвии, это означало, что собственность должна быть возвращена бывшему владельцу без всяких оговорок. Я связался с наследником по телефону, и он поведал мне через переводчика, что совсем недавно, буквально месяц назад, вернулся из Латвии, где заявил и доказал свои права на дом. Правда, латыш, который считался раньше владельцем дома, попросил о небольшой отсрочке. Немец не возражал. Надо же человеку найти себе новое жилье. Тем более, что за эту отсрочку латыш пообещал заплатить ему десять тысяч долларов. О том, что дом попадает под закон о реституции, было прекрасно известно и в магистрате, где я проверял документы, и в регистратуре, и в адресном бюро. Никто не сказал мне об этом ни слова.

Мой клиент, узнав обо всем, на несколько минут лишился языка. И слава богу, потому что когда он снова обрел дар речи, мне пришлось заткнуть уши. Интрига была проста, как пять копеек, но провернуть ее можно было только с русским лохом, который лично, надо полагать, оккупировал Латвию и подавлял ее свободолюбивый народ.

Много говорится о клановости кавказцев. Уверяю вас, эта их особенность просто ничто в сравнении с клановым национализмом прибалтов. Честно говоря, меня удивляют эти бесконечные разговоры о русской оккупации со стороны народа, который время своей государственной независимости может пересчитать на сутки. Полистайте исторические справочники. Сколько они были под немцами? А под поляками? А под шведами? То-то и оно. Но претензии обращены только в одну сторону, а с немцами у них, как недавно выяснилось, общие культурные корни.

Мораль? А мораль простая. Нужно быть сильными и богатыми, а не бедными и слабыми. Когда такими станем, тогда, возможно, выяснится, что общие культурные корни у прибалтов с русскими тоже имеются. Все это было бы смешно, когда бы не стоило пятьсот тысяч долларов.

Клиент пришел в себя, и я поинтересовался, кто в Москве подкинул ему информацию о продаже дома. Выяснилось, что ему позвонил мой коллега, которого уважающие себя люди предпочитали обходить стороной. Если бы мне сказали сразу, откуда дует ветер, то все встало бы на свои места значительно раньше. Хотите знать, чем все закончилось? Я уговорил клиента, жаждущего мести, не оставлять за собой трупов и вернуться в Москву. Он послушался меня безропотно, как ребенок. В Москве я стал богаче на пятьдесят тысяч долларов. Как впоследствии выяснилось, именно такую сумму пообещал моему нечистоплотному коллеге-адвокату латыш за содействие. Впрочем, коллега все равно не успел бы насладиться этими деньгами, так как через месяц после нашего возвращения попал в аварию и сгорел в машине. Я не хотел знать, действительно ли это был несчастный случай или ему выписали счет. Откровенно говоря, меня это не интересовало. Но с тех пор я твердо придерживался правила выяснять, кто подкинул мне кусочек сыра. Потому что он может оказаться отравленным.

Я доел мороженое, посмотрел на часы и откинулся на спинку скамейки. Половина четвертого. Я лениво размышлял, как лучше потратить оставшуюся часть дня. Лучше всего, конечно, приехать домой, заварить свежего чаю, достать новенькую книгу Вудхауза и на несколько часов уйти в его мир, тем более, что он нравился мне гораздо больше реального. Но проклятое чувство долга отравило бы все удовольствие. Поэтому я поднялся со скамейки и с тяжелым вздохом вернулся к машине. Нужно поехать на похороны. Там и посмотрим, какие общие знакомые у меня с Мариной Анатольевной.

Я никогда не был на Востряковском кладбище, хотя родители и тетя Настя похоронены недалеко, на Троекуровском. Место выглядело богатым и ухоженным. Новая отремонтированная ограда, вдоль которой сидели пожилые тетеньки с венками и искусственными цветочками. Два симпатичных павильона с ритуальными принадлежностями на входе. Синагога и православная церковь. И бесконечный лес, стоящий отдельно от городской суматохи.

Я немного побродил между могилами, читая фамилии и даты, выгравированные на памятниках.

Воздух был неподвижным. Старые высокие деревья не пропускали ветер, и он путался где-то в самом верху жестких крон. Тишина стояла такая, словно в нескольких кварталах отсюда не разрастался молодой юго-западный округ. Гомонили птицы, и слегка шевелились верхушки деревьев, пропуская сверкающие солнечные пятна. От этого места не веяло печалью или страхом. Только отрешенностью и спокойствием.

Не торопясь, я брел к церкви, деревянная крыша которой виднелась издали. Хотя день сегодня будний, на кладбище было людно. Кто-то копошился на могилках, кто-то сажал цветы, мыл памятники, красил ограду. Навстречу мне то и дело попадались женщины с ведрами, и как назло, пустыми.

Я почти дошел до церкви, когда на тропинке показался мужчина, тяжело опиравшийся на костыли. Я отошел в сторону и остановился, пропуская его. Он быстро взглянул мне в лицо, поблагодарил кивком и ускорил неуклюжее движение. Это был красивый мужчина средних лет, хорошо одетый и ухоженный. Только ноги, выгнутые неестественной дугой, говорили о тяжелой болезни. Скорее всего, у него полиомиелит. Мужчина проковылял мимо так торопливо, как только мог, а я украдкой перекрестился и сплюнул через плечо. Не дай бог.

Церковь, как и полагается, встретила меня распахнутыми дверями. Я потихоньку вошел в прохладный сумрак и огляделся.

Обстановка удивительно напоминала голливудский фильм. Прямо по центру от входа стоял дорогой тяжелый гроб с закрытой крышкой. Небольшое помещение уставлено стульями, на которых чинно расселись друзья и родственники покойного. Я поискал-глазами веселую вдову в клетчатом пиджаке и джинсах, но Марина Анатольевна на этот раз не стала бросать вызов приличиям. Она сидела в первом ряду, одетая в строгий черный костюм и небольшую черную шляпу. Кажется, такие называются таблетками. Волосы собраны под шляпкой, ручки сложены на коленях. Выражение лица вполне богоугодное. Она внимательно слушала толстого коротконогого человечка, прочувствованно говорившего что-то вроде проповеди. Черный воротничок с белым квадратиком посередине, застегнутый сзади, навел меня на правильное умозаключение: священник католический, а не православный. Впрочем, оно и понятно. Судя по имени, покойный был поляк.

Я присел на свободный стул в последнем ряду и попытался незаметно оглядеть собравшихся. Народу собралось много, но с моего места оказались видны только спины и макушки голов. Что ж, подожду, когда все двинутся на выход, а пока попытаюсь рассмотреть соседей.

Справа, через ряд от меня, сидела светловолосая женщина неопределенного возраста, уткнувшаяся в носовой платок. Время от времени она коротко и судорожно всхлипывала, нарушая плавно льющуюся речь пастора. Почувствовав, что на нее смотрят, дама повернула голову и продемонстрировала анфас. Лицо было очаровательным, несмотря на опухшие покрасневшие глаза и полное отсутствие косметики. Столкнувшись с моим назойливым любопытством, дама неодобрительно поджала губы и снова отвернулась. Если бы я не знал, кто у нас в этом спектакле играет главную роль, то решил бы, что она. Еще одна любовница? Судя по тому, что мне рассказала Марина Анатольевна (если она рассказала правду), покойный был большим шалуном.

Рассматривать людей, сидящих впереди, было неудобно и я ограничился тем, что посчитал макушки и поделил их по половому признаку. Да, вполне возможно, что Марина Анатольевна не соврала. Всего присутствовало сорок две персоны. Из них – десять мужчин, остальные женщины. Комментарии излишни.

Проповедь закончилась, все встали. Я выскочил на улицу первым и поторопился. Из церкви понеслась негромкая музыка, но возвращаться туда я не стал: закурил и присел на боковой уступ крыльца. Мне не хотелось встречаться с веселой вдовой второй раз за день, хотя, конечно, это было не принципиально. Наконец шум шагов возвестил о том, что все двинулись на выход, и я быстро отошел за угол здания.

Служащие ритуальной конторы вынесли гроб, за ними вышла вдова. Она шла одна, твердым строевым шагом, и ни черные очки, ни плотная вуаль не скрывали абсолютно сухих глаз. Впрочем, притворство в таких случаях так же отвратительно, как и безразличие к происходящему.

Я внимательно оглядывал приглашенных на похороны людей. Дамы были неопределенного возраста, который наступает после сорока у женщин, следящих за собой и соблюдающих диету. Видимо, покойник предпочитал опытность юности. Знакомых я не увидел и уже решил махнуть рукой на свою неудачную идею, как вдруг с удивлением заметил человека, которого не просто давно знал и уважал. Я у него учился.

– Роман Петрович!

Он повернул голову в мою сторону и прищурился.

– Никита?..

Да уж, мир тесен. Роман Петрович Криштопа читал у нас на первом курсе римское право. Человек он был замечательный: умный, ехидный и славился тем, что категорически не брал. По принципиальным соображениям. Еще он был злопамятен, как слон, и способен был отравить жизнь любому студенту на любом курсе, если тот пытался откупиться от экзамена денежным эквивалентом. Я хорошо помнил и его жену, очаровательную женщину, работавшую врачом в студенческой поликлинике. Об их отношениях на факультете слагались легенды. Все знали, что Роман Петрович любит жену до полного самозабвения. Об этом говорили с усмешками, но, в общем, уважали его за способность к сильному чувству. Ольга Дмитриевна часто появлялась в университете, и всякий раз наши девицы закатывали глаза при виде ее туалетов. Мне кажется, что она одевалась хорошо не потому, что вещи на ней были дорогими, а потому, что обладала врожденной небрежной элегантностью и никогда слепо не шла за модой. Это своего рода талант, который дается отнюдь не всем красивым женщинам. Например, когда я смотрю фильмы с Элизабет Тейлор, то каждый раз поражаюсь тому, как нелепо смотрятся на ней самые сногсшибательные наряды. Не зря все-таки Марлен Дитрих называла ее разодетым бревном. Кто-кто, а она понимала в этом толк. Более элегантной женщины, чем эта немка, я в жизни не видел.

У меня с Криштопой в университете сложились уважительные отношения. Я никогда не отлынивал от учебы и честно зарабатывал свои хорошие оценки. Не знаю, как сейчас, а во времена моей юности в альма матер существовало неписаное правило: хочешь учиться – учись, не хочешь – плати. Многие преподаватели закрывали глаза при заполнении наших зачеток, если для этого существовал материальный стимул, но человеку, который честно занимался, никто и никогда не вставлял палок в колеса. Я, например, получил свой красный диплом безо всяких материальных вложений.

Роман Петрович являлся блистательным исключением из общих правил. У него было прозвище – «шлагбаум», и он заслужил каждую букву этого слова. Чтобы проехать у него на экзамене, нужно было знать предмет хотя бы на тройку, альтернативы не существовало. Он с тупым упорством назначал недоучкам по пять переэкзаменовок, а после пятой студента могли запросто отчислить за неуспеваемость. Так что римское право было чуть ли не единственным предметом, который намертво застревал в подкорке у каждого выпускника. После университета мы встречались всего раз, на десятилетии нашего выпуска, и честно говоря, он тот человек, которого мне всегда приятно видеть.

Узнав меня, Криштопа без лишних расспросов протянул руку, и я с удовольствием ее пожал. Что ж, за прошедшие пятнадцать лет он, конечно, изменился, но не слишком сильно. Прибавилось седины в густой шевелюре, и резче проступили морщины на загорелом лице с яркими серыми глазами. А так, он по-прежнему был тем энергичным и подтянутым Романом Петровичем, которого я помнил со студенческих времен.

– Рад тебя видеть, – сказал он коротко, умудряясь выглядеть искренним, даже при произнесении формальной любезности. – Как дела, Никита?

– Идут потихоньку, – ответил я неопределенно. – А как вы поживаете?

– Пока неплохо.

– Как Ольга Дмитриевна?

Как всегда при упоминании имени жены, он просветлел.

– Оля здорова, слава богу. Работает.

– Рад слышать. А вы работаете?

– Пока да, но уже подумываю об отставке.

– Роман Петрович!

Он отмахнулся от меня досадливым жестом:

– Оставь, Никита. Мне шестьдесят.

Он взял меня под руку, и мы медленно пошли вслед за вереницей людей в темной одежде.

– Не ожидал вас тут увидеть, – сказал я.

– Мы дружили с Вацеком, – объяснил Криштопа. – Еще со студенческих времен. Он учился в первом медицинском, и мы бегали к ним на танцы. У юристов была сильная нехватка дам, а у медиков – кавалеров. Там мы с Олей и познакомились.

Он снова заулыбался, вспоминая жену. Все-таки приятно, что существуют на свете такие высокие отношения. Я немного помолчал, ожидая встречного вопроса, но он его не задал.

– Роман Петрович, – спросил я напрямик, – это вы рекомендовали меня для ведения дела?

– Я, – сознался он. – Мы с Мариной соседи по квартире, она просила совета. Вот я и взял на себя смелость... Надеюсь, ты не в претензии?

Я задумчиво покачал головой, наблюдая, как гроб начали опускать в яму. Женщины, все как одна, уткнулись в носовые платки. Все, кроме вдовы. Железная леди. Криштопа отошел от меня, приблизился холмику, набрал в руки горсть земли и бросил ее на гроб. Вслед за ним потянулись остальные. Марина Анатольевна общему примеру не последовала: может, не могла простить былые обиды, а может, просто не хотела испачкаться. Криштопа подошел к ней, что-то тихо сказал, потрепал по руке и вернулся ко мне.

– Сейчас все поедут на поминки, – сообщил он. – Ты поедешь?

– Да нет, наверное. Меня не приглашали.

– Меня приглашали, но я все равно не поеду. Ненавижу такие мероприятия.

Он отряхнул с ладоней влажную землю, достал из кармана носовой платок и предложил:

– Давай куда-нибудь поедем вдвоем. Посидим, расскажешь о себе...Ты не торопишься?

Даже если бы я и торопился, то ни за что не сказал этого своему педагогу, которого не видел больше пяти лет.

– Я с удовольствием.

– Отлично. Ты на машине?

Я кивнул.

– Тогда поезжай за мной. Я знаю тут рядом уютное местечко.

Мы вышли с кладбища и направились к машинам. Я заметил, что Роман Петрович обновил свой автопарк. Теперь он ездил на симпатичном Folkswagen Golf. На университетскую зарплату такой не купишь.

«Неужели изменил принципам?» – подумал я ехидно, но тут же устыдился. Это было так же невозможно, как укусить себя за локоть.

Уютное местечко было, действительно, уютным. Им оказался маленький ресторанчик, где царил полумрак, стояло несколько круглых столиков и негромко играла музыка. К тому же разрешалось курить, а я, хотя не первый год пытаюсь бросить дурную привычку, пока не могу этого сделать.

Мы уселись за столик, заказали обед, бутылку вина и вытащили сигареты. Криштопа курил «Капитан Блэк» в дамском варианте, ароматизированном ванилью, а я легкое «Мальборо». Мы закурили и откинулись на спинки стульев, благожелательно рассматривая друг друга. Первым нарушил молчание мой бывший педагог:

– Как здоровье домашних?

– Спасибо, не жалуются.

– Сын, наверное, уже большой?

– Скоро двадцать стукнет.

Роман Петрович удивленно приподнял брови и что-то посчитал про себя.

– Да, действительно, – растерянно подтвердил он, – получается, что так. Неужели столько лет прошло?..

Он покачал головой и немного помрачнел. У них с женой детей не было.

– Учится?

– Да. В Плехановке, на экономическом.

– А почему не у нас?

– Чтоб мне стыдно не было, – честно ответил я. – Тот еще лоботряс.

– Ну, и не такие лоботрясы у нас экзамены сдавали.

– Нет, – не согласился я. – Римское право он точно не сдал бы.

Криштопа слегка усмехнулся и выдохнул ароматное ванильное облако.

– А жена?

– Мы разошлись семь лет назад. Алла работает в юридической конторе секретарем.

– Она, по-моему, так и не получила диплом?

– Не получила.

– Жаль, – сказал Криштопа вежливо. – Я помню, что она была добросовестной девочкой.

Я промолчал.

Мы еще немного поговорили о моих однокурсниках, кто на ком женился, кто с кем развелся, кто где работает. Потом официантка принесла салат, шашлык из бараньих ребрышек, и мы умолкли, смакуя еду. Готовили здесь на удивление прилично, а цены были божеские. Надо взять это место на заметку. Если я когда-нибудь обзаведусь дамой, то посидеть здесь вдвоем будет очень приятно.

После обеда я попросил принести чай, а Криштопа – кофе. Наевшись, я, как и большинство людей, тупею, но была одна мысль, которая не давала мне покоя.

– Роман Петрович, спасибо, конечно вам за клиента, но... Я не понимаю, почему вы принимаете участие в этом деле? Покойный был вашим другом, а вы рекомендуете адвоката для его убийцы...

Криштопа отхлебнул глоток горячего кофе и поморщился, обжегшись.

– Никита, не мне тебе объяснять, что убийство убийству рознь.

Я согласно кивнул.

– Так вот, тут тот самый случай, когда жалко всех. И жертву, и убийцу. Я Вацека очень любил, но Юльку понимаю.

– Так вы знали эту экспансивную даму? – перебил я.

– А кто ее не знал? – риторически спросил Криштопа. – Вацлав никогда не скрывал своих отношений с женщинами.

Я поморщился.

– Не в этом смысле, – поспешно поправился мой педагог. – Понимаешь, покойный относился к той категории мужчин, которые считают себя абсолютно свободными в поступках и желаниях. Он никогда не умел себе в чем-то отказывать. А страсть к красивым женщинам для него была движущей жизненной силой.

– А Марина?

– Марина...

Криштопа задумчиво затянулся ароматной коричневой сигаретой.

– Я не очень хорошо ее знаю, – заметил он извиняющимся тоном. – Мы только соседи по подъезду. Если тебя интересует мое мнение – пожалуйста. Она человек жесткий, целеустремленный и очень закрытый. Знает, чего хочет, и умеет этого добиваться. Все.

– Расскажите мне о покойном, – попросил я. – Если не торопитесь.

– Ну что ж...

Криштопа загасил сигарету и допил кофе.

– Вацлав по отцу польский еврей, а по матери – русский. Его родители поженились во время войны. Отец воевал в польской армии Сопротивления, а мама, Надежда Федоровна, была медсестрой в наших войсках. После войны осели в Москве. Вацек немного младше меня, он сорок шестого года... Познакомились мы на танцах. Оба ухаживали за Олей, но она уже тогда была умненькой девушкой и быстро поняла, что Вацек – очаровательный пустоцвет. Выбрала Оленька меня, но с Вацлавом мы отношений не испортили. Не то чтобы близко дружили, но относились друг к другу с симпатией. Вацлав был абсолютно беззлобный человек: никогда не держал камня за пазухой, не обременялся негативными чувствами. У него в жизни была одна, но пламенная страсть...

Криштопа усмехнулся.

– Это я уже понял, – ответил я.

– Да. Женщины. Знаешь, есть такие мужчины, которые мгновенно загораются при виде красивой женщины и мгновенно остывают, получив желаемое. Если честно, то я думаю, что он был большим ребенком.

– Ничего себе инфантильность! – не сдержался я.

– Представь себе! Дети бывают жестокими именно потому, что не осознают своей жестокости. Знаешь, сколько раз он был женат? Восемь!

Я присвистнул.

– А дети есть?

– Нет. Он не любил детей и не хотел ими обременяться. Просто женился на женщинах, которых, скажем так, обольщал. Как и подобает честному человеку. Потом, очевидно, понял, что на всех жениться не сможет физически, и перестал бегать в ЗАГС.

Я кивнул.

– Вокруг Вацлава всегда собиралась большая компания. Отчасти благодаря его характеру, очень легкому, необременительному... Но главным образом потому, что у него всегда водились деньги, даже в студенческие годы. Кстати, он никогда не был жмотом. Страшно любил угощать друзей, дарить подарки, делать приятные сюрпризы... В общем, расставался с деньгами легко, не считая. Это качество он сохранил до конца. Думаю, что если бы не Марина, то сейчас его и похоронить было бы не на что. Марина его втиснула в границы приличий и навела порядок в делах. Она вообще очень практичная особа, как мне кажется.

– О да! – от души согласился я.

Криштопа хмыкнул, сдерживая усмешку.

– Согласись, не самое плохое качество, – воззвал он к моей объективности. Я кивнул.

– Так вот, Вацлав всегда много зарабатывал. Студентом ассистировал на подпольных абортах. Тогда с этим сложно было, а они с врачом все делали честь по чести: с обезболиванием, с соблюдением санитарных правил. К ним очередь стояла. Потом гинеколог, с которым он работали, заметил интересную вещь. Когда ему ассистировал Вацек, не было ни одного случая кровотечения, невероятно быстро все подживало, а у одной пациентки исчезла киста. Не буду вдаваться в медицинские подробности, все равно я в этом ничего не понимаю... Короче говоря, обнаружилось, что Вацек может лечить многие болячки простым наложением рук, как Христос.

Роман Петрович размашисто перекрестился, что-то пробормотал про поминание всуе и поцеловал нательный крестик, висевший на шее. Я удивился. Никогда не знал, что Криштопа религиозен, хотя, как говорит одна моя знакомая, многие приходят к богу только с возрастом.

– Я уже сказал тебе, что Вацек был страшно непрактичен. Поэтому его всю жизнь кто-то использовал. Сначала тот гинеколог, которому он ассистировал, потом главный врач больницы, куда он получил распределение... А Вацлаву даже в голову не приходило возмутиться! Наоборот! Он их считал своими благодетелями. Как же, гинеколог ему подработать давал и денежки неплохие платил... А главврач сделал запрос на Вацлава перед распределением. То, что без них он мог зарабатывать в десять раз больше, Вацлава не интересовало. На жизнь всегда хватало, а к богатству он не стремился. Он был очень легким человеком, без претензий. В те времена людей с таким даром не жаловали, хотя даже члены ЦК потихоньку пользовались услугами Джуны. Ну, таких клиентов к Вацеку бог не привел, но те, что имелись, его вполне устраивали. Он ведь был не просто экстрассенсом. Он был профессиональным терапевтом, мог грамотно поставить диагноз. Да ему достаточно было просто руками провести вдоль тела, чтобы почувствовать холод, идущий от больного места.

– И что он лечил? – спросил я, заинтересованный помимо желания.

– Все, – спокойно ответил Криштопа. – Начиная от язвы и заканчивая раком. Правда, за рак он брался не всегда. Только тогда, когда был уверен, что человек выдержит нагрузку. Я как-то полюбопытствовал на свою голову... Страшная процедура!

Он покачал головой и передернулся.

– Представляешь, несколько дней человека непрерывно рвет. Выходит какая-то черная слизь с кусками пораженной внутренности. Господи, спаси и сохрани!

Криштопа снова перекрестился.

– Да и Вацлаву доставалось так, что никаким деньгам не позавидуешь. После каждого ракового больного он терял почти десять килограмм. Нет, Никита, поверь мне, он не был плохим человеком, просто, как и все мы, имел свои слабости.

Я задумался. Странно, что в одном человеке так причудливо мешается черное и белое. И странно, что, еще не зная человека, мы, обычно, составляем о нем какое-то одноцветное представление. Впрочем, из каких цветов и оттенков состоял покойный, мне уже никогда не узнать.

– Так он и жил до самого последнего времени, – продолжал Криштопа. – Зарабатывал хорошие деньги и тут же все спускал. Не поверишь, но даже ремонт в своей квартире он сделал год назад, до этого, наверное, возможности не было. А деньги появились, благодаря Марине.

Роман Петрович сделал паузу и посмотрел на часы.

– Вы торопитесь? – спросил я.

– Тороплюсь, но время пока есть. Мы с Оленькой договорились дома Вацека помянуть. Сядем вдвоем, немного выпьем, посмотрим старые фотографии, вспомним молодость, чтоб все по-человечески было. А то на этих поминках сначала все будут сидеть с постными лицами, потом перепьются, забудут, зачем собрались, и начнется разлюли-малина...

Я согласно кивнул.

– Но время еще есть. Оля сегодня работает, придет позже. Так что ты хотел узнать?

– Про то, как он женился в последний раз, – напомнил я. – Где познакомились, какие были отношения, как расстались, какое имущество осталось, кто наследник. В общем, все, что знаете.

Криштопа пожал плечами.

– Не так уж много я знаю. Познакомились они с Мариной в Лондоне. Вацек ездил туда по приглашению какой-то организации, которая занимается нетрадиционной медициной. Марина, насколько я знаю, в Лондоне проходила стажировку. Она закончила факультет иностранных языков.

– В университете?

– В педагогическом. Поехала на стажировку тоже по приглашению и жила в Англии год. Как они пересеклись, я не знаю. Вацек что-то рассказывал, но я уже не помню. Жили они после свадьбы в квартире Вацлава, по соседству с нами. Тогда мы с Мариной и познакомились. Девочка хваткая, цепкая, деловая. Сразу навела порядок в финансах мужа, поставила на поток пациентов, открыла частный медицинский кабинет, взяла на себя все организационные вопросы... Вацек ведь и тут отличился! Он в последнее время специализировался по модной косметической части: исправлял последствия неудачных операций, разглаживал шрамы, ожоги, просто убирал морщины прикосновением, представляешь? К нему, естественно, полгорода в очереди стояло. Так он со своих дам денег не брал. А его дамы там были через одну.

Я рассмеялся. Мне показалось забавным, что жена поставила на поток любовниц мужа. Действительно, какая практичная особа.

– Да что я тебе рассказываю! – продолжал Криштопа. – Сам видел. На кладбище в основном его дамы и собрались. Для них смерть Вацлава – просто катастрофа. Женщины они состоятельные, борются с возрастом, не щадя живота. Благодаря Вацлаву, могли еще долго молодухами выглядеть, а теперь – все.

– А пластическая хирургия?

Криштопа развел руками.

– Я, конечно, не специалист, но знаю, что после сорока лет результаты любой операции минимальны. Да и страшно под нож ложиться.

Я покивал. Криштопа налил себе немного вина и задумчиво посмотрел сквозь бокал на свет.

– Странные существа – женщины. Понять их психологию невозможно, она находится вне законов логики. Вроде бы жизнь уже прожита, а они все с морщинами борются, чтоб умереть красивой. Хотя, конечно, смотреть на красивую даму очень приятно. Вот и Вацек вдохновлялся только привлекательными особами, независимо, от их возраста и чековой книжки.

– Это я уже заметил.

Криштопа остро взглянул на меня.

– Ты про Марину? Да, ее трудно не заметить. Вот и попытай счастья. А что? Женщина она умная, самостоятельная, свободная, все, каку тебя... Может, и получится что-то путное.

– Да нет, спасибо, – поспешно отказался я.

Криштопа поднял брови.

– Занят уже? – спросил он с удивлением и сразу спохватился:

– Ой, прости ради бога, не мое это дело.

– Не то что бы занят... Понимаете, сегодня я отчетливо понял, что когда-нибудь умру.

– Тонко подмечено, – съязвил Роман Петрович.

– Да. И мне не хотелось бы, чтоб моя вдова хоть чем-то напоминала Марину Анатольевну на сегодняшней церемонии.

– А это, милый мой, будет зависеть от тебя. Помнишь песенку: «Как вы яхту назовете, так она и поплывет...»? Вацлав Сам виноват, что Маринка его в конце концов разлюбила. Надо было вести себя по-другому. Хотя для этого он должен был родиться другим человеком.

Мы немного повздыхали над превратностями любви.

– Скажите, – спросил я, – а что из себя представляет эта самая Юлька?

– Да ничего не представляет! Молоденькая, лет двадцать с хвостиком... Работала администратором в его медицинском кабинете. Вацек ее подобрал на улице. Увидел симпатичную девчушку, подошел, познакомился и взял на работу.

– Какой стиль! – не удержался я.

– Если хочешь, его жизненное кредо. Я же тебе сказал, он ничем не обременялся и ни в чем себе не отказывал. Как в анекдоте: каким способом вы расслабляетесь? Ответ: а я не напрягаюсь. Это про Вацека.

– Ну, хорошо, оставим покойного. А что с наследством?

Криштопа снова пожал плечами.

– Не знаю подробностей, но, думаю, что-то он после себя оставил. Последние два года Маринка его держала в ежовых рукавицах. Когда они расстались, примерно через полгода после свадьбы, Вацек купил себе другую квартиру, а старую оставил жене. Так вот, Маринка не ленилась каждое утро приезжать за ним на новую квартиру и отвозить на работу. Вацлав, видишь ли, был человеком настроения: хотел – работал, хотел – нет. А с появлением Маринки анархия прекратилась. Финансовым директором был ее человек, докладывал о любых безобразиях мгновенно, и реагировала она с такой же скоростью. Про передачу не знаю, имели они с нее доходы или не имели, но сильно сомневаюсь, что Марина стала бы поддерживать нерентабельный проект.

– А какие отношения у нее были с любовницами мужа?

– Я же тебе сказал, деловые! Она по очереди посетила всех дам, которых Вацек принимал бесплатно, и пригрозила, что если они не будут платить за услуги, то она подкинет кое-какую информацию прессе. А женщины почему-то страшно не любят говорить о затраченных усилиях на борьбу с возрастом. К тому же многие из них – публичные особы. Одна – актриса, другая – политик, третья – телеведущая, четвертая – жена очень известного бизнесмена и так далее... Скандалы им ни к чему.

Я расхохотался. Марина Анатольевна мне по-прежнему не нравилась, но в ее деловом цинизме был некоторый шарм.

– Да! Мне Вацек рассказывал, что Марина сама выписывала счета в конце месяца всем его любовницам.

– А были случаи, чтоб не заплатили?

– Ни одного! – торжественно ответил Криштопа. – Платили, как миленькие. Вацлава это очень напрягало, человек он был широкий, любил делать подарки, тем более, что они ему ничего не стоили! Он попробовал возмутиться, но жена ему ответила, что за удовольствие надо платить. Не знаю, кого она имела в виду: Вацлава или его дам.

Я снова расхохотался. Похоже, Марина Анатольевна могла извлечь деньги из всего. Даже из своего разбитого сердца.

– Ну, хорошо, – сказал я, отсмеявшись. – Значит, она получит довольно неплохое наследство.

– Это ты к тому, что смерть мужа ей была выгодна? – Криштопа с сомнением покачал головой: – Не думаю. Что ей останется? Медицинский кабинет? Так после смерти Вацлава ему цена гривенник. Передача, естественно, тоже накроется медным тазом. Квартира? Машина? Дача? Живой Вацлав приносил в десять раз больше, чем все это вместе взятое, так что... Нет, ей смерть мужа была абсолютно не нужна.

– Откуда она, такая деловая? Кто ее родители?

– Она, кажется, москвичка, – медленно произнес мой педагог, словно размышляя, стоит ли мне это говорить. Вздохнул и решился:

– Родителей у нее нет. Погибли, когда она была совсем маленькой.

Он сочувственно взглянул на меня и, отводя взгляд, пробормотал:

– Извини, Никита. Говорю же, у вас много общего.

Я промолчал. Говорить о Марине Анатольевне мне почему-то расхотелось. Это было корпоративное чувство солидарности двух калек, не желающих обсуждать увечья друг друга.

Мы посидели с Криштопой еще немного, потом он посмотрел на часы и заспешил.

– Все-все, извини, Никита, скоро Оленька домой придет. Позвони мне, когда будет время, ладно?

Он быстро нацарапал на салфетке два телефонных номера и отдал мне.

– Домашний и мобильный. Звони. Придешь в гости, посидим, потрепемся. И Оля будет рада тебя увидеть.

– Хорошо. Спасибо, Роман Петрович, – ответил я, вставая вместе с ним.

– Не за что. И, знаешь, что...

Он на секунду задержался возле стола.

– Возьми это дело под контроль. Жалко глупышку. Я про Юльку, не про вдову. Маринка себя в обиду не даст.

Он кивнул мне на прощание и ушел. Я подозвал официантку.

– Давайте рассчитаемся.

– А за все уже заплачено! – мило улыбаясь, сказала девушка.

– Как? – оторопел я. – Когда?..

– У Романа Петровича здесь свой счет, – объяснила девушка. – Наши постоянные клиенты пользуются специальными карточками. Так что не беспокойтесь.

Мне стало неловко. Не виделся с педагогом много лет, и нате вам! Пообедал за его деньги. Я достал сторублевую бумажку и протянул официантке.

– В таком случае, это вам.

– Спасибо, но чаевые входят в счет.

Я оторопел. Какое странное заведение. Пока я раздумывал, что сказать, девушка отошла и скрылась за дверью, ведущей в служебное помещение. Мне ничего другого не осталось, как забрать со стола сигареты и двинуться к выходу. Бумажную салфетку с номерами телефонов я аккуратно сунул в бумажник, чтоб не дай бог, не потерять. Не люблю оставаться в долгу.

Было уже слишком поздно, чтобы ехать к моей клиентке, поэтому я решил отложить знакомство до завтра.

Возвращаясь домой, я испытываю разные чувства. Во-первых, удовольствие оттого, что не нужно ни с кем объясняться по поводу того, где я был за день и почему ни разу не позвонил. Алла всю нашу совместную жизнь была твердо уверена, что моя главная обязанность на службе – созваниваться с ней каждые три часа. Если я забывал об этом, то она устраивала плаксивые разборки с лейтмотивом: ты меня не любишь. Первые три года я опровергал этот тезис почти искренне, последующие два – из вежливости, потом отмалчивался, потом стал соглашаться. Сначала про себя, затем вслух. Так и состоялся наш разрыв. Я поступил просто: купил жене с сыном двухкомнатную квартиру в Крылатском, а сам остался в той квартире, с которой связаны воспоминания детства. Говорят, что развод укорачивает жизнь мужчины на шесть лет. Мне он эти годы прибавил. Я сделал хороший ремонт, не оглядываясь на пожелания других людей, купил ту мебель, которая мне понравилась, и время от времени добавлял к интерьеру симпатичные безделушки, которые Алла назвала бы безвкусными.

И все же, все же... Иногда мне кажется, что мой дом слишком велик для одного человека. Я хотел бы разделить его с кем-то, но при условии, что он, точнее, она, примет все, как есть, и ничего не станет переделывать. Включая меня. Такого человека мне встретить не удалось, и я давно смирился с мыслью об одинокой старости.

Я твердо уверен, что каждый человек получает в жизни именно то, к чему стремится. Один мой приятель страстно мечтает о наследниках. Был женат три раза, но детей так и не нажил. Первая жена сделала в молодости неудачный аборт, вторая досталась ему с сыном от первого брака и рожать второго ребенка категорически не желала, а третья серьезно болела и не смогла забеременеть. Детская тема в наших беседах звучит постоянным рефреном, но положение дел не меняется. Так вот, скажите мне, что мешает взрослому, свободному, хорошо зарабатывающему мужику осуществить свою мечту? Если бы он действительно хотел окружить себя детишками, то они давно голосили бы у него под ухом. Но этот человек привык жить один. Привык к определенной независимости, привык к множеству мелких удобств, связанных с независимостью, привык к отсутствию ответственности перед другими людьми. А дети – это ведь так сложно. Пеленки, бессонные ночи, болезни, беспорядок в ванной, визг, плач... Я уж не говорю о том, что придется вместе с ребенком брать в нагрузку и его мать! Не знаю, понимает ли он, что остается один совсем не потому, что так складываются обстоятельства, а потому, что не хочет жертвовать привычным образом жизни. Наверное, нет.

Я – понимаю. Видимо, не так сильно тяготит меня одиночество, если я все еще один.

Я открыл многочисленные подъездные замки и вызвал лифт. Люди, живущие в нашем подъезде, попадают под определение «серьезные», поэтому меры безопасности приняты соответственные. Двойные кодовые двери. Охранник в будке из пуленепробиваемого стекла. Железные сейфовые двери, отгораживающие квартирные блоки от общего коридора. Мне лично это лишним не кажется, принимая во внимание нынешнюю криминализацию страны. И потом, просто приятно, что подъезд после недавнего ремонта выглядит цивилизованно. Женщины накупили всяких растений в больших и маленьких горшках, и лестничные клетки сразу стали похожи на скромный зимний сад. Рабочие положили красивую плитку на пол и стены, оштукатурили и покрасили потолки с помощью распылителя, и получилась симпатичная ненавязчивая абстракция. Новый лифт с зеркалами уже два года остается в первозданном состоянии, хотя дети кризисного возраста в подъезде имеются. В общем, зайти к нам в дом приятно.

С не меньшим удовольствием я открываю дверь в собственные апартаменты. У меня довольно большая трехкомнатная квартира, но после ремонта она стала казаться необъятной. Дизайнер присоветовал убрать стену между комнатой, коридором и кухней, и теперь сразу из дверей открывается перспектива на пятидесятиметровый простор. В отдалении я расположил кухню, которая не отгорожена от комнаты, но все же существует немного отдельно, благодаря высокой барной стойке. Все остальное пространство практически свободно от мебели. Только в правом углу от входной двери стоит огромный мягкий угловой диван, заваленный подушками, а перед ним – домашний кинотеатр с метровым экраном. За кинотеатром дизайнер поставил квадратную декоративную колонну из разноцветного матового стекла. Она подсвечивается изнутри маленькими лампочками и создает оптимальное освещение для того, чтобы не перегружались глаза. Большой прозрачный обеденный стол вместе со стульями находится в упаковке: мне не хочется загромождать комнату мебелью. В левой стене есть две двери, ведущие в библиотеку и спальню. Библиотека у меня вполне стандартная, без наворотов, да и спальня ничем оригинальным не блещет. Просто новая мебель, и ничего больше. А вот гостиная, соединенная с кухней и коридором, мне безумно нравится, и именно здесь я провожу почти все свободное время.

Я переоделся в домашний спортивный костюм, включил чайник и открыл дверцу холодильника. После недавнего плотного обеда есть еще не хотелось, но бутерброд с сыром не повредит. Я достал все необходимое для приготовления сэндвича и налил кипяток в заварку. Обычный вечер холостяка. Через пять минут я усядусь перед телевизором с кружкой свежего чая и посмотрю новости. Потом залезу в ванную со взбитой пеной и отмокну от трудов праведных. А там и в постель пора, завтра тяжелый день.

Но мечтам не суждено было сбыться. Зазвонил телефон. Я с сожалением посмотрел на дымящуюся кружку. Говорить ни с кем не хотелось, но я все-таки взял трубку.

– Алло...

– Пап, привет.

Звонил мой сын. Обычно он звонит тогда, когда ему грозит дефолт. Или тогда, когда приличия требуют поздравить меня с праздником. Общаемся мы с ним редко: Дэн слишком маленький, чтобы разделять мои интересы, а я слишком большой, чтобы слушать музыку, от которой он тащится.

– Привет, Дэник.

Он раздраженно фыркнул:

– Сто раз просил!

– Ну, извини, извини...

Сын категорически запрещает называть его Дэником. С ним вообще невозможно нежничать и сюсюкать. А так хочется! Я часто жалею, что у меня не родилась дочь. Мне почему-то кажется, что найти общий язык с девочкой было бы проще.

– Я зайду?

– Давай. Ты один?

– Ага.

– Жду.

У Дэна, конечно, имелись ключи от моей квартиры. Но он, надо отдать ему должное, не был лишен деликатности и никогда не являлся в гости без предупреждения. И потом, он был достаточно взрослым, и понимал, что у отца вполне может быть своя личная жизнь. Хотя, я подозреваю, что его это страшно смешило: личная жизнь сорокалетних ископаемых...

Личная жизнь Дэна не особенно бурная. Со своей последней пассией он встречается неприлично долго: почти год. Как-то он заглянул ко мне в гости вместе со своей подружкой. Ну, что ж... Я боялся худшего. Волосы, конечно, крашеные, но в рыжий цвет, а не в зеленый или фиолетовый. И прическа вполне приличная, на мой взгляд. И кольцо в нос она еще не успела продеть, хотя собиралась. Я с трудом удержался от желания ее отговорить, понимая, что тогда уж непременно проденет. Дэн мне шепнул по секрету, что на курсе ее считают опасной интеллектуалкой. Что ж, и так бывает. Правда, девушка все время путала Софью Ковалевскую с Софьей Перовской, незаслуженно приписывая террористке научные подвиги, но это не те знания, которые необходимы будущему экономисту. Думаю, что Дэн тоже не в состоянии отличить одну от другой.

Иногда мне бывает интересно: о чем они разговаривают? Или они почти не разговаривают? Три года назад я, краснея и бледнея, пытался объяснить Дэну, как пользоваться презервативом. А что вы хотите? Я боялся за него! Навсегда запомню тот снисходительный взгляд, которым сын взирал на мои мучения. Помните анекдот? Письмо в редакцию: «Следует ли говорить с детьми о сексе?» Ответ: «Следует. Узнаете много нового и интересного».

В дверь позвонили, и я торопливо пошел открывать. В последний раз я видел сына почти месяц назад, и мы слегка повздорили по поводу его неумеренных трат. Я сгоряча пригрозил Дэну оставить его без карманных денег, а потом мучительно переживал свою несдержанность. Как и многие разведенные отцы, я страдаю комплексом вины перед ребенком. И чтобы он не чувствовал себя обделенным, готов потакать сыну значительно чаще, чем требует педагогика.

Дэн вошел в квартиру и сразу же направился к дивану. Уселся, стащил с себя ботинки и швырнул на пол куртку. Я не стал делать ему замечания, просто убрал вещи в шкаф. Потом оглядел сына с головы до ног и велел:

– Рубашку заправь...

Дэн – патологический неряха. Он всегда выглядит так, словно вернулся с ликвидации последствий землетрясения или наводнения. И это притом, что одевается сын в магазинах, которые я считаю для себя слишком дорогими. Вот и сейчас он в своем репертуаре: впереди рубаха заправлена под ремень, а сзади торчат неряшливые клочья.

– Так не видит никто, – отмахнулся ребенок.

– Я вижу.

Он застыл с открытым ртом. Мысль о том, что можно заправить рубашку в брюки ради отца, его явно не посещала. Тем не менее он не стал спорить, поднялся и послушно запихал комки ткани в джинсы.

«М-да, – подумал я, – плохо дело». Такое послушание говорило о серьезном денежном кризисе. Придется раскошеливаться по-крупному:

– Ты ужинал?

– Не-а.

– Накормить?

Несколько минут он слонялся по комнате, потом остановился и одним духом выпалил:

– Пап, можно я поживу у тебя?

Я так и присел. Раньше мы с Дэном вместе ездили отдыхать. Сначала, когда он был маленький, каждый год. Потом, по мере взросления, у него начали появляться собственные планы и интересы, не совпадавшие с моими. Но он всегда знал, что мой дом – это его дом. Дэн иногда оставался у меня на выходные, но это был максимальный срок, который он мог выдержать в моем обществе. Я был слишком занудлив, слишком придирчив и слишком много от него требовал. Подозреваю, что даже эти два дня были своего рода одолжением, которое мне делал взрослый сын. Что ж, и на том спасибо. Ведь мог бы просто позвонить родителю, как в рекламе советуют.

– Долго поживешь? – осторожно поинтересовался я. Дэн немедленно вспыхнул:

– А что, могу помешать? Тогда извини!..

– Угомонись! – воззвал я к сыну. Посадил его на диван, присел рядом. Передо мной на столике остывал свежезаваренный чай, но я постеснялся переключать внимание на такую ерунду. У Дэна явно случилась личная драма.

– Как ты можешь помешать? Ты же мой сын! Я хочу понять, что случилось, поэтому и спрашиваю. Мать знает, где ты?

– Знает, – угрюмо ответил мой ребенок. Взял кружку с чаем и отхлебнул:

– Фу, без сахара!

– Сахар вреден, – строго заметил я. – Ты уже большой, привыкай к взрослой пище. Так что произошло?

Дэн шмыгнул носом. «Господи, какой он еще ребенок», – невольно умилился я. Мне страшно хотелось схватить его растрепанную голову и крепко прижать к своей родительской груди. Но я этого давно не делал. Сын не одобрял телячьих нежностей примерно с шестого класса.

– Мать... замуж выходит...

И он разревелся.

Мои чувства были сложнее. Конечно, в первую очередь я обрадовался тому, что Алла наконец устроила свою личную жизнь. Может, теперь с ее лица исчезнет гримаса вечного укора, которой она встречает меня уже семь лет. С другой стороны, посторонний человек в доме всегда травмирует ребенка. А Дэн, несмотря на возраст и рост, всего лишь испуганный маленький мальчик. Вон как ревет. И как сложатся отношения между ним и отчимом – тоже большой вопрос,

Я осторожно обнял сына за плечи и слегка прижал к себе. Он был так потрясен семейной драмой, что даже не отреагировал на мое возмутительное поведение. Я осмелел и чмокнул его в макушку. От волос пахло табаком.

– Ты, что, куришь? – немедленно взвился я. Дэн отпихнул меня и отодвинулся подальше на диване.

– Тебе наплевать, – мрачно сказал он, – а мне с этим козлом жить придется!

– Во-первых, мне не наплевать. Во-вторых, с каким козлом? Ты его давно знаешь? И в третьих, я спросил, ты куришь?

Он поднялся с дивана, демонстративно повернулся ко мне спиной, и застыл, глядя в окно. Да, бывают минуты, когда я готов согласиться с Дэном: я зануда. Нашел время для воспитательного момента... Я встал, подошел к нему и потряс за плечо:

– Извини, Дэн.

Он дернул плечо в другую сторону.

– Говорю же, прости, был не прав. Расскажи, за кого мать замуж собралась?

– Да какая разница! – прорвало сына. – Разве в ее возрасте замуж выходят?

Ну, что прикажете делать? Те, кто оказывался в подобной ситуации, мне посочувствуют, потому что понимают: объяснить девятнадцатилетнему ребенку его неправоту невозможно. У них в этом возрасте имеются готовые ответы на все жизненные вопросы, включая ключевые: ради чего живем, кто виноват и что делать.

– Видишь ли, сын, – осторожно начал я, – тебе это смешно, но люди в нашем возрасте тоже способны любить, ревновать, страдать, радоваться... Понимаешь? Нам тоже хочется иметь близкого человека, хоть и крематорий на горизонте...

– А я? – прервал он. – Я кто? Не близкий человек?

– Это совсем другое дело, – терпеливо втолковывал я. – Отношения с сыном – это одно. С близким человеком – совсем другое...

– Да понимаю я! Меня другое возмущает. Что, нельзя просто трахаться, без штампа в паспорте?

– Не смей так говорить! – вскипел я.

– А чего я сказал? – со слезами спросил Дэн.

– Не употребляй таких мерзких слов, когда говоришь о женщине! Тем более, о матери!

– Ну, ты ископаемое! – пробормотал Дэн в сердцах и тут же испуганно посмотрел на меня. – Пап, все так говорят! Ничего неприличного в этом слове нет!

Самое печальное, что он был прав. Я давно передвигаюсь в личном транспорте, но еще свежи воспоминания о тоннах мата, который сопровождает нашу жизнь. Так что, слово «трахаться» для поколения «пепси» вполне приемлемый синоним другого глагола.

– Ты хочешь сказать, что мать могла бы встречаться со своим другом без регистрации в ЗАГСе. Так?

Сын кивнул, не сводя с меня зачарованных глаз. «Во шпарит»! – было написано в его восхищенном взгляде.

– Встречаться с человеком и жить с человеком – это разные стадии отношений, – произнес я наставительно. – Если твоя мама решила, что хочет жить вместе с тем мужчиной, значит, они любят друг друга. Понял?

– А я? – спросил он слезливо.

– При чем тут ты?

– А мне куда деваться?

Я вздохнул. Что на такое ответить?

– Никуда тебе не надо деваться. Живи как жил. Пока побудешь у меня. Я тоже считаю, что так лучше для всех. А потом видно будет.

Я снова усадил Дэна на диван.

– Пойми, глупый, мать тебя никогда не разлюбит! Но она женщина, и ей нужен хороший друг. Я не о сексе говорю... Ей нужен человек, близкий по возрасту, с которым у нее будут общие интересы. Ты же с матерью в театр не ходишь? Нет? Вот видишь! И дома тебя постоянно не бывает... А ей хочется поговорить по душам с близким человеком, пожаловаться ему, порадоваться вместе с ним... И ты должен быть счастлив, что мать такого человека нашла. Она у тебя ничего не отбирает оттого, что замуж выходит. Это совершено разные чувства. Понял?

Дэн еще немного пошмыгал носом.

– Ты еще скажи, что я не теряю мать, а приобретаю отца... Спасибо, мне тебя хватает.

Я с трудом удержался от улыбки.

– Ладно, теперь расскажи мне, кто он. Я его знаю?

– Нет, – угрюмо ответил сын. – Мать с ним недавно познакомилась.

Я не стал комментировать его ответ, хотя немного встревожился. Пускать в дом малознакомого человека было совсем не в духе Аллы.

– А чем он занимается?

– С матерью работает в ее фирме.

Значит, свой брат, юрист. Уже легче: можно навести справки у общих знакомых. Похоже, у Аллы на роду написан вечный роман с Законом.

– Позвони матери, – велел я. – Скажи, что ты у меня, и дай трубку. Я хочу сам с ней поговорить.

Дэн послушно пошел за телефоном. Вся его взрослость рассыпалась, как карточный домик при малейшем дуновении ветра, и теперь он смотрел на меня с такой надеждой, с какой смотрят заблудившиеся в джунглях туристы на своего проводника.

Дэн быстро потыкал пальцами в кнопки и забубнил:

– Ма, я у отца. Он хочет с тобой поговорить.

И протянул мне трубку.

– Алена, привет, – по привычке, называя ее домашним прозвищем, начал я.

– Здравствуй, – холодно ответила моя бывшая.

– Хочу тебя поздравить. Я слышал, ты замуж выходишь?

– Да, – ответила Алла со смешанной интонацией торжества и вызова. – Выхожу. И что дальше?

Я стиснул зубы и посчитал до пяти. Похоже, надежда на то, что претензии в мой адрес наконец закончатся, оказалась преждевременной. Я буду вечно в ответе за растоптанную женскую судьбу и поруганные чувства.

– Ты не против, если Дэн немного поживет у меня?

– Против, – сразу ответила моя бывшая. – С какой стати?

– Он очень хочет. И я тоже.

– Если б ты хотел сына видеть каждый день, то не бросил бы нас. Нечего ему там делать! Тебя целый день дома нет, а за ним глаз да глаз нужен! – завела Алла старую песню.

– Ты тоже работаешь, насколько мне известно...

– У меня нормированный рабочий день! И я ровно в семь дома бываю, как любая порядочная женщина, не то что ты! Звоню в десять вечера, а тебя неизвестно где черти носят!..

Я оторвал трубку от уха и положил ее на колени. Алла кричала так громко, что слышимость была вполне приличной и на расстоянии. Мы обменялись с Дэном безнадежными взглядами мужской солидарности, и он протянул мне мою кружку с недопитым холодным чаем. Хороший мальчик у меня вырос.

Я дожидался, когда Алла умолкнет и пил холодный невкусный чай. Дэн отправился к холодильнику и закопошился в нем, как геолог в скалистой породе. Наконец взвизгивания в трубке прекратились, и я торопливо поднес ее к уху.

– Ты, конечно, абсолютно права, – заюлил я. – Но я думаю, что тебе надо немного отдохнуть и заняться собой. Я обещаю организовать свое расписание таким образом, чтобы в семь быть уже дома. Так что без присмотра он не останется. И потом, будем созваниваться каждый вечер, ты меня проинструктируешь, что нужно делать...

У меня, как у любого нормального мужика, есть свои маленькие хитрости в общении с женщинами. Иногда они срабатывают, и я получаю желаемое, иногда нет, и мне приходится думать о смене тактики. Но однажды я встретил человека, которого без всякого преувеличения, можно было назвать моим гуру. Встреча с ним произошла в случайной одноразовой компании, но оказала благотворное влияние на всю мою последующую жизнь.

Не секрет, что мужики, собираясь вместе, демонстрируют свою крутизну несколькими нехитрыми способами. Хвалятся сексуальными подвигами, запредельными доходами и тем, как они умеют ставить на место жен. Я, как правило, в таких разговорах участия не принимаю, и не потому, что не умею врать – боже упаси, я же адвокат! Просто жены у меня нет, постоянной любовницы тоже, а вот доходы как раз имеются, почему и предпочитаю о них не распространятся. В общем, я сидел молча и слушал, как довольно взрослые дяденьки сочиняют фантастическую повесть под названием «Моя жизнь».

Напротив меня за столом сидел еще один тихий мужичок, не принимавший участия в беседе. Он слушал остальных с вежливым благожелательным интересом, но не вставлял ни одного слова в общий разговор. Мне казалось, что он стесняется громогласных, уверенных в себе собеседников. Те, в свою очередь, посматривали на него со снисходительными усмешками, но из вежливости все же попросили поделиться рецептом, каким образом ставить жену на место. Тот немного смутился, потом мягко ответил:

– А я всегда с женой соглашаюсь...

Компания сначала опешила, затем подняла его на смех. Мужичок снова смутился и окончательно замкнулся. Больше мне с ним увидеться не пришлось, а жаль. Среди множества здоровых балбесов он был единственным умным человеком. Я взял его рецепт на вооружение, и с тех пор проблем в общении не только с женой, но и с другими женщинами у меня значительно поубавилось.

Женщинам важен сам факт, что с ними соглашаются. Поэтому при малейшем намеке на разногласие нужно сразу и безоговорочно капитулировать. И, усыпив бдительность противника, непосредственно вслед за этим изложить свою программу действий. Именно так я поступил сейчас и в конце концов добился своего почти без потерь. Поворчав каких-нибудь полчаса, Алла согласилась на мое предложение. Я еще раз почтительно поздравил ее и положил трубку.

- Ну, чего? – спросил мой ребенок, запихивая за щеку здоровый кусок бутерброда.

– Ничего. Мне теперь придется в семь вечера дома быть.

– Зачем? – изумился Дэн.

– Чтобы за тобой присматривать.

– И как ты это делать собираешься? Я раньше одиннадцати дома не бываю! И то, в самом пиковом случае, когда дел никаких нет...

– Мать велела, чтобы мы вечером дома сидели. Она будет нас контролировать, – объявил я уныло.

– Во дает! – возмутился сын. – Да она сама позже меня приходит! А иногда вообще ночью домой не является!

Я щелкнул его по носу.

– Даже если и так, не выдавай мать! Мужчина ты или кто?

– Интеллигент! – проворчал Дэн со смешанной интонацией не то восхищения, не то презрения.

Я невольно вздохнул. Как сказано у Булгакова, не спорю, может, я заслужил это печальное прозвище.

Когда я ездил в общественном транспорте, вторым сильнейшим источником раздражения после бесконечного мата для меня были дети. Наверняка вам тоже приходилось наблюдать дивную картину. На станции освобождается место на сиденье, и к нему, расталкивая окружающих, устремляется дитё лет семи-восьми, откормленное, как на убой, и укутанное в пуховую куртку. Ребенок, яростно отпихнув всех претендентов, плюхается на сиденье и, не обращая внимания на соседей, начинает стаскивать с плеч ремни огромного ранца, пиная всех вокруг. А рядом с ним стоит мать или бабка с несколькими увесистыми сумками и растроганно любуется своим солнышком. Нетрудно догадаться, что вырастет из такого ребеночка.

Не помню, кто сказал, что степень цивилизованности мужчины измеряется его отношением к женщине. Я с этим тезисом вполне согласен. Поэтому, когда Дэн был маленьким, я упорно вдалбливал в него элементарные принципы мужской вежливости. Надо сказать, не всегда встречая одобрение окружающих.

Как-то раз мы втроем отправились в зоопарк. Дэну было почти семь лет, но в метро ему попыталась уступить место молоденькая девчонка. Я придержал ее и объяснил, что мальчик достаточно большой, чтобы постоять. И вообще, заметил я, пусть привыкает, что не ему женщина, а он женщине должен место уступать. Так вот, большинство окружающих увидело в моем совершенно естественном поступке выходку отца-самодура, тиранящего ребенка. Я уж не говорю о головомойке, которую устроила мне жена, когда мы вышли на улицу. Поэтому боюсь, что сделать из Дэна интеллигента мне не удалось. Хотя, может, это и к лучшему, учитывая нынешние реалии.

– Давай выпьем нормальный горячий чай, – предложил мне сын.

– Ну, что ж, поухаживай за своим стариком, – не стал возражать я.

Дэн завозился в кухонном отсеке. Я встал с дивана и перебрался к нему поближе.

– Пап, – сказал он вдруг, – а ты сам не хочешь жениться на маме?

– Я уже был на ней женат, – напомнил я.

– А еще раз не хочешь?

Он с надеждой посмотрел мне в лицо, вздохнул и помрачнел:

– Жалко. А так было бы хорошо, без напряга... Жили бы вместе... Ты ее совсем не любишь?

Я с сожалением покачал головой. Совсем не люблю.

– А помнишь, как мы летом ездили на пляж в Крылатском? – спросил сын.

– Помню.

– А помнишь, как ты дверцу захлопнул, а я ногу вытащить не успел?

Дэн просветлел. Ничего себе, светлые воспоминания детства! Никогда бы не подумал, что безрадостные события столетней давности так крепко сидят у него в подкорке. Бедный ребенок. Он, оказывается, тоскует по полноценной семье, а я ничем не могу ему помочь.

– А помнишь, как ты меня купал? – взахлеб продолжал сын. – Помнишь, как ты мне голову намыливал?

– Помню...

Он недоверчиво посмотрел на меня:

– Пап, а нельзя, чтобы ты вернулся?

– Зачем?

– Как зачем? Мама турнет того козла, и мы будем жить вместе. Ты не хочешь?

– А потом?

– Что потом? – не понял Дэн.

– Я говорю, что будет потом, когда ты женишься и уйдешь из дома? Ты ведь не пожертвуешь своей личной жизнью ради меня. Встретишь свою девушку, потеряешь голову и уйдешь с ней куда угодно. А мы что должны делать?

Он задумался.

– Не будь эгоистом, сынок, – устало сказал я. – Мы с твоей матерью уважаем друг друга, но совсем не хотим жить вместе. А ты предлагаешь нам пожертвовать собой ради тебя. Это эгоизм. Понимаешь?

Дэн вздохнул. Я сменил тему.

– Ладно, давай чай пить. Тебе завтра к первой паре?

– Ага. Только я без рюкзака.

– Ничего, – решительно ответил я. – Пойдешь без рюкзака. А вечером съездим домой и заберем твои книжки-тетрадки. Ладно?

– Ладно, – неохотно согласился сын.

Мы заварили свежий чай и сели вдвоем у телевизора. Что ж, вечер получался не совсем таким, как я планировал, но все равно мне нравился. Дэн с шумом прихлебывал горячую жидкость, а я удерживал себя от любых замечаний в его адрес. В конце концов, стоит немного потерпеть, и мы станем парочкой «не разлей вода». Надеюсь.

Следующим утром мы вместе толкались на кухне. Я торопился на встречу с новой клиенткой, Дэн опаздывал на первую пару. Он долго бубнил про то, что у многих в его возрасте есть собственная тачка, и он согласен даже на самый завалящий вариант, типа «Нексии», но я предложил ему заработать на машину самому. Тогда он обиделся еще больше и ушел, не прощаясь. Я быстро допил чай, спустился к машине и поехал на работу.

По дороге я обдумывал проблему моей потенциальной клиентки. Убийство в состоянии аффекта квалифицируется как непредумышленное, но был ли убийца в состоянии аффекта или нет – может решить только суд. Конечно, лучше, чтоб был. Сроки поменьше, да и условия отбывания наказания намного мягче. Но все же тюрьма есть тюрьма, и жизненный опыт, который она дает, бывает очень горьким.

Я давно заметил, что все люди, совершившие подобное преступление, впоследствии страшно сожалеют о содеянном. И вовсе не потому, что раскаиваются. Жалость их направлена не на жертву, а на самих себя. Очень тяжело смириться с тем, что примерно десятилетие твоей жизни пройдет за стенами тюрьмы. И почти все произносят одну фразу: «Если бы вернуться назад...»

Печально, что понимание иногда приходит слишком поздно.

Держатся все по-разному. Одни стараются вести себя хладнокровно, другие пытаются добиться понимания своего поступка, третьи замыкаются в себе и уходят от реальности. Мне было интересно, под какую категорию попадет моя новая клиентка.

Юлия Александровна Барзина оказалась молодой и хорошенькой девочкой. Она очень волновалась, когда ее вызвали в комнату для свиданий с адвокатом, и с трудом сдерживала слезы. Она была трогательной и беспомощной на вид, но я не мог забыть, что эта хрупкая маленькая девочка почти в упор застрелила человека. Наверное, можно сослаться на шоковое состояние, но множество людей, испытывая стресс, не стреляют в лоб своим ближним.

По-моему мнению, способность к убийству закладывается в человека генетически. Я никогда не верил популистским утверждениям, что все люди рождаются равными. Чушь. Люди рождаются умными и глупыми, сильными и слабыми, способными и бездарными... Посмотрите на детей, которые недавно научились ползать. Они еще не воспринимают мир умом, но уже ведут себя удивительно по-разному. Один ребенок всегда отбирает у всех игрушки. Второй хнычет по малейшему поводу и без повода, а третьего не заставишь расплакаться даже шлепками. Детские психологи говорят, что личность в детстве еще можно скорректировать, но когда ребенок вырастает, то менять его поздно. А скорректировать можно те неприятные черты, которые рано становятся заметны: жестокость, сильную возбудимость, лживость, склонность к агрессии. Но ни один детский психолог еще не поставил диагноз «склонность к убийству». Эта генетическая черта сидит очень глубоко внутри и может никогда не проявиться. Но если обстоятельства станут складываться против человека, носящего ген убийцы, то можно сказать наверняка: он способен уничтожить любого, кто создает дискомфорт в его жизни.

Внешность, возраст, пол и образование здесь не важны. Невольным убийцей может оказаться любой человек, в котором есть предрасположенность к такому решению проблем.

Мне немного жаль этих людей. Они носят в себе вирус, который не умеет лечить современная медицина. Как правило, они милые и безобидные граждане в повседневной жизни, и окружающие просто не могут поверить в то, что их добрые знакомые совершили одно из самых тяжких преступлений, предусмотренных Уголовным Кодексом.

Вот и у Юлии Александровны было бы очень мало шансов получить роль убийцы в современном детективе. Это, скорее, героиня мелодрамы. Девушка с трудной судьбой, сама пробивающая дорогу в жизни. Она смотрела на меня с надеждой и отчаяньем, а я говорил обычные слова утешения. Хорошей новостью было то, что я прозондировал почву насчет освобождения под залог и не встретил сопротивления. Девушка не была социально опасным элементом, и прокурор соглашался до суда выпустить ее из тюрьмы. Проблема состояла в том, где взять пятьсот тысяч рублей. Ни у девочки, ни у ее родных таких денег не было.

– Юлечка, давайте подумаем, кто из ваших знакомых способен одолжить пятьсот тысяч? – спросил я для успокоения совести, но в успех предприятия почти не верил. Как правило, посторонние люди никогда не рискуют своими деньгами ради человека, сидящего в тюрьме.

– У меня нет таких знакомых, – ответила она безнадежно.

– А друзья у вас есть?

Она немного подумала.

– Теперь уже и не знаю, – сказала Юля неохотно. – Меня здесь никто из них не навещает.

– А знакомые вашей семьи?

Она махнула рукой.

– Да вы что! Они мне без конца кости перемывали! Как же, крутит любовь с женатым человеком, срам какой! Да Вацек с Маринкой уже не жил, когда мы познакомились! У них отдельные квартиры были.

– А Марина Анатольевна как к вам относилась?

Юля нерешительно пожала плечами.

– Да вы знаете, можно сказать хорошо. Она меня один раз предупредила, чтобы я на постоянство Вацека не надеялась. По-доброму предупредила, как подруга. Только я не послушала.

Ее глаза остекленели от слез. Нужно было быстро переключить внимание, и я спросил, почти не думая:

– А Марина денег не даст, как вы считаете? У нее-то наверняка такая сумма есть.

Девушка перестала всхлипывать и с надеждой уставилась на меня.

– Правда! – растерянно сказала она. – Как я не подумала? Маринка может дать, она такая...

– Какая? – спросил я с любопытством.

Юля снова пожала плечами.

– Странная. Я ее вообще никогда не понимала. Каждое утро приезжала за нами с Вацеком и отвозила на работу, представляете?

– Честно говоря, с трудом. И как она себя вела?

– Как на дипломатическом приеме. Входила, здоровалась, спрашивала, как дела, улыбалась... Я бы на ее месте глаза выцарапала...

Она подавилась словами, очевидно, вспомнив, что сделала на своем месте.

– А почему она так странно себя вела? – снова предотвратил я истерику.

– Не знаю. Не любила его, наверное.

– А он ее?

– Вацлав?

На губах девушка мелькнула слабая, но искренняя улыбка.

– А он ее боялся.

– Почему?

– Понятия не имею! Но она всегда говорила ему, что нужно делать, и Вацлав никогда не спорил. Никто не мог заставить его делать что-то против желания, а Маринка могла. Он и ворчать себе позволял только у нее за спиной, в глаза никогда.

– Шантаж? – предположил я.

Юля усмехнулась.

– Да какой шантаж! Знали бы вы Вацека!

Я заметил, что она не сказала: «Знали бы вы Марину!».

– В его жизни никогда не существовало повода для шантажа.

– А подпольные аборты?

– Ну, когда это было! – пренебрежительно протянула она. – И потом, кто это сейчас станет доказывать?

– Я говорю к тому, что повод, возможно, был. Вы о нем не знали.

Она вздохнула.

– Вацек от меня ничего не скрывал. Даже своих женщин.

«Очень глупо с его стороны», – подумал я, но вслух не произнес.

– Ладно, – подвел я итог и поднялся со стула. – Не будем гадать. Сначала я съезжу к Марине Анатольевне и прозондирую почву, потом вернусь и сообщу вам результат.

– Как? – изумилась она. – Мы же совсем не говорили о деле...

– Вот вытащу вас отсюда, тогда и поговорим, – пообещал я и вызвал конвойного.

Когда ее уводили, я долго смотрел вслед худенькой фигурке с детскими торчащими лопатками. Женщина в тюрьме. Это так же противоестественно, как айсберг в пустыне.

После свидания с клиенткой я поехал в прокуратуру, к следователю, который вел дело. Мы часто пересекались в суде и, хотя стояли по разные стороны барьера, относились друг к другу уважительно. Юрий Андреевич, в перерывах между заседаниями просто Юрик, был опытным, грамотным профессионалом и вполне приличным человеком. Крови моей подзащитной он не жаждал, по-человечески вполне понимая, какую глупость совершила девчонка, а как отец двух дочерей просто ей сочувствовал. Но работа есть работа, и эмоции совершенно не мешали ему добросовестно делать свое дело. Допросы были проведены грамотно, вещдоки оформлены тщательно, результаты экспертизы и признание клиентки довершали картину. Да, дело было очевидным. Остается только давить на молодость и глупость.

Навстречу мне по коридору стремительно шла ухоженная моложавая женщина. Полы элегантного пальто развевались в такт движению. Ее лицо показалось мне смутно знакомым. Где мы могли встретиться?

Женщина поймала мой любопытный взгляд, недовольно поджала губы, и по этой гримаске я сразу узнал ее. Я вспомнил похороны Левицкого и даму, сидевшую через ряд от меня. Интересно, что она делает в прокуратуре?

Я обернулся и задумчиво посмотрел ей вслед. Одно из двух. Либо ее муж занимает здесь руководящее кресло, либо дама попала в переплет. В такое место не приходят просто так, от нечего делать.

Юрик встретил меня приветливо.

– Входи, погорелец, – подковырнул он, припоминая мое последнее дело. Клиент, который остался без дома и которому страховая компания не желала платить страховку, долгое время жил в моей квартире по той простой причине, что больше жить было негде. Документы сгорели вместе с домом, та же участь постигла банковскую книжку и договор о страховании. Клиент оказался один на один с жестоким миром, имея в своем арсенале только нательные вещи и автомобиль «Нива». Жить в автомобиле зимой было прохладно, а мне этот человек нравился хотя бы тем, что не потерял чувство юмора. Вот я и предложил ему организовать временную штаб-квартиру в моей библиотеке. Впоследствии, когда клиент все же получил страховку и восстановил все документы, он щедро рассчитался со мной за гостеприимство, не принимая никаких возражений.

– Привет. Слушай, – сразу поинтересовался я, – тут в коридоре мелькнула дама в бежевом пальто и персиковом костюме. По-моему, я ее знаю. Не подскажешь, кто такая?

Юрик засмеялся:

– Это, Никит, потерпевшая. А знать ты ее можешь и по фотографиям. Это жена Симакова.

И, увидев мои удивленные глаза, подтвердил:

– Да-да, того самого.

Симакова я не любил. Далеко не бездарный писатель, всю жизнь ваявший политически правильные книги, менял убеждения и идеалы гораздо быстрей, чем хамелеон расцветку. При коммунистах он поставлял на книжный рынок идеологически выдержанные романы с нужными комментариями и расстановкой сил. Несчастные школьники были вынуждены читать его книги и писать по ним сочинения. Издательства братских стран были вынуждены издавать его книги, переведенные на местные языки. Симаков получил массу правительственных наград и премий и облобызался почти со всем составом Политбюро.

С крушением социализма Симаков быстро ощутил себя демократом (бывают же такие счастливчики!) и органично влился в ряды победителей. Объяснил читателям, что все предыдущее творчество было полузадушенной песней под железной пятой коммунистической цензуры и только теперь он, Симаков, покажет истинные масштабы своего таланта.

В доказательство он написал книгу о проклятых тридцатых и о культе личности, которая получила престижную западную премию, редко присуждавшуюся отечественным литераторам. Каким образом писателю удалось добиться столь высокой оценки, остается за кадром. Очевидцы, правда, утверждали, что публика в зале хохотала, свистела и улюлюкала, когда Симаков выходил на сцену за призом, но это, конечно, были интриги завистников.

Сограждане приняли книгу прохладно. Возникло простое человеческое недоумение: что Симаков, собственно, сказал нового и интересного про период, о котором в последнее время не написал стихов, песен, статей и не снял фильмов только параличный? Немногие не боящиеся Симакова критики, употребили очень правильное слово: конъюктура.

Приходится констатировать, что писатель Симаков был гораздо талантливей тогда, когда он лицемерил в угоду цензуре. А получив возможность делать все, что считает нужным, стал на удивление неинтересен потому, что показал свое истинное лицо. И так бывает.

Но мне он неприятен по другой причине. На одной из творческих встреч какой-то оголтелый юнец запустил в писателя пищевым продуктом, то ли тортом, то ли помидором. Охрана немедленно нейтрализовала хулигана и выкрутила ему руки. Камера зафиксировала нервный возглас Симакова: «Держите его!». И последующую картинку. Здоровый пятидесятилетний мужик подходит к семнадцатилетнему парню, которого держат с двух сторон охранники, и бьет его ногой в живот. Ничего более омерзительного я в своей жизни не видел. Спору нет, мальчишку следовало наказать. И если Симакову хотелось сделать это лично, то для начала он мог приказать охране отпустить противника. Даже в этом случае они были бы в разных весовых категориях. С тех пор специфический голос Симакова и его кошачьи усы у меня вызывают брезгливое чувство.

В личной жизни Симаков известен как чадолюбивый отец двоих отпрысков мужеского пола. Один сын открыл пару ресторанов для элитарной творческой публики. Второй занялся модным и высокооплачиваемым клипмейкерством. Результатов его творчества я не видел, так что сказать ничего не могу.

То, что жена Симакова была на похоронах Вацлава Левицкого, объяснить просто. Она выглядела слишком хорошо для своего возраста, чтобы приписать это природе. Но что она делала в прокуратуре? Мне стало интересно, и я задал Юрику этот вопрос.

– Заявление написала, – лаконично ответил тот. – Разыграли их просто артистически.

Недели полторы назад в неизвестном направлении растворился младший сын Симаковых, тот самый клипмейкер. Старший сын недавно женился и жил отдельно от родителей, а младший не торопился менять удобный и обустроенный образ жизни. Девушек у него и так была масса, и ничего лучшего Симаков-младший для себя у бога не просил. Иногда сын не ночевал дома, но всегда предупреждал родителей о том, что уходит в загул. Правило было жестким, а его нарушение грозило крупными денежными штрафами.

Поэтому, когда несколько дней подряд сын не появился дома, а телефон продолжал молчать, родители переполошились. Оставалась слабая надежда на то, что мальчик решил прокатиться по стране или за ее пределы. Запросили все аэропорты и вокзалы Москвы. Билет на имя сына не покупался.

Еще через день в почтовом ящике оказался конверт, а в нем – платиновая цепочка с кулоном в форме инициалов сына. Ошибиться было невозможно. Этот кулон родители делали на заказ и подарили сыну на День рождения. Сбылись худшие из страхов. Ребенка похитили.

К кулону прилагалась подробная сложная схема передачи выкупа. Причем похитители потребовали не деньги, а драгоценности мадам Симаковой.

Среди ее украшений были уникальные ювелирные изделия. Преступники в точности знали содержимое шкатулки и подробно описали каждую безделушку, самая дешевая из которых стоила пять тысяч долларов. Эксперты подсчитали, что даже без учета великолепной ювелирной работы, преступники получили золота, платины и драгоценных камней на двести тысяч долларов.

Но самое интересное началось потом. Через день после передачи выкупа сын наконец объявился дома и очень удивился, узнав о том, что его похитили.

Оказывается, парень познакомился в баре с красивой и сексуальной девицей, которая предложили ему отдохнуть несколько дней в подмосковном санатории. С деньгами у барышни не было никаких проблем, платила за все она, и вообще производила впечатление избалованной дочки весьма благополучных родителей. Эксцентричность была ей к лицу, и молодой человек, не задумываясь, согласился на романтические каникулы. Мобильник стащили в баре, где они познакомились, а цепочку он потерял в бассейне санатория. Потеря была настолько не существенной в материальном смысле, что он не обратил на нее никакого внимания.

Все пять дней они не расставались ни на минуту. Девушка оказалась прекрасной спутницей: неглупой, страстной, лишенной комплексов и с чувством юмора. Покинула своего кавалера она так же эксцентрично, как и познакомилась с ним. Без объяснений. Поскольку все деньги оказались на месте, молодой человек просто оделся и поехал домой, по дороге с удовольствием вспоминая неожиданное приключение. И только дома узнал, что его семья стала беднее и, следовательно, ближе к богу.

– А почему этот здоровый лоботряс не позвонил домой и не предупредил, чтоб не волновались?

– Ты понимаешь, – ответил Юрик, – тот, кто все это придумал, был неплохим психологом. Парень хотел позвонить, но девушка его обсмеяла. Назвала ползунком, что-то еще придумала обидное... В общем, второй попытки он не сделал.

– Понятно.

Действительно, парня понять можно. Кому хочется выглядеть сопляком, до сих пор подотчетным родителям, в глазах привлекательной барышни?

Рассчитано правильно. И связывать парня не потребовалось.

– И что вы будете теперь делать?

Юрик пожал плечами.

– Попытаемся установить личность девицы, хотя на это надежды мало. Парень говорит, что она не москвичка, есть легкий говорок, но вот какой? Он определить не может. Внешность женщины меняют легко, документов она нигде не показывала, номер взяли на паспорт парня. Будем искать, но найдем ли? И потом, что ей предъявлять? Криминала-то никакого с ее стороны. Только если докажем связь с вымогателями...

Юрик рассмеялся и махнул рукой.

– Знаешь, я немного симпатизирую этим аферистам. Преступление в стиле ретро. Никакой крови, никакой грязи, афера в чистом виде. Такого у нас давно не было. Психолог говорит, что организатор, скорее всего, человек. в возрасте. Примерно от пятидесяти до семидесяти лет. Еще вполне вероятно, что у него хорошее чувство юмора и высшее образование. Наверняка он много читает и не доволен своим положением в социуме. Тебе этот портрет никого не напоминает?

– Слишком многих, чтобы перечислять.

– Вот именно. Под подозрением оказывается вся наша бывшая интеллигенция.

– Почему бывшая?

– Потому что в настоящем ее не существует.

Я промолчал. О присутствующих, как известно, не говорят, поэтому обижаться не на что.

– А ты чего к нам приехал? – спросил Юрик.

– А что, и так не ясно?

Он покивал головой.

– Ясно-ясно. Деньги на залог добыл?

– Добуду.

– Вот, когда добудешь, тогда и заходи. Извини, Никита, мне ехать нужно. Ты дело хотел посмотреть?

Я расстроился. Вообще-то мне хотелось пообщаться с Юриком неформально. Юрка славился своей колоссальной осведомленностью, и я надеялся, что он поделится со мной сведениями о фонде «Целитель». Меня очень интересовала его нынешняя хозяйка, хотя сбор сведений о нанимателе, возможно, не слишком этичный поступок. Но это была инициатива частного характера.

– С делом все ясно, – ответил я. – Мне бы десять минут твоего внимания...

Юрик насмешливо прищурился:

– Спрашивай, уж, не виляй.

– Объясни мне, чем занимается фонд «Целитель»?

– Ого! – удивился Юрик. – Кусаешь руку дающего? Зачем тебе это?

Я не знал, что ему ответить. Я даже себе не мог объяснить столь внезапно вспыхнувший интерес.

– Это личный вопрос. К делу он отношения не имеет.

– Ну-ну... А-а-а, – вспомнил собеседник, – там же симпатичная барышня в кабинете директора заседает... И свободная теперь... Ну ладно, не смущайся, я тебя понимаю.

Юрик поскреб затылок и пожал плечами.

– Даже не знаю, что сказать. Обыкновенная карманная структура при медицинском кабинете этого покойного врача. Большие деньги через фонд не проходили, иначе налоговая давно бы присосалась... Экономили на налогах, но вполне законным путем. Финансовый директор Левицкого занимался и медицинским кабинетом, и фондом. Брал денежки из одного кармана и перекладывал в другой. Схема простая, все так делают. В уставе фонда записано, что он собирает средства для бесплатных операций малоимущих. Фонд обязуется ежемесячно проводить одну операцию. Как ты знаешь, на это требуются немалые средства: оборудование, гонорар хирургу, зарплаты медперсоналу... А они действовали так. Находили больного, действительно, не способного оплатить дорогостоящее лечение, и отправляли в медицинский кабинет Левицкого. А ему, как ты понимаешь, операционные, ассистенты и дорогостоящее оборудование было не нужно. Так что его финансовый директор сначала перечислял деньги в карманную благотворительную организацию и тем самым уходил от налогов, а потом возвращал те же самые деньги назад в качестве гонорара за услуги. Вот и вся математика. Все абсолютно законно.

Он поправил очки и задумчиво сказал:

– Знаешь, этот Левицкий в делах разбирался, как рыба в ухе. Мне знакомые из налоговой говорили, что всем заправляла его последняя жена. Вацлав и понятия не имел о собственных доходах-расходах. Не интересовался. Кобель был еще тот, прости господи, за что и поплатился.

Юрик быстро взглянул на часы.

– Ну, все, Никит, извини, мне пора. А девочку мы до суда отпустим. Жалко птичку, она и так от страха трясется. Только денежки принеси.

Мы пожали друг другу руки, и он торопливо вышел из кабинета. Что ж, светлее не стало, как говорила тетя Настя, слушая мои путаные объяснения по поводу испачканных штанов и разорванных футболок. Но одно я для себя выяснил точно. Меня интересовал не фонд покойного, не его медицинский кабинет и не передача с его участием. Оказывается, меня интересовала его вдова.

Юрик почти ничего не сказал о ней, кроме того, что я знал сам. Меня же интересовали подробности. Почему-то мне хотелось знать, что произошло с ее родителями, кто опекал девочку, в какой школе она училась и как ее закончила. Хотелось знать, про ее отношения с однокурсниками и преподавателями института. Интересно было, как она попала в Англию. С кем встречалась до своего карикатурного замужества. Читала ли она Вудхауза, если читала, то нравится он ей или нет. Ходит ли она в театр или предпочитает киношки и домашнее видео. Какую музыку слушает, когда остается одна... В общем, мне хотелось знать так много, что я удивился. Ведь Марина Анатольевна при первом знакомстве произвела на меня неприятное впечатление.

У каждого человека есть свои тайные болевые точки. Наверное, взрослому мужику неприлично испытывать комплекс сиротки, и я всячески скрывал его от окружающих. Но меня вдруг потянуло к человеку, который мог оказаться моим отражением. Почему так произошло, я понятия не имел. Чувство было инстинктивным и на составляющие части не раскладывалось.

Я отыскал визитку с телефонами Левицкой и набрал номер приемной фонда. Помнится, они должны работать до шести. Секретарша сняла трубку почти сразу.

– Добрый день. Вас беспокоит Старыгин Никита Сергеевич, адвокат.

– Здравствуйте, – радостно ответила дама.

– Не мог бы я поговорить с госпожой Левицкой?

– Марины Анатольевны сейчас нет, – огорчилась секретарша. – Что ей передать?

– Ничего, благодарю вас. Я перезвоню.

Я дал отбой и набрал номер мобильного. Вообще-то я избегаю звонить малознакомым людям по личным номерам, но сегодня был хороший повод.

Я сидел в машине, прижав трубку к уху, и слушал долгие гудки. Марина Анатольевна не торопилась воссоединиться со своим телефоном. Интересно, что она сейчас делает?

Воображение тут же нарисовало мне неприличную картинку, и я быстро дал отбой. Но не успел сложить аппарат, как он бодро заиграл что-то из Бетховена.

– Никита Сергеевич?

– Да...

– Это Левицкая. Вы мне звонили?

Она говорила абсолютно равнодушным пресным тоном, и почему-то меня обидело такое явное отсутствие интереса.

– Я звонил, – подтвердил я сухо. – Сегодня мы познакомились с Барзиной.

– И что? – спросила она. – Вы берете дело?

– Беру.

– Хорошо. Приезжайте завтра утром, мы обговорим ваш гонорар.

Я кашлянул.

– Собственно, я звоню по другому вопросу. Юлю можно освободить под залог...

– Так в чем же дело? – нетерпеливо перебила она.

– Нужно внести пятьсот тысяч рублей.

Тишина. Когда я снова хотел сказать «алло», она наконец ответила:

– Я подумаю.

– Как долго?

– До завтра, – ответила Марина Анатольевна, и в трубке понеслись короткие гудки.

Я положил аппарат в карман и тяжело вздохнул. Разговор меня не удовлетворил ни с какой стороны. Все-таки интересно, чем сейчас занимается госпожа Левицкая? В разгар рабочего дня!

Домой я приехал рано и в отвратительном настроении. Дэн не явился, хотя мы договорились съездить за его вещами. Алла не позвонила, хотя настаивала на контроле самым жестким образом. Лишь я, как всегда, оказался идиотом и сидел один в пустом доме, подперев подбородок кулаком и разглядывая телефонный аппарат. Чего и следовало ожидать.

В половине восьмого я чертыхнулся, пошел к холодильнику и несколько минут изучал его содержимое. Не густо, надо признать. Поскольку теперь я кормящий отец, нужно больше внимания уделять нормальному питанию, иначе Алла не упустит случая обвинить меня еще в одном смертном грехе. Сходить, что ли, в магазин? Через дорогу от дома открылся «Перекресток», так что особых усилий от меня не требовалось. Прежде, чем выйти из дома, я набрал номер Аллы и несколько минут напрасно прождал ответа. Одно хорошо: на определителе останется мой номер и время звонка. Нужно было позвонить на полчаса раньше, ровно в семь.

Я вышел из дома и отправился к подземному переходу. Готовить я умею, но не люблю. К тому же свободного времени у меня не так много, чтобы тратить его на приготовление пищи. Интересно, Дэн обедает дома или в городе? Я вдруг понял, что почти ничего не знаю о привычках сына. Если бы меня хотели так же артистически разыграть, как разыграли семейство Симаковых, это удалось бы запросто.

Все-таки у Симаковых и аферистов есть общие знакомые. Иначе откуда вымогатели узнали, в какие злачные места любил заглядывать их сынок? Или, например, про цепочку с кулоном, которую тот почти не снимал? Про адрес и телефон Симаковых я не говорю, хотя и эту информацию получить не так просто. Есть, есть между ними какая-то ниточка. И если Юрик ее вычислит, то вычислит и аферистов.

Тележка быстро наполнялась продуктами. Раньше я покупал полуфабрикаты, но сегодня решил купить мясо и приготовить первое. Тетя Настя всегда говорила, что без первого портится желудок. Делать все равно нечего, когда объявится Дэн – неизвестно, так что за вещами придется ехать завтра. Не забыть бы договориться с Аллой.

Я подкатил тележку к кассе и принялся выгружать свертки. Девушка-кассир быстро, как автомат, подносила ценники к электронному глазу, раздавался короткий писк, и сумма в компьютере стремительно росла. Я озабоченно порылся в бумажнике. Не помню, сколько у меня денег, вдруг не хватит...

– Две тысячи сто два рубля! – объявила кассир. Я быстро выгреб содержимое бумажника и пересчитал купюры. Ну, конечно! Все по закону подлости. В кошельке всего полторы тысячи.

– Извините, – сконфуженно забормотал я. – У меня не хватит денег. Давайте отложим что-нибудь...

Кассир вздохнула. Я ее понимал. Целый день монотонной сидячей работы посреди огромной толпы покупателей, вопросы, ответы, претензии...

– Рита! – окликнула она администратора. – Принеси карточку возврата!

– Не надо!

Я обернулся. Позади меня стояла веселая вдова, Марина Анатольевна Левицкая.

– Я доплачу за этого господина, – сказала она небрежно.

– Тут семисот рублей не хватает, – опасливо предупредила кассирша. Очевидно, она опасалась розыгрыша. Вряд ли ей попадался покупатель, способный подарить такую сумму незнакомому человеку.

– Ну что ж, сразу видно, что господин привык хорошо кушать, – заметила моя нанимательница, доставая из сумки кошелек.

Я скрипнул зубами. Молоденькая кассирша смотрела во все глаза то на меня, то на Марину Анатольевну. Про себя ничего не скажу, а в отношении госпожи Левицкой замечу: там было на что посмотреть. Выглядела она шикарно.

На ней был серый шерстяной костюм, состоявший из прямых брюк и длинного узкого пальто. Рукава и борта пальто украшала отделка из серой норки. Свитер с высоким воротом черного цвета и черная фетровая шляпа завершали ансамбль. Французы говорят, что элегантность – это умение в дорогих вещах выглядеть просто, а в простых – дорого. Госпоже Левицкой это удалось.

– Не стоит затрудняться, – церемонно запротестовал я, когда немного опомнился от неожиданности. – Я оставлю часть покупок.

Она не ответила и протянула деньги кассиру. Та опасливо взяла бумажки и на всякий случай проверила их на детекторе. Я нервно ухмыльнулся. Хорошее впечатление мы производим на окружающих, ничего не скажешь.

Сгорая от стыда, я выкатил тележку с продуктами из узкого пространства между кассами. Вырулил на свободный пятачок и повернулся к нежданной благодетельнице. Мы чуть не столкнулись, и на одно мгновение я почти в упор увидел ее лицо. И снова, как в первый раз, меня изумил контраст между молодой гладкой кожей и старческим, недоверчивым выражением глаз.

– Извините...

Она усмехнулась и отстранилась, ничего не ответив.

– Глупо получилось. Вышел за покупками, а деньги посчитать забыл.

– Бывает, – сказала Левицкая неопределенным тоном.

– Давайте зайдем ко мне, – взмолился я, изнемогая от унижения. – Я живу рядом, через дорогу.

– Да не переживайте вы так! Подумаешь, сумма!

– Дело не в деньгах, а в принципе, – угрюмо ответил я и встряхнул пакет, чтобы он раскрылся.

– Не привыкли быть в долгу у женщин?

Марина Анатольевна забрала у меня из рук помидоры и подала соки в твердой упаковке.

– Просто не привык быть в долгу, – поправил я, неловко пытаясь упаковать покупки.

Она отобрала пакет и начала аккуратно загружать его продуктами. Я наблюдал за четкими движениями красивых рук.

– А как вы здесь оказались?

Левицкая бросила на меня быстрый взгляд и коротко ответила:

– На свидании была.

– Простите....

День сегодня явно не заладился. Уже второй раз за несколько часов одна и та же женщина портила мне настроение. Странное существо – мужчина. Инстинкт собственника заставляет его ревновать даже тех женщин, на которых он не имеет никакого права. «В конце концов, – напомнил я себе, – она мне не понравилась с первого взгляда».

– А чаю дадите? – спросила вдруг Левицкая, и я возликовал.

– Конечно!

– Тогда вперед, – приказала моя нанимательница, и мы двинулись к выходу.

Многочисленные покупки уместились в два пакета, и я нес их в разных руках. Но потом заметил, что один из них мешает моей спутнице, и переложил оба пакета в одну руку. Стало неудобно и тяжело, но идти было недалеко, и я решил потерпеть. Марина Анатольевна пристроилась рядом и вдруг легко положила пальцы на сгиб моего локтя. Я торопливо согнул руку крендельком. Давненько не ходил я под руку с красивой дамой. На мою спутницу оборачивались, и это было приятно. Интересно, что про нас думают прохожие? Похожи мы на семейную пару, которая, сделав покупки, возвращается к домашнему очагу? В любом случае, я чувствовал себя обязанным развлечь даму разговором.

– Вы прекрасно выглядите, – начал я.

– Спасибо.

– Очень красивый костюм.

– Я знаю.

– Он вам очень идет.

– Да.

– Весьма элегантный вид.

Она не ответила и искоса взглянула на меня. Так смотрит Дэн, когда я начинаю мести пургу, по его выражению. Как я понимаю, тема одежды себя исчерпала.

Говорить о Юле Барзиной я не хотел. Неизвестно, какое решение примет госпожа нанимательница по поводу залога. Пускай скажет сама.

Мы дошли до подъезда и поднялись на лифте. Я быстро прикидывал на ходу, сильный ли беспорядок мы с Дэном оставили после ухода.

– Ого! – сказала госпожа Левицкая, когда я распахнул перед ней дверь и открыл перспективу огромной комнаты. – Красиво живете!

Она вошла в небольшой прямоугольный проем, который раньше был коридором. Оглядела комнату, сняла шляпу и тряхнула волосами. Я брякнул сумки на пол и торопливо подхватил ее пальто.

– Спасибо.

Она не сняла обувь, и я подавил невольный вздох. Любой мужик с комплексом старого холостяка страдает чистоплюйством. Полы у меня всегда идеальные, и ходить по комнате в уличной обуви я не позволяю даже себе любимому. Но замечания не сделал и тапки предлагать не стал.

Повесил одежду в шкаф, переобулся и понес пакеты в кухонный отсек. Левицкая спросила из-за плеча:

– Помощь требуется?

– Нет, спасибо, – отказался я. – Извините, сейчас вернусь.

Первым делом самолеты. Я пошел в библиотеку, плотно прикрыл за собой дверь и отодвинул в сторону гравюру с изображением французского шато.

Маленький домашний сейф, конечно, не был для воров тайной за семью печатями, но все же это был стальной ящик с кодовым замком. Я набрал нужную комбинацию и открыл дверцу.

Денег в сейфе я держу не очень много: тысячи полторы-две, в зеленом цвете естественно. В основном сейф мне нужен для хранения документов. Иногда приходится работать с такими бумажками, которые никак нельзя оставлять на работе. Я уже говорил, что адвокаты разные бывают.

Итак, я достал тридцать долларов, закрыл сейф и вернулся в комнату. Марина Анатольевна раскладывала на столе продукты. Я хотел рассердиться на нее за то, что она поставила грязные пакеты прямо на столешницу, но неожиданно разозлился на себя.. Прав Дэн, зануда я еще тот!

Подошел к нанимательнице и неловко протянул ей купюры.

– Вот... Большое спасибо.

Больше всего я боялся, что мадам начальник ринется давать сдачу, но Марина Анатольевна небрежно, не считая, сунула доллары в карман брюк. Слава богу. Одной неловкостью стало меньше.

– Чайник вскипел, только не знаю, где у вас заварка.

Я открыл дверцу висячего шкафчика и в свою очередь спросил.

– Вы какой любите?

– О, да у вас тут целая выставка...

Что правда, то правда. Чай, в отличие от водки, моя слабость. А вот запаха спирта не выношу органически.

– Зеленый. Клубнику со сливками, – выбрала гостья.

Я заварил чай по всем правилам. Ополоснул фарфоровый чайник кипятком и сухой ложкой насыпал в него заварку. Налил кипяток и с удовольствием принюхался к свежему резкому запаху чайных листьев, фруктов и сливок.

– Вы любите чай? – спросила гостья.

– Очень, – признался я. – А вы?

– Тоже.

Я принялся распихивать продукты по шкафам и полкам. Левицкая тем временем нашла музыкальные компакт-диски и начала перекладывать их. Что ж, она вряд ли отыщет что-то интересное для себя. Я люблю старомодный джаз и классику. Очень люблю стариков: Генделя, Баха, Перголезе, Корелли...

– Послушайте, где вы это купили? – прервал мои мысли голос гостьи.

Госпожа Левицкая держала в руке диск, который мне очень нравился. Stabat mater Перголезе. Хоровая католическая служба, только, в отличие от реквиема, не заупокойная. Запись была, действительно, отличная. Берлинский оркестр под управлением гениального Караяна и хороший хоровой коллектив с яркими солистами.

Я немного удивился. Ее интерес, если он был искренним, говорил об осведомленности. Слушание классической музыки требует определенной подготовки и некоторых, пускай минимальных, но знаний. Меня страшно раздражают некоторые литературные авторы, вкладывающие в уста своих героев рассуждения о музыке. Как сказано у Стругацких, они задавали вопросы, свидетельствующие о дремучем невежестве. Никак не могу забыть один дамский детектив, который недавно попал мне в руки. Там героиня, кстати, великая оперная певица, взялась объяснять окружающим, отчего это сегодня молодые люди не слушают классику. Не помню дословно, но она что-то вещала про ритмы современной жизни, которые не дают людям остановиться и прислушаться, и тому подобную слащавую чепуху. Помню, что я в бешенстве захлопнул книжку и дал себе слово никогда не покупать книг этой дамы. А ларчик просто открывается.

Чтобы получить удовольствие от оперы, нужно как минимум знать либретто и понимать, что происходит на сцене.

Никогда не забуду свой последний культпоход в Большой театр на «Травиату». Сверху сцены был подвешен экран, на котором бегущей строкой шел текст, объясняющий, про что поют. Предполагалось, что зритель должен одним глазом следить за текстом, а вторым – за действием на сцене. Поскольку оперу ставил художественный руководитель театра, великий балетмейстер, танцы в оперном спектакле победили вокал. Танцевали по всякому поводу и без него, среди убогих декораций, в самых неподходящих костюмах. Рядом со мной ерзали в креслах две девицы переходного возраста, которых я до этого заприметил на митинге ЛДПР перед зданием театра. Как они оказались на оперном спектакле – неразрешимая загадка. Может, были сосланы родителями, недовольными их оценками, может, идейные руководители замыслили диверсию против иностранного композитора по фамилии Верди или же это одна из форм молодежного прикола... Не знаю. Они переговаривались почти в полный голос и очарования спектаклю не добавили. Я вышел из зала совершенно раздавленный зрелищем агонии когда-то Большого театра. Теперь предпочитаю компакты и хорошую стереоаппаратуру.

– Этот диск я привез из Лондона, – ответил я гостье.

– Вы позволите мне его забрать? – спросила Марина Анатольевна. Я отрицательно качнул головой, и она быстро добавила:

– На время, конечно. Перепишу и верну.

– А что, вы любите такую музыку? – поразился я.

– А что, вы считаете пределом моих мечтаний группу «Тату»? – в тон мне ответила Левицкая.

В глубине души я не удивился бы такому повороту. Моя нанимательница была так молода, что я смотрел на нее снисходительными отеческими глазами.

– Так можно или нет?

– Можно, – разрешил я и понес поднос с чайной посудой к журнальному столику перед телевизором. Кто ее знает, может, она так выпендривается. Демонстрирует хороший вкус.

– Спасибо, – поблагодарила гостья и сунула компакт в сумку. – А я вам тоже кое-что интересное подберу. Взаимообразно. Хотите?

– Чай готов, – не отвечая на ее вопрос, пригласил я. Сомневаюсь, что интересы в области искусства у нас совпадают.

Прежде чем сесть за столик, Левицкая взяла в руки мою книгу, которая лежала на диване со вчерашнего вечера и посмотрела обложку. Глаза ее потеплели.

– Любите Вудхауза? – спросила она одобрительно.

– Очень. А вы?

– Очень. Только я не читала переведенный вариант. Мне казалось, что перевести его невозможно, сплошные аллюзии... Когда я жила в Лондоне, то прочитала у Вудхауза все, что было издано.

Я с уважением посмотрел на девочку. Да, пожалуй, она могла слушать Перголезе с удовольствием.

– Был отличный английский сериал по «Дживсу и Вустеру». Здесь он шел?

Я снова с уважением посмотрел на гостью. Она начинала мне нравиться. Я открыл тумбу под телевизором и достал несколько видеокассет.

– Вот. Все, что у нас показывали.

– Здорово! – восхитилась Левицкая. – Переписать дадите?

– Конечно.

– Спасибо, – с искренним энтузиазмом откликнулась она и утащила кассеты к входной двери.

– А то забуду, – пояснила она, вернувшись.

Я разлил чай по чашкам и открыл только что купленную коробку конфет. Сам я не ем сладкое, но Дэн обожает шоколад во всех его разновидностях. Конфеты куплены для него, но, думаю, сын не рассердится, если я угощу гостью.

Марина Анатольевна не стала кокетничать и ссылаться на диету. Взяла шоколадную пирамидку и откусила половину. Внутри был спрятан грецкий орех.

– Вкусно? – спросил я с отеческой улыбкой. В конце концов, теоретически я вполне мог быть ее отцом.

– Очень!

Она прожевала конфету и отправила в рот вторую половину. Взяла чашку и сделала благовоспитанный бесшумный глоток. Два-ноль в пользу нанимательницы.

– Скажите, а как вы оказались в Лондоне? – спросил я, вспомнив старое доброе правило Глеба Жеглова: «Разговаривая с человеком, подвигай его к разговору об нем самом».

– А что, Роман Петрович вам не говорил? – невинно удивилась она. Я смущенно хмыкнул. Значит, Криштопа рассказал ей о нашем разговоре. Интересно, в каких пределах?

– Роман Петрович не знает.

– А-а-а, – протянула она. – Ну, что ж... Когда я с отличием, – она подчеркнула это слово, – закончила пединститут, меня пригласила английская семья. Есть такие программы по обмену студентами. Их дочь приехала в Москву для стажировки в русском языке, а я поехала в Лондон для стажировки в английском. Собственно, время пребывания включало всего два месяца, но я нашла работу в издательстве и продержалась год.

– А потом? – спросил я.

– Потом мы познакомились с Вацлавом, – ответила Левицкая. Ее лицо, до этого момента открытое и насмешливое, вновь стало непроницаемым.

Я почувствовал неловкость.

– Понятно...

– Влюбилась в него. Он сделал мне предложение примерно через месяц. Я бросила работу и вернулась сюда.

Я поскреб ногтями кончик носа. Никогда бы не подумал, что барышня способна на такие непрактичные поступки.

– Не жалеете? – спросил я.

– Я никогда ни о чем не жалею, – холодно сказала Левицкая. Она допила чай и поставила чашку на блюдце. – Ну что ж, большое спасибо. Мне пора.

Я поднялся вместе с ней и пошел в коридор. Подал ей пальто и шляпу, принес из кухни пакет и уложил в него видеокассеты. Поставил их на пол и принялся надевать обувь.

– А вы куда? – с интересом спросила гостья.

– Как куда? – растерялся я. – Провожу вас...

– До дома?!

– Ну, да.

Она расхохоталась. Я не видел ничего смешного в естественной мужской обязанности проводить женщину, возвращающуюся домой поздним вечером. Поэтому стоял и ждал, когда она отсмеется и соблаговолит дать объяснения.

– Никита Сергеевич, знаете, в каком веке вы живете?

Я развел руками.

– Ну откуда мне это знать? Просветите!

– В девятнадцатом.

– А вы в каком? – поинтересовался я, стараясь говорить спокойно.

– В двадцать первом, – ответила она после минутной паузы. Не поняла, к чему я клоню. Вот к чему.

– А что, у вас в двадцать первом веке женщин не насилуют и не убивают? – злобно спросил я.

Марина Анатольевна несколько минут разглядывала мое лицо почти в упор. Она обладала странной способностью злить меня, не прилагая для этого никаких усилий. И даже сквозь злобу и неприязнь, осевшие в душе, я снова поразился преждевременной взрослости ее взгляда. Такое цепкое и недоверчивое выражение глаз бывает у человека, сидящего в засаде.

– Возьму такси, – ответила она чуть смирнее.

Я не стал ее упрашивать. Демонстративно отставил в сторону ботинки и повесил в шкаф куртку. Скрестил руки на груди и молча застыл, ожидая ее ухода. Злость кипела во мне белой расплавленной ртутью.

Левицкая подошла ближе, приподнялась на цыпочки и, прежде чем я опомнился, коснулась губами моей щеки. От нее слабо пахло горьковато-терпкими духами, названия которых я не знал.

– Спасибо, – тихо сказала гостья. Я хотел спросить, за что она благодарит, но не спросил. Только стоял, как истукан, и растерянно пялился на стройную фигуру в сером пальто.

Левицкая открыла входную дверь, сделала шаг в коридор и вдруг оглянулась.

– Знаете, я пожалуй дам деньги для Юльки, – негромко сказала она и, не вызывая лифт, пошла вниз по лестнице. Я закрыл дверь и немного постоял на месте. Каблучки цокали по лестнице все тише, пока звук совсем не растворился.

Тогда я вернулся в комнату и покружил по ней, как пес. Странно, но беспокойство, которое я испытывал, было мне приятно. Я сел на диван и взял в руки чашку, из которой пила гостья. Никакой помады по краям, слава богу. Терпеть не могу этих неопрятных следов. Однако какая интересная особа! Термоядерная смесь цинизма и интеллигентности. Знать бы, что она сейчас думает обо мне.

Я посмотрел в чашку. В ней оставалось немного чая. Говорят, что если два человека выпьют из одного бокала, то узнают мысли друг друга. Я немного покрутил чашку в пальцах и вдруг, неожиданно для себя самого, одним глотком допил остаток на дне. Посидел немного, прислушался к себе... Никакого эффекта. Я расхохотался и отправился мыть посуду. Вечер кончился. Гасите свечи.

Дэн заявился домой после двенадцати. Я не стал устраивать разбор полетов на ночь глядя. Просто пообещал утром, что если он еще раз явится домой после десяти, то на следующий день отправится назад к матери. Сын слушал меня угрюмо и желания раскаяться не проявлял.

– Позвони матери, – велел я. – Как хочешь, договаривайся с ней, но сегодня мы должны забрать твои учебники. Что за свинство: второй день в институт как на посиделки ходишь! Созвонишься с матерью – перезвони мне на мобильный. И учти, я подстраиваюсь под тебя последний раз. Потом тебя будет воспитывать мать. У нее это лучше получается!

И ушел, хлопнув дверью. «Что за комиссия, создатель...»

Я решил прямо с утра поговорить с Юлей Барзиной. То, что нашлись деньги для залога, было хорошей новостью, а для человека в тюрьме – самой хорошей. По дороге в изолятор я купил курицу-гриль, пачку сигарет и два крепких свежих огурчика. Не знаю, исправно ли девочка получает передачи, но она выглядит такой худой, что подкормить ее не помешает. Подумал – и добавил в меню маленькую упаковку сока с трубочкой.

Юля выглядела такой же испуганной и несчастной, как в нашу первую встречу. Я открыл дипломат и выгрузил продукты. Она вздрогнула и изумленно посмотрела на меня.

– Прошу к столу, – пригласил я.

Она несколько секунд смотрела на мою неумелую сервировку. Курица выглядела изумительно и издавала упоительный запах. Юля несмело протянула руку, оторвала ножку с золотистой кожицей и впилась в нее зубами. Я аккуратно подвинул к ней овощи.

– Извините, ножа нет. Придется огурцы есть вприкуску.

Она не отвечала и ела все торопливей. Я старался смотреть в сторону, и не только потому, что не хотел ее смущать. По щекам Юли непрерывной струйкой катились слезы, а это зрелище все еще способно меня расстроить. Она плакала не потому, что была голодна. Просто в тюрьме контраст с прошлой жизнью проявляется ежесекундно, в любой мелочи.

Нужно было.подождать, пока она успокоится и сможет вразумительно отвечать на мои вопросы.

Она быстро насытилась, и я отложил остатки еды в сторону.

– Пожалуйста, распакуйте трубочку, – попросила Юля слабым голосом. – У меня руки жирные.

Черт, забыл салфетки...

Я и раньше таскал своим клиентам куриные окорочка, но это были мужики. Салфетки им вполне заменяли собственные тренировочные штаны.

Я аккуратно ободрал оболочку и проткнул одним концом трубочки блестящую круглую дырочку из фольги. Поставил сок перед девочкой и протянул ей свой носовой платок.

– Господи, как хорошо, – выдохнула моя подопечная и сделала большой глоток. – Спасибо вам, Никита Сергеевич.

Я скромно отмахнулся.

– Пустяки. У меня для вас хорошая новость.

– Какая?

– Марина Анатольевна дает нам деньги на залог.

– Правда?!

Юля отставила сок и с надеждой уставилась на меня.

– Правда. Как только я получу деньги, сразу начнем процедуру освобождения.

– А она длинная? – спросила Барзина беспомощно.

– Дня три-четыре еще потерпите?

Она кивнула.

– Вот и хорошо. Я за это время все сделаю. Вы курите?

Она снова кивнула. Я распотрошил пачку сигарет и сунул ей прямо в руки. Юля неловко вытрясла одну и несколько раз щелкнула зажигалкой. Руки у нее заметно дрожали. Да, девочка трусит. Хотя, может, это и к лучшему. Нам ведь не остается ничего другого, как давить на судейскую жалость.

– Ну что, поговорим? – предложил я.

Она выдохнула дым и кивнула.

– Только у меня большая просьба. Постарайтесь говорить спокойно, хорошо? Представьте, что рассказываете не о себе, а о другом человеке.

– Постараюсь, – тихо ответила барышня. И спросила:

– А Маринка сразу согласилась деньги дать?

Я немного поколебался.

– Практически сразу. Через несколько часов после нашего разговора. Согласитесь, семнадцать тысяч долларов стоят того, чтобы о них подумать.

– Передайте ей большое спасибо, – прошептала Юля.

– Непременно. Итак?

Я включил диктофон и поставил его на стол.

– Расскажите, как вы познакомились с Левицким?

– На улице, – сразу ответила Юля. – Вацлав подошел ко мне и подарил цветы. Он знал, как понравиться. Ухаживал красиво, сам был такой романтичный... Я в него влюбилась почти сразу. А потом, когда мы начали встречаться, он мне работу предложил в своем кабинете.

– Что входило в ваши обязанности?

– Ничего особенного. Встречать клиентов, провожать клиентов, следить за хозяйственными расходами... Мы же всех угощали чаем или соками... Делать запасы продуктов. Контролировать работу персонала: чтобы приходили и уходили вовремя, а не мотались в рабочее время по своим делам. У нас там секретарша не очень надежная... Собралась замуж выходить и бросать работу, поэтому была очень недисциплинированной. Вот и все. Ну и по обстановке...

– Понятно. А как к этому отнеслась жена Левицкого?

– Маринка была недовольна, – ответила Юля. – Я сама слышала, как она его ругала. Говорила, что должность ненужная, что он должен научиться отделять личные отношения от деловых... В общем, правильно говорила. Но Вацек уперся, и она уступила.

– Сколько вы встречались?

– Год. Они с Мариной тогда уже полгода раздельно жили. Я первое время понятия не имела, что они женаты. Говорю же, она каждое утро являлась за нами на квартиру и отвозила на работу. Разве жена это выдержит? Я знала, что она генеральный директор фонда, знала, что фонд – наша дочерняя структура. Думала, отношения чисто деловые. Потом меня девочки на работе просветили.

– Какие у вас были отношения? – спросил я с тайным любопытством.

– С кем? С Вацлавом?

Я постыдился признаться, что имел в виду совсем не Вацлава, а его жену. Поэтому молча кивнул головой.

– Очень хорошие. Сначала.

Она опустила голову и начала кусать губы.

– А потом все разладилось. Я и раньше знала, что у него других баб полно. И Маринка меня предупреждала. А в то утро он мне велел собрать вещи и ехать домой.

Она снова прикусила губу, борясь со слезами.

– А как я могла дома появиться, если родители на мне из-за него крест поставили?

– Он знал об этом?

– Конечно! Но его мои проблемы не интересовали. Он мне объявил, что я ему надоела, и положил на стол тысячу долларов на тот случай, если родители меня на порог не пустят. Чтобы квартиру снять...

Она не удержалась и разрыдалась.

Я быстро подвинул ей недопитый сок и забормотал привычные утешения. Юля сделала глоток и всхлипнула, вытирая нос ладонью. Я достал из кармана еще один чистый носовой платок и протянул ей.

– Спасибо, – сказала она глухим от слез голосом.

– Успокоились? Можно продолжать?

Она решительно кивнула и скомкала платок.

– Пистолет принадлежал Левицкому?

– Да. Ему подарил оружие вместе с разрешением какой-то начальственный придурок. Вацек его вылечил, уж не знаю от чего. Наверное, от сифилиса... Это давно было, года три назад.

– Вы знали, где он лежит?

– Ну, конечно! Я же там жила!

Я читал ее показания и добровольное признание, подписанное сразу после приезда милиции. Поэтому не стал пока расспрашивать о подробностях. По опыту знаю, что такие вещи гораздо проще рассказывать на свободе. Вот внесу залог, запасусь валерьянкой, тогда и поговорим.

– Никита Сергеевич, – нерешительно начала она, – можно вас попросить?

Я сделал ободряющий жест.

– У вас есть знакомый риэлтер?

Я немного удивился.

– Наверное, найдется, если поискать.

– Не могли бы вы снять для меня квартиру?

Я опешил. Подразумевалось само собой, что Юля до суда будет жить у себя дома. Мысль о том, что все настолько плохо, мне в голову не приходила.

– А как же ваши родители? – спросил я осторожно, чтобы не вызвать новый приступ слез.

– Они от меня отказались, – ответила она равнодушно.

– И не навещают вас?

– Конечно, нет! Они меня на порог не пустят. Говорят, что я их опозорила. Может, и вправду опозорила.

Юля снова пожала плечами. Я не знал, что ей сказать, поэтому промолчал.

– У меня есть деньги, – торопливо уточнила девушка, неправильно истолковав мое молчание. – Две тысячи долларов на книжке. Хотите, я сразу вам доверенность напишу? Мне ведь этого хватит месяца на три-четыре? Правда?

Я кивнул. Откашлялся и спросил:

– А передачи вы получаете?

Моя подопечная удивленно расширила глаза:

– От кого?

– Понятно.

Я еще немного подумал. У меня была знакомая барышня, с которой нас в прошлом связывали неформальные отношения. Расстались мы давно и вполне цивилизованно, так что обратиться к ней за помощью я, наверное, смогу. Помнится, она раньше работала в агентстве недвижимости. Даже если она оттуда ушла, старые связи наверняка сохранились.

– Сегодня же наведу справки, – пообещал я.

– Спасибо.

Она успокоилась и снова потянулась к остаткам курицы. Я достал ручку, блокнот, и велел:

– А теперь диктуйте адреса и телефоны...

Мне нужны были ее родители, несколько подруг и, возможно, кто-нибудь из бывших педагогов. Как строить защиту, я уже примерно представлял.

Нам повезло: судьей назначили женщину. В данном случае это было очень хорошо. Мужчины, как правило, настроены против дамочек, убивающих своих любовников. Это интуитивная половая солидарность не может компенсироваться никакой объективностью, даже профессиональной. С женщиной все обстоит прямо противоположным образом. Женщина-судья способна понять состояние другой женщины, доведенной любовником до отчаяния, и посочувствовать ей. Иногда это сочувствие бывает подкреплено личным опытом. Так уж случилось, что Наталья Андреевна Барановская, которая вела наш процесс, побывала в подобной ситуации, поэтому я надеялся, что ее симпатии будут на стороне моей подопечной. Нужно было подкрепить наши позиции парой свидетелей и добиться, чтобы суд признал несколько важных смягчающих обстоятельств, которые резко меняли сроки и условия наказания. Как это сделать, я уже примерно представлял.

Сразу из изолятора я поехал к Барзиным. Звонить и договариваться о встрече я не стал, потому что прекрасно знал людей такого склада. Если родители способны бросить своего ребенка, попавшего в беду, то общаться с человеком, который его защищает, пускай и по обязанности, они откажутся категорически.

Я ехал по адресу, который мне дала Юля, и обдумывал то, что она рассказала.

Юля была единственным и поздним ребенком в семье. Мать вышла замуж, когда ей было хорошо за тридцать, за человека старше себя на десять лет. Обычно в такой ситуации ребенок становится объектом домашнего культа, но, судя по тому, что рассказала Юля, у них дома все было наоборот. Конечно, она могла быть необъективной, но уже то, что родители бросили ее в такой тяжелый момент, говорило о многом.

Сразу после звонка за дверью послышались шаги, и дребезжащий высокий женский голос спросил:

– Кто?

– Я веду дело вашей дочери, – ответил я как можно громче. Наверняка ей не понравится обсуждение домашнего мусора при участии соседей, и меня впустят в дом. Сложность состояла в том, что нужно избегать слова «адвокат». – Откройте, пожалуйста! – велел я еще строже и предъявил дверному глазку свое развернутое адвокатское удостоверение. Поскольку оно было того же красного цвета, что и милицейская корочка, я надеялся, что вчитываться в текст родители не станут.

Дверь немедленно распахнулась, и женщина, которую тяжело было разглядеть в полумраке прихожей, пригласила:

– Входите.

Я не замедлил воспользоваться приглашением и шагнул через порог.

Квартира, в которой жили Барзины, была маленькой типовой «хрущевкой». Две смежные комнаты, пятиметровая кухня, малюсенький коридор, в котором человек даже моих не слишком объемных габаритов чувствовал себя, как в клетке.

Вслед за женщиной я вошел в комнату и огляделся. Так. Обстановка под названием «честная бедность». Продавленный диван с двумя облезлыми креслами, польская стенка времен развитого социализма, круглый обеденный стол посреди комнаты, покрытый толстой нитяной скатертью. Некоторым диссонансом смотрелся новый телевизор, кажется, «Шарп» с большим кинескопом. Не слишком дешевое удовольствие для двух пенсионеров. Скорее всего, подарок непутевой дочери.

Мне навстречу из-за стола с кучей старых газет поднялся человек весьма преклонного возраста. Чем-то он напомнил мне Пола Маккартни. Как и у знаменитого музыканта, у него было лицо пожилого ребенка. Знаете, есть такие лица, которые совершенно не меняются с возрастом, только покрываются морщинами. Странно, что человек с таким лицом оказался способен бросить свою дочь в беде. Впрочем, внешность обманчива, и кому это знать, как ни мне?..

– Александр, – представился он и сделал попытку протянуть мне руку. Но тут же испугался и отдернул ее назад.

– Васильевич! – внушительно дополнил из-за моей спины высокий раздражающий голос.

Женщина подошла к столу и отодвинула стул. Села и коротко велела мужу:

– Газеты убери!

Что ж, теперь понятно, кто в доме хозяин. Я знал такие семьи, где у мужчин повадка побитого испуганного пса, а женщины постоянно идут в атаку. Я уселся на другой стул и стал внимательно, не торопясь, изучать Юлину мать.

Страшная, болезненная худоба – вот первое, что бросалось в глаза постороннему человеку. Она была костлявой, как старая больная лошадь. Про таких в деревнях говорят: «Ходячая смерть».

Худоба не была следствием недоедания. Скорее всего, у нее просто нарушился обмен веществ. Большинство женщин с возрастом полнеют, но есть такие, которые едят все что угодно и при этом не поправляются. Завидовать им глупо. Моментальное сжигание калорий ведет к такому же неэстетичному внешнему виду, как и их переизбыток. Пожалуй, даже хуже. Полные люди выглядят добродушными и часто располагают к себе. Юлина мать была похожа на заостренную спицу и излучала колючие острые флюиды, насквозь протыкающие собеседника. После десяти минут общения с ней у меня мучительно разболелась голова.

Я достал диктофон и показал его хозяевам.

– Вы не возражаете, если я сделаю запись нашего разговора?

– Для чего? – насторожилась женщина.

– Чтобы не отнимать у вас лишнего времени на писанину, – холодно ответил я.

– А что, записывать обязательно?

– Обязательно. Вы свидетели и ваши показания – часть следственных материалов.

– Так мы уже были в прокуратуре! – не сдавалась Юлина мать. – Там все записали!

– Возникла необходимость уточнить некоторые детали. Впрочем, если не хотите беседовать здесь, я вызову вас повесткой.

– Надя, давай лучше здесь поговорим, – робко сунулся отец. Надежда Филипповна, а именно так ее звали, зыркнула на мужа бешеным взглядом, и он сник.

– Ладно, включайте, – согласилась хозяйка все с тем же подозрительным выражением лица.

Я пробыл в этом доме недолго, но уже хорошо понимал, почему дочь таких родителей сбежала от них при первой подвернувшейся возможности. И не судил ее.

Я включил диктофон и начал беседу.

– Меня зовут Никита Сергеевич Старыгин. Я веду дело вашей дочери, Юлии Александровны Барзиной. – И, не давая им времени, чтобы спросить, в каком качестве я веду это дело, властно велел:

– Представьтесь, пожалуйста!

– А то вы не знаете! – визгливо возмутилась женщина. Я сильно сжал руки под столом. Больше всего мне хотелось надавать ей увесистых пощечин, чтобы хоть немного сбить волну дикой агрессии, которую она излучала.

– Если вы еще раз позволите себе заговорить таким тоном, я немедленно уйду, – четко и раздельно начал я, чувствуя, как багровеют щеки от прилива крови. – Я уйду и буду присылать вам повестки в прокуратуру. И вы будете ходить ко мне, как миленькие. А если не будете, то вас будут привозить под конвоем, на глазах у соседей. Вы поняли? – спросил я с такой яростью, что сам испугался.

Но похоже, и хозяйку напугал. Она немного посверлила меня ненавидящим взглядом и ворчливо ответила:

– Барзина Надежда Филипповна.

Я требовательно посмотрел на мужчину, если его так можно назвать.

– Барзин Александр Васильевич, – торопливо сказал тот.

– Я хочу уточнить, при каких обстоятельствах ваша дочь ушла из дома и сколько она не жила здесь.

– Год не жила, – неуверенно ответил отец и перевел вопросительный взгляд на свою жену.

– Молчи! – велела та коротко и подтвердила:

– Год. А обстоятельства вы сами знаете.

Тут она вспомнила о моем обещании и быстро добавила:

– К любовнику сожительствовать переехала, гадина. Думала, на грехе счастье выстроит. Как бы не так! Бог таких, как она, при жизни в ад отправляет...

Она еще что-то говорила, но я уже не слушал. Я внимательно оглядел комнату и нашел то, что искал. В углу висела маленькая икона, бездарно намалеванная в псевдо-византийском стиле. Тонкогубый, похожий на монгола Христос гневно взирал на меня, и один глаз у него был заметно больше другого.

Что ж, с Надеждой Филипповной все понятно. Ханжа, съехавшая с катушек от долгого воздержания, перенесла всю мощь своей ненависти на молодых и красивых женщин, живущих по другим законам. В том числе и на собственную дочь. Если вам встретиться в жизни такая женщина, мой совет: бегите как можно быстрее и как можно дальше. Сумасшествие заразительно, а эти люди носят его в себе, как смертельный вирус, передающийся воздушным путем. Я больше не слушал ее разглагольствований, а просто прикидывал, как мне использовать атомную энергию, заложенную в женщине, в мирных целях. Юлиного отца я сбросил со счетов практически мгновенно. Хронический подкаблучник, который долгие годы провел в домашнем рабстве в суде непредсказуем и опасен. Поведение Надежды Филипповны, в отличие от него, можно было спрогнозировать точно. Поэтому основную ставку я сделал на нее.

Я выключил диктофон на полуслове и поднялся с места.

– В суд вас вызовут повесткой, – сухо начал я. – Если не явитесь добровольно – привезут насильно. Я не пугаю, просто предупреждаю. И еще...

Я взял с книжной полки Новый Завет с многочисленными закладками и положил перед женщиной.

– Прочитайте еще раз притчу о Христе и блуднице, – посоветовал хозяйке. – Христос ее простил. А ваша дочь себя не продавала. Она полюбила человека и ушла к нему. Это, конечно, грех, но напомню еще одно божественную заповедь. Не судите и не судимы будете. Прощайте – и будете прощены. Отпускайте грехи – и ваши будут отпущены.

Я собрал свои вещи и пошел к выходу. Женщина, сузив глаза, смотрела мне вслед.

– Вы кто? – вдруг спросила она, и я напоследок не отказал себе в удовольствии.

– Я – адвокат вашей дочери.

– Ах, адвокат, – протянула она понимающе. И со злорадным удовольствием предупредила:

– Мы вам не заплатим. Ни копейки.

– Да что вы! – рассмеялся я. – И не рассчитывал на такую любезность!

Трясущимися от ярости руками открыл дверь и с силой хлопнул ею. Спонтанно возникшая ненависть к этой пародии на женщину и верующую была совершенно незапланированной.

Я брякнулся на сидение машины и неожиданно стукнул кулаками по рулю, давая выход накопившейся агрессии. Машина обиженно рявкнула, и я опомнился. Достал сигареты, закурил, попытался успокоиться.

Самым большим достоинством Моисея я считаю то, что он передал людям десять божественных заповедей без собственных комментариев. Дословно. Иначе даже трудно предугадать, во что вылилось бы такое толкование.

Во всяком случае, не бывает худа без добра. Под впечатлением увиденного, я достал телефон и набрал номер Дэна. Он ответил хмуро:

– Ну?..

Я не рассердился.

– Дэн, я хотел извиниться за то, что утром наорал. Мир?

– Ну, ты даешь! – немного оттаял сын, но я понимал, что ему приятно примирение.

– Я тебя очень люблю, – сказал я решительно. – И хочу, чтобы ты это знал.

– Так ты меня назад не отправишь? – уточнил ребенок.

– Нет. Только если сам захочешь.

– Вау! – обрадовался Дэн. И тут же воспользовался ситуацией:

– Па, можно я сегодня с Машкой на дачу поеду? Ее предки меня пригласили.

– А по какому поводу?

– По поводу выходных...

В трубке послышалась возня, и вклинился девичий голос:

– Никита Сергеевич, это Маша. Отпустите Дэна к нам на выходные, а то я одна с тоски умру.

– Здравствуй, Маша, – напомнил я машинально.

– Ой! Здрасти...

– А родители не возражают?

– Не-а. Они у меня продвинутые.

Я вздохнул. Не хотелось выглядеть в глазах детей не продвинутым старым людоедом.

– Хорошо. Только дай мне свой номер телефона на всякий случай.

Она продиктовала и вернула трубку сыну.

– Значит, до завтра? – спросил он, не веря своему счастью.

– До завтра, – согласился я. – И чтоб не позже семи дома был. Мы, наконец, съездим за твоими вещами, или нет?

– Па, может, сам съездишь? – заканючил он.

– Ну да! Откуда я знаю, что брать? И потом, я не хочу рыться в твоих шмотках и твоем столе.

– А ты матери скажи, чтоб она сама сумку собрала!

– А может, сказать матери, чтоб она тебе заодно и памперсы поменяла?! Чтоб в семь дома был. Иначе...

Я подавился словами и переиначил угрозу:

– ...сладкого лишу. Понял?

– Понял.

– Веселись, – разрешил я и многозначительно напомнил:

– Надеюсь, ты меня не сделаешь дедом раньше времени...

– Это не входит в наши планы, – ответил снисходительно сын и дал отбой.

И на том спасибо.

Я посмотрел на часы и решил, что еще успею съездить в школу и поговорить с Юлиной классной руководительницей. Со дня окончания школы прошло три года, но для школьных учителей это не срок. Они помнят все свои выпуски, начиная с первого.

Школа располагалась недалеко от Юлиного дома, и я доехал до нее за десять минут. Погода стояла прекрасная, и во дворе школы мальчишки гоняли в футбол. Я вошел в прохладный вестибюль здания, предъявил охраннику адвокатское удостоверение, выяснил, где учительская, и поднялся на второй этаж.

По счастью я попал в краткий промежуток, когда первая смена закончилась, а вторая еще не началась. Солнечные зайчики в тихом коридоре были пока единственными пятнами на чисто вымытом паркете. Я нашел дверь с табличкой «Учительская» и постучал в нее.

– Да! – ответил женский голос.

Я приоткрыл дверь и осторожно сунулся вовнутрь.

– Добрый день. Простите, мне нужна Головлева Валентина Ивановна.

– Она вышла, – ответила мне единственная пожилая обитательница комнаты. И строго спросила:

– Вы – отец Чупанова?

– Нет-нет, – торопливо отказался я. Мне вполне хватало одного проблемного ребенка. – Мои дети у вас не учатся. Я по другому делу.

– Ну что ж, – с разочарованным вздохом сказала дама, – все равно прошу садиться.

– Спасибо.

Я присел на краешек стула и незаметно осмотрелся. Все учительские похожи друг на друга. Я имею в виду не обстановку, а некую атмосферу, которая присутствует в таких помещениях, даже если вынести из них все предметы, напоминающие об уроках и учениках.

У меня дух школы ассоциируется со строгостью, дисциплиной и справедливостью. Мне везло на педагогов. В пору моего детства мы проводили в школе куда больше времени, чем дома. И не потому, что были так сильно загружены, а потому, что нам было там интересно.

Я осторожно поерзал на жестком стуле. Почему в школе всегда такие неудобные сидения? По логике должно быть совсем наоборот. Стул подо мной скрипнул, пожилая дама оторвалась от чтения журнала и неодобрительно посмотрела в мою сторону. У меня немедленно пересохло в горле, и я ощутил себя пятиклассником в ожидании разгона.

– Простите...

Она кивнула и снова углубилась в чтение, Я поднялся и на цыпочках покинул учительскую. Подожду в коридоре.

Валентина Ивановна появилась почти через полчаса, когда у меня с непривычки затекли ноги. Если уже сейчас начала сказываться привычка к сидячему образу жизни, то что будет лет через десять? Я окликнул бывшую Юлину учительницу, и она замедлила шаги.

– Вы ко мне? – спросила она деловито.

– К вам. Только я не отец Чупанова, – сразу предупредил я вопрос. – Я по поводу Юли Барзиной. Вы ее помните?

– Юлю? – спросила она удивленно. – Конечно! Я была ее классной руководительницей. Что же мы стоим? Входите...

– Только не туда, – быстро сказал я и прикрыл дверь учительской поплотнее. – Это конфиденциальный разговор.

– Да?

Она посмотрела на меня сквозь затемненные оптические очки. Валентине Ивановне, вероятно, было не больше тридцати лет, но привычка к солидности делала ее старше. Старомодная прическа с пышным начесом, длинная юбка до середины икр, коротко остриженные ногти без следов маникюра. На пальцах ни одного кольца, в том числе обручального. Это еще ни о чем не говорило, но мне казалось, что она не замужем. Не могу объяснить почему. Просто мужская интуиция, если хотите.

И в то же время, она не излучала яростную агрессию обделенной вниманием женщины. Лицо было милым, манера говорить – доброжелательной и спокойной.

– А кто вы? – спросила она нерешительно.

Давненько не случалось мне предъявлять свое удостоверение так часто, как сегодня.

– Адвокат? – удивилась учительница, прочитав написанное. – А по какому поводу?

– Юля сейчас в тюрьме, – ответил я без прелюдий. – Где мы можем поговорить без лишних свидетелей?

Она сразу стала собранной и решительной. Сделала рукой приглашающий жест и открыта дверь пустого класса рядом с учительской.

– У нас мало времени, – предупредила она меня. – Скоро начнутся уроки.

– Хватит и десяти минут.

Я немного подумал и спросил:

– Как Юля училась?

– Хорошо, – сразу ответила Валентина Ивановна. – Она была крепкой хорошисткой.

– Значит, она была способной девочкой?

Она замялась и дипломатично ответила:

– Скорее, усидчивой...

– Понятно. Расскажите мне о ней подробней. Какой у нее был характер, какие подруги, ладила она с одноклассниками или нет, какие предметы любила больше всего...

– А за что она оказалась... там? – вдруг перебила меня учительница.

Смягчить известие было невозможно, и я прямо ответил:

– За убийство.

– Убийство!

Валентина Ивановна сорвалась с места и быстро отошла к окну. Немного постояла спиной ко мне, успокоилась и развернулась:

– А кого она....

И Валентина Ивановна запнулась, не в силах выговорить страшное слово.

– Она убила мужчину, который хотел ее бросить.

– Слава богу! – выдохнула женщина, и я невольно изумился ее облегчению.

– Не знаю почему, но я решила, что она убила свою мать, – сказала женщина виноватым тоном.

– Неправда. Вы знаете почему.

Она быстро взглянула на меня и подавленно кивнула головой.

– Вы правы. Знаю. Честно говоря, я сама иногда хотела ее убить. Есть такие женщины, которых надо лишать материнства за фарисейство и ханжество. Ее мать – из таких...

Она протерла очки и снова одела их.

– Юля была страшно забитой девочкой. Это очень опасно, когда ребенок вынужден все время подавлять свои эмоции. Он становится похож на пружину: гнешь, гнешь, а потом она вырывается из рук и снова распрямляется. Но при этом распрямляется с такой силой, что может серьезно поранить того, кто гнул. Понимаете?

Я кивнул.

– Юле запрещалось все. Иметь подруг, ходить в брюках, участвовать в школьной самодеятельности, задерживаться после уроков... Она никогда мне этого не говорила, но, по-моему, ее дома били.

– За что? – спросил я. – Ей же все запрещалось!

– Ну, повод всегда найдется. Например, за четверки... А четверок у нее было много. Я же говорю, она не была особенно одаренной девочкой, просто много и добросовестно занималась.

– А что ей еще оставалось делать? – пробормотал я себе под нос.

– Вот именно. Мало того, что она ни с кем не общалась ни в школе, ни во дворе, мать требовала, чтобы девочка носила невероятно уродливую одежду. Какие-то бесформенные платья, чуть ли не до пят, вытертые лоснящиеся юбки с жуткими свитерами... Над ней все смеялись. Дети очень жестоки в этом отношении, а Юля служила в классе объектом постоянных острот.

Она немного подумала и продолжила:

– Представьте мое изумление, когда через год после выпуска я встретила Юлю в городе и не узнала ее. Она сама подошла, поздоровалась, назвала себя, и я просто онемела. Юлька в облегающих джинсах! В фирменной майке! С хорошим макияжем, с симпатичной сумкой!

Она покачала головой.

– Что-то было не так. Сначала я за нее порадовалась, но потом она попросила меня не говорить родителям, если я их увижу, в каком виде она была. Сказала, что ей не дают нормально одеваться, а она устала быть пугалом для всех молодых людей ее возраста. С одной стороны, понятно, а с другой...

Валентина Ивановна немного замялась, но пересилила себя и откровенно спросила:

– На какие деньги она все это купила? Я спросила, работает ли она, и Юля ответила, что нет. Сказала, что готовится к поступлению в мединститут и занимается с репетитором. Вот и все. Я постеснялась устраивать ей допрос, но неприятный осадок на душе остался. Больше мы не виделись.

Я побарабанил пальцами по столу. Неприятная догадка, что и говорить. Особенно в нашем положении.

– Так вы считаете, что она... Как бы это сказать... Зарабатывала на тряпки самым простым способом?

– Это не самый простой способ, – строго поправила меня учительница и покраснела. – Это самый простой способ только для того, чтобы потерять самоуважение. Да, я опасалась, что Юля пошла неправильным путем, но точно ничего не знаю. Знаю только одно: ее мать никогда в жизни не купила бы ей такие вещи. А отец вообще не в счет. Он за всю свою семейную жизнь права голоса ни разу не имел.

Я мысленно посчитал. Выходит, что Юля начала носить хорошую одежду и пользоваться хорошей косметикой еще до встречи с Вацлавом. Сейчас ей двадцать два. С Левицким она познакомилась год назад. А со своей классной дамой встретилась три года назад. Интересно, кто тогда оплачивал модные тряпки?

– Может, у нее был парень? – предположил я. – Молодежь сейчас рано начинает зарабатывать деньги. Возможно, он ей помогал.

– Я об этом думала, – ответила Валентина Ивановна. – Понимаете, если бы речь шла не о Юле, а о другой девушке, я бы не усомнилась. Но Юля ни с кем не общалась за те годы, что была у меня на глазах. Говорю вам, она была самым забитым существом на свете. Бежала домой сразу после уроков, и не дай бог, если опоздает! Я уж не говорю о том, что никакого интереса для своих сверстников она не представляла. Не могу допустить, чтобы сразу после школы она легко познакомилась с молодым человеком и начала вести нормальную жизнь.

– А представить, что такое забитое существо сразу после школы шагнуло на панель, вы можете?

Она посмотрела на меня с изумлением.

– Вы адвокат?

– Адвокат.

– Тогда почему задаете такие очевидные вопросы? Кто же еще стоит на панели, как не несчастные забитые девочки из неблагополучных семей? А Юля из такой семьи, хотя родители не алкоголики и не наркоманы. На улицу попадают девчонки, которые никому не нужны. Прежде всего своим близким. Поэтому я так и подумала.

Она немного помолчала й объяснила:

– Поймите, я не осуждаю. Просто мне ее жаль.

Я принял информацию к сведению.

– Скажите, а подруг Юли вы не знаете?

– Школьных у нее не было, – решительно ответила Головлева. –- Может, во дворе.... Хотя сомневаюсь.

Она посмотрела на часы и встала.

– Извините, через три минуты звонок. Мне пора.

– Спасибо вам за разговор, – ответил я и тоже поднялся. – Вы придете в суд, если мне понадобится ваша помощь?

– Конечно! – не раздумывая, ответила учительница. Подошла к двери и снова повернулась ко мне.

– Ее кто-нибудь навещает?

– Нет.

– Так я и думала, – тихо сказала Валентина Ивановна. Снова посмотрела на меня и спросила:

– А мне разрешат ее навестить?

– Думаю, да, – осторожно ответил я.

– А посылку как передать?

Зазвенел звонок. Я достал свою визитку с номерами телефонов и протянул Головлевой.

– Позвоните мне домой. Я вам все подробно объясню.

– Спасибо.

– Это вам спасибо.

Она взяла визитку, еще раз кивнула мне на прощанье и вышла из класса. Я пошел вслед за ней.

Небольшая передышка между сменами кончилась. Старая школа снова наполнилась визгом, криками, беготней, шумом, гамом... По коридору носились наперегонки мальчишки, девчонки сидели на подоконниках и судачили о своем, о девичьем. Я с любопытством оглядел нынешних тинейджеров.

Они совсем не похожи на моих одноклассников. Дело даже не в том, что исчезла из обихода старая добрая школьная форма. (Хотя мне очень жаль, что она исчезла.) У них были другие лица. Не детские. И разговоры, обрывки которых я невольно слышал, совершенно не походили на наши.

Что ж, всякое предыдущее поколение, как правило, недовольно последующим. Очевидно, с этого начинается старение, а совсем не с лысины, как считает Дэн. Вообще-то, для него старость автоматически наступает после тридцати пяти, но окончательным ее показателем, сын считает плешь на голове. Почему – не знаю. Темна вода во облацех.

Я посмотрел на часы. Еще вполне можно съездить к приятельнице Юли, которую она приобрела на работе. Медсестра Верочка. Заодно посмотрю на знаменитый медицинский кабинет Левицкого.

Кабинет экстрассенса находился недалеко от станции метро «Кунцевская». От метро к старому трехэтажному зданию вела тропинка среди буйных зеленых зарослей.

Я люблю этот район. Люблю за множество парков и сквериков, да то, что там еще сохраняется некоторое подобие воздуха, за то, что рядом река и пляж, а совсем недалеко – зеленые массивы леса. Когда я покупал квартиру для бывшей жены и сына, то специально оговорил в агентстве район Крылатского. И это была чуть ли ни единственная моя инициатива, которую Алла одобрила.

Итак, первый этаж здания украшала вывеска: медицинский центр «Астрал». Я немного полюбовался на светоотражающую пленку рекламного щита перед входом с прейскурантом цен и услуг. Что ж, совсем не плохо. Тут тебе и лечебная косметология, и пластическая хирургия, и массаж, и солярий, и парикмахерская, и кафе-бар с диетическим меню. Но, как говорится, лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать. Поэтому я открыт дверь с тонированными стеклами и вошел в холл.

Ремонт в центре был сделан солидный. Холл, выдержанный в холодных светлых тонах, поражал воображение огромными кожаными диванами, прозрачными пластиковыми столиками и необъятным аквариумом, который опоясывал всю стену по периметру. Несколько минут я молча хлопал глазами, потом немного освоился, осмелел и огляделся. Справа от входа за невысокой стойкой сидела симпатичная барышня лет, примерно, тридцати. Видимо, я был не первым посетителем, который терял челюсть от изумления. Поэтому она терпеливо ждала, когда я приду в себя и стану пригоден для общения.

– Здравствуйте! – радостно сказал я.

– Добрый день! – откликнулась барышня с еще большим энтузиазмом.

– Простите, мне нужна...

Я сверился с бумажкой.

– Вера Астратянц.

– А-а-а....

Энтузиазма в голосе барышни стало заметно меньше.

– Это в кабинет Левицкого.

– А где он?

– Прямо по коридору, – уже совсем сухо сказала девушка. И нетерпеливо добавила:

– Там табличка висит.

– Спасибо, – поблагодарил я, но она не ответила.

Недоумевая, я побрел по коридору. Почему девушка потеряла ко мне всякий интерес? Я вполне мог быть клиентом, пришедшим на укол. Кстати, об уколах. Недавно Дэн продемонстрировал мне римейк старой школьной песенки моего детства. Для тех, кто помнит: «На прививку, первый класс! Вы слыхали? Это нас!»

В современном варианте римейк назывался скромно: «Песенка начинающего наркомана». Циничное поколение пепси обыграло текст, который, надо признаться, дал повод к двусмысленности:

Я валялся на полу и корчился от смеха. Особенно в том месте, где Дэн изображал ломку юного наркомана:

В общем, сначала я немного порыдал от смеха, потом вытер слезы и педагогично заявил, что это самая большая пошлость, какую я только слышал. Дэн обиделся и не разговаривал со мной весь вечер, предварительно обозвав ханжой. Может, он и прав. Не знаю, хорошо или плохо, что юное поколение изучает культурное наследие по таким игривым перепевам. Помню, как-то на Горбушке мое внимание привлек текст, написанный от руки предприимчивым продавцом. Не знаю, о какой нетленке шла речь, но пояснение гласило: «Перевод Гоблина. С особым цинизмом».

А? Как вам нравится?

Тут я добрел до нужной двери с табличкой: «Кабинет нетрадиционной медицины В.В. Левицкого».

Немного постоял, рассматривая дверь, и осторожно поскребся в нее. Никто не ответил. Я толкнул дверь, и она медленно распахнулась. Я заглянул внутрь.

В комнате было пусто. Большая приемная обставлена типовой мебелью, похожей на ту, что стояла в фонде «Целитель». Стандартные шкафы из прессовки, пара кресел, диван и письменный стол. Еще одна дверь вела из приемной в смежную комнату. Очевидно, именно там Левицкий производил свои пассы над личиками клиенток.

Я вошел и огляделся. На вешалке, слева от входа, висел кожаный женский плащ и сумочка. Ничего себе беспечность!

Из соседней комнаты послышался приглушенный взрыв смеха. Я подошел к двери и распахнул ее.

Две барышни испуганно ойкнули от неожиданности. На одной из них был белый халат, и я догадался, что это и есть медсестра Вера. Вторая щеголяла в стильном брючном костюме. Очевидно, ненадежная секретарша, которой все до лампочки, поскольку она замуж выходит.

– Вам кого? – проявила запоздалую бдительность секретарша.

– Добрый день, девушки, – поздоровался я, на ходу пытаясь оценить внешность каждой. – Мне нужна Вера Астратянц.

– Это я, – испуганно сказала барышня в белом халате. Я поздравил себя с проницательностью.

– А вы кто? – напористо пошла в атаку секретарша. По-моему, Юля говорила, что ее зовут Мила.

– Меня зовут Никита Сергеевич, – представился я и сделал паузу.

– Ой, как Хрущева! – воскликнула Вера.

Я улыбнулся девичьему энтузиазму и продолжал:

– Я – адвокат Юли Барзиной.

Теперь на меня с жадным любопытством таращились обе барышни. Вера была приятной пухленькой брюнеткой с яркой внешностью восточного типа. Иссиня-черные волосы заплетены в толстую косу. Ярко-карие глаза не украшены никакой косметикой. Немного портил лицо большой толстый нос, выдававший армянскую кровь. Но вообще, девушка производила приятное впечатление своей доброжелательностью.

Вторая барышня, предположительно Мила, была ярко выраженной стервой. Хотя и привлекательной стервой, надо отдать должное. Волосы с хорошей модельной стрижкой выкрашены в пепельно-русый цвет и оттенены прядками. Очень светлые голубые глаза ярко подчеркивались пудрой цвета загара. Выглядело это сочетание на редкость эффектно, и барышня была в курсе. Красивый, тщательно накрашенный рот с пухлыми аппетитными губками. Хорошая фигура. Стильный костюм с модной вертикальной полоской. Все это вместе взятое, очевидно, и придавало девице такую уверенность в себе, которая просто сбивала с ног всех входящих.

– Как там Юля? – неуверенно спросила меня Вера и почему-то покраснела. Неужели стесняется подругу потому, что та попала в тюрьму?

– Там не курорт, – ответил я коротко.

– А как она думала? – сердито буркнула Мила. – Натворила дел, а мы теперь без работы и без денег остались! Дура!

– А вы – Мила? – на всякий случай уточнил я.

– Людмила, – строго поправила барышня, но потом махнула рукой. – А, ладно... Все Милой называют, и вы называйте.

– Спасибо. А почему вы говорите, что Юля вас без работы оставила? – заинтересовался я. – Вон у вас какой прейскурант услуг!

– Так это не у нас! – назидательно сказала Мила, широко раскрыв и без того большие глаза. – Это у клиники «Астрал» прейскурант! А мы только на Вацлаве и держались.

– Мы тут всего две комнаты арендуем, – тихо объяснила Вера. – Раньше клинике было выгодно, что к нам клиенты валом валят. Идут к нам, а по дороге то на массаж к ним заглянут, то в солярий, то на эпиляцию, то в баре посидят... И за аренду мы много платили... И ремонт здесь сделали.

– А сейчас? – спросил я.

Вера вздохнула:

– Месяц дорабатываем – и закрываемся. Хотя чего тут дорабатывать. Ни одного человека нет.

– Понятно.

Я задумался. Криштопа был прав. После смерти Левицкого медицинский кабинет ничего не стоил.

– А вы зачем пришли? – робко поинтересовалась медсестра.

– Мне нужно поговорить с вами, – сказал я. И поскольку секретарша не приподнялась со стула, внушительно добавил.

– Наедине.

Мила, наконец, осознала, что ее присутствие нам мешает, недовольно поджала губы и величественно удалилась. Я огляделся, прикидывая, куда сесть.

– Да вы садитесь, куда удобно, – предложила Вера. – Хотите чаю?

– Нет, спасибо, – отказался я.

Кабинет Левицкого меньше всего напоминал медицинский. Скорее, это был кабинет психоаналитика, совмещенный с жилой комнатой. Вдоль стен стояли книжные шкафы, у окна, завешенного светлым тюлем и черными бархатными шторами, – широкая тахта. Два кресла, круглый журнальный стол, ковер на полу... Очевидно, пациентки должны были чувствовать себя у доктора, как дома. Я невольно покосился на тахту. Что ж, учитывая пристрастия экстрассенса, она казалась достаточно удобной.

Я сел в одно из мягких кресел и достал сигареты.

– Вы не против, если я закурю?

– Вообще-то, у нас не курят, – нерешительно сказала Вера. Подумала и добавила:

– Да какая сейчас разница! Курите.

И принесла мне маленькое фарфоровое блюдечко для пепла.

– Скажите, – спросила вдруг Вера, – меня на суд вызовут?

– А вы этого боитесь?

Она немного замялась.

– Да нет, не боюсь. Только у меня к вам просьба.

– Слушаю.

– Не присылайте повестку на домашний адрес, а то у меня родители строгие. Могут не пустить. И ругаться будут. Пришлите лучше Милке.

– А как же ее жених? – напомнил я с улыбкой.

Вера снисходительно присвистнула.

– Да он у нее по струнке ходит! Она ему только команды раздает: «Валерик, налево, Валерик, направо...» Он и не пикнет!

– Железная девушка, – заметил я.

– Милка? Еще бы!

Вера в нерешительности посмотрела на меня. Она явно прикидывала, стоит мне что-то сообщать или не стоит. Я не помогал ей с выбором, положившись на легкость девичьего языка. И не ошибся.

Девочка хихикнула и выжидательно посмотрела на меня. Я с интересом поднял брови и улыбнулся, приглашая поделиться.

– Вы знаете, – сказала Вера. – Он ведь за Милкой так ухлестывал!

– Вацлав?

– Ну да!

Поистине, козел в огороде.

– Как он только к ней не подъезжал! Сначала, как водится, конфеты и духи.

– Так...

– Потом начал подъезжать с подарками подороже. Цепочки там, колечки....

– А она?

– А Милка не дура. Прекрасно понимала, что эти игры ни к чему серьезному не приведут. К тому же постоянный пример перед глазами.

Вера споткнулась и замолчала.

– Вы о Марине Анатольевне?

– О ней, – неохотно подтвердила девушка. – Вроде законная жена, а оскорбления терпела, как любовница. Про то, что он с Юлькой открыто жил, я уже не говорю. Про тех баб, к которым сам ездил, тоже. Так он и здесь пасся, как на пастбище! Через одну любовницы ходили.

Она искоса посмотрела на меня и смущенно добавила:

– Мы с Милкой, как услышим, что замок защелкнули, так подальше отсюда катимся. А то слушать неудобно.

Я стряхнул пепел. Ай да Вацлав, ай да сукин сын! С другой стороны, такой потенции можно только позавидовать. Какого он года? Кажется, сорок шестого? М-да...

– Верочка, а Юля как реагировала на его женщин?

Вера пожала плечами.

– Бесилась, конечно... Только что она могла? Ей и податься-то было некуда. Родители у нее...

– Я знаю, – прервал я. На душе снова стало мерзко при воспоминании о семействе Барзиных.

– Ну вот. Идти ей некуда, на другую работу устроиться тоже проблема. У Юльки ведь никакого образования, кроме школы...

– Верочка, а она не собиралась поступать?

Вера задумчиво шмыгнула носом.

– Вроде собиралась. Она говорила, что в Мединститут документы подавала, но не прошла. А потом – не знаю. Мы с ней уже здесь познакомились. Я с самого начала пришла, два года назад. А Юлька – чуть больше года проработала.

Я вспомнил разговор с Юлиной учительницей и спросил:

– Вы не знаете, у Юли до встречи с Вацлавом парня не было?

– Не знаю, – сразу ответила девушка. – Юлька скрытная была. Рассказывала только то, что утаить никак нельзя было.

– А с женой Левицкого у нее конфликтов не было?

Вера рассмеялась.

– Да что вы! Марина Анатольевна себе такого никогда не позволяла!

– Чего «такого»?

– Такого непроизводительного расхода, – пояснила Вера. – Ей, по большому счету, на все наплевать, кроме денег. Она и всех его любовниц здесь терпела. И не только терпела, еще и улыбалась им, в гости ездила...

Я удивился.

– Вацлав ездил в гости вместе с женой?

– Иногда – с женой, иногда – с Юлькой. Он, вообще, делал только то, что хотел. Как Марине удалось заставить его работать – уму непостижимо. Вацлав был абсолютно неуправляем.

– А какие отношения у них были с Юлей в последнее время?

– Нормальные, – ответила Вера, не задумываясь. – Хотя, я не понимаю, как она почти год возле него продержалась? Он ведь ничего не скрывал. Как таскался по бабам раньше, так и продолжал таскаться.

– Почему же Юля терпела?

– Сначала не хотела этого замечать, потом, наверное, надеялась, что перебесится... А потом... Идти ей было некуда.

Я приехал домой совершенно измотанный не столько физически, сколько морально. Мои сегодняшние собеседники были людьми полярными, но всем им удалось одно: выбить меня из привычной колеи. Я пожалел, что сына нет дома. По крайней мере, при нем я не чувствовал себя таким подавленным.

Я включил чайник, вымыл руки и, не переодеваясь, уселся за высокую барную стойку. Да, как, оказывается, сложно живут люди. На фоне таких испанских страстей моя личная неустроенность кажется просто смешной.

Зазвонил мобильник. Я посмотрел на определитель номера. Как интересно!

Включил аппарат и деловито произнес:

– Слушаю, Марина Анатольевна.

– Я здесь рядом, – сразу перешла к делу мадам начальник. – Можно мне зайти на минуту?

– Конечно, – коротко ответил я. – Номер квартиры помните?

– Помню.

– Я открою вам подъезд и предупрежу охранника.

– Хорошо, – сказала она и отсоединилась.

Звонок раздался через пять минут. Я открыл дверь и посторонился, пропуская гостью.

Левицкая вошла в коридор, бросила на пол большую спортивную сумку и повернулась лицом к большому зеркальному шкафу, куда я вешал верхнюю одежду. Несколько секунд внимательно изучала свое отражение, поворачивала голову то в одну, то в другую сторону. Наконец, соблаговолила заметить хозяина квартиры и поздоровалась.

– Еще раз здравствуйте, – ответил я.

– Можно войти?

– Вы уже вошли, – не удержался я от колкости. Пересилил себя и поправился:

– Входите, пожалуйста.

Она стащила с себя кожаную куртку и подала ее мне так обыденно, словно я был гардеробщиком. Что называется, не глядя. Я стиснул зубы и повесил куртку в шкаф. Спокойно, уговаривал я себя, не злись. Она может передумать и не дать денег, а Юлька в тюрьме мается.

Марина Анатольевна подняла с пола спортивную сумку и так же небрежно протянула ее мне.

– Что это? – резко спросил я, не дотрагиваясь до ручек.

– Деньги, – равнодушно ответила Левицкая. – Ровно пятьсот тысяч.

Я принял сумку с некоторой осторожностью. Не то чтобы меня поразила сумма. Доводилось держать в руках деньги и покрупнее. Но все равно, размер и объем впечатляли.

Я расстегнул молнию и поворошил аккуратные пачки по пятьсот и тысяче рублей.

– Будете считать? – спросила Левицкая.

– Не буду, – отказался я. – Пересчитают в кассе суда.

– Ну и правильно, – одобрила нанимательница. – Чего время зря тратить? Мне в банке все точно посчитали.

Я взял сумку и отнес ее в свою спальню. В сейф такое количество денег не поместится, и я боялся, что Дэн на них наткнется. Не потому, что не доверял сыну. Просто не хотел его посвящать в денежные дела.

Я засунул сумку под кровать и тщательно расправил покрывало. Полюбовался со стороны и вернулся назад.

Марина Анатольевна бесцельно кружила по комнате. От нее колючими волнами исходили беспокойные флюиды человека, который никак не может найти себе место. Увидев меня, она остановилась и вымученно улыбнулась. Я внимательно оглядел ее с головы до ног.

Сегодня мадам начальник была одета совсем по-другому, чем в прошлый раз. Никаких элегантных линий и изящных деталей. Обувь она, разумеется, не сняла, и я с неодобрением покосился на тяжелые полувоенные ботинки со шнуровкой, какие носят американские десантники в крутых боевиках. Выше – сильно облегающие джинсы черного цвета, перечеркнутые несметным количеством серебряных молний. Насколько я помню, Дэн считает это модным.

Такой же серебристый ремень на поясе, затянутый так, что талия грозила переломиться. Черный свитер с круглой, низко вырезанной горловиной. Излишне говорить, что и он облегал ее, как перчатка. Значит, сегодня мы играем в женщину вамп. Этот стиль нравился мне меньше прошлого, но были и положительные моменты. К примеру, свитер четко обрисовывал красивую форму груди, которая, как не трудно было заметить, не поддерживалась бюстом. Да и ноги не оставляли желать ничего лучшего: не худые, не толстые, а то, что называется стройные.

– Ну? – спросила она вызывающе.

– Что, ну? – не понял я. Вру, сделал вид, что не понял.

– Нравлюсь?

– Нет, – ответил я, не успев подумать.

Левицкая опешила. Я приложил руку ко лбу и тихо рассмеялся. Уж очень растерянным было ее лицо.

– Извините меня. Я хотел сказать, что тот костюм, в котором вы были в прошлый раз, произвел на меня большее впечатление.

Она медленно кивнула. Лицо осталось озадаченным, но глаза уже начали сверлить меня, выискивая мысли, непроизнесенные вслух.

– Вы консерватор? – спросила она.

– В какой-то мере. Когда имеешь взрослого сына, то практически перестаешь удивляться молодежной моде.

Левицкая окончательно пришла в себя. Она сменила выражение лица на заинтересованное и подошла ближе.

– У вас взрослый сын?

От нее слабо пахло мускусом. Не знаю, почему я решил, что это мускус, но пряный, настойчивый запах сильно раздражал обоняние. Я осторожно обошел даму и направился в кухонный отсек. Прежде чем ответить, включил чайник и достал заварку.

– Ему почти двадцать, – сказал я коротко.

– Ого!

Левицкая снова переместилась ближе ко мне. Почему-то меня раздражала ее близость. Возможно, во всем был виноват непривычный аромат, который она выбрала в дополнение к своей сегодняшней одежде. А может я, как старая дева, инстинктивно избегал близкого присутствия человека противоположного пола? У меня есть определенные комплексы, а эту барышню я видел третий раз в жизни. И она мне не понравилась с первого взгляда.

«А со второго понравилась», – бестактно напомнила совесть. «Заткнись!» – шикнул я на нее. Я не хотел в этом признаваться. Даже себе.

– Сын живет с вами? – спросила моя нанимательница, и я увидел краем глаза, что она взялась перемывать посуду в раковине. Наверное, надо было ее остановить, но я не стал этого делать. Приятно следить за движением женских рук. Уютные домашние хлопоты немного уравновешивали раздражение от ее вызывающе-сексуального вида.

– Он живет со своей матерью, – ответил я и взял посудное полотенце. – Но в последнее время – у меня.

– Понятно.

Левицкая огляделась.

– Вы нас познакомите?

– В другой раз. Сегодня он уехал на дачу к своей девушке.

Мадам начальник подняла бровь.

– И вы его отпустили?

– Да, – сказал я с раздражением. – А в чем дело?

Она пожала плечами.

– Просто вы не похожи на продвинутого современного отца.

– А на кого я похож?

Я отложил полотенце и уставился на нее. Если Марина Анатольевна скажет мне гадость, я не выдержу и скажу ей, на кого она похожа в этих тряпках. Так мы стояли несколько минут и таращились друг на друга.

Потом она опустила голову и, не ответив, отошла к дивану.

Я вытер оставшиеся чашки и аккуратно повесил полотенце на крючок. Господи, что со мной? Никогда в жизни не встречал женщину, которая могла так меня разозлить двумя-тремя словами! А может, я просто устал? В любом случае, нужно держать себя в руках.

Я заварил чай и принялся загружать поднос чайной посудой. Левицкая смотрела телевизор, или делала вид, что смотрела. Помощь, во всяком случае, не предложила. И очень хорошо.

Я перенес все на журнальный столик перед экраном и разлил чай. Несколько минут мы молча сидели перед дымящимися чашками и ждали, кто нарушит молчание. В этот момент мне хотелось, чтобы гостья поскорее ушла. Я давно уже отвык от раздражителя в собственном доме. Особенно такого сильного.

Наконец, она соблаговолила заметить:

– У вас красивая посуда.

Мне была протянута трубка мира, и я не имел права заявить, что некурящий.

– Да. Я купил сервиз в Лондоне.

– Он расписан вручную, – заметила Левицкая и покрутила чашку на блюдце:

– Тонкая работа.

Я кивнул. Мне этот сервиз тоже нравился. Чего я органически не выносил, так это аляпистую разноцветную «Мадонну», которая служила показателем благосостояния в восьмидесятых. Сервиз, который я привез для собственного удовольствия, не имел с ней ничего общего. Тоненький, как бумага, фарфор, расписанный видами сельской Англии. Краски были пастельные, нежные и настолько прозрачные, что почти терялись в ярком свете. Пейзаж на чашечках ни разу не повторялся.

Помню, как долго я рассматривал его в магазинчике на Беркли-сквер, где продавали старинные вещи. Сервиз стоил целое состояние, и я несколько раз уходил, разумно решая, что это слишком дорого. Но перед отъездом, как безумный, бегом ринулся в знакомый магазин, опасаясь только одного. Что сервиз продан.

– А чем занимается ваш сын?

– Пока учится. В Плехановке, на экономическом.

Она с уважением наклонила голову.

– Молодец! Сам поступил или помогали?

– Или, – со вздохом признался я. – Он учится на платном. Там из вступительных экзаменов – одно собеседование.

В глазах гостьи заплясали чертики:

– А почему не на юридическом? Платном, я имею в виду?

– Чтоб перед коллегами краснеть не пришлось, – откровенно высказался я.

Левицкая расхохоталась. Я улыбался несколько вымученно. Ей легко смеяться. Чужие дети – чужие проблемы.

– А сам-то он куда хотел?

– В премьер-министры, – угрюмо ответил я. – Только с условием, что работать будет заместитель.

– Такой ленивый?

– Фантастически!

Тут я заметил, что увлекся и слишком разоткровенничался. Но гостью уже было не остановить.

– А ваша жена? Чем она занимается?

– Алена? Она работает в юридической консультации.

Я решил не говорить, что она работает там секретарем, но почему-то сказал. К моему удивлению насмешек не последовало.

– Наверное ей трудно было совмещать учебу с домашним хозяйством, – сочувственно сказала Левицкая.

– Наверное трудно, – согласился я. – Однако тысячи женщин это делают. И потом, какой бы я ни был плохой, я ей помогал.

– Поддерживали морально? – спросила она насмешливо.

Я молча посмотрел барышне в глаза. Кажется, я начинал что-то понимать. Похоже, что госпожа Левицкая, женщина-танк, российский вариант супервумен, просто нервничает. И нервничает настолько сильно, что маскирует это легким хамством. Не лучший способ скрыть свое смущение, согласен. Но каждый защищается как умеет. Особенно в молодости.

Неожиданно мне стало очень легко. Я откинулся на спинку дивана и впервые за весь день по-настоящему расслабился. Ход моих логических рассуждений легко продолжить. Если она нервничает в моем присутствии, значит, я ей не безразличен. А если я ей не безразличен, то есть два варианта. Либо я ее раздражаю, либо...

Эту мысль я запретил себе додумывать. Почему? Потому, что она мне понравилась. Мысль, я имею в виду.

– Простите меня, – вдруг тихо сказала Левицкая.

– Не стоит.

– Стоит. Я веду себя отвратительно.

Я рассмеялся и пожал плечами:

– В вашем возрасте свойственно эпатировать публику.

Она слегка усмехнулась мне в ответ и допила остывший чай.

– Еще?

– Да, спасибо, – кротко ответила Марина Анатольевна как примерная пай-девочка.

– У вас есть хобби? – спросил я почти с родительской интонацией, наливая чай.

Она захлопала ресницами:

– Хобби?..

– Ну, да. Мы с Дэном... Это моего сына так зовут. Вообще-то, он Денис, но так короче... Так вот, мы с ним поспорили. Он говорит, что его поколение хобби не имеет. Это правда?

– Не знаю.

Левицкая растерялась. Когда с ее лица сползала привычная ехидная гримаса, оно становилось очень-очень милым.

– Вы имеете в виду марки, спички, открытки?..

– Да что угодно! Я имею в виду какое-нибудь более или менее интеллектуальное развлечение.

– Я учу испанский язык, – заявила моя нанимательница.

– Браво!

Я был ошеломлен.

– А почему, испанский?

– Потому что хочу прочесть Лорку в оригинале.

Я кивнул и промолчал из вежливости.

– Я знаю, о чем вы думаете.

Она сказала это так горячо, что я сразу вспомнил интонации сына, когда он начинал отстаивать свои взгляды на жизнь.

– Вы думаете, что нет поэтов, кроме Пушкина, и зачем нужно читать чужие стихи, когда есть свои собственные. В сто раз гениальнее.

– Ну, в чем-то вы правы, – снисходительно согласился я. – С большой натяжкой. Я действительно считаю, что прежде всего нужно хорошо знать свою собственную культуру, а уж потом – все остальное.

– Вот как!

Марина посмотрела мне прямо в глаза. Она изо всех сил сдерживала рвущееся наружу торжество, и я понял, что попался.

– Скажите, – начала она вкрадчиво. – Зачем вы ездили в Лондон?

– В отпуск, – ответил я, не раздумывая.

– А почему вы проводите отпуск в чужой стране? Вы, что, так хорошо знаете Россию? Вы были во всех ее городах, областных центрах, селах и деревнях? Ладно, не будем о России, она большая. Вы Москву хорошо знаете?

– Не очень, – сознался я.

– Тогда почему вы поехали в чужую столицу чужой страны, вместо того чтобы изучать свою собственную?!

– Это совсем другое, – попробовал выкрутиться я, но чувствовал, что позиции у меня слабые. – Это вопрос географии и архитектуры...

– Ах, географии!..

Она резко развернулась ко мне всем корпусом, и одна нога в военном ботинке оказалась на диване. Я содрогнулся, но она ничего не заметила, поглощенная моим добиванием.

– Ладно. Не будем о географии. Хотя можно заметить в скобках, что архитектура тоже часть культуры. Поговорим о музыке.

Я задрал обе ладони вверх, сдаваясь.

– Вы хорошо знаете русскую классическую музыку?

– Марина Анатольевна!

– Скрябина, Лядова, Танеева, Глазунова, Мусоргского? А сколько опер у Петра Ильича Чайковского, вы знаете? Помимо общеизвестных?

– Был не прав!

– А современных российских композиторов вы слушаете? Шнитке, например? Гениальный мастер! Что из его симфонической музыки вам нравится больше всего?

– Пощадите!

– Что-то я в вашей коллекции дисков не заметила ни одного имени соотечественника, – уже смягчаясь, закончила победительница. – Про джаз умолчу из жалости.

– Был не прав! – снова признал я безоговорочно. – Сморозил глупость. Простите.

Она торжествующе шмыгнула носом и громко отхлебнула из чашки. Расслабилась; значит.

– То, что Пушкин – гений, понятно и без нас. Настолько понятно, что даже говорить об этом уже неприлично. И я, представьте, знаю его наизусть. Практически всего.

– Да? – удивился я.

– Да! А вы думали, я читала одного Вудхауза?

Она подняла и предъявила мою книжку с закладкой, как последнюю улику.

Я сконфуженно почесал кончик носа и объявил:

– На обе лопатки. Нокаут... А вы молодец! – продолжил я, с одобрением разглядывая свою визави. – С такой хваткой вам надо было идти на юридический. Из вас бы вышел отличный прокурор. Или отличный адвокат.

– А что, их в вашем рэкете не хватает?

– Я сказал, отличный, – напомнил я. – Их всегда не хватает. Кстати, о рэкете. Я сегодня заезжал по своим адвокатским делам в ваш медицинский кабинет. Вы его закрываете?

Она пожала плечами.

– Естественно! Кому он нужен без Вацлава?

– А передача?

– То же самое.

– Значит, фонд тоже закроете?

Она немного помолчала, хмуря брови. У нее были прелестные брови «домиком». Не знаю, природное везение или достижение современных методов коррекции.

– С фондом пока неясно, – неохотно ответила она. – Возможно, продадимся подороже, возможно, будем сотрудничать с другой коммерческой структурой... От налогов уходить всем нужно. Посмотрю. Не решила пока.

Я немного помолчал, любуясь ее деловой хваткой. Что ни говори, люблю стервозных дам!

Поймите правильно. Под словом «стервозные» я разумею вовсе не скандальных истеричек. Совсем наоборот. Я имею в виду женщин, которые знают, чего хотят, и умеют этого добиваться. Таких, как Марина Анатольевна.

– Вы теперь состоятельная женщина и можете сами выбирать себе занятие, – заметил я. – Чего вы хотите?

Она приоткрыла рот и тут же себя одернула. Недоверчиво поиграла бровями, потом просветлела и ответила:

– Выучить испанский!

Ясно. Круг замкнулся.

– Давайте не будем о делах, – предложила Левицкая. – Мне это днем надоедает. У вас что есть из высокоградусного?

– Что? – не понял я.

– Я спросила, что у вас имеется в наличии из спиртных напитков? – перевела вопрос гостья. – Что-нибудь имеется, я надеюсь?

Я встал с дивана и в некоторой растерянности отошел к холодильнику. Насколько я помню, там оставалось полбутылки вина с того вечера, когда у меня было свидание с дамой. Господи, когда же это было? Я посчитал и испугался. Наверное, мой ребенок прав. Я старик. Только старики умеют так долго обходится безо всякой личной жизни.

Я открыл холодильник и вытащил бутылку. Посмотрел на свет. Да, не густо.

– Вот, – сказал я стыдливо и подал бутылку даме. Левицкая прищелкнула языком. Не знаю, что она хотела этим сказать. Лично я воспринял этот звук, как неодобрительный.

– Давайте сбегаю в магазин, – заволновался я. – Извините меня, я не думал...

– Сядьте, – спокойно прервала меня мадам начальник. – Я не алкоголичка, но дома всегда держу бутылку хорошего вина. На экстренный случай.

Немного посверлила меня строгим взглядом и внезапно смилостивилась:

– Не надо сейчас никуда бегать. Этого достаточно.

Я присел на край дивана покорно, как Бобик. Не могу сказать, что меня радует, когда женщина перехватывает инициативу, но сегодня я так морально выдохся, что готов был сдать позиции кому угодно. До определенного рубежа, если вы меня понимаете.

Левицкая прочитала этикетку и недоуменно подняла брови.

– Это покупали вы?

Я кивнул и замер в предчувствии следующего разноса.

– Совсем неплохо, – похвалила она внезапно, и я расцвел, как ученик, ожидавший вызова родителей, а вместо этого получивший пятерку.

– Я не разбираюсь в винах.

– Тогда принесите бокалы.

Я вернулся на кухню и выбрал два изумительных венецианских бокала на тонких длинных ножках. Ситуация начинала меня волновать. Мне уже не хотелось, чтобы гостья меня покинула. Хотя, надо признаться, стремительное сближение тоже не входило в мои планы. В чем-чем, а в таких делах я – консерватор в квадрате. Даже в кубе. Мне нужно какое-то время, чтобы привыкнуть к женщине, прежде чем захотеть ее. Во всяком случае, так я думал раньше, но не особенно трусил. Я считал, что сумею удержать ситуацию в тех границах, которые сам определю.

«А бокалы выбрал парадные», – ехидно подколола совесть. Я снова шикнул на нее и вернулся к столу.

– Какая красота!

Левицкая взяла бокал за узкую ножку и подняла к свету. Узорное стекло сверкнуло бриллиантовой радугой.

Она поставила бокалы на стол и осторожно, не взбалтывая осадок, разлила вино.

И тут я осмелился проявить инициативу. Решительно встал, подошел к выключателям и пощелкал ими. Яркий верхний свет погас. Взамен вспыхнула декоративная колона за телевизором и засыпала комнату разноцветными маленькими пятнами.

«Что ты делаешь!» – последний раз отчаянно воззвало ко мне благоразумие и утонуло, не успев договорить. Но я все еще был уверен, что держу ситуацию под контролем.

Смейтесь, дамы! Вы имеете на это полное право!

На всякий случай я немного постоял на месте. Мои инициативы так часто бывали наказуемы, что я ожидал недовольного восклицания. Но его не последовало. Я опустил руку и оглянулся на гостью.

– Ну, что же вы? Возвращайтесь!

Не знаю, почему меня так зацепило это слово. Не то, чтобы мне его не говорили раньше. Но ни в чьем исполнении оно так не будоражило душу, как в устах двадцатипятилетней девочки с недоверчивыми старческими глазами.

Я вернулся и сел на диван. В горле пересохло. Гостья протянула мне бокал, и я нечаянно коснулся ее пальцев.

– Давайте выпьем без тоста, – предложила она.

– Так пьют только за покойников.

– Да?

Левицкая немного подумала и предложила:

– Тогда давайте так. Каждый задумает про себя то, за что хочет выпить. Я выпью, чтоб сбылось ваше желание, а вы – мое. Да?

– Да! – хрипло ответил я.

Марина поднесла свой бокал к моему. В слабом свете разноцветных ламп она стала выглядеть старше.

– Подождите, еще не загадала.

Со мной было проще. Желание пришло само собой, но я сильно сомневался в его выполнении.

Наконец, она кивнула и легко дотронулась своим бокалом до моего. Тонко запело кружевное венецианское стекло. Я поднес бокал ко рту и сделал маленький глоток.

Вино обожгло душу холодным пламенем. Я осторожно поставил бокал на столик и откинулся на диванную спинку. Во рту запахло виноградом, по жилам заструился горячий и чистый сок. Мне стало так хорошо, как будто я после долгого трудного путешествия, наконец, вернулся домой.

– Почитайте мне что-нибудь, – попросил я гостью.

– Что?

– Не знаю, что угодно. Лорку.

Вообще, я не люблю, когда стихи читают дилетанты. Но сейчас готов был принять любое, самое примитивное исполнение. Я не сомневался, что Марина выберет что-нибудь из любовной лирики. Но она снова меня удивила.

Она читала, почти не изменяя интонацию. Но в монотонности ее голоса была своя прелесть. Она будто давала мне самому возможность придумать, как расцветить красками строгую форму рисунка. Кордова... Удивительно красивое название... Почему я так мало знаю об Испании?

В отпуск я теперь поеду в Испанию. И не в Мадрид. И даже не в Севилью. Поеду в город с таким потрясающим названием: Кордова. И возможно, поеду не один.

– В каком году он умер? – спросил я, не открывая глаз, когда она умолкла.

– Его расстреляли во время переворота Франко.

– Сколько ему было?

– Тридцать восемь.

Господи! Ему было тридцать восемь! А он успел сделать столько, что остался великим национальным поэтом до самой смерти, и даже после нее. И всегда будут находиться люди, мечтающие выучить испанский язык только потому, что на нем писал, говорил и думал Лорка. Мужчина, младше меня нынешнего на три года. Я вздохнул.

– Почитайте еще.

Марина немного повозилась на диване, устраиваясь поудобней. Я сильно подозревал, что она уложила ноги в армейских ботинках прямо на диванное покрытие, но даже ухом не повел. Мне уже было на это наплевать.

Где-то в самой глубине памяти смутно мелькнуло видение женщины с огромной книгой сказок братьев Гримм. Куда я дел эту книгу? Кажется, ее забрал Дэн. Там были такие картинки...

Слова падали, как дождь с небес после долгой засухи, и душа жадно впитывала драгоценную влагу. Я слушал дробящиеся рифмы чужестранной, но не чуждой поэзии и видел чеканную пластику строгого ритмического танца. Сдержанная страсть арабских напевов волной обрушивалась на каменную стойкость древней культуры кельтиберов и рассыпалась таким немыслимым сверкающим каскадом, что по коже бегали мурашки восторга и ужаса. Две взаимоисключающие культуры, две противоположные религии, два мира, Восток и Запад, столкнулись на этой земле, но не разрушили друг друга, а породили ослепительно красивое дитя – испанское искусство. И ни одна страна не сохранила так бережно все лучшее от предшествующих миров, давно унесенных ветром.

Я куплю его книгу. Каким же идиотом, наверное, я выглядел, когда априорно рассуждал о вещах, которых не знаю. И как многого я мог лишиться в своем снобизме!

Я рывком оторвался от спинки дивана и посмотрел на гостью. Марина сидела напротив меня, вытянув ноги. Глаза полузакрыты, на лице мягкая, нежная усмешка. Мое движение напугало ее, и она остановилась

– Устал?

– Нет. Продолжай.

Она сказала мне «ты». И я ей тоже. И это получилось так естественно, как будто мы знакомы много лет.

Теперь я, не отрываясь, следил за движениями ее губ. Движения были медленными и завораживали, как танец змеи. Иногда она чуть улыбалась, и за губами сверкала ровная влажная полоска зубов.

Ее ровный голос плел кружево слов удивительной красоты, И я шевелил губами, повторяя рисунок. В горле у меня мучительно пересохло, но я скорее умер бы, чем порвал тонкую ниточку, протянувшуюся между нами. Тело давно затекло, а я все сидел неподвижно, как сфинкс, и только еле-еле шевелил губами, жадно разглядывая ее рот. И когда ожидание стало невыносимым, как боль, она оборвала узор на середине. Встала, подошла, взяла в руки мое лицо и заглянула мне прямо в душу. Темные зрачки затянули в себя, как водоворот, и я почувствовал, что падаю куда-то с ужасающей быстротой. Грудь сотрясало хриплое и тяжелое, как у астматика, дыхание, но я не шевелился, только мучительно ждал того единственно правильного шага, который должна была сделать она сама. И когда ее губы соприкоснулись о моими, пришло облегчение. Я застонал, и голова выключилась. Как перегоревшая лампочка...

– Который час?

Я осторожно освободил руку из-под ее головы, пошарил по тумбочке и наткнулся на часы. Включил подсветку и вгляделся в циферблат.

– Три.

Мы лежали на кровати в спальне. Я не задернул шторы, и неоновый свет уличной рекламы переливался на светлой занавеске.

Маринкина голова шевельнулась рядом с моим плечом, и я приподнял ее, чтобы снова подложить руку. Марина уткнулась носом мне в шею и легко вздохнула.

– Ты порвал мне шнурки на ботинках, – пожаловалась она шепотом.

– Я куплю тебе новые.

– Шнурки?

– Ботинки.

Марина приподнялась на локте и заглянула мне в лицо. Не знаю, что ей удалось увидеть. Я видел только темный овал, окруженный спутанными волосами.

– Мне эти нравятся!

Я засмеялся. Я был так счастлив, что готов был соглашаться с ней во всем. И не только по дипломатическим соображениям. Что такое ботинки, в конце концов? И что с того, что они мне не нравятся? Вчера не нравились, а сегодня нравятся...

– Хорошо. Я куплю тебе такие же ботинки. Только не одевай их на свидания.

– Почему?

– Потому, что легче умереть, чем их расшнуровать.

– Ну и не расшнуровывал бы, – заметила она непоследовательно. Засмеялась и упала на кровать. – Даже сексуальней. Ты «Плейбой» смотришь? Так девочек и фотографируют. В ботинках.

– И без штанов, – напомнил я. – Без ботинок с тебя джинсы не слезали. Я, что, и их должен был порвать?

Она снова засмеялась.

– Я не представляла себе, что ты такой тигр.

– Я тоже, – ответил я сконфуженно.

– Не ври!

Я промолчал, хотя сказал чистую правду. За сегодняшний вечер я узнал о себе больше, чем за всю благопристойную предыдущую жизнь. И то, что я узнал, меня напугало.

– У тебя есть кто-нибудь? – снова спросила она шепотом.

– Ничего постоянного, если ты об этом. А у тебя?

– Ничего постоянного, если ты об этом.

Один-один. Я снова пошарил по тумбочке и включил лампу.

– Ты чего?

– Ничего. Просто хочу на тебя посмотреть.

Она не ответила. Я приподнялся на локте и повернулся к Марине. Стащил с нее одеяло и медленно провел рукой по гладкому молодому телу. Таких женщин во времена моей юности называли девушка-гитара. Узкая талия и красиво расширенные бедра. Стройные сильные ноги, выточенные природой до умопомрачительного совершенства.

– Тебе не холодно?

– Нет.

Я снова поднял ладонь вверх, к молодой твердой груди с маленькими упругими сосками. Погладил прямые плечи, высокую шею... Она, как кошка, задрала подбородок, вздохнула и закрыла глаза. Я откинул волосы с гладкого лба, наклонился и осторожно коснулся его губами. Марина открыла глаза и серьезно посмотрела на меня. Прежнее недоверчивое выражение исчезло из ее глаз и мне это понравилось.

– Ты так на меня смотришь...

– Как? – спросил я.

– Как волк на своего детеныша. Как будто вылизать хочешь. Или съесть.

– Я тебя не съем, – пообещал я. И добавил:

– Ты такая красивая...

– Ты сейчас тоже хорошо выглядишь, – милостиво похвалила Маринка.

– А обычно?

– Обычно – как елка.

– Такой зеленый?

– Такой колючий!

Я со смущением потрогал подбородок. Действительно, как елка.

– Я тебя поцарапал?

Она рассмеялась:

– Да не в этом смысле!

Я выключил свет и снова откинулся на подушку. Она, наверное, решила, что я обиделся. Придвинулась ближе и обхватила меня одной рукой.

– Извини...

– Господи, за что?

Марина не ответила. Я упорно просунул руку под ее голову. Мне все время хотелось ощущать ее тело в кольце собственных рук. Не в наручниках, а в нательниках. Господи, ну и романтические аналогии! Профессиональная болезнь, наверное.

Так мы и лежали в полудреме, тесно прижимаясь друг к другу. Пришло счастье и остановило время.

Вдруг она завозилась, оттолкнула меня и приподнялась.

– Что случилось?

– Мне пора.

– Что?!

Я снова включил лампу и сел на кровати. Марина быстро подбирала с пола разбросанную одежду. Она упорно избегала моего взгляда, а я не мог ничего сказать, потому что не понимал, что происходит. Все так же, не глядя, она собрала свои вещи и исчезла в ванной. Послышался шум воды. Марина смывала с себя все, что связывало нас несколько коротких часов. Я горько рассмеялся и с силой стукнул себя кулаком по голове.

А ты чего ждал, дубина? Раскис, размяк, разнежился... А у девочки просто было романтическое настроение, вот ты под руку и подвернулся. И следующему мужчине она наверняка скажет то, что и тебе. Ничего постоянного....

«Нет, неправда. Она не притворялась, – строго заявил внутри голос, которого я прежде не слышал. Адвокат, так сказать. – Так притворяться невозможно».

«Все возможно, – насмешливо откликнулся второй, циничный собеседник. – Она ведь женщина».

Я стиснул виски двумя руками. Кажется, меня можно поздравить с раздвоением личности.

Щелкнула задвижка в ванной, и Марина появилась на пороге. Одетая, причесанная, очень приличная.

Я опустил руки и посмотрел на нее.

– Я пойду, – сказала она полувопросительно, полуутвердительно. На мгновение взглянула мне в лицо и тут же отвела взгляд.

Я промолчал. Поднял с пола полотенце и завернулся в него. Нагота, такая естественная пять минут назад, теперь меня тяготила.

Гостья открыла дверь и вышла из спальни. Я шел следом, как потерявшаяся собака.

– Как ты доедешь? – спросил я хрипло.

– Как – нибудь...

– Это опасно. Давай вызовем такси.

Она пожала плечами, глядя в пол. Я достал блокнот, сверился с записями и набрал нужный номер. Поговорил с диспетчером и проинформировал:

– Машина придет через десять минут.

– Спасибо.

Не ответив, я ушел в ванную и надел халат. Немного постоял перед зеркалом, разглядывая свое отражение, и отвернулся. Мне было стыдно за себя.

Вот все и кончилось. Как говорит Дэн, трахнулись и отряхнулись. Только такой идиот, как я, мог парить над облаками от случайно привалившего счастья, одноразового, как презерватив. Что ж, по крайней мере, у меня не осталось никаких иллюзий. Лучше уж так, чем по-другому.

Скрипнула дверь ванной, и я оглянулся. Марина стояла рядом и смотрела на меня с каким-то побитым, несчастным выражением.

– Пришла машина? – спросил я спокойно.

Она помотала головой.

– Чай, кофе? – предложил я любезно. – Кажется, есть сок...

Она, без слов, дернула за пояс халата, и я чуть не упал, поскользнувшись на влажном полу. Судорожно ухватился за нее, и Маринка крепко прижалась ко мне всем телом. Я осторожно положил руки ей на плечи и отодвинул от себя. Приподнял подбородок и попытался заглянуть в виноватые опущенные глаза. Что-что, а играть с собой я не позволю. По крайней мере, на это моей гордости хватит.

– Я что-то сделал не так? – тихо спросил я.

– Нет.

– Тогда в чем дело?

Марина молча смотрела на меня. Она выглядела такой несчастной, что мне немедленно захотелось ее обнять. Но я себе этого не позволил.

– Дело не в тебе. Дело во мне.

– Тебя кто-то ждет?

Она насмешливо фыркнула:

– Ни о чем другом мужчины думать не в состоянии!

– Не обобщай.

– Прости.

Время начало набирать обороты. Сейчас раздастся звонок таксиста, а я так ничего и не понял.

– Мы больше не увидимся? – спросил я с мучительно дающимся спокойствием. И уточнил:

– Как сегодня.

– Я позвоню тебе, – ответила Марина сразу.

– А мне нельзя тебе звонить?

– Пока не надо.

И добавила:

– Я не играю с тобой. Просто не могу всего объяснить. Обними меня, пожалуйста.

Я притянул ее к себе и вздохнул. Почему женщины так любят создавать сложности на пустом месте? Им, что, мало имеющихся?

– Мне было так хорошо...

Ее голос уходил в толстую ткань халата, как под воду. Я чувствовал теплое дыхание на своем плече, когда она говорила. Мне стало немного легче, но обида по-прежнему сидела занозой в сердце. Я молча погладил ее волосы и осторожно поцеловал теплую макушку. От Маринки пахло детским чистым запахом, как от сына.

Зазвонил телефон, и мы вздрогнули.

– Это таксист...

– Да.

Она побежала в комнату и сняла трубку. Я снова пошел за ней, как болонка.

– Он внизу, – сказала Марина, положив трубку.

– Позволь мне довезти тебя до дома, – попросил я. – Заходить не буду.

– Не надо. Я позвоню.

Марина быстро влезла в ботинки с порванными шнурками, которые торчали на ногах широкими неряшливыми раструбами. Мне снова стало стыдно.

– Прости за обувь. Я куплю тебе новую, если, конечно, ты позволишь.

Она ничего не ответила и достала из шкафа куртку. Влезла в нее и повернулась ко мне. Я подошел. Марина без колебаний обняла меня и поцеловала в губы долгим, рвущим душу поцелуем.

– Вернись, – не удержался я, проклиная собственную слабость. – Хотя бы за ботинками.

Она кивнула, открыла дверь и побежала по лестнице вниз. Я еще немного постоял за дверью, цепляясь слухом за удаляющиеся шаги. Почему-то мне казалось, что я их слышу в последний раз.

Заснуть мне так и не удалось. Постель пахла непривычным женским запахом, и этот запах вызывал невеселые мысли. Я долго крутился вдоль и поперек широкой кровати, пока яркое весеннее солнце не сделало мои попытки уснуть безнадежными. Поднялся злой, раздраженный и поплелся в ванную. Как назло, день был выходной, и занять себя мне было практически нечем.

Я тщательно побрился, надел чистую рубашку и новые джинсы. Немного постоял над постелью, размышляя, сменить белье с волнующим меня запахом или нет. Решил сменить. Достал из бельевого шкафа чистый комплект и принялся яростно сдирать простыню и пододеяльник. Ободрал и вдруг прижал его к носу. Знакомый острый запах ударил обоняние – и я присел на разворошенную кровать, судорожно вздыхая. Черт, что со мной?!

Отбросил комок ткани в сторону и принялся методично и аккуратно застилать постель свежим бельем. Закончил, полюбовался и оттащил старый комплект в ванную. Сунул в машину, засыпал порошком и включил нужный режим. Потом пошел в гостиную и принялся уничтожать следы вчерашней слабости. Первым делом вымыл бокалы и сунул их в сушку. Перемыл чайную посуду, выбросил вчерашнюю заварку и сварил себе кофе. Аккуратно вытер журнальный стол и оглядел комнату еще раз. Все в порядке. Никаких следов не оставалось.

«Ой-ли? – подколол меня ехидный голос внутри. – Так уж и никаких?»

Я налил себе кофе в большую кружку и, не разбавляя молоком, попробовал на вкус. Гадость какая. Насыпал две ложки сахара и снова попробовал. Ну вот, это уже лучше. Хорошо, что Дэн не видит. Перед сыном я держу марку человека, ведущего здоровый образ жизни и соответственно питающегося.

Сделал себе пару бутербродов и присел за стойкой, мрачно пережевывая кусок. Тишина давила невыносимо, и я включил маленький кухонный телевизор. Он с готовностью расцвел какой-то идиотской утренней викториной.

Несколько минут я бесцельно шарил по каналам, послушал утренний выпуск страшилок, то есть новостей, и выключил телевизор.

Сидеть дома было невозможно. Что если заняться каким-то делом? Например, позвонить своей бывшей пассии по поводу квартиры для Юльки. Через несколько дней квартира уже понадобится.

Я достал свой старый потрепанный блокнот и несколько минут вспоминал, на какую букву записан телефон дамы. Полистал странички, нашел знакомый номер и набрал его.

Мы расстались почти два года назад по той простой причине, что Наташке хотелось замуж, а мне не хотелось жениться. Ни на ней, ни на ком вообще. Расстались вполне цивилизованно, она даже заняла у меня денег на ремонт. По-моему, это самый объективный показатель хороших отношений.

– Алло!

Голос у пассии совсем не изменился. Только стал еще жизнерадостней. Именно это ее качество мне нравилось больше всего. Я-то по натуре человек угрюмый.

– Привет, Наташ.

– Никита!

Она обрадовалась так искренно, что я немного испугался. Может, рассчитывает на продолжение отношений? Но я ошибался. Вдалеке послышался детский плач, и она торопливо попросила:

– Подожди немного.

Я остался с трубкой возле уха. В отдалении началась веселая возня, послышались мягкие уговоры и плач стих. Раздались приближающиеся шаги, и Наташа вполголоса сказала:

– Все, угомонила. Я потихоньку буду, ладно?

– Кто у тебя? – поинтересовался я.

– Дочка. Танька.

– Здорово! – позавидовал я.

– Да тебе-то чего? Сын уже, небось, жениться собирается?

– Пока нет, слава богу.

Мы еще немного поговорили о том, о сем, и я изложил свою просьбу.

– Никит, – сказала она озабоченно. – Ты же понимаешь, я давно не работаю...

– Но какие-то зацепки у тебя остались?

– Остаться-то остались... Только кто ж захочет сдавать квартиру уголовнице?

– Во-первых, ее пока не осудили. И она такой же гражданин своей страны...

– Да понимаю я! – нетерпеливо перебила Наташка. – Это с юридической точки зрения. А я говорю – с обывательской.

Я задумался.

– Ну, давай снимем квартиру на мое имя.

– А ты согласишься?

– Конечно!

– Все тот же рыцарь, – насмешливо сказала Наташка и велела. – Ладно. Наведу мосты. Сиди возле телефона, тебе перезвонят.

– Спасибо.

– Не за что. Только девочек отблагодарить придется.

– Ста долларов достаточно?

– И все такой же щедрый, – подвела итог моя бывшая пассия и положила трубку.

Я снова включил телевизор и попытался вникнуть в происходящее. По-моему, играют в «балду». Так, во всяком случае, называлась эта игра тридцать лет назад. Сомнительной ее делал только возраст участников: от пятидесяти и выше. Вопрос, очевидно, был высшей категории сложности, и участники мялись в затруднении. Нужно вспомнить фамилию заведующей культмассовым сектором из «Собачьего сердца» Булгакова. Я немного напрягся. Так, как они представлялись профессору Преображенскому?

Пеструхин, Жаровкин и Вяземская. Почему-то у дамы с пролетарскими замашками была явная княжеская фамилия. Я быстро подсчитал буквы. Да, все правильно.

Снова зазвонил телефон, и я снял трубку.

– Да!

– Пап, привет.

Голос у сына был просительный и я насторожился:

- Нет!

– Что нет? – не понял он.

– Все нет, что ты попросишь!

– Ты чего, не выспался? – спросил сын озадаченно.

Я стиснул зубы и посчитал до пяти.

– Ладно, говори.

– Па, давай ты сам сегодня за моими вещами съездишь... Подожди, дослушай! Нас с Машкой ее предок с утра прямо в институт привезет. К первой паре. Давай, а?

– Нет! – сказал я непреклонно. – Постеснялся бы! Мать твою сумку будет собирать, а отец ее перетаскивать с места на место! Это нормально?

– А чего такого?

– Чтоб дома был не позже семи, – коротко приказал я. – И матери сам позвони.

– Ладно-ладно, – заворчал ребенок, как обиженный щенок. Помолчал и спросил:

– Ты чего такой дерганый?

– Работа не ладится, – коротко ответил я и дал отбой.

Но не успел я положить трубку на место, как телефон зазвонил снова.

– Я все тебе сказал! – заявил я трубке в повышенном тоне.

– Это я...

У меня перехватило дыхание, но я справился.

– Как ты доехала?

– Нормально.

Марина немного помолчала и спросила:

– Ты выспался?

– Выспался, – соврал я. – А ты?

– А я нет.

– Тогда спи.

Она снова помолчала и неуверенно предложила:

– Может, увидимся сегодня? Хочешь?

Я проглотил комок в горле. Снова игры?

– Хочу, – ответил я осторожно.

– Во сколько?

– Давай часа в четыре. Мне сейчас должны звонить по поводу квартиры для Юли. Она на этой неделе выйдет под залог, а жить ей негде. Просила что-то подыскать.

– Хорошо. Где?

– Все равно.

Маринка подумала и предложила:

– Ну, тогда давай прогуляемся. Я люблю район Университета.

– Ладно. Только я сегодня за руль не сяду. Не выспался.

Она насмешливо фыркнула, и я вспомнил, что минуту назад утверждал совершенно обратное.

– В четыре. Возле метро. Выход возле рынка, там, где трамвайные пути. Знаешь?

– Знаю, – ответил я, ощущая, как колотится сердце.

– Ну, пока.

– Пока.

– Целую, – неожиданно сказала Марина, и мне в ухо полетели короткие гудки.

Я положил трубку на место. У меня свидание. Умереть от смеха можно. Дэн, во всяком случае, точно бы умер.

Снова зазвонил телефон, и я поспешно схватил трубку, смутно надеясь, что Марина забыла что-то сказать. Но это была незнакомая мне девица.

– Никита Сергеевич?

– Да.

– Я звоню по просьбе Наташи.

– Да-да, слушаю вас.

– Нет, это я вас слушаю, – заявила девица. – Объясните, что вы хотите и в каких пределах. И на какой срок.

– Мне нужна однокомнатная квартира. Месяца на два. Я прописан в Москве, деньги заплачу вперед.

– Прекрасно. Район?

– Все равно.

– По деньгам – не все равно, – резонно возразила собеседница. – Вам нужно платить четыреста долларов в месяц?

– Господи! Я просил однокомнатную квартиру.

– Вот я и объясняю. Однокомнатные квартиры идут в среднем от двухсот пятидесяти до четырехсот. Если близко к метро и с евроремонтом. Вам для чего? Для деловых целей? Или?..

Она сделала паузу. Я вздохнул. Наверняка Юльке не понравится, если от ее двух тысяч долларов ничего не останется еще до суда. Нужно постараться максимально сохранить девочке ее деньги. Ей ведь не на кого рассчитывать.

– А подешевле вариантов нет?

– В Москве – нет. Можно посмотреть в ближайшем Подмосковье.

– Посмотрите, пожалуйста. Я бы хотел определиться прямо сегодня.

– Хорошо. Я перезвоню через десять минут.

Я положил трубку и пошел в библиотеку. Достал из сейфа всю наличность и пересчитал. Тысяча восемьсот. Значит, так. Четыреста долларов, примерно, на квартиру. Это за два месяца, включая благодарность для девочек. Из оставшихся денег возьму долларов триста. Надо купить Маринке ботинки взамен порванных. Ну, и культурная программа... Не знаю, что она предпочтет.

Нет, может не хватить.

Я сгреб все бумажки и вернулся в комнату. Запихал их в бумажник и уложил его во внутренний карман пальто. Пусть лучше останется, чем не хватит.

Телефон подал голос ровно через десять обещанных минут.

– Никита Сергеевич?

– Я!

– Тут есть один недорогой вариант. Но во Фрязино. Туда добираться долго придется. Если на автобусе – то от «Щелковской». Примерно минут тридцать-сорок. Электричкой быстрее. Минут пятнадцать.

– А условия?

– Однокомнатная квартира со всем необходимым. Даже телевизор есть. Косметический ремонт. Цена – сто тридцать долларов.

– Прекрасно!

– Берете?

– Да.

Девица зашуршала бумажками.

– Тогда давайте туда съездим. Сами посмотрите. Там же и рассчитаемся, если вас все устроит.

– Хорошо.

Я посмотрел на часы. Половина одиннадцатого.

– Простите, не знаю, как вас зовут...

Собеседница рассмеялась:

– Забыта представиться. Алина.

– Очень приятно. Алина, у меня в четыре важная встреча. Давайте сделаем так. Вы берете такси и прямо сейчас едете во Фрязино.

– А вы?

– Вы мне продиктуете адрес, и мы встретимся на месте. Естественно, все расходы я вам возмещу.

Помолчал и неловко добавил:

– И отблагодарю...

– Хорошо, – сказала она после небольшой паузы. – Пишите адрес. Встретимся у подъезда. Там домофон. Улица шестидесятилетия СССР...

Я записал адрес и быстро спросил:

– А как я вас узнаю?

– Это я вас узнаю, – снова рассмеялась собеседница.

– Мы виделись? – удивился я.

– Виделись, – насмешливо ответила барышня. – Когда вы за Наташкой приезжали.

– Я с тех пор растолстел, – предупредил я. – На всякий случай запишите мой мобильный.

– Диктуйте.

Мы распрощались и положили трубки. Я быстро собрался, оделся и выскочил на улицу. Замахал рукой, остановил новенькую «Ладу», договорился с водителем о таксе и прыгнул в машину.

Говорят, что резкая смена настроений свидетельствует либо о наркотической зависимости, либо о расшатанной нервной системе. Поскольку наркотиков в своей жизни я не принимал ни разу, то бесконечные перепады моего настроения, очевидно, намекают на нервную болезнь.

Я открыл окно и подставил лицо теплому ветру. Черт, забыл очки. Солнце било прямо в глаза, и я закрыл их. Уложил голову на спинку сидения и немного подремал.

Воскресная дорога была почти свободной, и мы быстро добрались до города. Немного поплутали, разыскивая улицу с экзотическим названием «Шестидесятилетия СССР» и, наконец, нашли. Нужным нам домом оказалась типовая одноподъездная башня желто-коричневого цвета, известная в народе под псевдонимом «Сникерс». Дом был практически новый, и местность вокруг еще хранила следы недавнего строительства. Я расплатился с водителем и пошел к подъезду. Присел на скамеечку у входа и снова чуть не уснул, так разморило меня теплое апрельское солнце. Наконец, через пятнадцать минут мучительного ожидания, подъехала Алина. Мы еще раз поздоровались.

– Ну, что, вспомнили меня? – спросила она, улыбаясь.

Я ответил, что да, вспомнил, хотя на самом деле ее лицо было мне абсолютно незнакомо. Она открыла подъезд, и мы поднялись на восьмой этаж.

– Дом новый, – расхваливала Алина свой товар. – Все коммуникации подключены. Территория немного не обжита, но это дело времени. И потом, вам же ненадолго...

Я кивал, как китайский болванчик, сдерживал зевоту и думал только об одном. Скорее бы покончить со всеми формальностями. Скорее бы прошли оставшиеся четыре часа.

Квартира оказалось симпатичной. Дешевенькие обои, которыми была обклеена и комната, и прихожая, смотрелись очень жизнерадостно: сине-красные лютики-цветочки...

Новый кафель в ванной. Аккуратная кухня. Мебели маловато, но все необходимое, действительно, есть. Телевизор просто роскошный – «Филлипс» с большим экраном.

– А телефон?

– Вот телефона нет, – извиняющимся голосом сказала Алина. – Поэтому так дешево.

Ну, ничего. Это не принципиально. Купим Юльке дешевый мобильник.

– Ну, что решаете? Берете?

– Конечно.

Она села заполнять договор, а я достал деньги. За два месяца выходило двести шестьдесят долларов. Я отсчитал две сотенные бумажки, прибавил пятьдесят долларов и доложил триста рублей. Алина быстро пересчитала деньги.

– А это вам, – сказал я, подвигая ей отдельную сотенную бумажку.

– Ой!

Барышня расцвела.

– Спасибо вам. Как много!

– И за такси, – напомнил я. – Сколько вы заплатили?

– Триста.

Я кивнул и отсчитал три российские сотни.

– Пойдемте, я вас обратно отправлю, – предложил я.

– Спасибо. Вы очень щедрый человек. Сейчас такое редко бывает.

Алина вручила мне ключи от квартиры, мы обсудили условия оплаты коммунальных услуг (наши расходы только за свет) и вышли на улицу.

– Здесь автостанция совсем рядом, – показывала Алина. – Вот так, дворами пройдете – и все. Буквально пять минут.

Я остановил машину и посадил барышню. Рассчитался с водителем и наклонился к ее окну.

– Спасибо вам, – поблагодарил я.

– И вам.

Машина отъехала. Я проводил ее взглядом и посмотрел на часы. Половина первого. Спрашивается, куда торопился?

Я решил немного прогуляться. Фрязино оказался аккуратненьким городом-спутником, похожим на все маленькие провинциальные города. Типовые блочные дома, маленькие пестрые кафешки... Время здесь остановилось примерно лет двадцать назад, и я с удовольствием перенесся во времена своей юности.

В такие кафешки мы заваливали всей толпой в день стипендии. Заказывали кофе, мороженое, по стопке коньяка. Тогда все это казалось невероятно круто, и мы жили в ожидании праздничного дня целый месяц. В такое же кафе я водил когда-то Алену. Кстати, не забыть бы с ней созвониться. Надо же забрать вещи сына. Что он сам договорится с матерью, мне представлялось сомнительным.

Я достал мобильник и набрал номер Аллы. К моему великому удивлению она оказалась дома.

– Привет, Алена.

– Привет.

– Как дела?

– У меня – прекрасно, – с вызовом заявила супруга. – А у вас?

– А у нас еще лучше, – заверил я. И тут же, не давая ей вставить слово, зачастил. – Алена, нам нужно забрать вещи Дэна. И еще его учебники… Если тебе удобно, давай сегодня вечером, а то он завтра опять в институт пойдет с пустыми руками

– Это нужно было сделать давным-давно, – бескомпромиссно заявила супруга. Бывшая, к счастью. – Я не понимаю, о чем ты раньше думал?!

– Я звонил несколько дней подряд, – кротко ответил я. – Тебя не было дома.

– Ну и что?! У Дэна есть свои ключи!

– Прости, мне не хотелось приходить в твое отсутствие...

– Твоя вечная закомплексованность... – начала было Алла, но я быстро ее перебил:

– Сегодня вечером тебе удобно?

– Во сколько?

Я прикинул. Трудно сказать, когда закончится сегодняшний вихрь удовольствий. Возможно, что уже через час я буду свободен. Но думать о таком варианте не хотелось.

– Скажем, часов в девять. Или десять.

– И это ты называешь вечером? – немедленно взвилась бывшая супруга.

Я зажал рукой трубку и тихо ругнулся в сторону. Алена продолжала кричать что-то нелицеприятное, и я молча ждал, когда она выдохнется. Похоже, что у моей бывшей нешуточная женская перестройка. Объяснить ее вечную нервозность другим способом просто невозможно. Не наркотики же она принимает, в самом деле!

– Так удобно или нет? – спросил я терпеливо, выбрав момент временного затишья.

– Хорошо, приезжай, – согласилась Алла мученическим тоном.

– До вечера, – быстро ответил я и отсоединился. Не сомневаюсь, что вечером Алена отыграется на мне по полной программе.

Неужели вздорная сегодняшняя бабенка с визгливыми интонациями в голосе и очаровательная хрупкая девочка, которая покорила меня своей загадочной молчаливостью двадцать лет назад, – один и тот же человек?

Я снова посмотрел на часы. Без десяти час. Обычное дело. Время приобрело резиновую консистенцию и превратилось в безразмерное. Пообедать, что ли?

Я отыскал симпатичный ресторанчик, возле которого на улице дымился мангал и лицо кавказской национальности деловито насаживало на шампуры кусочки мяса. Я подошел к нему и внимательно осмотрел продукты.

– Свинина, – проинформировал он меня. – Свежая, не мороженая.

– Я вижу. А еще что есть?

– Курица есть. Ребрышки есть.

– А осетрина?

Кавказец развел руками. На лукавом усатом лице изобразилось вежливое огорчение.

– Не сезон! Через две недели приходи – будет. Пока свинину покушай. Хорошая свинина.

– Уговорил, – ответил я.

Он оживился:

– Туда, в дом иди. Садись. Заказ делай. А я мясо тебе выберу.

– Только не жирное, – предупредил я.

– Грамма жира не будет! – с жаром пообещал кулинар.

Он деловито перемешал мясо в тазу, а я украдкой осмотрел посуду и руки. Вроде чистые.

Послушно вошел в помещение ресторана и уселся за столик. Кроме меня в маленьком уютном зале не было ни одного человека. Ко мне немедленно подлетела официантка с меню, я сделал заказ и достал сигареты.

– Девушка, у вас курят?

Она оглядела пустое помещение и заговорщически махнула рукой:

– Курите. Сейчас пепельницу принесу.

– Спасибо.

Она улыбнулась и отошла. Я снял пальто и развалился на стуле. День, так паршиво начавшийся, обещал в конце исправиться. Хотя кто знает? Предугадать что-либо, когда имеешь дело с госпожой Левицкой, просто невозможно.

Обед подали с фантастической быстротой. Я с удовольствием навалился на еду. Даже и не знал, что так хочу есть. Когда принесли шашлык, я успел умять две порции салата вместо одной, тарелку вкуснейшего рассольника и несколько кусочков семги.

Шашлык оказался на редкость вкусным и нежным. Мясо, действительно, было диетическим, и я решил поблагодарить кавказца. Рассчитался с официанткой, сунул ей щедрые чаевые и вышел на улицу.

Кавказец по-прежнему колдовал над шампурами, вполголоса напевая что-то свое, народное. Увидел меня и расцвел улыбкой:

– Вкусно было?

– Очень!

Я достал из кармана припасенную сотню и протянул умельцу:

– Спасибо тебе.

– Э-э-э, убери деньги. От души сделал. Еще приходи.

– Приду обязательно, – пообещал я. – И подругу приведу.

Он прищурился.

– Красивая подруга?

– Красивая.

– Молодая?

– Молодая...

Кавказец поцокал языком.

– Орехи кушай, – посоветовал он мне. – Силы нужны на молодую. Орехи есть?

– Куплю, – пообещал я, с трудом сдерживая смех. Сделал прощальный жест рукой и пошел по улице, разглядывая витрины магазинов. Зеркальные стекла отражали солидного дяденьку в темном пальто и белой рубашке, похожего на грача в смокинге.

И тут мне в голову пришла шальная мысль...

Магазин одежды назывался странно: «Данжероуз». Опасность.

С плаката перед входом на меня пялился сквозь черные очки молодой нагловатый мужчина с решительной квадратной челюстью. Он сидел на роскошном черном «Харлее», чуть наклонив его в сторону и широко расставив ноги. Передняя красная фара кровожадно смотрела на зрителя, как единственный глаз циклопа.

Я остановился перед плакатом. Интересно, что носят герои нашего времени?

Конечно, тяжелые военные ботинки. Со шнуровкой. Толстый свитер грубой ручной вязки. Потертые джинсы с молнией выше колена. Черную куртку с множеством заклепок.

Я нервно почесался. Еще вчера надеть на себя такие тряпки я мог только по приговору суда. Но сегодня в меня вселился бес безрассудства, и ноги сами понеслись в стеклянные крутящиеся двери. И не успел я опомниться, как оказался в окружении нескольких продавщиц. Они одновременно затормошили меня со всех сторон, что-то спрашивая и предлагая.

– Девочки, можно я сначала посмотрю, что у вас есть? – взмолился я, немного обалдев от их дружного натиска.

– Конечно, смотрите, – разочарованно ответила одна. А вторая нерешительно спросила:

– Вы подарок выбираете или себе?..

Столкнулась со мной взглядом, и мы оба страшно покраснели.

– А что, не похоже, чтобы себе? – спросил я смущенно.

Она пожала плечами.

– Вообще-то вы одеваетесь в другом стиле...

Она окинула взглядом мое пальто из «Вулмарка» и нерешительно договорила:

– В солидном.

– Мне не идет?

– Не в этом дело. Просто у вас другой имидж. Делового человека.

– А это?

И я кивнул на стойки с одеждой:

– Это для меня слишком молодежно, да?

– Ну, что вы!

Девушка искренне запротестовала.

– Дело здесь совсем не в возрасте. Эту одежду можно носить и в пятьдесят лет.

– И что для нее нужно?

Она рассмеялась.

– Определенное состояние души. Иначе вам в ней будет неловко и дискомфортно. Окружающие, конечно, это заметят.

Я задумчиво почесал нос и прислушался к себе. Душа трусливо притаилась глубоко внутри и о своем состоянии не сообщала. Я снова посмотрел на продавщицу. Остальные девушки разошлись, потеряв ко мне всякий практический интерес, но эта осталась рядом.

– Вы знаете, – неожиданно сказал я, – у меня сегодня свидание.

Она улыбнулась и кивнула. На щечках образовались маленькие симпатичные ямки.

– С девушкой, которая намного младше меня.

Она снова кивнула.

– Ей двадцать пять, – кинулся я в прорубь с головой.

– А вам?

Я вздохнул:

– А мне, к сожалению, сорок один.

– Ну и что? – спокойно спросила продавщица. – Это вы называете большой разницей?

Я опешил:

– А как это назвать?

– Нормальной разницей! Я думала, речь идет о какой-нибудь нимфетке лет пятнадцати. А у вас отличное возрастное соотношение.

Она нравилась мне все больше. Прекрасная, исключительно разумная девушка.

– Правда? – спросил я с благодарностью.

– Конечно! Спросите, у кого хотите! Позвать девчонок? Они вам скажут...

– Нет-нет!

Я удержал ее.

– Давайте уж сами поговорим. Вы знаете, моя девушка очень современно одевается. Вчера на ней были такие же ботинки, как у парня на плакате. Мне кажется, рядом с ней я буду выглядеть немного... старомодно.

– Понятно.

Девушка развернулась и быстро пошла вдоль рядов. Достала вешалку с чем-то темным и бесформенным, повернулась, обмерила меня глазами и двинулась дальше. Я засеменил следом.

– Понимаете, я никогда не носил такую одежду, – объяснял я по дороге. – Поэтому просто не знаю, как буду в ней себя чувствовать...

– Сейчас примерите и узнаете, – успокоила она меня. – Не понравится – не возьмете. Кто вас заставляет?

– Да, действительно...

– Какой у вас размер обуви?

– Сорок второй.

Куча вешалок в ее руках угрожающе росла. Часть из них уже переместилась ко мне, а барышня все не могла остановиться.

– Хватит, пожалуйста, хватит! – умолял я, проклиная себя за безумную затею.

– Еще вот эту куртку – и все.

И через мгновение я оказался в огромной примерочной, заваленной одеждой. Барышня деловито отбирала брюки со свитерами и раскладывала их по кучкам.

– Вот, три комплекта, – сказала она наконец. – Мне кажется, вам подойдет. Если хотите – попробуйте скомбинировать сами.

– Хорошо, – сказал я утомленно.

– Покажитесь, когда оденетесь.

– Если будет не очень стыдно – покажусь, – пообещал я и задернул занавеску.

Первым делом осмотрел один комплект. И тут же высунулся из-за занавески.

– Девушка!

Она немедленно возникла рядом.

– Не подошло?

– Здесь дырка!

Она внимательно осмотрела сначала джинсы, потом меня. В ее глазах читался легкий интерес.

– Это декоративный разрез. Как украшение.

– Ничего себе! – взвился я. – В такой холод ходить в дырявых штанах!

– Да нет, – терпеливо объясняла мне барышня. – Дырок нет. Видите, снизу подкладка телесного цвета? Выверните, посмотрите! Видите? Она не рваная. Просто стиль такой.

– Не хочу! – категорически отказался я от веяний современной моды.

Продавщица без слов забрала джинсы.

– Остальные тоже с... украшениями? – опасливо поинтересовался я.

– Дырок больше нет, – успокоила она меня и пошла восвояси.

Я отобрал из всей кучи барахла одни более-менее целые штаны и черный свитер крупной вязки с маленькой накладной биркой слева. Разоблачился и натянул на себя джинсы. Они пришлись как раз впору. Я повертелся перед зеркалом. У девочки-то глаз-алмаз! Сидят просто в облипочку. Раньше я избегал носить облегающие брюки. На мой взгляд, этот фасон отдавал голубизной. Но сейчас должен был признать, что обтягивающие джинсы меня весьма стройнили. Я не очень толстый, скорее массивный. Но мой пятидесятый размер при росте метр девяносто – вполне нормальное сочетание. А в этих джинсах я выглядел не больше, чем на сорок восьмой.

С уже большим энтузиазмом я натянул свитер и опустил высокий ворот. Несколько минут неподвижно стоял перед зеркалом, разглядывая результат, потом выбрался из своих чопорных туфель и влез в ботинки со шнуровкой. Аккуратно продел все петли, завязал шнурки и спрятал концы в отворот обуви. Выпрямился и еще раз оглядел себя, не веря своим глазам. Потом медленно, как во сне облачился в кожаную куртку с заклепками и множеством отворотов и замер, глядя в зеркало, как зачарованный.

Не знаю, сколько прошло времени, когда продавщица осторожно постучала в стенку кабины:

– Можно?

Я отдернул занавеску и повернулся к ней лицом. Она вскрикнула и схватилась за щеки.

– Что случилось? – загомонили другие девицы. Они сбежались к примерочной и по очереди проделали то же самое. В смысле, вскрикивали и хватались за щеки.

– Вас можно в рекламе снимать! – наконец проговорила моя благодетельница слабым голосом и попросила:

– Выйдите сюда.

Я шагнул из примерочной и снова повернулся лицом к зеркалу.

Из Зазеркалья на меня смотрел незнакомый молодой человек весьма завлекательной бандитской наружности. Так выглядят в кино обаятельные мерзавцы, которых в конце ждет либо пуля и зрительские слезы, либо длинноногая блондинка и чемодан денег. В зависимости от жанра.

– Как вам идет! – опомнившись, заговорила вторая барышня. – Вы совершенно другим человеком стали!

– Лучше, хуже? – поинтересовался я у моей помощницы. Та шумно вздохнула и оценивающе прищурилась.

– Денег в долг я бы вам не дала. Но влюбиться могла бы запросто!

– Деньги я успел взять вчера, – похвастал я своей предусмотрительностью.

Девочки переглянулись и прыснули. Наверное, решили, что я шучу.

– А влюбить в себя вчера успели?

– Пока не знаю. Вряд ли.

– Значит, самое время менять имидж, – сказала барышня с ямочками на щеках. Она снова оглядела меня с головы до ног и восхищенно покачала головой. – Вы, оказывается, очень привлекательный и сексуальный мужчина.

Она покраснела.

– Не смущайтесь! – подбодрил я и спросил. – А до этого кем выглядел?

Барышни переглянулись и рассмеялись. Наконец самая смелая, а может, самая бестактная задиристо ответила:

– Занудой!

Через несколько минут я шел по улице с большим пакетом в руках. Там покоилась с миром моя благопристойная одежда. Новые черные тряпки делали свое черное дело: внутри словно распрямилась опасная потайная пружина. Походка стала пружинистой, плечи развернулись назад. На носу плотно сидели черные непрозрачные очки. Если бы я был толще, то вполне мог косить под черный квадрат Малевича.

На меня оглядывались не только женщины, но и мужчины, а особо бдительный милиционер проверил документы.

Я шел по направлению к только что снятой квартире. Тащить с собой пакет на свидание мне, естественно, не хотелось, и я решил оставить его здесь, во Фрязино. Когда привезу сюда Юльку, тогда и заберу.

Я расплатился в магазине и оставил милой девочке с ямочками на щеках двадцать долларов.

Весь день меня преследовали благословения окружающих. Сейчас мне хотелось, чтобы мир был счастлив вместе со мной. И если бы я владел этим миром, а кто-то просил уступить его по дешевке, то мы бы договорились. По крайней мере, сегодня.

Я поднялся на восьмой этаж и завозился с ключами. Немедленно распахнулась дверь напротив и оттуда высунулась седая голова в папильотках.

– Вы к кому? – подозрительно спросила бабулька.

– Я к себе, – миролюбиво ответил я и пояснил – Мне сдали эту квартиру с сегодняшнего дня

– А вы кто будете? – не унималась бабка.

И тут меня охватило озорство, забытое в детстве.

– Я адвокат, – объяснил я. И добавил:

– Документы показать?

Полез за пазуху, но бабка с испуганным писком захлопнула дверь и забаррикадировалась засовами.

Я распахнул дверь, ввалился в прихожую и прислонился к стене, безуспешно пытаясь справиться с беззвучным хохотом. Потом запихал пакет в шкаф и посмотрел на часы. Ничего себе! Четверть четвертого!

Как наскипидаренный, выскочил на улицу и отчаянно замахал руками. Машины пролетали мимо, и этим я был обязан, несомненно, своему новому имиджу. Наконец нашелся рисковый мужик на потрепанной шестерке. Видимо, терять ему было нечего.

– Куда? – спросил он испуганно, сверля меня взглядом контрразведчика.

– В Москву.

– Сколько?

– Триста, – ответил я, не раздумывая. – До Университета подбросишь?

– Триста пятьдесят, – оживился мужик, почувствовав слабину.

– Ладно.

– Только деньги вперед!

Что ж, привыкать к новому имиджу мне придется еще долго. Если, разумеется, я не пожелаю с ним расстаться.

Я отсчитал вымогателю всю сумму, и мы сорвались с места.

– Опаздываешь, что ли? – спросил мужик, глядя на меня в зеркальце.

– Опаздываю, отец! – отчаянно ответил я.

– На свидание, что ли?

– На свидание.

– Ничего, если любит, дождется, – философски успокоил меня извозчик.

Так это если любит. А в этом я уверен не был.

К метро мы подъехали за пять минут до назначенного часа. Я еще раз возблагодарил небо за воскресный день и дорогу без пробок.

– Ну, бывай, – напутствовал мой шофер. – Ей-то не показывай, что торопился, а то на шею сядет.

– Ладно.

Я выскочил из машины и бегом ринулся к круглому павильону метро. Воскресный день вызвал приток страждущих на рынок, и я испуганно озирался вокруг, боясь пропустить девушку своей мечты. Погода заметно портилась, тучи затягивали небо, но я упорно не снимал черные очки.

Интересно, опоздает дама или явится вовремя? Я снова оглядел облачное небо. Похоже, прогулку придется отменить. И куда нам деваться, если пойдет дождь? Можно, конечно, пойти в ресторан... Или пригласить ее домой и познакомить с Дэном. На встречное приглашение я почему-то не рассчитывал.

Дама появилась минута в минуту. Марина вышла из стеклянных дверей и остановилась, озираясь по сторонам. На меня она взглянула мельком, оценив ботинки и крутую косуху. Я стоял в двух шагах от нее и наслаждался неузнанностью. Она несколько раз посмотрела на часы и несколько раз топнула ногой. Тогда я подошел ближе и тихо осведомился:

– Разрешите познакомиться?

Марина нетерпеливо взглянула на меня и отвернулась. Я снял очки и сказал в полный голос:

– Привет!

Она резко обернулась. Некоторое время молча разглядывала меня, словно видела впервые, потом неуверенно сказала:

– Ничего себе!..

И тогда я сделал то, чего не делал никогда, даже в юности. Сгреб ее за плечи, рывком притянул к себе и поцеловал в губы. Мы стояли посреди университетского рынка, на виду у почтеннейшей публики. Нас толкали и задевали входящие и выходящие из метро люди, а мы целовались так самозабвенно, словно были одни на необитаемом острове.

И мне это нравилось. Очень нравилось.

Когда мы наконец оторвались друг от друга, то невольно расхохотались. Маринка пришла на свидание в шикарной двойке, состоявшей из элегантного платья до колен и такого же недлинного пальто. Ансамбль был редкой красоты, а светло-оливковый цвет шел ей бесподобно.

– Я похож на твоего телохранителя, – сказал я, отсмеявшись.

– Ты выглядишь просто супер! – признала Марина. Снова придвинулась близко-близко, подняла вверх мои очки и покачала головой.

– Не думала, что тебе так пойдет черный цвет.

– Да, мне уже сказали.

– Он так здорово оттеняет волосы!

– Да. Опять-таки сегодня узнал, что я пепельный блондин. Мне казалось, что этот цвет называется пегий.

– Пегий ты был в своем прошлом прикиде.

Я расхохотался.

– И это мне сегодня сказали!

Марина слегка наклонила голову и ехидно прищурилась.

– Я смотрю, ты сегодня пользовался большим успехом.

– А почему в прошедшем времени? – спросил я, прижимая ее к себе.

– Боюсь, для меня уже нет места.

– Есть-есть! – с готовностью утешил я. – Я пользовался успехом у продавщиц, официанток, лиц кавказской национальности, агентов по недвижимости и милиционеров. Некоторые слои населения остались неохваченными. Например, деловые женщины.

Она взяла меня под руку и мы наконец вышли из-под навеса метро.

– Прости, забыл сказать, что ты великолепно выглядишь, – спохватился я.

– Я просто померкла на твоем фоне.

– Не скромничай. Приятно, что ты оделась так, как мне нравится.

– И очень глупо сделала, – резонно заметила она, поглядев на небо. – У тебя зонтик есть?

– Сейчас будет.

Мы прошлись по лоткам и выбрали черный зонт – автомат. Потом взялись за руки и пошли вниз, по направлению к смотровой площадке. Я незаметно разглядывал ее профиль.

Марина выглядела, как всегда, прекрасно, только под глазами пролегли легкие фиолетовые тени.

– Ты поспала? – заботливо спросил я.

Она покачала головой.

– Я не смогла уснуть, – призналась Марина. – Мы с тобой не очень хорошо расстались.

– Можешь объяснить, что произошло? – спросил я.

– Пожалуй, могу. Я испугалась.

– Чего?

– Влюбиться в тебя.

Я почесал затылок.

– А что, это настолько страшно? – спросил я с тайным огорчением. – Я понимаю, что не предел дамских мечтаний, но все же....

Я не удержался и вздохнул. Она искоса посмотрела на меня.

– Терпеть не могу, когда мужчина кокетничает и набивается на комплимент, – заявила Маринка безапелляционно.

– Я не кокетничаю...

– Еще как! И тебе хочется, чтобы я подтвердила твою высокую самооценку.

Я пожал плечами. А что ответить? Что я страдаю комплексом неполноценности? Что моя самооценка всю жизнь была заниженной, и даже слишком? Что я сегодня обалдел от изумления, когда понял, что могу выглядеть вполне привлекательно? Не поверит. А спорить и ссориться мне не хотелось.

– Я нашел Юльке квартиру, – сказал я примирительно.

– Да? – рассеяно сказала она. Я понял, что эта тема ей не интересна. Но она все же пересилила себя. – Хорошую?

– Сносную. Главное, дешевую. Девочке надо деньги поберечь. Кстати, о деньгах. Ты не боишься, что Юлька сбежит?

– Нет, – ответила Марина.

– Почему?

– Потому что некуда, не на что и не с кем.

Я кивнул. Резонно. Честно говоря, мысль о том, что моя ненаглядная может потерять пятьсот тысяч рублей, пришла мне в голову только что, и я вдруг испугался.

– Для тебя это серьезные деньги? – спросил я

– Не последние, конечно, но потерять не хотелось бы.

– Не потеряешь, – пообещал я. – Если она сбежит, я тебе их компенсирую.

Маринка поморщилась.

– Никит, хватит о деньгах, а? Меня эта тема уже достала.

– Извини.

Мы спустились к смотровой площадке. Там шла бойкая торговля, и лоточники жизнерадостно расхваливали свои сувениры. Мы осмотрели матрешек с лицами героев нашего времени, начиная с Брежнева и кончая Бен Ладеном.

– Что-нибудь нравится? – спросил я.

– Да нет, ерунда. Давай немного посидим.

Мы нашли скамейку и уселись неподалеку от веселой гомонящей публики. Я боялся быть навязчивым, поэтому не обнял Маринку, хотя очень этого хотел. Но она словно почувствовала мое желание. Подвинулась ближе и положила голову мне на плечо. Сейчас от нее пахло не тем пряным, острым запахом, который раздражал обоняние вчера. Сегодняшние духи были чуть горьковатыми и печальными, как запах осенних цветов в преддверии зимы.

Я обнял ее так крепко, как только мог. Она подняла голову к моему лицу, и мы снова поцеловались. Все получалось так просто и естественно, что я не переставал удивляться. Ни с одной женщиной у меня такого не было.

– Мне хорошо с тобой, – сказала Маринка, когда, наконец, я смог оторваться от ее губ.

– И что? Это повод для страха?

Она освободилась из моих рук, наклонилась и подняла с асфальта белую маленькую карточку. Надпись на визитке гласила: «Катя». Еще там была нарисована розочка и написан номер телефона. Маринка повертела визитку в руках.

– Брось, – сказал я. – Не пачкай руки.

– Это ты в прямом смысле?

– И в переносном тоже.

Она посмотрела на меня с непонятным интересом:

– Ты знаком с этой девушкой?

– Слава богу, нет.

– Тогда откуда ты знаешь, что об нее можно испачкаться?

– Марина, это проститутка.

– Я понимаю. И что? Это автоматически означает, что она грязь под твоими ногами?

Я снял очки и сложил их на коленях. Было так пасмурно, что я плохо видел сквозь черное стекло.

– Мариша, я не оправдываю тех скотов, которые издеваются над проститутками. Никто не вправе издеваться над другим человеком, чем бы он ни занимался. Но согласись, занятие малопочтенное.

– А казнокрадство? – спросила она. – Это занятие почтенное?

– Ты задаешь риторические вопросы.

– А ты даешь риторические ответы. Объясни, почему человек, укравший миллионы, становится объектом всеобщего восхищения, а женщину, которая продает себя (чаще всего от безысходности), считают половой тряпкой?

– Каждый должен отвечать за свои поступки, – ответил я немного резко.

– Перед кем? – спросила Марина тихо. Она стала очень бледной.

Я положил руку ей на плечо.

– Малыш, не будем спорить. Сегодня наше первое свидание. Почему ты такая взвинченная?

Она пожала плечами и уронила карточку на землю. Потом повернулась ко мне и посмотрела мне в глаза.

– Я думала, что адвокат – это определенное состояние души.

– А оказалось? .

– А оказалось – вопрос профессионализма.

– Как везде и во всем.

– Да.

Она снова подвинулась ко мне и уткнулась носом в ворот свитера.

– Я бы хотела родиться в тринадцатом веке, – сказала она мечтательно.

– Почему?

– Ну, как же! Рыцари, прекрасные дамы, турниры, пажи....

– А еще вши в головах прекрасных дам и их рыцарей и отсутствие санузла, – продолжил я.

Она поморщилась:

– Фу, какая гадость... Ты способен опошлить все, что угодно.

– Дело не только в насекомых. Чем бы ты занималась в тринадцатом веке?

– Не знаю, – растеряно сказала Маринка. Ей этот вопрос явно не приходил в голову. – А чем дамы занимались?

– Рукодельем, – подсказал я. – Еще они беременели каждый год и рожали детей. Иногда по двенадцать штук. Как они выглядели после двенадцатых родов, ты, наверное, можешь себе представить.

Маринка содрогнулась:

– Ужас какой!

– А еще дамы выступали в качестве военных трофеев. Понравится соседу замок твоего супруга, он наберет головорезов, да замок-то и захватит. Вместе с хозяйкой. Ну, а что потом будет – объяснять не требуется?

Она замотала головой. Я поцеловал ее в лоб, как ребенка, и снисходительно сказал:

– Сиди уж лучше в своем веке. Тут, по крайней мере, для тебя работа есть.

– И адвокат рядом, – дополнила она.

– Вот именно. Каждый человек рождается в том времени, где он нужен.

– Значит, ты родился потому, что здесь был нужен адвокат?

– Наверное.

В отдалении загремел гром. Толпа гуляющих редела прямо на глазах. Лоточники торопливо запихивали свое добро в картонные коробки.

– Сейчас ливанет, – предупредил я. – Может, пойдем?

– Куда?

– Куда хочешь. Хочешь, в ресторан?

Маринка покачала головой.

– Тогда можно поехать ко мне, – предложил я. – Познакомлю с Дэном.

Втайне я надеялся, что она откажется. Не потому, что не хотел знакомить ее с сыном, а потому, что хотел быть с ней только вдвоем.

– Поедем ко мне, – неожиданно пригласила она.

Я вздрогнул.

– Ты серьезно?

– Вполне! У меня, конечно, не такая роскошная квартира, как у тебя, но там, по крайней мере, сухо. Поехали?

Я с готовностью вскочил со скамейки и протянул ей руку. Марина подала мне свою, и я рывком привлек ее к себе. Надо ли говорить, что мы снова поцеловались?

– Я тебя просто не узнаю, – заметила она.

– Я сам себя не узнаю. Это все новый имидж.

– Он тебе идет.

– Возможно. Но будет лучше, если проголосуешь ты.

Она засмеялась и небрежно махнула рукой, остановив первую же попавшуюся машину.

Маринка жила на Ленинском проспекте. Помню, тогда я слегка удивился, зачем ей понадобилось добираться на метро. Меня снова кольнула ревность, но я не позволил этому чувству испортить мне настроение.

Дом, где жила моя ненаглядная, оказался солидной сталинской постройкой, стоявшей чуть в глубине двора. Чем-то он походил на тот, в котором жил я. Наверное, мрачным достоинством, свойственным архитектуре того времени.

– Криштопа живет рядом с тобой? – спросил я по дороге.

– Надо мной. У них трехкомнатная квартира, а у меня – двушка.

– Понятно. Раньше, помнится, они жили где-то в Медведково.

– Да. Роман Петрович купил квартиру в этом доме не очень давно. Лет пять назад.

– Ты с ними общаешься?

Марина пожала плечами и ответила короткими рублеными фразами:

– Не слишком близко. Они дружили с Вацлавом. Это квартира еще его родителей. По-моему, Вацлав помог им с переездом.

– Может, и денег занял?

– Не удивлюсь, – коротко ответила она. – Вацлав раздавал деньги, как гнилые помидоры.

Я замолчал. Говорить о ее муже мне совсем не хотелось. Не потому, что эта тема была мне неприятна. Просто она ассоциировалась с делами, а думать о делах мне сейчас казалось просто глупостью.

– Как выглядит Ольга Дмитриевна? – поинтересовался я.

– Только не говори, что ты тоже был в нее влюблен!

Я удивился.

– И не собираюсь... А почему, «тоже»?

– Потому, что Роман Петрович только и говорит о том, сколько народу полегло от несчастной страсти к его жене.

Меня удивило раздражение в ее голосе. Оно пахло ревностью.

– Я никогда не был в нее влюблен. И вообще, у них с мужем идеальный брак. Просто вспомнил.

– Она выглядит прекрасно, – наконец ответила Марина. – И у них по-прежнему идеальный брак. Не надышатся друг на друга.

Она сдавленно вздохнула. Я пристально смотрел на нее сбоку. Нет, этого не может быть. Она, что, влюблена в моего бывшего педагога?

Я проклял себя за мнительность. Ну, почему я не умею принимать подарки судьбы без того, чтоб пощупать, взвесить и посчитать? Сам отравляю себе жизнь.

Когда мы выходили из машины, дождь уже лил во всю. По тротуару неслись потоки воды, пачкая обувь. Я раскрыл зонт над Маринкой, и мы быстро побежали к подъезду.

Пока она отряхивала намокшие туфли, я украдкой оглядел вестибюль. Да, наши дома определенно похожи. Такой же симпатичный ремонт, новый лифт и сейфовые двери, говорившие о социальном уровне жильцов.

Мы поднялись на третий этаж. Все четыре двери на площадке были похожи друг на друга, как близнецы. Черные, железные, надежные. Лучшие друзья современного человека.

Марина открыла дверь в квартиру и вошла в коридор. Щелкнула выключателем и обернулась ко мне:

– Входи!

Я тщательно вытер ноги и шагнул следом.

Да, действительно, человеку, который привык к огромному пространству на входе, здесь было тесновато. Прихожая казалось узкой из-за большого зеркального шкафа-купе, занимавшего всю левую стену. Вообще-то мне было абсолютно наплевать, какая квартира у моей ненаглядной. Меня интересовали ее личные вкусы и пристрастия.

Маринка удалилась в комнату, а я наклонился и начал ювелирную работу по расшнуровке. Ее ботинки валялись в углу прихожей, как вещественная улика. Разорванные шнурки еще раз заставили меня покраснеть.

Я наконец снял обувь и пошел в комнату вслед за хозяйкой. Марина просматривала электронную почту в компьютере. Подняла на меня глаза и быстро выключила машину.

– Располагайся, – пригласила она меня. – Я пойду переоденусь.

– Хорошо.

Марина ушла в другую комнату, а я оглядел гостиную. Жилье человека может многое о нем рассказать, но эта комната говорила только об одном. О безразличии.

Нет, квартира была нормально отремонтирована и содержалась в образцовом порядке. Но обстановка была такой типовой и безликой, что невольно навевала ассоциации с гостиничным номером средней руки. Стандартная стенка, впрочем, довольно новая, но без всяких претензий и кокетливых наворотов. Клетчатый диван с множеством подушек той же расцветки. Маленький деревянный столик. Пара клетчатых кресел. Никаких ковров и ковриков, просто ровный паркетный пол. Только мощный компьютер нес в себе некоторый заряд индивидуальности. Все остальное было ее напрочь лишено.

В такой квартире мог жить кто угодно. Менеджер средней руки. Студент, сын, или дочь преуспевающих родителей. Такая квартира вполне могла сдаваться внаем иностранному работнику не очень крупной фирмы. Но ничто не говорило о том, что здесь живет молодая красивая женщина. Деловая, к тому же.

Я подошел к книжному шкафу и оглядел полки. Книг было немного и почти все узко профессиональные. Несколько толстых медицинских справочников напомнили мне о бывшем муже. Иностранные словари в ассортименте. Бухгалтерские справочники. Пара томов на английском, по-моему, детективы. И все.

Я удивился. Конечно, Марина жила здесь не так давно: два года. Но почему она не обросла тем, без чего жизнь нормального человека просто немыслима? Книгами, например. Девочка ведь интеллектуальная.

Я перешел к компьютерному столу и заметил гору компакт-дисков. Что ж, хоть что-то говорило об обитаемости жилища. Я перебрал записи. Моцарт, Рахманинов, Стинг, Бортнянский, Крис Ри, Мендельсон, запись концерта трех теноров, несколько мюзиклов. Большой диапазон.

Послышались шаги, и я поспешно собрал диски в одну стопку. Маринка появилась на пороге комнаты и сразу деловито спросила:

– Голодный?

– Немного, – ответил я. – А что у тебя есть?

– Не знаю, – ответила она. – Пойдем посмотрим.

Я пошел следом за ней, по дороге бесстыдно любуясь красивыми бедрами и ягодицами. Маринка переоделась в потертые голубые джинсы и свободный широкий пуловер с длинными рукавами. Рукава постоянно съезжали на запястья, и она поддергивала их коротким сердитым движением. В домашней одежде она выглядела очень мило, но без всяких тряпок выглядела еще лучше. Я вспомнил смуглое тело с ровной бархатной кожей и невольно скрипнул зубами. Господи, как я ее хотел!

Кухня мне почти понравилась. Конечно, она тоже была лишена индивидуальности, всяких тряпочек-салфеточек, которые так милы женскому сердцу и создают определенный уют. Но это была большая комната, наверное, метров пятнадцати, с эркером и большим окном. Современный дизайн, хорошая встроенная техника. Все выглядело очень новым и напоминало выставочный стенд в мебельном салоне.

Необжитая. Вот слово, которое довольно точно характеризовало квартиру.

– Можно мне вымыть руки?

– Ванная направо, – ответила хозяйка

Не буду вас утомлять. Ванная тоже была новая и безличная, как будто делалась не для одного конкретного человека, а для целой оравы проезжающих и командировочных. Без учета личных пристрастий

Я дотошно оглядел стеклянные полочки. Две баночки с кремом для нормальной кожи, два дезодоранта-спрей без запаха, жидкое мыло, зубная паста и одна сиротливая зубная щетка в стаканчике. Результат осмотра меня обрадовал. Мужчиной в этом доме и не пахло.

Я вымыл руки и вернулся на кухню. Маринка стояла у раскрытой дверцы холодильника и в растерянности озирала его глубины. Я подошел сзади, положил подбородок на ее плечо и заглянул внутрь. Потом переглянулся с хозяйкой и невольно произнес:

– М-да...

Даже у меня, и даже в самые трудные времена, никогда не было такого скудного продуктового ассортимента. В новом огромном «Боше» сиротливо лежало два помятых помидора, несколько яиц и пучок вялой зелени. На боковой полочке радовал глаз кусок засохшего сыра.

– Я собиралась сегодня за продуктами, – начала оправдываться моя ненаглядная, – но мне пришлось уйти по делу. А оттуда я сразу к тебе приехала.

Так вот почему она приехала в метро! Меня снова охватило ревнивое негодование, и я снова подавил его мощным усилием воли.

– Ладно. Давай сделаем омлет. Готовить-то умеешь?

– Омлет – умею, – с готовностью ответила Маринка.

– И как ты его готовишь?

– Беру яйца и выливаю на сковородку.

– Это глазунья. А я говорил про омлет.

– Омлет взбивать лень.

Я вздохнул. Похоже, мне придется совмещать две работы. Впрочем, ради нее я был готов на все.

– Ничего, я научу тебя готовить, – пообещал я.

– С чего ты взял, что мне это интересно?

Меня явно провоцировали. Но я уже знал некоторые особенности ее характера и благоразумно промолчал.

– Давай терку, – приказал я.

Маринка принялась методично обшаривать висячие шкафчики. Господи, она даже не знает, где у нее что лежит!

– Ты, что, дома не питаешься?

– У меня времени нет, – ответила она. И добавила печально:

– Да и желания.

Я не выдержал и снова сгреб ее в охапку. Мы опять принялись целоваться и делали это довольно долго. Я уже мысленно попрощался с омлетом и настроился на более приятное времяпрепровождение, но она уперлась руками мне в грудь и тихо попросила:

– Не сейчас...

Я сразу выпустил ее из своих медвежьих объятий. Больше всего на свете мне хотелось оказаться в той комнате, где я еще не был. Подозреваю, что это была спальня. Но малейшего сопротивления оказалось достаточно, чтобы я отступил и принялся ждать призыва, которого вполне мог и не дождаться.

Она отвернулась и достала глубокую тарелку.

– Взбить?

Маринка показывала на яйца. Я кивнул. Она неловко расколотила одно яйцо, а я начал протирать помидоры через крупную терку.

– Можно было и так порезать, – проявила кулинарную эрудицию хозяйка.

– Можно. Но так вкуснее.

Я бросил вялую зелень под воду. Пускай отмокает.

– Взбила?

Маринка кивнула и протянула мне миску с размазней, в которой плавали кусочки желтка. Я вздохнул. Похоже, это безнадежно. Готовить моя девица не научится никогда. Что ж, хочешь, чтобы все было как надо – делай все сам.

– Нормально? – спросила она доверчиво.

– Три с минусом. Возьми терку и натри сыр, – велел я. – На это даже твоего ума хватит.

Она шлепнула меня и послушно отправилась к холодильнику.

– Масло достань, пожалуйста, – попросил я.

Маринка выставила на стол зеленую бутыль, на дне которой вязко переливались остатки оливкового масла.

– Пойдет?

– Пойдет. Соль есть?

– Кажется, да.

Я снова вздохнул. Над ней срочно требовалось брать шефство.

– Про перец боюсь даже спрашивать...

– А тебе какой нужен? Красный, черный?

– Есть разный? – поразился я. – Давай черный.

Моя ненаглядная поставила на стол две хрустальные башенки со специями. Я хорошенько взбил яйца, соединил их с натертыми помидорами и посолил смесь. Вылил масло на чугунную сковородку и оставил разогреваться. Пока масло доходило до нужной кондиции, мелко нарезал зелень.

Свои дела я закончил и, уперев руки в бок, насмешливо следил за тем, как Маринка терзает кусок сыра. Она даже язык высунула, демонстрируя трудолюбие.

– Горе ты мое! – не выдержал я и отобрал у нее терку. – Омлет вылей на сковородку. Сможешь?

Маринка не ответила и аккуратно опорожнила миску.

– Помешать? – спросила она, повернувшись ко мне.

– Ни в коем случае!

– Она неоднородная.

– Ничего, так симпатичней.

Я быстро натер сыр и высыпал его на яйца. Поверх всего покрошил зелень и немного полюбовался на дело рук своих.

– Абстракция получилась, – заметила моя ненаглядная, разглядывая разноцветную веселую массу. – Есть-то это можно?

– Еще добавки попросишь, – пообещал я. – А где бутылка вина для экстренных случаев?

Она метнулась к холодильнику и достала темную запотевшую бутылку. В винах я полный профан, поэтому на этикетку даже не посмотрел.

– Штопор есть?

Штопор, в отличие от всего остального, она нашла мгновенно. Я отметил это обстоятельство с некоторой горечью. Не потому, что боялся женского алкоголизма, а потому, что ревность снова укусила меня за больное место. Интересно, как часто в этом доме случаются экстренные случаи? Но я героически справился со своим недовольством и выкрутил винную пробку.

– Выключай!

Маринка погасила конфорку и достала две симпатичные сине-белые тарелки. Присоединила к ним два хрустальных бокала и порадовала меня заявлением:

– Хлеба нет.

– Ну и ладно. Стройнее будем.

Я разлил вино по бокалам, шумовкой разделил омлет на две равные части и осторожно, чтобы не нарушить рисунок, разложил их по тарелкам.

– Приятного аппетита!

– Вам того же.

Я посыпал омлет перцем и осторожно попробовал. Нет, вроде не пересолил. Маринка с энтузиазмом набросилась на еду, а я с умилением наблюдал за ней.

– Ты вкусно готовишь!

– Спасибо. Ты сегодня что-нибудь ела?

Она замотала головой, и у меня сжалось сердце. Не знаю почему, но в моем отношении к ней причудливо мешались мужские и отцовские рефлексы. И иногда мне было трудно определить, где кончается один и начинается другой.

– Ты вообще не умеешь готовить? – осторожно, чтобы не обидеть, поинтересовался я.

Она насмешливо посмотрела на меня через стол.

– А почему тебя это интересует? Жениться на мне собрался?

– В этой жизни ничего нельзя исключать, – заметил я философски. – Всякое бывает.

Маринка швырнула в меня кухонное полотенце. Я ловко поймал его, вытер губы и поблагодарил:

– Спасибо.

Она рассмеялась и подняла бокал.

– Как вчера? Без тоста?

– Нет.

Я сам не знал, почему отказался. Но меня распирала такая счастливая и глупая нежность, что удержать ее внутри было невозможно.

– Тогда сам говори.

И приказала:

– Только без пошлостей, типа «За милых дам...»

– Постараюсь.

Я поднял бокал и посмотрел сквозь него на свет. Вино было темно бордовым и густым, как кровь.

– Я хочу выпить за подарки судьбы, – сказал я. Поискал в себе нужные слова и объяснил:

– Я редко чувствую себя счастливым. А с твоим появлением началась какая-то чертовщина... В общем, я счастлив. Не знаю, что будет дальше, и знать не хочу. Но я благодарен судьбе за то, что был вчерашний вечер и есть сегодняшний. Мне тоже очень страшно. Я боюсь разочарований, душевной боли, обид, боюсь привязаться к тебе... Вдруг окажусь ненужным? Но сегодня я не буду об этом думать. Я хочу быть глупым, бездумным и счастливым, как теленок. И спасибо тебе за то, что это еще возможно.

Я поднял бокал и потянулся через стол. Маринка не ответила, но я видел, что она взволнована не меньше меня. Мы чокнулись и выпили. Вино пахло мускатом.

Некоторое время мы молчали, доедая омлет. Горько-сладкое чувство, оставшееся от сказанных слов, витало в воздухе. Потом она убрала тарелки в мойку и спросила:

– Хочешь чаю?

– Нет, – отказался я. – Хочу вина. Скажешь тост?

– Не сейчас, – быстро ответила Марина.

– Я тоже не хочу больше ничего говорить.

– И не надо.

Она поднялась со своего места и подошла ко мне. Я неловко встал и выбрался из-за стола. В ушах шумело, и не только от вина.

Марина положила руки мне на грудь и неторопливо провела ими сверху вниз. Я вздрогнул, когда она коснулась низа живота. Облегающие джинсы имеют свои неудобства. К примеру, когда начинается эрекция, носить такие джинсы все равно, что вывесить объявление на городской площади. Все горожане в курсе. Но сейчас я не испытывал ни малейшего смущения. Эрекция становилась моей постоянной спутницей в компании этой барышни, и меня это радовало. Надеюсь, ее тоже.

Я осторожно положил руки на ее бедра. Желание подгоняло меня к решительным и быстрым действиям, но я стискивал зубы и ждал призыва. В этой медлительности была своя мучительная сладость, и я наслаждался ею, как мазохист. Больше всего на свете я боялся сделать что-то не так и потерять драгоценную шубу с плеча Фортуны, которую эта капризная девица пожаловала мне явно в нетрезвом состоянии.

Марина положила руки мне на затылок и потянула голову вниз. Она была значительно ниже меня, хотя со стороны казалась высокой. Думаю, что этим оптическим обманом она была обязана своей стройности. Или высоким каблукам.

Я послушно опустил голову, и мы принялись пробовать друг друга на вкус. Губы моей ненаглядной были немного солеными и пьяными от вина. Мы не торопились, как вчера, о нет! Вчера мы неслись вперед, не разбирая дороги. Сегодня я хотел ее ничуть не меньше, чем вчера. Но сегодняшнее желание было очень нежным и требовало медлительности, в отличие от вчерашнего, требовавшего немедленного утоления жажды.

Мы с упоением целовались, а наши руки гладили друг друга, ощупывали самые потайные, запретные места, рвались под одежду, к теплой коже. Странно, что моя память так отчетливо сохранила все подробности и ощущения того вечера. Даже сегодня, закрывая глаза, я могу почувствовать, как ползут по коже мурашки от прикосновения ее рук.

Мозг заволокла нежно-серая дымка, как от костра с осенними листьями. Я почувствовал, что ее руки расстегнули мои джинсы, медленно и бесстыдно пробрались вглубь. Я оторвался от сладко-соленых губ и коротко выдохнул воздух. Взял в руки ее лицо и заглянул в темные колодцы глаз.

В них не было ни подозрительности, ни обычного осмысленного цинизма. Все расплавилось в ожидании нежности. Я упивался тем, что увидел. Потому что мое желание отражалось в ней, как в зеркале.

Очень медленно я взялся за край ее свитера и потянул его вверх. Марина задрала руки, я стянул с нее пуловер и бросил его на пол. Моя ненаглядная не носила бюстгальтер, и я жадно разглядывал и гладил смуглую тонкую кожу упругих полушарий без следов от резинок. Душу рвало на части от желания и нежности.

– Я тебя хочу, – сказала Марина, не понижая голоса и глядя мне прямо в глаза.

Я обхватил ее рукой пониже упругих ягодиц, другой обнял за талию, приподнял и понес в комнату, дверь в которую была закрыта. Ногой распахнул ее, дошел до разобранной кровати и осторожно опустил на нее свою ношу. В комнате было темно, я пошарил по тумбочке и включил лампу. Помню, что меня удивил этот мой поступок. Я всегда был немного ханжой и предпочитал секс без яркого света. Но сейчас хотел видеть все, что только смогу увидеть.

Маринка лежала поперек неубранной кровати. Широкий пояс ее джинсов свободно болтался на узкой талии. Я расстегнул пуговицу, спустил молнию и осторожно стащил с нее лишнюю одежду. Помогая мне, она приподняла ягодицы, и от этого движения у меня заныло в паху. Оказывается, моя ненаглядная не носила не только лифчик. Несколько секунд я стоял над ней, как сатир над нимфой. Сердце бешено колотилось.

– Иди ко мне, – позвала Марина и протянула навстречу руки.

Я, не отрываясь от нее взглядом, стащил с себя одежду и рухнул в кровать, как в пропасть. И когда почувствовал голым телом ее теплую кожу, голова наконец отключилась...

Дождь лил как из ведра. Мы лежали, обнявшись, и наслаждались теплым уютом постели. Наверное, это прозвучит богохульством, но мое состояние было благостным, как после молитвы. Душа стала легкой, почти невесомой, и только наполовину вернулась с седьмого... нет, с десятого неба, куда вознеслась недавно. Растрепанная Маринкина голова лежала на моей груди, как большая кошка, и я, не открывая глаз, нежно поглаживал теплые волосы.

– Тебе хорошо? – спросила Маринка, не поднимая головы.

Я кивнул. Язык стал тяжелым и ленивым, говорить не хотелось.

– О чем ты думаешь?

Отмолчаться не получится. Наверное, нужно было сказать: «О тебе», но сил на вежливое лицемерие не было. Поэтому ответил честно:

– Ни о чем.

К моему удивлению, она не обиделась. Рассмеялась и спросила:

– Такое редко бывает, правда?

– Угу, – промычал я. Ткнулся носом в ее волосы и еще раз с упоением вдохнул сладкий запах. Маринка нагнула голову, нежно и коротко поцеловала меня в грудь. Мы одновременно вздохнули.

– Я тебе правда нравлюсь? – задала она вдруг глупый девчоночий вопрос.

Я невольно рассмеялся. Не всерьез же на это отвечать...

Маринка заерзала в постели, приподнялась на локте и наклонила лицо над моим.

– Тебе ведь не нравятся такие женщины, как я?

– Какие такие? – спросил я лениво. Ее энергичность меня немного удивляла. Я после долгого упоительного секса был совершенно разбит.

– Которые готовить не умеют, к примеру...

– Это дело наживное, – равнодушно ответил я.

– Независимые...

– Тоже не вижу в этом ничего плохого. Наоборот. Независимая женщина не станет цепляться за мужчину, который ей не нравится.

– А я за тебя цепляюсь?

Я вздохнул. Как ни хотелось ответить утвердительно, это было явной натяжкой.

– Марусь, я не люблю феминисток.

– Это как? – не поняла она. Или сделала вид, что не поняла.

– Ну, знаешь, есть такие бабы, которые упорно уравнивают мужские и женские права и обязанности.

– И чем это плохо?

– Насчет прав не спорю, – сказал я с досадой. Блаженная истома улетучивалась, и задержать ее не получалось. – Но обязанности у мужчин и женщин не могут быть одинаковыми, это против природы. Вот, к примеру, тебе понравится таскать тяжести, если в доме будет мужчина?

– А ты будешь таскать мои тяжести? – ответила она вопросом.

– Буду. Но только до двадцати килограмм. Дальше как-нибудь сама, – отрубил я, глядя ей в глаза.

Маринка в запальчивости открыла рот. Потом подумала и рассмеялась:

– Как тебе такая постановка вопроса? Нравится?

– Нет, – призналась она и снова прыснула.

Я окончательно взбодрился. Спать расхотелось.

– Или вот еще пример. Как-то раз я пригласил даму в ресторан. Дама была очень деловая и обеспеченная, но все же пригласил ее я. Представь мое состояние, когда она просит посчитать заказ раздельно и вынимает свой кошелек!

Я невольно поежился, вспомнив короткий любопытный взгляд, который подарил мне официант.

– И не слушает никаких возражений! Настоять невозможно!

– Ты за ней ухаживал? – перебила меня она.

– Маруся, ухаживать за ней было все равно, что ухаживать за ядерной пусковой установкой.

Она подозрительно прищурилась, ожидая продолжения, и я стыдливо признал:

– Ну, переспали один раз.

– Только один?

Я покосился на мою ненаглядную. Неужели ревнует? Мысль была настолько приятной, что я возликовал.

– Только один. Даже полраза. Правда, Марусь. Ну, клянусь тебе!

– А что ж так скромно? – спросила Маринка ехидно. – Сил не хватило?

Я сконфуженно фыркнул, вспомнив события пятилетней давности. Дама была моей потенциальной клиенткой и имела парочку продуктовых магазинов. Что-то у нее не заладилось с поставщиками, и потребовалась юридическая консультация. Так мы и познакомились.

После ресторана она попросила меня поехать к ней, чтобы разобраться в каких-то запутанных документах. Мадам мне уже тогда сильно не нравилась, но дело было вечером и делать было нечего. В квартире дама довольно споро меня раздела и уложила на диван. Я не сопротивлялся только из любопытства. Меня обуревало страшное желание узнать, из чего сделаны женщины этого типа. Как в песенке:

Из чего же, из чего же, из чего же,

Сделаны наши девчонки?

– Сил не хватило, – сознался я.

Маринка молчала, и я не знал, обижена она или ей просто любопытно.

– Расскажи! – не утерпела, наконец, моя ненаглядная и больно толкнула меня локтем в бок.

– Ну, лежим... – начал я неохотно историю своего провала.

– Так...

– Возимся...

– Так...

– Я уже завелся. И вдруг в самый ответственный момент она спрашивает абсолютно трезвым голосом: «Ты не знаешь, почем сейчас холодильники»?

Мы стукнулись носами и одновременно захихикали.

– Зачем ей это? – спросила Марина сквозь смех.

– Могу только догадываться. Наверное, она очень гордилась своим хладнокровием и хотела мне его продемонстрировать.

– А ты?

– А я немедленно стал импотентом, – сознался я. – Кошмар.

– И больше вы не встречались?

– Она как-то позвонила, предложила встретиться....

– А ты?

– А я пошел в магазин бытовой техники, взял у них прайс-лист и отослал даме по факсу. Больше она не звонила.

Мы снова захохотали уже в полный голос. Никогда и никому не рассказывал я историю своего фиаско. Более того, когда я вспоминал о ней, го испытывал только стыд и неловкость. Почему же сейчас, лежа рядом с красивой молодой женщиной, я не только не постеснялся ей все рассказать, но и от души хохотал над происшедшим? На сердце стало так легко, словно из него вынули ржавый гвоздь.

Маринка откинула одеяло и улеглась на меня. Я с наслаждением прижал к себе теплое тело.

– Кстати, – сказала она мне, – я тоже не знаю, почем сейчас холодильники.

Это намек? Я с испугом посмотрел ей в глаза.

– Послать тебе факс?

– Нет. Доведи это до моего сведения лично, – ответила она тихо.

– Когда прикажете? – хрипло спросил я.

– Немедленно.

– Слушаюсь, – ответил я и принялся доводить.

Я уже ничему не удивлялся. Только с благодарностью принимал бесконечные подарки, которая обрушивала на меня судьба в последние два дня.

Мои интимные отношения с женщинами всегда были немного принужденными. Я не умел отключаться, и какая-то трезвая часть меня всегда контролировала происходящее. Иногда мне становилось неловко от слов или действий партнерши, и я запросто мог стать импотентом, как в том случае. Иногда я сам казался себе неловким и неповоротливым, и желание перегорало и пропадало. О своей потенции я был очень скромного мнения и основывался не только на личном опыте, но и на материале некоторых медицинских изданий.

Ниже среднего. Такова была моя самооценка, и Маринка совершенно необоснованно относила меня к разряду павлинов.

Конечно, я не был таким уж полным профаном в постельных делах. Хотя и предпочитал секс без света, что само по себе говорит о закомплексованности. Были вещи, которые я почитал неприличным не только просить, но и желать.

Как-то раз, в тоскливый одинокий вечер, я взял порнографическую кассету и уселся на диване перед телевизором. Честное слово, меня обуревало только практическое любопытство. Хотелось посмотреть на изощренные технические приемы, которых я не знаю.

Кассета меня разочаровала настолько, что я даже не досмотрел ее до конца. Уж не говорю об отсутствии внятного сюжета. Схема действия была простой, как одноклеточное животное. Партнеры, демонстрируя фальшивый экстаз, добросовестно пыхтели по пять минут в каждой позе. Мужик впечатлил меня размером члена, свисающего до колен. Дама, при взгляде на грудную клетку которой возникали ассоциации с молокозаводом, выглядела сильно потрепанной жизнью. Сначала я честно пялился на происходящее, не делая купюр. Потом стал перематывать пленку. Потом зевнул, остановил кассету и пошел спать. Ничего нового для себя я не узнал и сделал однозначный вывод: никакая порнушка меня не возбуждает. Наверное потому, что я не слишком одарен природой по мужской части.

Но последние два дня выбили из меня все привычные представления о собственной неполноценности. Я совершал такие подвиги, на которые никогда не считал себя способным. Оказывается, я умел фантазировать и делал это с упоением. Я погружался в близкую женщину все глубже и не находил дна. Оказывается, мне нравилось разговаривать и слушать, как она разговаривает со мной. И когда Маринка, не понижая голоса, говорила «еще», я со стоном чувствовал, как внутри взрывается маленькая Сверхновая и дает мне новый источник энергии. Я отвечал ей словами, употребление которых до этого запрещал себе и окружающим и не чувствовал смущения. Я упивался сладкими непристойностями, смаковал их, а они возносили меня еще выше, так высоко, что я боялся не вернуться.

Оказывается, я мог долго-долго оттягивать момент последнего взрыва, послушно следуя за коротким «нет», которым она охлаждала мою пьяную голову. Я чувствовал ее тело, как музыкант чувствует под пальцами вибрацию скрипки, и боялся только одного: придти к кульминации первым. Но, к моему удивлению и бесконечной радости, мудрый глубинный инстинкт всякий раз удерживал меня от одностороннего торжества. А откуда брались силы, я не знал. И не хотел знать. Впервые в жизни я с гордостью ощущал себя самцом, и это слово, которое раньше было для меня синонимом примитива, теперь становилось символом превосходства. Превосходства над собой прежним.

И впервые в жизни, когда все кончилось, мне не хотелось отрываться от женщины. Я целовал ее с такой сумасшедшей жадностью, с такой страстью, как будто не было только что долгого, изматывающего пути к вершине. Я целовал ее, а из меня потоком лились слова нежности, благодарности и любви, которые, оказывается, копились внутри в ожидании своего часа. И она отвечала мне так же открыто и свободно, пускала меня в себя и забиралась в меня без смущения, без запретов, без опаски. Мы отдали друг другу все и взяли друг от друга все, что могли. И не пресытились.

– Тебе тяжело?

Она пошевелилась подо мной и крепче прижала к себе:

– Нет. Не уходи.

– Не уйду.

Я приподнялся на локтях и заглянул ей в лицо.

Марина смотрела на меня со смутной нежностью и улыбалась. Улыбка была усталой и счастливой. Я нежно поцеловал опухшие губы и снова посмотрел на нее. Подозреваю, что вид у меня был гордый, как у бойцового петуха.

– Я даже не подозревала, что ты такой, – повторила она вчерашние слова.

– Какой?

Маринка поискала определение, не нашла и засмеялась. Я тоже засмеялся, потому что слова, которые она не сказала, были явно неругательными.

– Отпусти себя, – попросила она.

– Я тебя раздавлю.

– Не раздавишь. Я хочу почувствовать, какой ты тяжелый.

Я на секунду отвел локти в сторону. Она слабо пискнула. Я засмеялся и снова оперся на руки.

– Сколько ты весишь? – спросила она, отдышавшись.

– Не знаю. Килограмм девяносто.

– Ого!

Я смутился.

– Это много?

– Нормально. Терпеть не могу худосочных мужчин.

Я с интересом уставился на нее.

– А какие мужчины тебе нравятся?

Маринка подумала.

– У мужчины должны быть прямые ноги и хорошие зубы. Остальное неважно.

Я прикинул. Ноги у меня так себе, впрочем, не слишком кривые. Вот зубы – предмет моей тайной гордости. Казачьи предки передали мне великолепную здоровую зубную кость и регулярные визиты к стоматологу, которые я совершаю раз в полгода, имеют под собой одну тайную цель. Насладиться комплиментами, которые мне в изобилии расточает врач, отрабатывая триста рублей за осмотр. Наверное, Маринка права. Все мужики в душе павлины.

– У меня есть шанс?

– Прекрати.

Мне стало стыдно. Действительно, я откровенно набивался на комплимент. Тем не менее, я обиженно заметил:

– Доброе слово и кошке приятно. Во всяком случае, так говорит мой ребенок...

Тут я прервал себя и резко съехал набок.

– Сколько времени?

– Одиннадцать, – изумленно ответила Маринка.

– Господи!

Я закрыл лицо подушкой и начал смеяться. Представляю, что сейчас творится дома! Алена меня живьем сожрет. Со всем дерьмом, как говорит Дэн.

Марина сняла подушку с моего лица и спросила:

– Что случилось?

– Я договорился с бывшей женой забрать вещи сына.

– Во сколько она тебя ждет?

– В девять, – ответил я и снова расхохотался.

– Да, уже не успеешь, – заметила моя ненаглядная.

Я сел на краю кровати и обернулся к ней. Мне так не хотелось уходить! Но я пересилил себя.

– Маруся, мне пора.

– Иди, – ответила она сразу же.

Я не выдержал и снова улегся рядом с ней. Обнял и зашептал на ухо:

– Если бы ты знала, как мне не хочется уходить! Как я хочу спать с тобой рядом! И проснуться рядом. И сразу заняться любовью...

– Тогда не уходи.

– Не могу, – сказал я с сожалением. – Дэн сейчас живет у меня.

– Он, кажется, большой мальчик?

– Большой, – согласился я. – Но у него сейчас проблемы. Алена, его мать, выходит замуж, и он ощущает себя брошенным. Если и я его оставлю...

Я вздохнул и поцеловал ее в тысячный раз. Потом решительно отстранился и пошел в ванную. Голышом, чего себе тоже никогда не позволял.

Мылся я недолго и с сожалением. Я весь пропах ее запахом, запахом духов и близости, и смыть его казалось мне предательством. Тем не менее я постоял под душем, завернулся в большое банное полотенце, которое тоже пахло Маринкой, и вышел из ванной. В спальне ее не было, и я заглянул в гостиную.

Марина, одетая в джинсы и свитер, сидела перед компьютером и сосредоточенно стучала по клавишам. Увидев меня, она вздрогнула и выключила монитор. Меня снова укололо ревнивое чувство.

– Помешал? Извини.

– Ничего страшного, – спокойно ответила она.

Все начиналось по новой. Надевая одежду, она словно закрывала от меня свою душу, и я каждый раз должен был завоевывать ее заново. Я подошел к моей ненаглядной и обнял ее за шею.

– Не закрывайся от меня, – попросил я.

Маринка посмотрела на меня снизу вверх, и кивнула.

– Обещаю... – начала она.

– Нет, – перебил я, – не обещай.

– Почему?

– Потому, что обещать легко. И нарушать обещания тоже. Я не хочу, чтобы ты связывала себя словами. Пускай все идет, как идет. Просто мне не нравится, когда ты ведешь себя так, будто между нами ничего не было.

Я повернулся и пошел в спальню. Собрал свою одежду, вывернул ее на лицевую сторону и облачился. Вышел в коридор и принялся за работу. Влез в ботинки и зашнуровал их. Нелегкий это труд, скажу я вам.

Когда я выпрямился, Маринка стояла рядом и наблюдала за моими действиями. Достала из шкафа куртку и подала мне. Я оделся и повернулся к ней:

– Что будем делать завтра?

Она удивленно подняла брови:

– А что, мы теперь будем видеться каждый день?

– А что, разве нет? – испугался я.

– Ты этого хочешь?

Я покачал головой, устав от глупостей, странных для такой неглупой девушки.

– Господи, какая же ты дура! – сказал я, глядя в сторону. Потом, не прощаясь, открыл дверь и собрался уходить, но она остановила меня, обхватив сзади. Я тут же развернулся и крепко обнял ее в ответ.

– Я думала, тебе нужно возиться с сыном...

– Одно другому не мешает, – заметил я.

– Ты нас познакомишь?

– Конечно! – ответил я, не раздумывая. – Когда захочешь!

– Ты думаешь, он мне обрадуется?

Я вздохнул.

– Боюсь, что вы друг другу будете гораздо ближе, чем мне. У тебя с Дэном всего шесть лет разницы.

– Я предпочитаю мужчин постарше, – ответила она и поцеловала меня на прощание. – Я позвоню.

Я кивнул и вышел в подъезд. Дверь сразу захлопнулась. Я немного постоял на месте. Похоже, подслушивание становится моим хобби. Но тяжелая двойная дверь не пропускала никаких звуков, и я сбежал вниз по лестнице.

На выходе из подъезда я столкнулся с поздним собачником. Очаровательный английский спаниель с любопытством обнюхал мои ботинки и немного повилял обрубком хвоста.

– Не беспокойтесь, он не укусит, – поспешно сказал его хозяин.

– Я не беспокоюсь. Добрый вечер, Роман Петрович.

Мой педагог подошел ближе и внимательно изучил меня с головы до ног.

– Ничего себе! – сказал он тихо, но с явным восклицательным знаком на конце.

– Никита, ты?

– Я.

Он закашлялся. Я с терпеливой улыбкой ждал, когда пройдет первое замешательство.

– Не ожидал увидеть тебя... таким.

– Честно говоря, я сам этого не ожидал.

Роман Петрович засмеялся.

– Тебе идет, – заметил он. – Ты от Марины?

Придумать другое объяснение у меня не было времени. Да и желания.

– От нее.

– Я рад, что вы... сработались.

Я промолчал.

– А почему к нам не зашел? Оля про тебя спрашивала.

– В другой раз, – пообещал я. – Роман Петрович, вы меня извините, нужно бежать.

Мы пожали друг другу руки, и я устремился к дороге. Редкие ночные машины объезжали меня стороной, и, когда я наконец попал домой, было уже начало первого.

Я тихо открыл дверь со смутной надеждой пробраться в свою комнату незамеченным. Но не тут-то было. В гостиной горел свет, и Дэн ждал моего появления, скрестив на груди руки. У него на мордочке играла ехидно-торжествующая усмешка, но, увидев меня, он моментально растерялся.

– Я знаю, что ты хочешь сказать, – опередил я порыв ребенка. – Ты хочешь сказать: «Ничего себе»!

– Я хотел сказать: «Ни фига себе!» – поправил меня сын.

– В переводе на русский это примерно то же самое.

Я пошел в спальню и, не включая свет, упал на спину поперек кровати. Дэн немедленно поскребся в дверь.

– Заходи уж, – разрешил я.

Он открыл дверь и застыл в нерешительности. Тощий долговязый силуэт Дэна четко вырисовывался на фоне освещенного прямоугольника за его спиной.

Я понимал замешательство сына. Его привычный мир, и так не слишком комфортный, сошел с ума и перевернулся. Старуха-мать собралась замуж. Старик-отец в жутком виде шляется до поздней ночи неизвестно с кем... Впрочем, нет. Подозреваю, что мой внешний вид его как раз приятно изумил.

– Мать все провода оборвала... – начал он.

– Представляю себе.

– Не представляешь. Я ей сказал, что тебя срочно вызвал клиент. Она орала, что ты мог бы позвонить и предупредить, но я тебя отмазал.

– Спасибо, – сказал я благодарно. – Ты настоящий друг.

Он вошел в комнату и присел на край кровати.

– Я смотрю, работа ладится? – осторожно заметил ребенок.

Я вспомнил утренний разговор, закрыл лицо руками и тихо рассмеялся. Было темно, и Дэн не мог видеть мои багровые щеки.

– Пап, ты, что, пьяный?

– С чего ты взял?

– Ты обувь не снял, – тихо подсказал сын.

Я приподнялся, сел на кровати и вытянул ноги. Действительно, расшнуровывать ботинки в третий раз было выше моих сил.

– Дэн, прости меня. Я сегодня никак не мог освободиться раньше.

Несмотря на темноту, я мог поклясться, что сын смотрит на меня со снисходительной усмешкой.

– Да ладно!

– Мы твои вещи завтра заберем. Честное слово!

При мысли о нескончаемой эпопее со шмотками Дэна меня начал разбирать нервный смех.

– Да забрал я все!

– Когда?

– После того, как мать мне из-за тебя клизму вставила. Мы с Машкой поехали и забрали.

Подумал и сообщил.

– Предки Машке машину подарили. Старую, правда, но на ходу.

Я притянул сына к себе и благодарно чмокнул в голову. Нет, все-таки мне повезло с ребенком. Избавил своего старика от встречи с разъяренной Аллой.

Дэн, как полагается, отпихнул меня, и я снова свалился на кровать.

– Пап, ты что, влюбился? – спросил он подозрительно.

Я застонал. Дэн разворошил муравейник в душе, который я предпочитал пока не трогать. Яркие разноцветные кусочки мозаики упорно не желали складываться в картинку, и ответить на этот вопрос я не мог.

– Понятно, – по-своему оценил Дэн мою реакцию. – Машка тоже говорит, что ты, скорее всего, влюбился.

– Не называй ее Машка.

– Почему?

– В деревнях так коз зовут.

– А я виноват, что предки ее как козу назвали? – оскорбился сын. Подумал и добавил:

– Ладно, буду звать Манькой. Только не говори, что в деревнях так зовут свиноматок!

Я захохотал.

– Называй, как хочешь. Главное, чтоб она не обижалась.

– Она не обижается.

Ребенок снова затих. Я забросил руки под голову. Больше всего мне хотелось побыть одному, но не мог же я выгнать Дэна, прикрывшего меня сегодня с мужеством взрослого человека!

– Па, – начал он нерешительно, – а ты где куртку покупал?

– Во Фрязино. Нравится?

– Улет! – подтвердил сын. И тут же спросил:

– Дашь поносить?

Я приподнялся и принялся стаскивать с себя рукава. Дэн вскочил и дернул куртку вниз. Я ойкнул и потер плечо.

– Ты мне руку вывихнул!

– Хочешь, дерну? – торопливо предложил сын, рассматривая добычу.

– Спасибо, ты у меня добрый мальчик, – ответил я, морщась и массируя предплечье.

Сын удрал в другую комнату и завозился перед большим зеркалом в прихожей. Наконец появился в дверях спальни и нащупал выключатель.

– Па, я включу?

– Давай, – разрешил я.

Комнату залил поток яркого верхнего света, и я на минуту прикрыл глаза ладонью. Немного поморгал, приноравливаясь, и поднял взгляд на сына.

Дэн стоял перед кроватью, и на лице у него застыла просительная гримаса.

– Ништяк, да? – с надеждой спросил он.

Я с трудом сдержал улыбку.

Сын немного ниже меня, и при этом раза в два тоньше. Куртка висела на его плечах, как на вешалке, и длинные рукава болтались на середине ладони.

– По-моему, она тебе великовата, – осторожно заметил я.

– А я рукава закатаю! – торопливо пообещал Дэн.

Он подвернул кожаные манжеты и стал похож на водопроводчика.

– Ну как?

Я почесал затылок.

– Может, съездим и купим тебе такую же?

У Дэна скривились губы.

– Тебе жалко?

– Да забирай, ради бога!

Он просветлел.

– Па, а ботинки....

– Если расшнуруешь – они твои.

Сын тут же упал к моим ногам в буквальном смысле слова. Торопливо распутывая шнурки, он что-то приговаривал о том, в какой осадок завтра выпадет Машка. То есть Манька, поправился он демонстративно и поглядел на меня снизу вверх.

– С ногами не оторви! – попросил я.

– Не боись.

Он стащил с меня ботинки и присел на кровать. Натянул обувь и повернулся ко мне. Прищурил один глаз и оценивающе оглядел меня снова. Мне стало смешно.

– Чего еще желаете? – осведомился я.

– Свитерок клевый...

– Забирай уже и джинсы, – ответил я. Дэн издал торжествующий вопль команча на тропе войны. Я стянул с себя барахло и протянул сыну.

– А тебе не жалко? – спросил он, тут же забыв, что просил только поносить.

– Мне для тебя ничего не жалко, – искренне ответил я.

Дэн неумело чмокнул меня в щеку и удрал с трофеями в гостиную.

Я встал, выключил верхний свет и включил ночник. Свалился на кровать и стал думать о Маринке.

– Па! – закричал Дэн.

– Я завтра на тебя полюбуюсь, – громко ответил я. – При дневном свете.

– У тебя мобильник звонит.

– Тащи сюда.

Сын появился в дверях и бросил мне телефон. Прежде чем ответить, я со значением посмотрел на него. Дэн стоял с таким невинным видом, что стало понятно: он догадался, кто звонит.

– Дверь закрой, – велел я. И внушительно добавил:

– С другой стороны.

– Господи, не наоблизывались еще, – пробурчал ребенок, но приказ выполнил.

Я открыл телефон и прижал его к уху.

– Да?..

– Не спишь? – спросила Маринка.

– Еще нет. А ты?

– Собираюсь ложиться. Прости за поздний звонок. Я хотела сказать тебе спокойной ночи.

Я перекатился с живота на спину.

– Маруська...

– А?

– Я так хочу к тебе! – сказал я, понизив голос. – Я уже соскучился.

– Я тоже, – ответила она. – Выспись, ладно?

– Обязательно. Сегодня буду спать как убитый.

– Я тоже.

Мы помолчали.

– Ну? – напомнил я.

– Что «ну»?

– Ты хотела сказать «спокойной ночи».

– Спокойной ночи, солнышко.

Меня снова охватила теплая нежность.

– Спокойной ночи, радость моя. Пускай тебе приснится что-нибудь хорошее. Позвони мне завтра.

– Целую.

– Целую.

Послышались гудки отбоя. Я сложил телефон и поцеловал его. Никогда в жизни я не совершал таких антисанитарных поступков. Наверное, я уже тогда был влюблен в нее по уши, но еще не осознавал этого.

Выключил свет и впервые в жизни улегся под одеяло без вечернего посещения ванной. Сон накатил, как лавина, и погреб меня под собой.

Утро началось с того, что я проспал. Когда я продрал глаза и схватил часы с тумбочки, они показывали половину одиннадцатого. Я выскочил в гостиную и пробежался по квартире.

Дэн, видимо, ушел давно. На столе стояла грязная сковородка, в мойке – грязная чашка. Я присел за стол и попытался проснуться окончательно.

Дел на сегодня много. Нужно заехать в прокуратуру и повидаться с заместителем прокурора для того, чтобы максимально ускорить процедуру освобождения под залог. Нужно навестить мою подопечную и поговорить с ней на некоторые деликатные темы. Я не очень представлял себе, как это сделать, но надеялся на вдохновение. А дальше – по обстоятельствам.

Я быстро собрал и застелил постель, залез под душ и привел себя в порядок. Когда надевал свою обычную пристойную одежду, то заметил на стуле в спальне небрежно брошенные вчерашние джинсы. Судя по всему, сыну они не подошли. Не знаю, рискну ли я еще раз одеться в пиратском стиле, но, безусловно, сохраню их на память.

Вышел в кухню чистым, свежим и благоухающим. Поставил чайник и залез в холодильник. При виде продовольственного изобилия невольно вспомнил пустоту Маринкиного «Боша». Господи, ей даже позавтракать будет нечем! «В следующий раз приеду на свидание с полной продуктовой корзиной», – пообещал я себе. Налил в чашку чай, сделал несколько бутербродов и затосковал над телефоном.

Позвонить Маринке хотелось так сильно, что я несколько раз начинал набирать ее номер. Но набрав последнюю цифру, тут же давал отбой. Она по какой-то причине желала держать меня на расстоянии, а я боялся показаться навязчивым.

Позавтракал, сгрузил в раковину грязные тарелки и подумал, что нам с сыном придется установить график дежурства по кухне. Дэн, к сожалению, не приучен мыть за собой посуду, и я не собирался поощрять его дурные привычки.

В прокуратуру я попал в обеденный перерыв. Зам прокурора не оказалось на месте, и я убивал время, бесцельно слоняясь по коридору.

– Привет, коллега!

Я обернулся. Навстречу мне шел следователь, ведущий дело Юли. В междусобойчиках – просто Юрик.

– Привет.

Мы пожали друг другу руки.

– А я денег на залог добыл, – похвастал я.

– Вот и славно, – спокойно ответил Юрка. – Девка меньше мучиться будет. Хоть и убила, но мне ее жалко. Всю жизнь себе, дурочка, испоганила. И из-за кого? Из-за старого пердуна, прости господи. И чего девкам дома не сидится?

– А ты видел ее мамашу? – спросил я в ответ.

Юрка закатил глаза под лоб и снова вернул их на место.

– И не говори. У меня до сих пор мурашки по коже бегают. А ты чего к нам зачастил?

– Говорю же, деньги нашел. Надо вытаскивать девчонку.

– А кто деньги дал? – поинтересовался Юрик. – У барышни, кажется, таких широких возможностей нет.

– Нашлись благодетели, – ответил я неопределенно.

– Ну-ну...

– А как там с делом Симаковых? Подвижки есть?

– Так, немного, – осторожно сказал Юрик. – Кстати! Недавно снова всплыл твой роковой мужчина в связи с прелюбопытным делом.

– Какой мужчина? – не понял я.

– Покойный Левицкий. Мне одна его подружка недавно заявление написала. Представь: решила дамочка застраховать свои драгоценности, а тут выясняется, что самые дорогие из них – подделка. Муляжи. Бижутерия.

– Ничего себе!

– Вот именно. Причем, когда оригиналы были заменены копиями, выяснить почти невозможно. Драгоценности дама надевала часто, хранила дома, а не в банке... Чистку делала три года назад. Тогда в последний раз и подтвердили подлинность побрякушек.

– Да, задачка, – признал я и почесал затылок. – И что собираешься делать?

– Собираюсь объединить все дела с аферами, которые происходили в кругу Левицкого.

– Думаешь, он имел отношение?..

– Не знаю. Но общий знаменатель у дел есть.

– Ты знаешь, я тоже так подумал, – поддержал я. – Возьми дело Симаковых. Вымогатели были весьма хорошо информированы о привычках звездного мальчика. Куда ходит, что на шейке носит...

– Точно! – ответил Юрик. – Был наводчик, как пить дать. Только вытащить его будет непросто. Круг знакомых обширный, все люди с положением...

– А что это за дама с поддельными драгоценностями? Я ее знаю?

– Может, и знаешь, – ответил Юрик с усмешкой. – Ее все знают. У дамочки мебельные склады по всей стране.

– Мадам Степаненко?..

Юрик сделал многозначительный утвердительный знак бровями.

– Да не может быть!

Мадам Степаненко была во всех отношениях круче вареного яйца. Не знаю, какой идиот рискнул перейти ей дорогу. Но лично я не пожелал бы такой участи и злейшему врагу.

Лариса Степаненко родилась в семье крупного украинского партайгеноссе.

До развала Союза успела получить образование за рубежом, причем свои высшие баллы зарабатывала без апелляций к папиным возможностям. После этого недолго руководила украинскими комсомольцами и, надо отдать ей должное, успела сделать для них много хорошего. Но тут перестройка начала разлагаться заживо, и умные это увидели. А мадам Степаненко была очень умной.

Она быстро сумела переориентировать семейные связи и финансы на рыночные отношения. Ко времени развала СССР папа Ларисы уже почил в бозе, и дочка получила весьма нехилое наследство. Лариса стала завидной невестой. Одних только денег ее семьи запросто хватило бы на то, чтобы охомутать любого, самого завидного жениха из категории «люкс», но природе этого показалось мало. И она наградила Ларису сногсшибательной модельной внешностью.

До сих пор не могу забыть ее фотографию на обложке какого-то дамского журнала. Яркая огненная брюнетка, с крупными чувственными чертами лица, одетая в белую мужскую рубашку. На шее небрежно повязан красный кожаный галстук. Снисходительный насмешливый взгляд и жесткая волевая челюсть. Ходили упорные разговоры о том, что Лариса весьма тесно общается с одним из лидеров крупной бандитской группировки. Поговаривали также, что он неоднократно делал даме предложение руки и сердца. Но Лариса предпочитала независимый стиль жизни.

В свои сорок с хвостиком мадам выглядела по-прежнему сногсшибательно, умудрившись сохранить не только фигуру, но и лицо. Впрочем, если вспомнить ее тесную дружбу с Левицким, это не удивительно.

В настоящее время госпожа Степаненко была удачливой бизнес-вумен и входила в десятку самых богатых женщин России. Круг ее общения, на самом деле, был настолько обширным, что я невольно посочувствовал следователю, ведущему дело. Помимо российской богемы и деловых кругов, госпожа Степаненко близко общалась со множеством людей за пределами отечества. Мадам свободно говорила на трех основных европейских языках, а социальный статус семьи открывал ей доступ в весьма фешенебельные Салоны Старого и Нового света. Да, не позавидуешь бедному менту, угодившему в такую кофемолку.

Мы распрощались с Юриком, и он устремился вон из прокуратуры.

Я дождался появления заместителя прокурора и обговорил с ним дату предварительного слушания. Юле оставалось маяться в тюрьме не более трех дней. Совсем небольшой срок в сравнении с тем, что ей предстоит отбывать за убийство. Впрочем, я возлагал большие надежды на состав судейской бригады.

Судья, Наталья Андреевна Барановская, для меня просто Тата, училась со мной на одном курсе. Коренная москвичка из семьи потомственных интеллигентов, Тата поступила в Университет с лету, сдав один экзамен. Было раньше такое правило, которое позволяло отличникам не сдавать остальные вступительные экзамены, если на первом они получали пятерку. Училась она просто блестяще и успешную карьеру сделала быстро, не только благодаря безукоризненному профессионализму, но и многим человеческим качествам.

Тата была умным, твердым и справедливым человеком, не терпевшим демагогических уверток. Она всегда твердо пролагала ход судебной процедуры, и лично мне заседания суда, где она председательствовала, доставляли истинное удовольствие. Если это слово вообще применимо к судебным отправлениям. Впрочем, я подозревал, что такой твердой позицией мы были обязаны некоторому негативному житейскому опыту.

Тата не слыла красавицей. В университете у нее устоялась репутация ответственного и порядочного человека, без ярких половых признаков. Она обладала некоторой харизмой и производила на окружающих приятное впечатление, но за три года учебы не приобрела ни одного поклонника. Молодых людей с московской пропиской отпугивала высокая интеллектуальная планка, скрыть которую Тата не могла при всем желании. Иногородние сразу махали рукой на возможность поухаживать за коренной москвичкой с сильными родственными связями. Это предприятие казалось им безнадежным. Поэтому Тате не оставалось ничего другого, как загрузиться общественной работой и коллекционировать отличные оценки в своей зачетке. Не думаю, что это ее сильно радовало.

Помню, как на моей свадьбе Тата, немного подвыпив, впала в жестокую депрессию и развязала язык. Мне пришлось отлучиться от общего веселья и отвезти ее домой, на Ломоносовский проспект, чтобы назавтра она не пожалела о своей случайной болтливости.

Представьте всеобщее изумление, когда на четвертом курсе у Таты неожиданно появился поклонник. И не какой-нибудь завалященький, а красивый, дорого одетый парень, разъезжавший на иномарке и буквально соривший деньгами. Тата преобразилась настолько, насколько может преобразиться Золушка, неожиданно получившая приглашение на королевский бал. Мне казалось, что она не ходила по земле, а плавала над ней. Девчонки завидовали ей той бешеной завистью, на какую способна только женщина по отношению к более удачливой подруге. Тата немного запустила учебу и начала носить дорогие и экстравагантные тряпки. О ведении комсомольской и общественной работы не было даже речи. Они остались в безрадостном прошлом вместе с добросовестным корпением над учебниками.

Поклонник встречал ее после занятий, Тата запрыгивала в сверкающую иностранную машину и скрывалась от глаз восхищенной и завистливой общественности.

Так обстояли дела примерно полгода.

Через полгода в университете появилась толстая тетенька с большим семимесячным животом. Она дождалась окончания занятий, подкараулила Тату на выходе из аудитории и без слов вцепилась ей в волосы. Когда мы, опомнившись, смогли оттащить хулиганку в сторону, та раскрыла рот и вылила на нас поток семейных подробностей.

Оказалось, что завидный кавалер был давно и прочно женат. Я говорю «прочно» потому, что деньги, которыми он сорил, принадлежали не ему, а семье жены. Все в его жизни принадлежало жене: квартира, дача, машина... Даже непыльная работа, на которой он числился, была свадебным подарком новых родственников.

Тата выслушала визгливые обличения абсолютно молча. Так же молча повернулась и ушла из университета. И пропала на четыре дня.

Через четыре дня она появилась вновь, похудевшая, замкнутая, с темными полукружьями под глазами. Никогда и ни с кем не обсуждала Тата этот эпизод своей жизни. Чего ей стоило пережить крушение юношеской любви – не знаю. Есть вещи, которые интеллигентный человек обязан делать внутри себя сам.

И только на десятилетии нашего выпуска Тата, тогда уже счастливая жена и мать маленького сына, в неожиданном порыве откровенности рассказала мне окончание истории.

Ее поклонник пропал сразу после визита жены в университет. Тата, конечно, не искала с ним встреч. Она мужественно боролась с ехидным состраданием подруг, молчаливым неодобрением родных, а главное, с остатками чувства, исковеркавшего ее. Тата была сильной девочкой. Она сумела выправить свою жизнь, а чего ей это стоило, повторяю, не знал никто.

Но через полтора года, буквально накануне госэкзаменов возвращаясь домой, Тата обнаружила у подъезда знакомую фигуру бывшего любовника.

Все произошло так, как и должно было произойти. Семья жены, в конце концов, избавилась от любвеобильного балласта. Он потерял все: квартиру, работу, перспективы на будущее.

– Самое отвратительное было другое, – говорила мне Тата. – Он не сомневался, что я его приму. Представляешь? Господи, какой же дурой он меня считал! Неужели я дала повод?

Я не ответил, но подумал, что, скорее всего, дала. Самый умный и проницательный человек видит предмет своей любви не таким, каков он есть, а таким, каким хочет видеть.

– И что же ты ему ответила? – спросил я.

Тата шумно вздохнула и сжала кулаки.

– Господи, да я его чуть не убила! Хватала с земли камни и швыряла в него! А орала так, что из окон люди высовывались!

– А он?

– Он удрал, – просто ответила она. – Навсегда.

Помолчала и спросила скорее у себя, чем у меня.

– Неужели можно так сильно возненавидеть человека, которого когда-то любила?

«Можно. Это обратная сторона любви», – подумал я. Но вслух не сказал.

Теперь вы понимаете, почему я обрадовался, узнав, что председательствовать в суде будет Наталья Андреевна Барановская. Ситуация, в которой оказалась моя клиентка, конечно, отличалась от той, в какой оказалась московская девочка Тата двадцать лет назад. Но я надеялся на понимание и некоторую толику женского участия.

Когда я вышел из прокуратуры, начинал накрапывать мелкий противный дождь. Я сел в машину и решил перекурить. Достал сигареты, положил рядом мобильник, чтобы не пропустить звонок. Если, конечно, Маруся соблаговолит мне позвонить.

Немного опустил боковое стекло, затянулся горьким дымом и выдохнул его наружу. Свинцовое низкое небо быстро изливало на город все оттенки серого цвета. И только воздух, пьяный от цветения, не давал обманываться случайным холодом.

– Мужайтесь, люди, скоро лето, – пел по радио Олег Митяев, и слова ложились на душу долгожданным бальзамом.

Телефон зазвонил так громко, что я вздрогнул, хотя весь день ожидал звонка. Торопливо схватил трубку, посмотрел на определитель и невольно скривился. Не она. Всего-навсего мой хороший приятель.

– Да.

– Привет, Кит!

– Привет, Симка!

Мы с Максимом учились в одном классе и жили в одном дворе. Согласитесь, что такое близкое общение накладывает определенные обязательства. К тому же, когда-то в детстве я был тайно влюблен в его сестру.

У Максима есть сестра, Ксения. Самое смешное, что родители почему-то называли ее Сенькой, как мальчишку, а Максима – Симкой. Сенька и Симка родились с интервалом в десять минут, но похожими не были. По-моему, таких детей называют не близнецами, а двойняшками.

Брат с сестрой разнились не только внешне. Они были абсолютно полярны в своих привычках, вкусах, суждениях, пристрастиях и отталкивались друг от друга, как два магнита. Но только до определенного момента. Стоило задеть одного из них, и они моментально объединялись, чтобы дать яростный отпор агрессору. А отбившись, снова начинали вести свои долгие локальные войны.

Учились брат с сестрой в разных школах. Так захотели родители. Сеньку отдали в школу с углубленным английским, Симка, как и я, никакими яркими способностями не блистал. Поэтому мы и просидели с ним за соседними партами в обычной средней школе все десять лет.

После школы Сенька поступила в МГИМО. К этому времени их мать, давно и тяжело болевшая, умерла. Отец, не очень крупный дипломат в ранге атташе по культуре, получил новое назначение куда-то в Африку. Через год он заразился экзотической африканской болезнью, и организм не справился с непривычной напастью. Симка и Сенька остались одни.

Забыл сказать, что Симка сразу после школы пошел работать в строительную контору. Образование получать он не торопился, предпочитая всему эфемерно-интеллектуальному твердую копейку. А строительство давало возможность ее заработать.

Свою четырехкомнатную роскошную квартиру они разменяли после того, как Сенька решила выйти замуж. Будущий муж требовал отделения и самостоятельности. Сенька была влюблена и поэтому зависима. Она поддержала претензии жениха, невзирая на уговоры брата потерпеть, подождать и взвесить. Квартиру разменяли поспешно, варианты были не очень удачными. Через год Сеньку бросил муж.

С тех пор мы с ней почти не виделись. Зато с Симкой поддерживали тесные отношения, которые строились на дружественно-деловом симбиозе. Своим нынешним процветанием Симка был наполовину обязан мне. А произошло это так.

В конце восьмидесятых Симка стал начальником средней руки. Зарабатывал он хорошо, но всегда жаждал большего. Поэтому все время находился в поиске идеи для воплощения жизненной мечты: как сделать так, чтобы все было и чтобы за это ничего не было. Ко мне Симка обращался часто, как к профессионалу. Можно сказать, что в те далекие годы у него уже был свой личный адвокат.

Мало кто помнит, что в те годы весьма проблематично было построить собственный гараж. На какие только ухищрения не шли частники, чтобы пробраться в гаражный кооператив! Впрочем, ситуация довольно точно обрисована в бессмертном фильме Эльдара Рязанова, повторяться не буду.

Симка задумал заняться постройкой гаражей. Главная проблема, разумеется, упиралась в участок земли под строительство. Симка приглядел отличный пустырь недалеко от метро «Кунцево», но оформление участка тянулось так долго и грозило обернуться такими затратами, что даже прибыльные гаражи могли его не окупить. Симка пришел ко мне за советом.

Я сверился с Уголовным Кодексом и обнаружил интересную деталь. Дело в том, что все претензии к несанкционированному захвату земли принимались к рассмотрению только в течение года. Если за это время не поступало жалоб, то захваченная земля и объект, построенный на ней, считались вполне легальными.

Я объяснил Симке примерную схему, и он засучил рукава. Прежде всего следовало договориться с милицией. Свободных денег для этого не было, все поглощалось стройкой, и я посоветовал Симке пообещать милицейским начальникам один бокс. В крайнем случае – два. Место в гаражном кооперативе стоило в те времена от трех до пяти тысяч рублей, что равнялось стоимости самого автомобиля.

Симка сделал так, как я ему советовал. На оплату натурой милицейское начальство соглашалось охотно. И в этом тоже был элемент гарантии: не станут же они запрещать строительство, выгоду от которого получат только в конце?

Кроме того, в члены гаражного кооператива Симка обязательно брал трех-четырех инвалидов и участников войны. Он говорил, что таким образом отдает долг нашего поколения старшему. Для них стоимость гаража равнялась ста двадцати рублям. Итого, пять – шесть гаражей уходили без прибыли, Но оставалось еще, как минимум, пять. И каждый улетал в один момент за несколько тысяч рублей.

Таких гаражных боксов Симка строил в месяц до пятидесяти. У него на службе были люди, в задачу которых входил поиск пустырей в спальных районах города. Заканчивая стройку в одном месте, Симка всегда знал, где начнет строить завтра.

Это продолжалось недолго. До начала девяностых. Деньги обесценивались так стремительно, что строительство стало нерентабельным. Но нажитые капиталы мой приятель не потерял. Предчувствуя «революцию цен», Симка скупал на складах все, что имело твердый спрос в любые времена: кафель, арматуру, краску, паркет, линолеум... Он вывозил на фурах все, что можно было вывезти, и обратил свои деньги в ходовой и легко реализуемый товар...

В общем, сейчас он был очень богатым человеком.

Я по-прежнему оставался его доверенным лицом. Симка заплатил мне за подсказанную идею настолько щедро, что я вполне мог удалиться на покой. Несколько раз он предлагал мне бросить всю остальную клиентуру и сосредоточиться только на его проблемах, но я всегда отказывался. Мне не хочется зависеть от милостей и настроений одного человека, даже, если это мой приятель. Наверное, снова срабатывает инстинкт самосохранения.

К тому же, меня смутил и отпугнул разговор пятилетней давности.

Сразу после оформления официального развода с Аллой Симка в приватном разговоре предложил мне объединить семьи и капиталы. Сенька тогда была временно свободна, и ее брат считал меня наиболее желательным женихом. Я отшутился, но осадок остался. Что и говорить, не деловой я человек.

– Куда пропал? – спросил я приятеля.

– По делам ездил, – жизнерадостно ответил Симка. – Вернулся вчера и решил собрать всех вас, охламонов, на свой День рождения. Ты хоть помнишь, что у меня в субботу День рождения?

– Конечно, помню! – покривил я душой.

– Вот и ладно. Приподними задницу и приезжай. К восьми.

– Сим, можно я приеду не один?

Даже по телефону было слышно, что он изумился. Посопел носом и осторожно спросил:

– Неужели женился?

– Ну, все не настолько плохо, – неудачно отшутился я. – Но это вполне может случиться.

Приятель присвистнул. За свои сорок с хвостиком Симка не был окольцован ни разу. При этом он страстно любил женщин, но любил их, так сказать, в массе, не переходя на личности. Сколько его помню, он всю жизнь утопал в официантках, барменшах и начинающих бухгалтерах. Потом, по мере возрастания капитала, начали расти амбиции, и Симка переключился на начинающих фотомоделек, молоденьких телезвездочек, актрисуль из массовки и тому подобную публику. Ни с одной из своих бабочек он не встречался дольше пары месяцев. Сама мысль о серьезных ответственных отношениях пугала его до обморока, и самым простым способом расстаться с Симкой раз и навсегда было признаться ему в любви. Дольше всех возле него продержалась довольно взрослая стервозная тетенька, и только потому, что откровенно обирала Симку, не говоря и не требуя высоких слов. Рядом с ней он был удивительно спокоен, потому что четко понимал: ни он сам, ни его душа даме не интересны. Они встречались почти полгода, потом дама улетела в Америку, где у нее, оказывается, была взрослая дочь и годовалый внук. Назад она не вернулась.

– Да, не ожидал, – протянул Симка неопределенным тоном. Я примирительно спросил:

– Как Сенька?

– Да так же, – ответил он, думая о своем. – Замуж пока не вышла, и слава богу.

– Чего ж в этом хорошего? Она женщина, ей семья нужна.

– Ты знаешь, у меня для такого случая только один достойный кандидат имеется. Имелся, – поправился он. – Наверное, не стоит об этом говорить?

– Не стоит.

– Жаль. Но все равно приходи. И девочку свою притащи. Хоть посмотрю на это чудо в перьях.

– Придем, – пообещал я. – На работе порядок?

– Есть вопросы. Но не по телефону.

– Тогда до встречи.

– Адью.

Я загасил окурок, сунул телефон в карман и поехал в тюрьму.

По дороге я совсем забыл купить для Юли что-нибудь съестное и пожалел об этом. Моя клиентка выглядела еще более изможденной и жадно ждала, когда я открою дипломат. Мне стало стыдно.

– Прости, пожалуйста, – покаянно сказал я. – Не успел заехать за продуктами.

– Ничего, – вежливо ответила Юля, но на лице у нее отчетливо проступило разочарование.

– Предварительное слушание назначили на четверг, – поторопился я компенсировать недостаток внимания. – Так что тебе осталось здесь помучиться три дня. Потерпишь?

– Куда ж я денусь? – ответила Юля философски. Взяла предложенную сигарету и закурила. По-моему, настроение у нее было отвратительным.

– Ты, что, не рада, что тебя выпустят?

– Так не насовсем...

– Так, может, не будем затеваться? – предложил я. – Посиди уж до суда...

Она стряхнула пепел на пол, и вяло сказала:

– Извините, Никита Сергеевич. Сама не знаю, что со мной происходит. Мне почему-то сейчас на все наплевать.

Обычная тюремная депрессия. Надо немного расшевелить девочку.

– Я снял тебе квартиру. Правда, не в Москве, а во Фрязино. В Москве цены безумные, я решил сэкономить твои денежки.

– Спасибо, – ответила она все так же равнодушно.

– Телефона там нет. Мобильник у тебя есть?

– Был. Наверное, отключили уже.

– Ничего, подключим. Почему ты не спрашиваешь, сколько я заплатил за квартиру?

– Ах, да! – спохватилась Юля, – я же вам деньги должна... Сколько?

Мне охватило неприятное чувство. В конце концов, я не ждал благодарности, но не ожидал и такого откровенного пофигизма.

– Я вам сейчас доверенность подпишу на получение, – суетилась Юля.

– Не пойдет, – сухо ответил я. – Нужно заверить ее у нотариуса. Вот выйдешь отсюда, тогда и подпишешь.

Она без слов откинулась на спинку стула и снова закурила. Показалось мне, или девочка, действительно, нервничает?

– А деньги Маринка дала? – спросила она вдруг.

– А что, у нас были варианты?

Она пожала плечами.

– Просто спросила. Мало ли...

– Я виделся с твоей классной руководительницей. Она обещала тебя навестить.

– Незачем, – отрезала Юля. – Думаете, мне приятно здесь со знакомыми встречаться?

– К тебе кто-то приходил?

Она споткнулась на полуслове. Посмотрела на меня исподлобья и покачала головой. С ней явно творилось что-то неладное. Если и врет, то очень глупо с ее стороны. Я с легкостью проверю список посетителей. Во мне начали шевелиться неопределенные подозрения.

– Кстати, расскажи мне, ты не пробовала после школы поступать в ВУЗ?

Она снова окинула меня беглым взглядом исподлобья.

– Это нужно?

– Давай сразу договоримся, – терпеливо сказал я. – Если я задаю вопрос, значит это нужно. Поняла?

– Поступала, – ответила Юля без всякого перехода. – В Первый медицинский. Не прошла, естественно. Мне уже потом Вера объяснила, что если пытаешься на бесплатное поступить, то лучше сделать как она. Закончить медучилище и отработать пару лет. Тогда можно пойти по целевому направлению. Вне конкурса.

– Ясно. И что? Ты пыталась еще куда-нибудь поступить?

Юля затрясла головой.

– Юля, прости за нескромность. А на что ты жила два года до знакомства с Вацлавом? Тебе родители выдавали деньги на карманные расходы?

– Это мое дело! – ответила она так жестко, что я оторопел.

– Ошибаешься! Если на суде всплывут дополнительные негативные факты из твоей биографии, то мы можем оказаться в полном дерьме, – высказался я предельно ясно.

Юля молчала, и подозрения во мне укреплялись.

– Валентина Ивановна рассказывала, что встретила тебя через год после выпуска всю в шоколаде. С твоими родителями я уже имел счастье познакомиться, поэтому не трудись вешать мне лапшу на уши. Спрашиваю еще раз, и не из любопытства. Чем ты зарабатывала на жизнь? Ну?!

Она вздрогнула и заплакала. Теперь сигарету закурил я, внимательно рассматривая свою визави.

Ощущение, что передо мной сидит хрупкая беззащитная девочка, прошло. Она по-прежнему была хрупкой, я бы даже сказал, на грани истощения, но беспомощностью больше не поражала. Кожа на лице, лишенная должного ухода, покрылась сетью мелких морщин, и Юля сразу стала выглядеть старше своего возраста. Но особенно меня удивили метаморфозы, произошедшие с ее глазами. Прежде она взирала на мир изумленно и по-детски испуганно, теперь смотрела загнанно и желчно.

– Твое имя есть в компьютере? – спросил я, устав ждать ответа. И так ясно, что Валентина Ивановна в своих подозрениях права на все сто.

– Нет.

Она перестала плакать и размазывала слезы по лицу. Уже хорошо. Я имею в виду, что на нее не составили протокол.

– Кто знал? – спросил я. – Левицкий знал? Только правду говори!

– Знал, – прошептала она, обессилев.

– Он узнал это перед смертью?

– Да, – прошептала она.

– Поэтому стал тебя гнать?

– Да...

– И ты в него выстрелила?

– Да....

Я стукнул кулаком по колену. Дело приобретало другой поворот. Если обвинение докопается до всего этого, нам в суде рассчитывать не на что.

– Маринка знала? – быстро спросил я.

Юля удивленно посмотрела на меня, и я поправился:

– То есть Марина.

– Знала. Я ей всю правду рассказала тогда утром, когда его застрелила.

– А она?

– Она мне посоветовала больше никому это не рассказывать. И научила, что нужно говорить.

Я утратил дар речи. Просто сидел и тупо пялился на Барзину.

– Маринка сказала, что Вацлава не вернешь, а мне нужно как-то дальше жить. Она вообще ко мне хорошо относилась. Сама не знаю почему. Поэтому никому ничего не рассказала.

Она снова расплакалась, а я встал и постучал в дверь.

– Уводите, – разрешил я охраннику и снова уселся на стул. Меня не держали ноги.

Остаток дня прошел скомкано. Я не мог думать ни о чем другом, кроме того, что узнал сегодня. Меня не возмутило, что Марина солгала следователю. Меня возмутило, что она не сказала правды мне.

Я отключил мобильный и поехал к набережной. Отыскал более-менее безлюдный уголок и уселся на каменный парапет. Достал пачку сигарет, которую забыл отдать Юле, и совсем было собрался закурить, когда вспомнил, что не выяснил одну любопытную подробность. Вытащил мобильник, поискал в памяти аппарата нужный номер и нажал на кнопку автоматического набора. Абонент ответил почти сразу.

– Алло?

– Юрик, – начал я, – еще раз привет. Это Никита.

– Узнал, Никит, – приветливо ответил следователь.

– Юр, я хотел спросить. Кто-нибудь просил разрешение на свидание с Барзиной?

– Да, – ответил он озадаченно. – А ты не знаешь? Наш бывший педагог и просил. Роман Петрович.

– Криштопа?!

– Ага. Аккурат в пятницу. После твоего посещения. Я разрешил.

– Спасибо.

– Не за что, – ответил Юрик и собирался что-то спросить, но я быстро отсоединился и отключил телефон. Я не мог ему ничего сказать, потому что сам ничего не понимал.

Итак, что мы имеем? Я прикурил и спрятал зажигалку в сигаретную пачку.

Мой бывший педагог. Покойный Левицкий. Его любовница, она же убийца. И жена, она же любимая женщина адвоката Старыгина. И как прикажете все это связать?

То, что связать придется, я не сомневался. Просто у меня было слишком мало кусочков, чтобы сложить их в узор, понятный глазу. И что теперь делать? Следить за любимой женщиной? Или за любимым педагогом? Из двух зол я, несомненно, предпочитал меньшее, то есть педагога. А что делать с Маринкой? Она мне не говорит всей правды. Почему? Не хочет или не может?

Итак, первый возможный вариант. Криштопа на старости лет, как это часто бывает, ударился в загул и пошел по девочкам. Случай свел его с Юлей Барзиной, зарабатывавшей на жизнь самым древним способом. Потом она случайно встречается с Левицким, тот предлагает Юле достойный заработок, и она рвет с панелью. Или не рвет? Как Левицкий узнал о ее прежних занятиях? От Криштопы? Они были друзьями... Ревность? Кто, кого и к кому ревновал?

Я взмок и вытер лоб носовым платком. Больше всего меня мучил вопрос о роли моей ненаглядной во всей этой истории. Спросить у нее напрямик? Я покачал головой. Не скажет. Я чувствовал глухую стену между собой и Маринкой каждый раз после того, как мы бывали невероятно, фантастически близки. И выстраивала ограждения она сама. Почему?

Криштопа посоветовал ей нанять для Юльки адвоката. Меня. Почему именно меня? Потому, что я крепкий профессионал, сказала Маринка в нашу первую встречу. Мне стало смешно. Таких, как я, в нашем деле сотни. Но понадобился именно я.

А эти артистические аферы в кругу людей, близких Левицкому? Кто мог подменить украшения мадам Степаненко? Только близкий человек. Тот, кто был вхож в ее дом. Сам Левицкий? Не верится. Судя по рассказам, это был человек, абсолютно лишенный корыстолюбия и ненавидевший осложнения. Зачем ему? Он и так мог иметь все, что пожелает. Руки-то до смерти были при нем.

А похищение Симакова-младшего? Кто-то ведь проинформировал вымогателей о привычках мальчика и о других подробностях, включая адрес и телефон родителей. А точное знание драгоценностей мадам Симаковой? Кто мог так хорошо описать украшения, как не человек, вхожий в дом?

Медсестра Вера сказала мне, что на все посиделки Левицкий ездил с разными дамами. Иногда брал с собой жену, иногда любовниц. Могла ли одна из его девочек заманить сына Симаковых в тот подмосковный санаторий?

Конечно. Только не Юлька. Потому что у Юрика имелся точный и подробный словесный портрет девицы. А там ясно сказано: девушка атлетического сложения.

Изменить во внешности можно очень многое: цвет волос, цвет глаз, рост, прикус... Но сложение изменить не получится. Тем более, если вспомнить то, что молодой человек видел барышню... как бы выразиться... во всех подробностях.

Симаков-младший сказал совершенно определенно: девушка качалась в спортзале на тренажерах. Мускулатура на руках и ногах барышни была рельефной и сильно развитой. Юля по своему сложению напоминала отечественного цыпленка, павшего голодной смертью на просторах родины.

Но в одном Юрик прав. Общий знаменатель во всех этих историях есть. И я сильно подозреваю, что это Левицкий. Только он сам афер не проворачивал. Скорее всего, это делали люди, крутившиеся вокруг него. А вот знал ли он об этом бизнесе – большой вопрос.

И еще больший вопрос: знала ли об этом его жена?

Я бросил окурок в реку и несколько минут бездумно наблюдал за течением воды. На душе было пусто и горько, как в желудке. Я немного подумал и решил съездить пообедать в знакомое местечко, которое мне показал Криштопа. Совместить, так сказать, приятное с полезным.

В маленьком ресторанчике на сей раз было людно. Знакомая официантка сегодня не работала, и я решил провести эксперимент. Полистал меню и мимоходом спросил у девушки.

– А Роман Петрович сегодня не появлялся?

– Нет, – совершенно спокойно ответила официантка. – Он обычно бывает вечером, попозже.

– Спасибо, – поблагодарил я и сделал заказ.

Девушка удалилась. А я еще раз оглядел заведение. Что ж, вполне вероятно, это и есть штаб-квартира преступного сообщества. Славное местечко, ничего не скажешь. И уютно, и спокойно, и кормят вкусно, и платить не надо. Интересно, кто хозяин? Или хозяин тут только числится?

Я быстро съел предложенный обед и, расплатившись с официанткой, вышел на улицу. В первый раз я не обратил внимания на название заведения.

Я задрал голову и внимательно осмотрел нарядную электрическую вывеску. Ресторан «Ассоль». Очень романтично.

Было всего шесть часов, домой ехать не хотелось. Я немного поколебался и достал из бумажника смятую салфетку, на которой Криштопа написал свои телефоны. Не было никакого определенного плана, меня вел по следу неразумный охотничий инстинкт.

Прежде чем набрать номер, я бегло просмотрел входящие звонки. Два часа назад я бы улетел на небеса от радости, обнаружив, что Марина звонила целых три раза. С интервалом в полчаса. Но сейчас я был собран и недоверчив, как ревизор при исполнении служебных обязанностей. И даже решил не перезванивать. Пока, во всяком случае.

Я набрал номер мобильника Криштопы. Абонент был временно недоступен. Я проявил настойчивость и набрал домашний номер. Сработал определитель, и Криштопа снял трубку:

– Алло?

В голосе не было ни удивления, ни любопытства, только вежливое равнодушие. Но я не поверил, что он не узнал номера моего телефона.

– Роман Петрович? – сказал я обычным приветливым тоном.

– Никита!

Он так искренне обрадовался, что я почти купился.

– Как я рад, что ты позвонил! Что нового?

– Есть кое-какие новости, но мне не хочется их обсуждать по телефону. Вы позволите мне заехать к вам?

– Конечно! – сказал он твердо. – Мог бы и не спрашивать. Приезжай, я дома. Квартира сто седьмая.

– Еду.

До знакомого дома на Ленинском проспекте я доехал за полчаса. Перед подъездом припарковался знакомый «Фольксваген» Криштопы. Я еще раз осмотрел автомобиль. Новый, сверкающий, нарядный. На зарплату университетского преподавателя, к тому же не берущего взяток, такой не купить. Да и новая квартира по стоимости сильно превышает «распашонку» в Медведково, где Криштопа жил раньше. Уверен, что и ремонт в новой квартире сделан на уровне «евро».

Я поднялся пешком на четвертый этаж, замедлив шаги на третьем у знакомой двери. Остановился возле нее и прислушался. Никакого движения, Марина, скорее всего, на работе. Звонила она со своего мобильника.

Квартира Криштопы находилась этажом выше. На лестничной клетке расположились четыре одинаковые сейфовые двери без указаний номеров квартир. Прежде чем позвонить в крайнюю левую, которая по моим расчетам и была мне нужна, я вытащил телефон и просмотрел входящие звонки. Нет, после разговора с Криштопой, мне никто не звонил. Странно. Я был уверен, что если между Криштопой и Мариной есть какая-то связь, он сообщит ей о моем визите. А она захочет узнать его причину.

Не успел я спрятать мобильник в карман, как дверь, которую я облюбовал, распахнулась. Роман Петрович стоял на пороге и дружелюбно протягивал мне руку:

– Проходи, Никита. Я вспомнил, что у нас все двери без указателей.

– Ничего, я вычислил, – ответил я и шагнул в прихожую.

Пока Криштопа закрывал за мной дверь, я беглым взглядом окинул видимую часть квартиры. Хоть в одном интуиция не обманула.

Судя по прихожей, квартира была большой и прекрасно отремонтированной. Из небольшого коридорчика, где, очевидно, полагалось разуваться и вешать в шкаф верхнюю одежду, сквозь арку виднелась овальная комната, выдержанная в нежных пастельных тонах. Два изящных полукресла, маленький диванчик, толстый китайский ковер на полу и телефон на маленьком столике в стиле ретро. Помнится, старая квартира в Медведково выглядела отнюдь не так презентабельно.

– Давай пальто...

Роман Петрович забрал мою одежду, повесил ее на плечики в шкафу и лукаво посмотрел мне в глаза:

– А где же вчерашняя неотразимость?

– Дома забыл, – неловко отшутился я.

– Одевай тапочки.

– Спасибо. Мне удобней без них.

Мы прошли овальную комнату и повернули направо. Я заметил, что дверей в прихожей было несколько. Ну да, Марина говорила, что у них трехкомнатная квартира. Плюс кухня и санузел. Цена метра в каменном сталинском доме, построенном в таком престижном месте, начиналась от трех тысяч долларов.

– Посидим у меня в кабинете, – сказал Криштопа и сделал знак рукой, указывая на глубокое кресло. Сам сел напротив меня и закинул ногу на ногу. – Располагайся. Ты не голоден?

– Благодарю. Только что из того ресторанчика, который вы мне показали.

– Из «Ассоли»? Приятное место.

– Очень, – согласился я. – Не знаете, кто там хозяин?

– Ну, откуда же мне это знать?

– Просто у меня сложилось такое ощущение, что вы постоянный посетитель и вас там все прекрасно знают.

Минуту Криштопа продолжал смотреть на меня, сохраняя на лице все то же удивленное выражение. Потом стер гримасу, покачал ногой и спросил:

– Так ты поэтому пришел?

Я промолчал, пытаясь выглядеть непроницаемым и осведомленным.

– Он только оформлен на меня, – спокойно казал Роман Петрович. – Меня попросил об этом один очень близкий человек. Я не мог отказать.

Я кивнул. Что-то прояснилось, но светлее все равно не стало.

– Это все ерунда, – продолжал мой педагог. – Ты мне про другое расскажи. Как защиту строить собираешься?

– А у вас есть идеи? – поинтересовался я.

– Самое печальное, что никаких. Я недавно разговаривал с одним приятелем, и мы подумали: может, сделать справку о временной невменяемости?

– И что в этом хорошего? – спокойно спросил я. – Сами знаете, что за этим последует. Девчонку запрут в психдиспансере и начнут усиленно лечить. Я уж и не говорю о том, что с таким волчьим билетом ей не видать ни хорошей работы, ни очного обучения.

– Ты не понял, – терпеливо сказал Криштопа. – Я говорю «временная невменяемость». Разницу понимаешь?

– Понимаю, – ответил я, пристально разглядывая бывшего педагога. – Сезонное обострение.

– Что-то вроде того.

– Я подумаю, – пообещал я. И перевел разговор на другую тему:

– Какая у вас прекрасная квартира, Роман Петрович!

– Да, – обрадовался он. – Хоть помру в человеческих условиях.

– Можно полюбопытствовать?

– Конечно!

Криштопа встал и пошел вперед.

– Гостиная, – показывал он, открывая двери комнат. – Это спальня. А это мое любимое место. Кухня.

Кухня меня впечатлила. По метражу помещение было еще больше, чем у Маринки, метров двадцать и нашпиговано самой дорогой и современной техникой. Но когда Роман Петрович открыл дверь в так называемый совмещенный санузел, я просто потерял дар речи.

Огромная ванна-джакузи занимала весь правый угол просторной комнаты. Это была именно комната, а не закуток с двумя лоханками, к которому приучены почти все советские граждане.

Напротив джакузи тускло отсвечивала матовыми стеклами душевая кабина самого современного дизайна. Зеркальная стена с кокетливым розовым трюмо, испанская сантехника, даже биде, прошу прощения за подробность. Дорогая стиральная машина, мраморное покрытие пола... Одна такая ванная комната стоила дороже, чем вся кухня вместе взятая.

– Красота? – спросил Криштопа с горделивыми интонациями собственника.

– Еще какая! – ответил я в тон. – И дорогостоящая, вдобавок. Я, к примеру, такую джакузи не потянул, когда сам ремонт делал.

– И не говори, – махнул рукой Криштопа. – Как вспомню, во что нам эта красота обошлась, плохо становится. Все потратили. Абсолютно все, что с Олей отложили.

Не хватало только двух слов. На похороны. Так обычно выражаются отрицательные герои в советских детективах, объясняя происхождение сундука денег.

– Я вымою руки?

– Конечно.

Щелкнул замок в прихожей, и Роман Петрович сделал стойку, как сеттер на охоте. В ванную, где мы стояли, шумно ворвался шоколадный спаниель, виденный мной накануне, и принялся бурно выражать хозяину свою радость.

– Арчи, спокойно, – уговаривал Криштопа, подставляя руки, чтобы пес не испачкал светлые джинсы.

– Арчи, ко мне! – скомандовал приятный женский голос из прихожей. Пес неохотно повернулся и затрусил обратно.

– Оленька, у нас гость! – крикнул Криштопа.

– Я вижу, – откликнулся голос. – Гость, покажитесь!

Я с улыбкой вышел из ванной и сказал:

– Здравствуйте, Ольга Дмитриевна!

В овальной прихожей стояла жена Романа Петровича. Женщина всей его жизни, как я думал раньше. Я не видел Ольгу Дмитриевну больше пятнадцати лет и сейчас, вновь увидев ее, испытал шок.

Она совершенно не постарела.

Я бы даже сказал, что она помолодела. Ольга Дмитриевна всегда была красивой женщиной, но сейчас она стала просто неотразимой. Я понимал ревнивые интонации в Маринкином голосе. Какой барышне понравится, что женщина в два раза старше нее выглядит в три раза лучше? Конечно, я был осведомлен о достижениях пластической хирургии, но мне кажется, что своей прекрасной формой Ольга Дмитриевна была обязана прежде всего самодисциплине.

К примеру, у нее всегда была стройная подтянутая фигура. Как этого добиться без липосакции? Очень просто. Как метко, хотя и несколько грубо заметила Майя Плисецкая, надо прекратить жрать. А еще лучше – и не начинать. То есть питаться правильно, не загружая сосуды холестерином, а бедра, спину и живот – лишними килограммами.

У Ольги Дмитриевны была такая же прекрасная ровная кожа, как пятнадцать лет назад. Конечно, она пользовалась косметикой, но так деликатно и с таким великолепным вкусом, что натуральные неяркие цвета были почти незаметны на ее лице. И единственный штрих в ее внешности, который, возможно, был несколько экстравагантным – это ярко окрашенные волосы. Но цвет манго, если я не ошибаюсь, шел ей изумительно. По-прежнему густые волосы, длиной до плеч, были уложены хорошим парикмахером в крупные небрежные кольца, и прическа выглядела совершенно естественной. Узкие черные брючки плотно облегали ноги, и, даю честное слово, она могла себе это позволить. Серый свитер, прекрасно сочетающийся с ярким цветом волос, доброжелательный взгляд серо-голубых глаз... Я мысленно прикинул, сколько ей лет. По-моему, она всего на пару лет моложе мужа. Не может быть! Лично я не дал бы ей больше тридцати-пяти, тридцати-семи. А может, своим внешним великолепием она тоже обязана покойному Левицкому?

– Никита, – тихо сказала Ольга Дмитриевна и протянула мне руку.

Я почтительно приложился к ней. От Ольги Дмитриевны пахло старомодным милым запахом «Клима». Запахом рассыпанной пудры.

– Неужели вы меня сразу узнали?

– Сразу, – ответила она с улыбкой. Улыбка еще больше красила ее необыкновенно молодое лицо.

Спаниель вился вокруг хозяев, но в комнату не шел.

– Какая у вас чудная собака, – похвалил я, зная дорогу к сердцу собачников.

– Да!

Ольга Дмитриевна наклонилась над псом и погладила сверкающий коричневый бок. Арчи показал кончик розового языка и зажмурился от удовольствия.

– Арчи! – позвал я.

Пес мельком поглядел на меня, как смотрит человек, удивленный чужой фамильярностью. Я знал, что такова повадка этой породы. Спаниели чрезвычайно сдержанны в выражении эмоций. На заигрывания посторонних собака реагирует примерно так, как хорошо воспитанная барышня на приставания незнакомого мужчины: делает вид, что не замечает. Вот и Арчи повел себя соответственно.

– Он не идет к незнакомым людям, – извиняющимся тоном сказала Ольга Дмитриевна.

– И очень правильно делает. Сколько ему?

– Семь месяцев.

– Еще тинейджер.

– Да.

Ольга Дмитриевна нагнулась к псу и снова погладила шоколадный бок.

– Ромочка, помой ему лапы. А то в комнату не пойдет, – объяснила она мне. – Воспитанный англичанин. Никита, а мы с вами на кухню. Поможете мне?

– С удовольствием.

Мы с ней пошли на кухню, Криштопа с псом удалился в ванную. Ольга Дмитриевна помыла руки с мылом, потом намылила губку и тщательно продезинфицировала раковину. Во всем, что она делала, чувствовалась не просто привычка к аккуратности, а профессиональная докторская повадка.

– Никита, как дела? – мягко спросила она

– Все в порядке.

– Мне Ромочка недавно рассказывал о вас.

– Надеюсь, ничего компрометирующего?

Она рассмеялась. У нее были прекрасные зубы.

– Вы – один из его любимчиков.

– Серьезно? Я считал, что у Романа Петровича их не было.

– Все так думают, – ответила Ольга Дмитриевна серьезно. – Никита, вы едите черемшу?

– А что это?

Она дала мне понюхать пучок зелени, похожий на щавель. Он сильно пахнул чесноком.

– Не пробовал, – сказал я осторожно.

– Да вы не волнуйтесь, запаха почти не будет. И потом, я вам дам пластинку «Орбита». Салат с черемшой очень полезен, это я вам как врач говорю.

– Я только что поужинал, Ольга Дмитриевна.

– Ничего, за компанию съедите немного салата.

Она вручила мне несколько свежих огурчиков, нож и разделочную доску.

– Сможете нарезать?

– Запросто. В этом деле у меня большой опыт.

Ольга Дмитриевна кивнула, не выражая любопытства, и я понял, что она в курсе моих семейных передряг.

Мы ловко строгали овощи и зелень, когда в кухню пришел Криштопа.

– Вам помощники не нужны?

– Ромочка, поставь на огонь сковородку. Поджарим твои любимые отбивные.

Криштопа радостно потер руки и быстренько вытащил большую «тефалевую» сковородку. У меня дома целый набор таких игрушек, но я их пока не использовал. Как-то не представляю, что можно готовить без масла. Хотя это, наверное, полезно.

Ольга Дмитриевна достала из холодильника несколько куриных грудок и ловко отбила их. Посолила, немного поперчила и бросила на сковородку. Когда они подрумянились с одной стороны, отставила сковородку в сторону, перевернула куриные отбивные и водрузила сверху целый натюрморт: густо посыпала грудки нарезанным зеленым луком, поверх него выложила кружки свежих помидоров так, чтобы они закрыли всю поверхность. Снова посолила, посыпала зеленью и поставила на маленький огонь.

– Через пять-шесть минут будет готово.

– Здорово! – невольно восхитился я.

– Да. Просто, быстро, вкусно и полезно. Можно готовить и на масле, но мы предпочитаем диетический вариант.

Так же ловко и быстро она перемешала огурцы, черемшу, немного свежей редиски и зелень. Достала из холодильника майонез и показала мне:

– Пробовали?

Я прочитал этикетку.

– Соевый майонез? Нет. И как он на вкус?

– Практически не отличается от обычного. Только в три раза меньше калорий, практически нет холестерина, и вообще, соевые продукты очень полезны.

– Буду иметь в виду, – сказал я с любопытством, наблюдая, как она перемешивает овощи в красивой салатнице. Криштопа с обожанием смотрел на жену. Неужели он ей изменяет?

– Ну, вот. Все готово. Ромочка, доставай посуду и приборы. Никита, нарежьте хлеб.

Мы с готовностью подскочили со своих мест. Все-таки приятно подчиняться, когда тобой руководит красивая женщина.

Ольга Дмитриевна вышла из кухни и повернула в ванную. Зашумела вода в раковине, и я понял, что она решила снова вымыть руки. Что ж, врача не переделаешь.

– Никита, у меня к тебе просьба, – сказал Криштопа вполголоса.

– Да?

– Не говори при Оле о том, что ты узнал. Ну, о том, что ресторан оформлен на меня. Ладно?

– Если она сама не спросит – не скажу, – холодно ответил я. Мне все меньше нравилось то, что происходило между нами.

– Накрыли? Вот молодцы!

Ольга Дмитриевна вернулась из ванной.

– Ромочка, а что, если нам позвать Марину? Девочка почти не готовит, -- объяснила она мне, – боюсь, что испортит себе желудок. Позовем?

Она смотрела на меня только с вежливым вопросом в глазах, но я понял, что Криштопа рассказал жене о моем позднем вчерашнем визите к их соседке. Впрочем, я не возражал. Мне было даже любопытно посмотреть на них вместе.

Я развел руками, демонстрируя готовность к любым инициативам хозяев. Роман Петрович набрал номер телефона. Я отметил, что он знает его на память.

– Мариша, – заговорил в трубку мой педагог, – поднимись к нам, пожалуйста. Дело есть. Да, срочно. Ждем.

Он положил трубку и объяснил:

– Иначе не заманишь. Гордая – до ужаса. Никогда не сознается, что за весь день ничего толкового не съела.

– Подождем немного, – извиняющимся тоном предложила хозяйка.

– Конечно.

Ольга Дмитриевна налила в чайник дистиллированной воды и включила его.

Порыв ветра за окном захлопнул форточку.

– Снова дождь, – заметил Криштопа. Подошел к окну и плотно прикрыл его.

Ярко сверкнула молния, и гулко раскатилась барабанная дробь грома.

Раздался звонок, и Ольга Дмитриевна убежала в коридор. Я снова удивился молодой легкости ее движений.

– Ольга Дмитриевна чудесно выглядит.

– Она с каждым годом красивей становится, – похвастал мой бывший педагог.

– Как ей это удается?

– Сам не понимаю.

Мы замолчали, ожидая появления женщин.

– Ну, вот и мы! – объявила хозяйка. Она вошла на кухню, обнимая за плечи Марину. Увидев меня, та на мгновение изменилась в лице, а впрочем, возможно, мне это просто показалось.

– Привет, Никита, – сказала она буднично. Ну что ж, если она не скрывает, что мы перешли на «ты», значит, и мне этого делать не стоит.

– Привет, – ответил я беззаботно.

Криштопа засуетился, подвигая стулья.

– Мариша, где ты сядешь?

– Все равно, – ответила она, не глядя на меня.

– Тогда иди сюда, на диванчик. Никит, ты садись рядом. А мы с Олей на стульях посидим. Все равно будем крутиться по кухне.

Мне показалось, что Марина немного сопротивлялась дружеским подталкиваниям, хотя в итоге уселась рядом со мной на диване. Наверное, днем раньше я чувствовал бы себя глупо и неловко от такого откровенного сватовства. Но сегодня у меня были проблемы посерьезней.

Ольга Дмитриевна положила всем на тарелки симпатичную курино-овощную смесь.

– Мне совсем чуть-чуть, – попросил я. – Я только что из ресторана.

На меня одновременно посмотрели Марина и бывший педагог. Маринка с интересом, Криштопа – предупреждающе.

– Был повод? – спросила Ольга Дмитриевна.

– Оленька, повод для того, чтобы пойти в ресторан, был нужен двадцать лет назад. Сейчас достаточно просто проголодаться.

– Да. Все время забываю, в какое время мы живем, – согласилась Ольга Дмитриевна. – Никита, попробуйте салат!

Я осторожно пожевал зеленую пахучую массу. Вкусно!

– Надо же, и не подозревал о такой траве. Как вы сказали?

– Черемша.

– Я запомню.

Курица с овощами тоже оказалась очень вкусной. Мясо было не жареным, а подсушенным, овощи и зелень передали ему свой пряный привкус.

– Вы замечательно готовите, – сделал я искренний комплимент хозяйке.

– Ты тоже замечательно готовишь, – неожиданно сказала Марина. В ее тоне мне почудился непонятный вызов.

Ольга Дмитриевна с уважением посмотрела на меня.

– Правда? Вы умеете готовить?

– Только на уровне омлета.

– А как вы его делаете?

– Очень просто. Беру все, что есть в холодильнике, перемешиваю и бросаю на сковородку.

Криштопа рассмеялся.

– Если не ошибаюсь, у Джерома этот рецепт называется ирландским paгy.

– Кажется, да.

Хозяйка собрала грязные тарелки и поставила на стол чайную посуду. Чай был в неуважаемых мной пакетиках, а впрочем, такой я пока не пробовал. Зеленый ванильный «Милфорд», очень приятный на вкус.

Ольга Дмитриевна разрезала вафельный торт. Не ожидал увидеть на ее столе такой взрыв калорий.

– Мы очень любим шоколад и сладкое, – объяснил Криштопа, почувствовав моё удивление. Пес Арчи подошел к хозяину и положил красивую ухоженную морду ему на колени. Собачьи пристрастия явно носили семейный оттенок.

– Не давай ему много, – попросила хозяйка.

Роман Петрович отломил небольшой кусочек торта и протянул псу. Тот обнюхал угощение и деликатно взял его с ладони.

Я сидел в уютной красивой кухне в окружении милых симпатичных людей. Один из них – мой бывший педагог, которого я уважал и любил. Еще в нашем обществе были две красивые умные женщины, одна из которых дотянулась до моей души гораздо ближе, чем мне хотелось. Вкусно пахло ванилью, в углу лежал красивый пес, умостив голову с длинными ушами на бархатных лапах, и тихо отстукивали секунды часы на стене.

Идиллическая картинка.

Но я не мог забыть, почему здесь оказался.

Наблюдать за Криштопой и девушкой моей мечты было противно, но я все равно исподтишка бросал на них короткие взгляды. Роман Петрович вел себя совершенно естественно. Разговаривая с гостьей, не отводил глаза в сторону, обращался к ней совершенно свободно, без преувеличенной вежливости или фальшивой сухости.

Марина почти не разговаривала и редко поднимала глаза от своей тарелки. Пару раз она коротко и пытливо посмотрела на меня, но я забаррикадировался вспыхнувшими подозрениями и на ее взгляд не ответил.

– Никита, ты хотел со мной поговорить? – спросил наконец Криштопа, когда чай был выпит, а нейтральные темы исчерпаны.

– Да.

– Тогда мы вас покинем. Девочки, извините.

Мы встали из-за стола, и я снова поблагодарил Ольгу Дмитриевну за ужин.

Она кивнула и тепло улыбнулась мне. Я мало знаю женщин, которым так идет улыбка.

Маринка пропустила меня, и больше заглядывать в лицо не стала. Даже не сделала попытки незаметно дотронуться, на что я втайне надеялся.

Мы вернулись в хозяйский кабинет. Я сел в кресло и поворошил разноцветные журналы на столе. Один из них привлек мое внимание.

– Ого!

Это был последний номер «Профессионала». Английский журнал для тех, кто занимается сыском. Он очень популярен в детективных агентствах, так как содержит массу полезной информации о новинках в области слежки, подсматривания и прослушивания, о ценах на новые приспособления для взятия под контроль чужой жизни и даже купоны и бланки заказов на подобную аппаратуру. Этот журнал выписывает мой приятель, владелец небольшого, но весьма преуспевающего детективного бюро. И я бы не отнес «Профессионал» к разряду популярной литературы.

– Я не знал, что вы интересуетесь такими игрушками.

– Ты о чем? – не понял Криштопа.

Я молча показал ему журнал.

– Ах, это... Представляешь, мне его бросили в почтовый ящик. Наверное, решили, что, если я юрист, значит, мне это интересно. А может, издательство бесплатно распространяет старые номера?

– Это последний номер, – сухо ответил я. Мне было неприятно, что он так неловко лжет.

– Ну и бог с ним. Так что тебя интересует?

– Роман Петрович, – спросил я прямо, – зачем вы приходили к Юле в тюрьму?

Не самый умный ход, согласен. Но мне хотелось посмотреть на его реакцию.

Криштопа не смутился. Он немного подумал и потер подбородок длинными сухими пальцами.

– Ты будешь смеяться...

– Не буду, – пообещал я. – Мне сейчас не до смеха.

– Мы с Олей подумали...

Криштопа явно чувствовал себя неловко и не знал, как лучше сформулировать ответ.

– Юльке ведь жить негде. Родители ее домой не пустят... Вот мы посоветовались и решили пригласить ее пожить до суда у нас.

Я вежливо поднял брови и сделал короткий утвердительный жест головой. Не то, чтобы я ему не верил. Просто знал, что он не говорит мне всей правды. Так же, как и Марина.

– Очень гуманно с вашей стороны. Особенно, если учесть, что Левицкий был вашим приятелем.

– Никита, он сам виноват в том, что произошло, – устало сказал Криштопа. – О мертвых, как ты помнишь, aut bene, aut nihil¹, а то бы я много чего мог рассказать... У меня с Вапеком были свои отношения. И приятелем он мог быть замечательным. Но у женщин к нему свой счет. Не мне их судить.

______________________

^{Либо хорошее, либо ничего (лат.)}

Я встал с кресла и протянул руку бывшему педагогу:

– До свидания.

– Ты уже уходишь? – удивился Роман Петрович.

– А что мне у вас делать? Вы же не хотите сказать мне правду. По крайней мере, до конца.

– Никита, я все тебе рассказал, – твердо ответил Криштопа.

– Тогда говорить больше не о чем. Тема исчерпана.

– Исчерпана.

Он тоже встал, и мы вышли в прихожую. Ольга Дмитриевна, услышав наши шаги, показалась в дверях гостиной.

– Никита, вы уже уходите?

– Да, мне пора, – ответил я с улыбкой.

– Приходите к нам почаще.

– Постараюсь, спасибо.

Я поцеловал хозяйке- руку.

– А где Марина? – вполголоса спросил Криштопа.

– Она ушла, – коротко ответила Ольга Дмитриевна.

И оба посмотрели на меня. Интересно, какой реакции они от меня ждали?

– Очень жаль, что я с ней не попрощался, – вежливо сказал я.

Открыл дверь в коридор и вышел из квартиры.

Вниз я спускался пешком и очень шумно. Нарочно? Конечно! Мне хотелось, чтобы Маринка услышала мои шаги и поймала меня на лестничной площадке. Но, как я ни топал ногами, замедляя ход перед ее дверью, чуда не произошло. Я постоял перед равнодушной черной преградой между мной и девушкой, которую я неосмотрительно быстро пустил в свою жизнь. Глазок равнодушно светился изнутри. Никто не поджидал моего появления с другой стороны.

Я положил пальцы на звонок, но не нажал кнопку. Постоял еще немного и медленно пошел вниз, все время оглядываясь назад.

Но дверь не открылась.

Я вышел из подъезда и задрал голову к светящимся окнам на третьем этаже. Посчитал, где находятся ее комнаты. В кухне света не было, в спальне тускло горел ночник. Занавеска не дрогнула, и я понял, что мои надежды на ее инициативу лопнули. Гордая, значит. Я тоже гордый. Кто перед кем виноват?

Я сел в машину и вытащил из бардачка сигареты. Конечно, я просто тянул время. Но перекур давал мне возможность смотреть на окно спальни, и это было одновременно приятно и больно. Я затянулся горьким дымом и раскашлялся. Зачем я так быстро пустил ее в свою жизнь?

Я выкурил две сигареты, не отрывая глаз от окна. Занавески по-прежнему даже не шелохнулись.

Больше ждать было нечего. Я вздохнул, включил зажигание и в последний раз посмотрел на окно. Никого.

К себе я приехал не так уж и поздно, в половине десятого. Дэн был дома и встретил меня очень радостно. Пока я раздевался он, прыгая вокруг, как кутенок, рассказывал, какой ажиотаж вызвали его новые шмотки, и что сказала по этому поводу Манька.

Я пошел в кухонный отсек, поставил чайник и сел за высокую барную стойку, молча глядя на сына. Господи, как мало нужно для счастья в этом возрасте!

– Па, звонила мать, – сказал он вдруг, помрачнев.

– Чего хотела?

– Возмущалась, почему тебя дома нет. Говорит, что ты обещал в семь у телефона сидеть.

Я стиснул зубы и вынудил себя сдержаться. Настроение было поганое, и я вполне мог ляпнуть лишнее. Конечно! Именно сегодня Алла решила мимоходом устроить мне головомойку. И это после того, как целую неделю я сидел у аппарата, ожидая ее руководящего звонка!

Я окинул кухню полубезумным взглядом, выискивая, к чему бы придраться.

– Когда ты научишься мыть за собой посуду? – набросился я на Дэна.

– Так я утром не успел!..

– А вечером?

– Я только перед тобой пришел!

– Надо успевать! – завелся я, как мотоцикл.

– Па, ты с ней поссорился? – спросил вдруг сын.

– С кем? С Аленой? – удивился я.

– Да нет! Я не про мать!..

Он со значением посмотрел на меня. Значительные взгляды меня сегодня просто достали.

– Это тебя не касается!

– А что меня касается? – тихо спросил Дэн. – Приходите с матерью злые, как собаки. Поругаетесь со своими разлюбезными, а зло на меня срываете. Я, что, для этого родился? Лучше бы не рождался!

Он развернулся и ушел в библиотеку. У меня на душе стало совсем гадко. Действительно, нервы ни к черту, а виноват во всем сын. Надо следить за собой, в конце концов. Ребенок не виноват в том, что я сейчас пожинал плоды собственной неосмотрительности.

Чайник щелкнул и отключился. Я оглянулся на него, подумал и пошел в библиотеку. Подлизываться.

– Можно?

– Нельзя.

Я сунул голову в дверь. Дэн сидел на диване и делал вид, что читает учебник. Я вошел и застыл на пороге. В последнее время я постоянно просил у него прощения. Наверное, ребенку это надоело.

– Дэн, извини меня, – сказал я привычно.

Он молчал и мрачно сопел.

– У меня нет сил, тебя уговаривать, – устало сказал я. – Просто имей в виду, что я извинился.

Вышел из библиотеки и побрел на кухню. Засучив рукава, перемыл посуду, налил себе чаю и включил телевизор. Двое солидных дяденек что-то бубнили с серьезным выражением на лицах. Я не слушал, о чем идет речь. Мне просто был нужен звуковой фон.

Дэн выполз из библиотеки и пришел ко мне. Я знал и любил эту черту его натуры: незлобивость. Интересно, от кого он ее унаследовал? И я, и его мать – весьма злопамятные люди.

– Ты чего, посуду помыл уже? – спросил он.

– Как видишь.

– Тогда завтра моя очередь. Ладно?

– Ладно. Чаю хочешь?

– Наливай.

– Сам наливай. Я устал.

Он не стал ломаться, вытащил чашку и налил в нее кипяток. Потом достал банку растворимого кофе.

– Па, а сахар у нас есть?

Я молча встал и достал сахарницу из висячего шкафчика. Дэн был способен прожить в доме всю жизнь и не запомнить, где что лежит.

– Я положу две ложки? – спросил он у меня.

– Да на здоровье!

Он плюхнул пару чайных ложек сахара в чашку и начал помешивать, выжидательно глядя на меня.

– Па, она молодая?

– Молодая, – ответил я покорно.

– Она что-то не так сделала?

– Ну, можно и так сказать...

– Тогда ты должен ее простить и объяснить ей, что она не права. Ты же старше.

Я рассмеялся. Дэн обиделся:

– Что смешного? Я как лучше хотел...

Я протянул руку через стол и взъерошил его волосы. Дэн отдернул голову и отхлебнул кофе.

– Па, а ты меня с ней познакомишь?

– Не знаю, нужно ли, – сказал я осторожно.

– В каком смысле?

Я вздохнул. Обсуждать мою странную личную жизнь не хотелось.

– Сначала мы сами должны все выяснить между собой. Понимаешь?

Ребенок серьезно кивнул. Понимает он, как же. Занимался бы своими делами.

– Я завтра собираюсь заехать к тебе в институт, – предупредил я сына.

– Зачем?

– Должен же кто-то следить за твоей успеваемостью. Если меня ждут сюрпризы, предупреди заранее.

Дэн пожал плечами.

– Да нет, ничего такого криминального, – ответил он.

– И на том спасибо. Чашки помоешь?

– Ага.

– Тогда спокойной ночи.

– Спокойной ночи.

Я поплелся в спальню. Разделся, влез в халат и пошел в ванную. Проделал все привычные процедуры, но делал их без всякого удовольствия, так, на автомате. Голова была битком набита неприятными мыслями, и для того чтобы начать их сортировку, нужно выспаться. Я немного поколебался, потом достал из тумбочки таблетку димедрола, налил в стакан воды и проглотил ее. Я не любил снотворное, но понимал, что без него мне сегодня заснуть не удастся.

Следующие два дня выпали из моей жизни. Я занимался привычными делами, но думал только об одном. Почему она не звонит.

Марина, действительно, не звонила с тех пор, как мы виделись в последний раз. Наверное, сын был прав, и я должен был сам сделать шаг навстречу, но с каждым днем мне все труднее было переломить оскорбленное самолюбие.

Вторник и среда ушли на привычные проблемы профессионального крючкотворства, но история не об этом. Плохо только то, что профессиональные хлопоты совершенно перестали меня интересовать. Я приезжал домой рано и готовил ужин, как примерный отец. Мы с Дэном ели, обмениваясь новостями, и расходились по комнатам.

В четверг должно было состояться предварительное слушание дела Барзиной. За эти два дня я ни разу не навестил ее в тюрьме. Я говорил себе, что в этом нет необходимости. Возможно, что ее и в самом деле не было.

Не буду утомлять вас подробностями. В среду я внес в кассу суда деньги, и Юля уже в одиннадцать часов следующего дня вышла на свободу. Я подключил ее мобильник, отвез на квартиру во Фрязино и оставил ей немного наличных денег. Говорить о деле с человеком, который долгое время был лишен комфорта и элементарных удобств, мне показалось жестоким. Юля жадно смотрела на дверь ванной комнаты, и я понимал, что все ее мысли только об одном: привести себя в порядок. Мы договорились созвониться в понедельник, и я уехал в Москву.

Некоторое время я бесцельно слонялся по городу. Потом решился, достал телефон и набрал номер приемной фонда «Целитель».

– Да? – ответила секретарша.

– Добрый день, – начал я. – Вас беспокоит Никита Старыгин. Я бы хотел поговорить с Мариной Анатольевной.

– Минуту...

Мне было слышно, как секретарша докладывает по внутренней связи о моем звонке. Я специально позвонил в приемную, а не на мобильный, избрав посредницей секретаршу. Если Марина не захочет со мной говорить, секретарша не станет соединять нас.

Но в трубке что-то щелкнуло, и холодный отстраненный голос произнес:

– Я слушаю.

– Привет, – нерешительно сказал я, ощущая, как сразу заколотилось от волнения сердце.

– Привет.

– Я хотел сказать, что Юля уже на свободе.

– Прекрасно.

– Кстати, мы еще не подписали договор....

– Приезжай – подпишем, – пригласила Марина все так же холодно.

Мне стало стыдно за неудачный предлог. Неужели она и вправду подумала, что я звоню только из-за денег?

– А почему ты ни о чем меня не спрашиваешь? – не сдержался я.

– О чем, например?

– Например, почему я тебе не звоню уже два дня.

– А ты не крепостной и не обязан, – отрезала Марина.

Это был удар ниже пояса. Неужели для нее ничего не значит все то, что между нами произошло?

– Мне нужно с тобой поговорить, – твердо сказал я.

– Нужно – поговорим. Адрес фонда помнишь?

– Мне не хотелось бы говорить там. Давай встретимся в неофициальной обстановке, – попросил я.

– Хорошо. Знаешь ресторанчик возле помещения фонда? Прямо напротив дома?

– Да, по-моему, видел, – ответил я растерянно. Почему-то я был уверен, что Марина пригласит меня домой. Но она не пригласила.

– Подъезжай туда. Когда тебе удобно?

Я посмотрел на часы. В душе крушились и падали воздушные замки, которые я неосмотрительно понастроил за эти несколько дней.

– Через час. Удобно?

– Вполне.

И она сразу положила трубку.

Я достал из пачки сигарету и сунул ее в рот. Что-то в последнее время я начал много курить. Курил без перерыва я только тогда, когда сильно нервничал. А Марина могла двумя-тремя словами отправить меня в долгий нокаут. Если это и есть любовь, пускай меня лучше расстреляют.

Я ехал на встречу с женщиной, которая за несколько дней смогла влезть мне в душу, осчастливила меня, обманула меня и теперь, похоже, собиралась избавиться от меня. Черт!

Я стукнул кулаком по рулю. Только сейчас я понял, как хотел ее видеть все эти дни. Я прятал это желание на самом дне души, прятал настолько хорошо, что сумел на короткое время обмануть даже самого себя. Но когда она двумя небрежными фразами дала мне понять, что легко переживет мое отсутствие, все во мне восстало.

Я готов был принять любое, самое идиотское объяснение ее неискренности, поверить в него безоговорочно и только молился про себя, чтобы она соблаговолила водить меня за нос в дальнейшем. Как говорится, «Ах, обмануть меня не трудно. Я сам обманываться рад...»

Я приехал к назначенному месту немного раньше времени. Вошел в маленький ресторанчик и оглядел полупустой зал. Выбрал столик у окна с видом на помещение фонда и уселся за ним. Сразу подлетел официант с заботливой готовностью на лице.

– Сто грамм коньяка, – попросил я. Увидел невольную гримасу разочарования на его лице и сухо добавил:

– Я жду даму. Заказ мы сделаем позже.

Он почтительно наклонил голову и улетел на кухню. Я уставился в окно.

Через пять минут дверь дома напротив распахнулась, и на улицу вышла девушка моей мечты. Я поперхнулся принесенным коньяком и быстро выхватил из кармана носовой платок. Боги словно предупреждали меня об опасности, исходящей от этой женщины, но я рвался к ней напролом, через все препятствия, вопреки здравому смыслу и доводам рассудка.

Марина перешла узкую дорогу между рестораном и стареньким особняком, мельком оглядела машины, припаркованные рядом. Мой пыльный джип стоял на самом видном месте. Она провела пальцем по стеклу, рисуя невидный мне узор, и направилась к двери ресторана. Я встал со стула и повернулся к ней.

Маринка была одета точно так же, как в нашу первую встречу, когда мы умудрились произвести друг на друга преотвратное впечатление. Светло-голубые джинсы с ковбойским ремнем, белая рубашка и клетчатый шерстяной пиджак. Она шла мне навстречу с таким отсутствующим, холодным выражением лица, что у меня пересохло в горле. Это была не та женщина, которая читала мне вслух чудесные стихи испанского поэта. И не та, которую я раздел в спальне, на разобранной кровати. И не та, с которой мы вместе смеялись над историей моего интимного конфуза пятилетней давности.

Сегодняшняя Марина была не похожа даже на ту деловую женщину, с которой я познакомился две недели назад. Та вызывала у меня сильнейшее раздражение своим внешним видом, гримасой снисходительного превосходства и, как мне казалось, неуместными попытками сострить.

Женщину, которая села напротив меня, я не знал и не видел раньше. У нее было осунувшееся лицо с темными провалами под глазами. И смотрела она на меня не насмешливо и снисходительно, как в нашу первую встречу, а спокойно и уверенно. И от этой уверенности веяло нехорошей определенностью трудно принятого решения.

– Привет, – сказала Марина безразлично и положила сумку на соседний стул. Она не избегала моего взгляда, но и не искала его, как человек, чувствующий себя виноватым.

– Ты что-нибудь ела сегодня? – вырвалось у меня. Она кивнула так спокойно и равнодушно, словно я задал самый обычный деловой вопрос.

– Что? – настаивал я.

Марина нетерпеливо побарабанила пальцами по столу.

– Я кофе пила, – ответила она, наконец. И потребовала:

– Давай!

– Что «давай»? – не понял я.

– Бланк договора. Ты же хотел его подписать?

Я поставил локти на стол и спрятал лицо в горячих ладонях. Вот, значит, как. Никаких посторонних разговоров. Первым делом – самолеты, ну а девушки... А девушки уже нет.

– Маруся, – позвал я другую, невидимую женщину, которая была наглухо забаррикадирована внутри этой, незнакомой мне оболочки.

Марина холодно посмотрела на меня:

– Что?

– Я не за деньгами приехал, – сказал я безнадежно.

– А зачем?

Действительно, зачем? Самым разумным сейчас было бы подписать договор и откланяться навсегда. А еще лучше – отказаться от защиты и порекомендовать другого адвоката, благо крепких профессионалов в нашем деле предостаточно. Но вместо всего этого я спросил:

– Почему ты мне не рассказала, как там все произошло?

– Что ты имеешь в виду?

– Я имею в виду твоего мужа и настоящую причину его смерти. Почему ты не рассказала мне, что Юля занималась проституцией, твой муж узнал об этом и решил ее выгнать? Ладно, предположим, ты не хотела говорить об этом с адвокатом. Но почему ты не рассказала правду близкому человеку? Или, пардон, насчет близкого человека я возомнил?

Марина не отвела взгляд в сторону. Она смотрела мне в глаза уверенно и без вызова.

– Потому, что поняла, как ты относишься к таким женщинам. И мне не хотелось, чтобы Юлька осталась без единого шанса на более-менее мягкий приговор.

– Я – адвокат, Марина! – взорвался я. Парочка за соседним столиком перестала разговаривать и испуганно оглянулась. Я понизил голос. – Это моя профессия – защищать человека, даже если он виноват. Понимаешь?

– Профессия – защищать... – повторила она за мной и задумалась.

– Вот именно! Неужели ты думаешь, что я, узнав правду, пустил бы все на самотек и подставил клиента?

Я бросил в сторону платок, который комкал в руке и раздраженно откинулся на спинку стула. Мне стало немного легче, когда она, не задумываясь, дала вполне правдоподобное объяснение своей неискренности, но я все еще злился.

– Никита, ты был у Юли в тюрьме хоть раз после того, как узнал о ее прошлом? – спросила Марина в упор и я растерялся.

– В этом не было необходимости...

– И в курице, которую ты ей принес, тоже не было необходимости. В конце концов, кормят же в тюрьме... С голоду она бы не умерла.

Я промолчал. Совесть говорила мне, что в чем-то Марина была права. Не во всем, но во многом.

– Я не говорю, что ты плохой адвокат и бросил бы Юльку на произвол судьбы, – устало продолжала Марина. – Но ты еще и человек. И твои человеческие эмоции имеют над тобой сильную власть. Как адвокат ты, конечно, постарался бы ее защитить. По обязанности, – напомнила она мои слова и усмехнулась с горькой иронией. – А как мужчина, ты бы все время помнил, что она грязь под ногами и не заслуживает защиты.

– Я не считаю...

– Считаешь, считаешь! Помнишь ту визитку, которую я нашла на смотровой площадке? Помнишь, как ты велел мне бросить ее и не пачкаться? Господи, если бы ты видел тогда свое лицо!

Она задохнулась, посмотрела в окно и покачала головой. Я молчал, потому, что отвечать было нечего.

– Я не осуждаю тебя, – продолжала Марина. – Ты такой, какой есть. Но я не могла подставить эту дурочку, зная, как ты будешь к ней относиться после того, как я тебе все расскажу. А я хотела рассказать. Честное слово, хотела!

– Расскажи сейчас, – попросил я. – Все равно главное мне уже известно.

– Ты полагаешь? – спросила Марина все с той же горькой гримасой. – Ну, хорошо. Вацлав взял ее на какую-то тусовку. Там оказался человек... В общем, бывший Юлькин клиент. Вот тогда Вацлав все и узнал.

– И решил ее выгнать?

– Да. Он, как и ты, исходил праведным негодованием против таких женщин. Хотя сам пользовался их услугами.

Марина пожала плечами.

– Вот и все, что мне известно.

Я раскрыл рот, чтобы задать следующий вопрос, но к нам на всех парах несся официант.

– Здравствуйте, Марина Анатольевна! – радостно поздоровался он. – Извините, что заставил ждать.

– Ничего. Мне, как обычно, с собой. Отправьте человека в офис, – велела Марина.

– Хорошо. А вы что будете заказывать? – повернулся он ко мне.

Я оторопел.

– Ты, что, уходишь? – спросил я Марину, не веря своим ушам.

– Да. Извини, у меня масса дел.

Официант нетерпеливо топтался возле нас. Я уставился на Марину, ожидая, что это всего лишь неудачная шутка, но она и бровью не повела, чтобы меня убедить.

– В таком случае, еще сто грамм коньяка, – велел я. Официант изумленно уставился на меня.

– Вы, что, оглохли? – грубо спросил я. Он еще раз оглядел меня уже с некоторой брезгливостью и неторопливо ушел.

– Он-то здесь при чем? – резонно заметила Марина. Немного помолчала и велела:

– Ну, давай договор.

– Зачем?

– Хочу насладиться криминальным чтивом.

Я вытащил из портфеля бланк контракта и шлепнул его на стол. Наслаждаться чтением она не стала. Достала из сумки печать, подышала на нее и оттиснула в конце бланка. Расписалась на фиолетовом пятне и отодвинула от себя бумагу.

– Сумму проставишь сам, – сказала она.

– Хорошо, – ответил я сквозь зубы. Обида и удивление комом сидели в горле. Но я вспомнил слова сына, сказанные вчера вечером и, превозмогая себя, спросил:

– Когда мы увидимся?

Марина вздохнула.

– Никита, я сейчас встану и уйду. И больше мы, наверное, не увидимся. Деньги тебе переведут на счет сразу после процесса, этим будет заниматься мой финансовый директор. Не звони мне больше, ладно?

– Что?! – не понял я, и даже засмеялся от неожиданности.

– Не звони мне, я говорю. Желаю удачи.

Она поднялась, забрала свою сумку и ушла. Я в оцепенении наблюдал, как Марина пересекла узкую дорогу, поднялась по ступенькам, ведущим в дом, открыла дверь и исчезла за ней.

– Ваш коньяк!

Я с трудом повернул голову. Рядом стоял обиженный официант. На подносе сиротливо красовалась маленькая рюмочка с коричневой жидкостью. Я больно ущипнул себя, надеясь, что кошмарный сон рассеется, но все осталось на своих местах. И тогда я попросил официанта:

– Принесите бутылку. И что-нибудь на закуску.

Боевой огонь сверкнул в его глазах, до этого напоминающих глаза снулой рыбы.

– Что?

– На ваш выбор, – тупо ответил я.

И день рухнул в безумный пьяный хаос.

Начало безумия осталось в памяти. Я пил в маленьком ресторанчике напротив старого особняка и смутно надеялся на то, что Марина вернется.

Я пил стопку за стопкой, не отрывая глаз от двери, за которой она скрылась. Но время шло, из особняка выходили какие-то люди, а она все не показывалась. Наконец меня кто-то тронул за плечо и попросил рассчитаться. Я послушно достал бумажник и отдал его официанту. Он еще что-то говорил, но я уже с трудом воспринимал происходящее и ничего не понял. Меня взяли под руку, сунули за пазуху бумажник и выставили на улицу. Еще некоторое время я бродил под окнами старого особнячка, потом сел за руль и очень медленно поехал в неизвестном направлении, останавливаясь возле каждого питейного заведения. Там я тоже что-то пил, не помню, что и в каком количестве, потом меня просто перестали пускать в рестораны.

По-моему, я пытался с кем-то подраться, во всяком случае, мой пиджак оказался порванным, и я с удивлением смотрел на обнаженные нитки плечевого шва. Меня, очевидно, пожалели и по-настоящему бить не стали. Просто крепко взяли за рукав и выкинули на улицу. Помню, что мне очень хотелось поехать к близкому другу и порыдать ему в жилетку. В пьяном помутнении я пытался сообразить, к кому я могу придти со своими соплями, и не вспомнил ни одного человека. Помню, что я почему-то плакал в машине под заунывную мелодию песни с повторяющимися словами: вандефул, вандефул лайф. Помню, что я в раздражении стукнул кулаком по панели радиоприемника. Даже моего скудного английского словаря хватило на то, чтобы понять эти два слова, а моего почти отключенного сознания – чтобы возмутиться ими. Лайф была совсем не вандефул, и я сильно ободрал костяшки пальцев, мстя ни в чем не повинной технике за несоответствие желаемого действительности. Помню, что остатки разума вначале еще призывали меня сделать то, что я должен сделать. Например, съездить в институт и поинтересоваться успеваемостью сына. Или, например, поработать над делом Юли Барзиной, которое будет слушаться меньше чем через два месяца. Но я взбунтовался так бесповоротно, что скудные трезвые мысли испуганно юркнули в гигантскую пьяную тень, нависшую над мозгом.

Всю жизнь я делал только то, что должен был делать. Добросовестно учился. Женился на женщине, которая забеременела от меня. Работал и содержал семью. Обеспечивал комфортное будущее своему ребенку. Изворотливо защищал преступников. Честно отрабатывал гонорары нанимателей. Читал книги. Не пил спиртного, не употреблял наркотиков и не вводил в заблуждение женщин ложными обещаниями. И что? Я получил пятерку по поведению?

А моя незабвенная тетка? Та, которая отдала свою жизнь мне, а не близкому мужчине? Что получила она? Мое запоздалое понимание и уже ненужную ей теперь благодарность? Все было ради этого?

Помню, что в жесточайшем приступе ненависти ко всему на свете я купил в ларьке возле дороги банку пива и выпил ее почти одним глотком. Помню, что меня долго и мучительно рвало где-то в кустах. Помню, что в конце концов, я возненавидел себя так же сильно, как окружающих, решил лечь и умереть.

И уже совсем смутно выплывало из недр памяти лицо таксиста, спрашивающего у меня адрес. Как я оказался у него в машине и что я ему ответил – не помню. Наверное, что-то ответил, потому что он кивнул, и мы куда-то поехали. Дом, к которому он меня привез, показался смутно знакомым. Таксист вывел меня из машины и потащил к подъезду. Как мы прошли через кодовый замок, осталось для меня загадкой. Мой нежданный благодетель взгромоздил меня на третий этаж и позвонил в черную металлическую дверь. Она распахнулась, я увидел знакомое лицо, и меня охватило такое блаженное спокойствие, что все вокруг перестало казаться помойной ямой. Я шагнул в узкую прихожую, и мир, наконец, оставил меня в покое. А может, я его. Но это было уже неважно.

Меня поглотило благодетельное беспамятство.

Я никогда не падал в обморок. Но если бы меня спросили, как я провел эту ночь после безумного, почти непристойного карнавала, я бы ответил двумя словами: как в обмороке.

Это был не сон. И даже не кошмарный сон. Я просто перестал существовать на какое-то время, нырнув в длинный подводный тоннель безо всякого освещения. Тоннель начинался в узкой прихожей, где слева от меня стоял большой зеркальный шкаф-купе. Когда я вынырнул на другом конце, то обнаружил, что лежу на кровати в чужой, но смутно знакомой комнате. Тяжелые черные шторы закрывали окно почти герметично, и слава богу, иначе я бы ослеп от взрыва солнечного света. В полутьме, не раздражающей глаз, я увидел отражение кровати в высоком зеркальном шкафу, и это тоже вызвало какие-то ассоциации. Почему-то горькие и приятные одновременно. Осторожно, чтобы не взболтать то, что у других людей называется мозгами, я приподнялся на постели, и отражение в зеркале точно повторило все мои движения. Я уставился на человека напротив.

Видел я его, к счастью, смутно, но даже в полутьме можно было догадаться, что он сильно взъерошен и неопрятен. Я принюхался к спертому комнатному воздуху и застонал. Такого позора в моей благопристойной прошлой жизни еще не случалось.

Я поднял трясущуюся правую руку и осторожно поднес ее к глазам. Ладонь была в грязных разводах. Сильно саднили костяшки пальцев, пришлось осмотреть их и убедиться, что они разбиты.

Тот же процесс я произвел с левой рукой. С тем же результатом.

Я внимательно пригляделся к своему отражению и увидел, что лежал почти голым. На теле болтались только несвежие трусы, как я понял с отвращением, и не менее отвратительные вчерашние носки.

Нужно было выяснить, сколько времени потребовалось организму, чтобы худо-бедно вернуть меня из небытия, но часов в комнате не оказалось. Не помнил я и то, куда делся мой собственный наручный «Симплекс». На тумбочке я его, во всяком случае, не обнаружил.

Я попытался встать, но равновесия удержать не смог и с болезненным стоном рухнул назад в кровать. В голове взорвалась водородная бомба, и взрывная волна несколько раз обежала оба полушария, убивая все живое на своем пути. Я немного отдышался и повторил попытку сесть. Со второго раза мне это удалось, и я замер на завоеванной позиции.

С добрым утром.

Должно быть, моя возня стала слышной, потому что дверь комнаты без стука распахнулась и вошла Марина. В руках у нее был поднос со стаканом воды и какой-то таблеткой. Я уже успел сообразить, где нахожусь, и ее приходу не удивился. Только поежился, представляя, каким омерзительным вторпродуктом сейчас выгляжу. Она, не говоря ни слова, бросила таблетку в стакан, и та немедленно зашипела, растворяясь в пузырьках газа.

Марина взболтала воду и сунула край стакана прямо мне под нос. Тошнота подступила к горлу, но я покорно сделал один глоток. Вода тяжело упала на дно бунтующего желудка и вызвала новый тошнотворный спазм. Я оттолкнул руку со стаканом и тихо застонал.

Марина поставила поднос на тумбочку и отошла к окну. Взвизгнули кольца штор, стукнула створка открытой форточки, и комнату залил безжалостный обличительный поток света.

– Не надо, – попросил я тихо, но она не обратила на меня никакого внимания.

– Что, стыдно?

Я закрыл ладонями воспаленные глаза и осторожно кивнул. Тошнота начала отступать, и я осмелился сделать еще один глоток воды из стакана. Голова понемногу прояснялась, и ситуация представала передо мной во всей своей отвратительной наготе.

Марина подошла ко мне и опустилась на пол возле кровати. Отвела мои руки в стороны и заглянула в глаза.

– Не сиди так близко, – очень тихо попросил я. – От меня отвратительно пахнет.

– Да уж, – согласилась она. – Благоухаешь, как помойка.

Я опустил руки и стал смотреть на нее. Изменить все равно ничего не удастся, так, по крайней мере, постараюсь расслабиться и получить удовольствие от того немногого, что у меня еще осталось. От красивого лица, например.

Сегодня Марина, к моему изумлению, выглядела прекрасно. Но дело было даже не в том, что вчерашние тени под глазами исчезли и кожа сияла ровным матовым светом. Я ждал укоризны и упреков, хотя бы немых, хотя бы во взгляде... Искал и не находил их. Не знаю, как описать выражение ее лица... Торжествующее. Да, пожалуй. Она выглядела так, словно поставила последние деньги на кон и смирилась с их потерей, но в последний момент шарик перевалил черту, и выпало нужное черное.

Я не мог понять, чему она радуется. Что, черт возьми, могло быть радостного в лицезрении отвратительных похмельных симптомов у мужика, которому она накануне дала отставку? Я понимал, что окончательно погиб в ее глазах и почти смирился с этой мыслью.

– Я вчера разговаривала с твоим сыном, – сказала Марина.

– Да? – просипел я. – О чем?

– Я подумала, что мальчик будет волноваться за тебя. Поэтому позвонила и предупредила, что ты не транспортабелен и появишься дома сегодня.

Я снова отпил глоток воды. Таблетка начинала действовать, и грозовые облака, заволакивающие мозг, медленно расходились.

– А он что сказал?

– Он спросил, не нужна ли мне его помощь, – ответила Марина, и в глазах у нее мелькнули насмешливые чертики. – По-моему, он решил, что ты буянишь.

Я тихо застонал. Да, если Алена узнает про мои вчерашние подвиги, я получу такой бенефис на всю оставшуюся жизнь, что мало не покажется. Впрочем, Дэн меня не выдаст. Как говорится, не такое у него воспитание.

– Он привез твою одежду.

– Когда?

– Сегодня утром, перед занятиями. Старую, скорее всего, придется выбросить.

– А белье он тоже привез? – с надеждой спросил я.

– А как же!

Я вздохнул немного свободней. Спору нет, мое положение все еще выглядело незавидным, но небольшой просвет наметился.

– И твой парфюм, и бритву, и зубную щетку, и крем для бритья, – продолжала перечислять Марина, и с каждым словом я все больше приободрялся. У меня не сын, а золото. С недавнего времени у Дэна из-под лопаток выросли большие белые крылья, и я решил, как следует поощрить его внезапную готовность творить Добрые Дела.

– Можно я сначала схожу в ванную, а потом начну каяться? – хрипло спросил я.

Марина поднялась с пола и без слов протянула мне руку. Я осторожно дотронулся до нее своими грязными, разбитыми пальцами, поднес к лицу и прижался к ней губами. Я ждал, что рука отдернется, но неожиданно Марина придвинулась ко мне и мягко прижала мою больную голову к своему свитеру. Я уткнулся носом в знакомый пуловер с длинными рукавами, пахнущий горькими осенними духами, закрыл глаза и замер. «Еще минуту! – заклинал я мысленно всех знакомых и незнакомых богов, еще только одну минуту...» Ее руки нежно гладили мои волосы, и мне хотелось плакать от радости и стыда.

– Отойди от меня, я грязный, – неразборчиво пробормотал я в теплоту живота под свитером и крепко обхватил ее руками. Впрочем, крепко – это сильно сказано. Всех моих сегодняшних сил едва хватало на то, чтобы удержать стакан с похмельной таблеткой.

– Я тебя искупаю, – вдруг ответила Марина, и я с неохотой оторвался от ее тела. Задрал голову и заглянул ей в лицо – издевается что ли? Ее глаза были серьезными и ласковыми.

– Не смейся надо мной, – попросил я.

– И не думала. Пойдем. Я помогу, а то ты на ногах не удержишься.

Она подхватила меня под плечо, помогла подняться и буквально дотащила до ванной. Ноги действительно слушались очень плохо, и я мог пять раз упасть по дороге. В ванной она осторожно и ловко стащила с тела остатки фигового листика, которым я даже не пытался прикрыть срам, отрегулировала воду и сунула меня под душ. Я поскользнулся и снова чуть не упал.

– Сядь! – велела Марина. Я послушно опустился в ванную, держась за бортики. – Держи душ.

Она сунула мне в руки массажный шланг и принялась растирать тело жесткой мочалкой. Делала она это уверенно и осторожно, как опытная медсестра. Я кряхтел от удовольствия и подставлял бока, словно конь на водопое. Еще немного – и я окончательно приду в себя. И дай мне бог силы принять все то, что я не в силах изменить.

Марина намылила мои волосы шампунем и принялась массировать голову. Это было так приятно, что я чуть снова не вырубился. Но она растормошила меня, заставила встать и как следует ополоснула теплой водой. Потом сменила душ на контрастный холодный, и я заорал от неожиданности.

– Ничего, ничего, будешь знать, как напиваться, – приговаривала Маринка, поливая меня холодной струей.

Наконец сжалилась и помогла выбраться на коврик возле ванной. Я стоял, обхватив себя руками, и клацал зубами. Она накинула мне на плечи большое, хорошо пахнущее полотенце и растерла тело докрасна. Когда я немного согрелся, забрала влажное полотенце и помогла влезть в пушистый банный халат, который был мне мал и тоже пах ее духами, к моему великому восторгу.

– Извини, нужного размера в наличии не имеется. Вот твои бритвенные принадлежности и зубная щетка. Побриться сам сможешь?

Я поднял руки и внимательно пригляделся. Дрожь в пальцах почти прошла.

– Смогу.

– Точно?

– Точно.

– Тогда я кофе сварю. Будешь?

– Буду, – ответил я покорно. – Спасибо.

Она вышла из ванной, а я присел на закрытую крышку унитаза. Что происходит? Почему Марина так носится со мной после того, как ясно сказала, что не хочет больше поддерживать наши отношения? Что изменилось со вчерашнего вечера?

Она была со мной так подозрительно ласкова, что я внутренне собрался, готовясь к любому подвоху. Все происходящее сегодняшним утром было слишком хорошо, чтобы быть правдой. Наверняка сейчас меня ждет какая-то потрясающая подножка. Судьба начала выписывать счета за те несколько дней, которые я ошибочно посчитал ее подарком.

– Ты скоро? – крикнула Марина из кухни, и я вздрогнул.

– Сейчас иду!

Я быстро побрился, как следует вычистил зубы, в сомнении повертел в руках свой парфюм и отставил его в сторону. Мне не хотелось перебивать запах горьких духов, который прятался в пушистых петельках халата. Потом причесался и внимательно осмотрел себя в зеркале. Что ж, бывали дни и получше, но если вспомнить, каким тухлым субпродуктом я выглядел десять минут назад, то все претензии отпадали. Я подвернул рукава халата, чтобы не бросалось в глаза то, как они мне коротки и затянул потуже пояс. Прежде чем открыть дверь и выйти из ванной, несколько раз глубоко вдохнул и выдохнул воздух, как перед прыжком в воду. Наконец собрался с духом и повернул ручку.

Кухня плавала в ярком солнечном свете. Я прикрыл ладонью глаза, подошел к окну и захлопал по стене в поисках ручки регулятора жалюзи. Маринкина рука нашла его раньше и, не открывая глаз, я почувствовал, что океан света отступил в тень.

– Спасибо, – сказал я. Отнял ладонь от век и посмотрел на девушку моей мечты.

– Не за что. Есть ты, конечно, не хочешь?

– Не сейчас, – поспешно ответил я. Маринка понимающе фыркнула. – Но кофе выпью с удовольствием.

– Слушай, – наливая мне в чашку почти черную жидкость, сказала Маринка озабоченно. – Я плохо разбираюсь в постпохмельных делах, но может, тебе нужно что-то выпить? У меня есть остатки вина...

Я тихо застонал в ответ. Она сочувственно погладила меня по голове и села напротив.

– Пей!

Я послушно глотнул и невольно сморщился. Кофе был без сахара.

– Гадость какая! – повторил я слова сына.

– Ты же не употребляешь сахар, – насмешливо напомнила Маринка.

– Иногда употребляю...

Она встала с места, достала сахарницу и насыпала две ложки сахара. Потом открыла дверцу холодильника, вытащила половинку засохшего лимона и отрезала толстый желтый кружок. Бросила его в мою чашку и немного подавила ложкой.

– Так нормально?

Я наблюдал за ней прищуренными глазами, как пес, ожидающий хозяйской расправы за какое-нибудь собачье преступление.

– Попробуй!

– Почему ты возишься со мной лично? – спросил я цитатой из моего любимого фильма. – Поручи меня своему финансовому директору.

– Ты, давай, не умничай, – весело велела она. – Ты кофе пей.

Я умолк и угрюмо отхлебнул горько-кисло-сладкую жидкость. Было горячо, но мне понравилось.

– Который час? – спросил я, выпив все до дна.

Она мельком взглянула на запястье.

– Около двенадцати.

– Ничего себе! Ты, что, на работу не пошла?

– Как видишь. Я поручила ее своему финансовому директору.

Я отодвинул чашку и уставился в пол.

– Хочешь еще?

– Хватит. Спасибо.

Я старался не встречаться с ней взглядом, ожидая начала неприятного разговора, но Маринка молчала, и мне пришлось брать инициативу в свои руки.

– Я должен извиниться за вчерашнее, – начал я и покосился на нее.

– Ну, извиняйся, если должен...

– Я не хотел тебя беспокоить. Сам не знаю, почему я дал таксисту твой адрес.

Она высоко подняла брови.

– Не знаешь? Ты же раскрыл ему душу! Он еще десять минут после того, как тебя уложили, просил меня быть осторожней с твоими тонкими чувствами. Прочитал мне нотацию со всеми атрибутами мужской солидарности и разглядывал так, словно удивлялся, чем это я тебя приворожила... Ты, очевидно, не пожалел красок в описании подробностей наших взаимоотношений.

– Не помню, – убитым голосом сказал я. – Ничего не помню. Кошмар какой-то...

– Еще он сказал, что ты пытался броситься ему под колеса.

– Да? – поразился я.

– Да. И он долго втолковывал, как нам обоим повезло, что в такой трудный жизненный момент ты встретился с асом своего дела. То есть с ним. Он затормозил, а другой на его месте не стал бы обременяться такими пустяками.

– Господи! И ты все это слушала!

– Пришлось. Он не собирался уходить, пока не выскажется мне за всех обманутых и отвергнутых мужчин.

– Высказался? – проскулил я.

– Да, – спокойно подтвердила Маринка. – У меня создалось такое ощущение, что он разведен.

Я вздохнул и спрятал лицо в разбитых ладонях.

– Скорее, состоит в двадцатилетием браке, – глухо поправил я.

Она расхохоталась так искренне и неудержимо, что я осмелился отнять руки от лица и посмотреть ей в глаза.

– Почему ты не сердишься? – спросил я напрямик.

– Потому, что мне приятно, – просто ответила она. – Я не ожидала, что наш разрыв будет для тебя таким ударом. Совсем не ожидала.

Меня бросило в жар. Она, что, считает меня экспериментальным кроликом?

– А с чего ты взяла, что для меня это было ударом? – злобно спросил я. – Может, я банкет закатил в честь такого события?!

Марина поднялась с места, подошла ко мне, присела на корточки и положила голову на мои колени. Я недоверчиво коснулся ее волос и тут же отдернул руки. Я не представлял, как буду жить без этой язвительной, умной и непредсказуемой особы с отвратительным характером, но использовать себя в качестве кролика для экспериментов не позволю никому. Даже ей.

Маринка словно прочитала мои невеселые мысли. Подняла голову и посмотрела мне в глаза. Взгляд был на удивление мягкий и ласковый. Господи, помоги.

– Никита, ты не хочешь, чтобы мы расстались? – спросила она.

– А почему ты не спросила об этом вчера, прежде чем осчастливить меня своим решением?

– Я была уверена, что так будет лучше для тебя.

– Какая ты заботливая, – заметил я, глядя в сторону. – Обо мне еще никто так не пекся.

– Ты не ответил, – напомнила она.

Я освободился от ее рук, которые держались за пояс халата, встал и отошел к стене. Голова машинально отметила, что тело обрело координацию и я вполне могу передвигаться без посторонней помощи. Марина медленно поднялась с пола, но не подошла ко мне, а осталась стоять возле стола. Я мучительно искал правильные слова, прекрасно понимая, что все, что я сейчас скажу, может окончательно разрушить наши отношения.

– Я не просто не хочу с тобой расставаться, – угрюмо начал я. – Честно говоря, я не представляю, что мне придется строить свою жизнь... без твоего участия. Глупо? Конечно, глупо. Нельзя так привязываться к человеку, которого толком даже не знаешь. Но это произошло помимо моего желания. Это факт.

Я посмотрел на нее. Что-то промелькнуло в ее глазах и исчезло прежде, чем я смог поймать и определить их выражение.

– Я не хочу давить на жалость, – продолжал я ровным голосом, – поэтому не буду распространяться о своих чувствах. Если я тебе не нужен – скажи прямо. Вчерашнее безобразие не повторится. То есть может повториться, но тебя это больше не коснется. Я не стану караулить тебя возле подъезда и не буду звонить и молчать в рубку. Есть определенная работа, которую человек должен делать сам, как бы ему ни было тяжело...

Я вспомнил Тату и замолчал. Сейчас я понимал ее так, как никогда раньше.

– Решать тебе, – закончил я.

– Вчера ты нравился мне гораздо больше, – вдруг сказала она.

Я поразился.

– Чем это?

– Тем, что не прятал свою душу.

– Я был пьян.

Марина кивнула. Мы стояли друг против друга, и нас разделял один шаг. Нужно было сделать всего один шаг, чтобы поцеловаться и забыть об этих вычеркнутых из жизни нескольких одиноких днях. Но я стоял на месте, потому что нас разделяло нечто большее, чем расстояние. И она не двинулась мне навстречу.

– Не молчи, – попросил я, глядя в сторону. – Просто скажи, и все. Я не буду тебя обременять своими страданиями.

– Я не хочу тебя потерять, – сказала она. Я сделал движение, но она остановила меня коротким жестом. – Но, боюсь, что не принесу тебе счастья.

– Этого никто не может знать. Или у тебя есть причины для таких опасений?

Она опустила глаза и после некоторого колебания чуть заметно качнула головой. У меня отлегло от сердца.

– Тогда давай попробуем, – не то спросил, не то предложил я. Она молчала, и я торопливо добавил:

– Под мою ответственность. Без всяких претензий, если ничего не выйдет.

Марина по-прежнему молчала, и тиканье часов становилось невыносимо громким в этой тишине. Наконец она подняла глаза и сказала:

– Запомни, ты сам этого хотел.

– Да, – быстро согласился я. И попросил:

– Иди ко мне.

Она сделала один шаг вперед и оказалась в моих объятиях. Я сомкнул руки вокруг ее тела и тихо вздохнул. Облегчение было огромным и нежным, а мир слегка качнулся и встал на правильные прежние позиции. Все было так, как должно быть.

«В алмазах все поле, свет утренний ясен, господь на престоле, и мир так прекрасен».

А она внутри моих рук. Внутри меня. Все правильно.

Мы стояли, обнявшись, и молчали. Не знаю, о чем думала Маринка, то есть теперь догадываюсь, а я не думал ни о чем. Просто наслаждался близостью ее тела и до одури знакомым запахом волос и духов. Мне не хотелось сейчас ничего большего. Чувство к ней было очень нежным, бережным и осторожным. Неделей раньше мне казалось, что она сделана из небьющегося материала, как французская пластиковая посуда. Сейчас об этом даже смешно было вспоминать. Она была очень уязвимой и защищалась от мира с его нападками как могла. Так, как это обычно делают только в молодости.

Я чмокнул Маринку в теплую макушку. Все-таки они с Дэном еще пахнут неуловимым чистым запахом детства, и меня это трогало почти до слез. Маринка приподняла голову и чуть коснулась губами уголков моего рта.

Я невольно отстранился. Она вопросительно подняла бровь.

– Я боюсь тебя целовать, – виновато объяснил я почему-то шепотом. – Представляю, как от меня пахнет.

– Ты неисправим, – ответила она с улыбкой и тоже шепотом.

Мы снова обнялись и застыли, как два коня, уложившие головы друг на друга. Очень-очень давно тетя Настя возила меня в станицу, где они с моим отцом родились и выросли. Там было много лошадей, и я, как большинство мальчишек, с утра до ночи ездил верхом. Помню, как меня поразил этот жест осмысленной нежности, на которую животные, по моему мнению, не были способны. Мелькнули и провалились в глубины памяти воспоминания детства, душу омыла теплая ностальгическая волна. Я открыл было рот, чтобы поделиться ими с Маринкой, но в этот момент где-то в коридоре телефон бодро заиграл «турецкий марш» Моцарта. Очарование улетело.

– Это с работы, – виновато сказала Маринка в полный голос и отодвинулась от меня. – Нужно ответить.

Я выпустил ее из своих рук, и она быстро убежала в коридор. Я присел на стул и потянулся. Жизнь прекрасна.

Послышались возвращающиеся шаги. Маринка протянула мне свой мобильник и пояснила:

– Тебя.

– Кто? – поразился я и приложил трубку к уху:

– Да?

– Па, привет.

Дэн! Ну, конечно!

– Сынуля, привет, – сказал я виновато и ласково.

– Звоню-звоню, по твоему мобильнику никто не отвечает... Ты как там?

– Уже в... порядке, – сконфузился я и посмотрел на Маринку. Она усмехнулась и жестом спросила: мне выйти? Я замотал головой и поймал ее руку.

– Ну, слава богу, – пробормотал сын и кашлянул.

– Дэн, я у тебя в неоплатном долгу, – сказал я, перебирая пальцы Маринкиной руки.

– Ну, почему же в неоплатном...

Сын осторожно начал подводить рельсы под мою неопределенную благодарность.

– Очень даже хорошо тебя понимаю.

Я тихо рассмеялся. Он меня понимает! Дожили!

– А у тебя все в порядке?

– Все о'кей, – хладнокровно ответил Дэн и одобрительно добавил:

– Она красивая. Мне понравилась.

– Спасибо. Ты завтракал?

– Па, я не маленький, – раздраженно отмел ребенок мою отцовскую заботу.

Зайдем с другого конца:

– У тебя деньги есть?

– Бьешь по больному, – быстро ответил сын. Кто б сомневался. Начинается расплата за Добрые Дела.

– Так. Ты дома?

– Обижаешь.

– Не разговаривай, как Эллочка-людоедка. Где ты?

– Я в институте, – ехидно напомнил он мне об общественных обязанностях. Я кашлянул.

– Так. Поезжай домой и открой сейф. Код помнишь?

– Когда это ты мне его сообщал? – удивился сын. Действительно, когда? Мне стало стыдно. Я не то чтобы не доверял Дэну. Просто считал его слишком маленьким и нестойким для того, чтобы искушать.

– Пиши.

– Щас, – с готовностью ответил он и зашуршал бумажками. Маринка сделала попытку отобрать у меня руку и выйти, но я не отпустил ее. Тоже мне, запоздалая деликатность. Подумаешь, деньги... Как пишут в романах, она забрала у меня нечто более ценное. Для меня, во всяком случае.

Я продиктовал сыну код и схему поворотов. Дэн старательно записывал, и я хорошо представлял его, сопящего, растрепанного, с высунутым языком. Меня снова обуяла отцовская нежность.

– Ну? – спросил он осторожно, кончив записывать. – Сколько тебе нужно?

Дэн молчал и сопел. Я понимал, какая титаническая работа происходит сейчас в его мозгу. Сын лихорадочно соизмерял размер своих благодеяний с денежным эквивалентом.

– Сто долларов? – предложил я.

Он вздохнул. Мимо. Подождем встречных предложений.

– Вчера мать звонила, – выпустил сын запасную обойму. – Тебя домогалась. Спрашивала, во сколько ты обычно дома бываешь.

Меня немного насмешили эти детские хитрости.

– И что ты ответил?

– Я сказал, что обычно ты в семь уже дома сидишь. Только сейчас у тебя серьезное дело с денежным клиентом, поэтому позже приходишь.

Помолчал и добавил:

– В одиннадцать. Триста баксов.

– Очень глупо с твоей стороны, – возмутился я и принялся торговаться:

– Она могла перезвонить, и что тогда? Сто пятьдесят.

– Так она перезвонила. Я сказал, что ты принял снотворное и запретил тебя будить. Двести восемьдесят.

– И она удовлетворилась такой глупой отговоркой? – не поверил я. – Сто шестьдесят.

– Она не удовлетворилась. Сказала, что сегодня заедет к нам и проверит, чем мы занимаемся и что едим.

Я облился холодным потом. Ревизия на носу, а холодильник почти пустой.

– Я могу сходить в магазин и закупить продуктов, – невинно предложил Дэн. – Скажем, двести долларов?

– Скажем эти самые слова, – покорно согласился я, добитый перспективой встречи с Аллой.

– Па...

– Что еще?

– Можно мы с Машкой на дачу уедем? Меня ее предки снова пригласили.

– Дай-ка мне их телефончик, – проявил я запоздалую строгость.

– Не веришь? – обиделся он. – Да проверяй, пожалуйста!

Он продиктовал мне номер телефона Машиного отца.

– Через пять минут перезвоню, – сказал я и отсоединился. Маринка дождалась конца разговора и расхохоталась.

– Это еще не все, главный бенефис впереди, – пообещал я и спросил:

– А где мой мобильник?

– Понятия не имею.

– Ничего, если я еще позвоню?

– Да ради бога!

Я созвонился с Машиным отцом. Тот подтвердил приглашение и неожиданно для меня спел Дэну несколько дифирамбов. Меня это удивило. Я очень любил сына, но считал это чувство абсолютно инстинктивным и не имеющим оправдания в посторонних глазах.

– Я так рад, что Маша дружит с вашим сыном, – сказал отец девушки моего сына. – Мы с женой очень боимся молодежных вывертов, вроде наркотиков, шумных компаний и всего такого... Вы меня понимаете?

– Еще как понимаю! – искренне ответил я, потому что боялся таких вывертов ничуть не меньше.

– А Дэн очень хороший и правильный мальчик. Совершенно не современный, в лучшем смысле этого слова. И я за Машу спокоен. Надеюсь, вы не против их дружбы?

– Ну, что вы! Мне ваша девочка очень нравится.

– Спасибо. Пускай уж лучше на даче сидят у нас под присмотром, чем мотаются неизвестно где, неизвестно с кем... Как вы считаете?

– Совершенно согласен. Я только боялся, что Дэн вам надоест.

Собеседник с жаром отмел мои опасения. Мы еще раз обменялись комплиментами по поводу наших детей и распрощались. Я перезвонил Дэну.

– Ну? – спросил он с чувством праведного негодования.

– Можешь ехать, – разрешил я и спросил:

– Прости, конечно, но зачем тебе такая куча денег?

Он немного посопел и неохотно ответил:

– Хочу Машке одну феньку купить, у нее послезавтра День рождения. Можешь хоть у ее родителей спросить... А ты думал на наркотики?

– Купи, – разрешил я. – Когда вернешься?

– Мы в понедельник утром сразу на занятия поедем, – твердо ответил он, не спрашивая разрешения. Что ж, имел право.

– Ладно. Развлекайся.

– Ты тоже, – ответил он снисходительно. – Так мне продукты покупать или как?

Я задумался. Под продуктами сын обычно понимал чипсы и пиво.

– Пожалуй, не надо. Я сам.

– Тогда пока?

– Пока. Маше привет и мои поздравления.

– Передам, – ответил Дэн и с тревогой спросил:

– А звонить-то тебе куда, если что?

– Звони пока на этот номер, – ответил я и покосился на Маринку. Она утвердительно кивнула.

– А где твой... – начал ребенок, но я ловко сделал вид, что уже не слушаю, и отсоединился. Выяснение этого вопроса могло стоить мне слишком дорого. В денежном эквиваленте.

Я положил телефон на стол и стал смотреть на Маринку, а она смотрела на меня. Так мы сидели некоторое время, потом она не выдержала и снова расхохоталась.

– У тебя замечательный ребенок, – серьезно сказала она, отсмеявшись.

– Похоже, я даже не понимал, насколько, – согласился я, вспомнив комплименты, сказанные отцом Маши. – Вообще-то, он вымогатель.

– Так это когда все хорошо, – ответила Марина. – Видел бы ты его сегодня утром...

– Надеюсь, он меня не видел? – всполошился я.

– Не видел. Он человек деликатный и в спальню заходить не стал.

Дэн – деликатный человек... Я озадаченно почесал кончик носа. Интересно, сколько еще нового и интересного я узнаю о собственном сыне из уст посторонних людей?

– Дэн уехал на все выходные, – сказал я Маринке. Взял ее руку и поцеловал. – Какие у нас планы?

Она рассматривала меня так, словно впервые увидела и не отвечала.

– Тебе нужно на работу? – снова спросил я

– А что?

– Если нужно, то я тебя отвезу и послоняюсь где-нибудь поблизости. А потом, когда ты освободишься, мы можем пойти погулять. Или в театр, – предложил я, вспомнив Мекку моей юности. – Или в ресторан, ночной клуб, или в казино...

– Хватит! – перебила меня Марина. – Для начала давай выясним, где твоя машина? Или тебя это не интересует?

– Черт! – сказал я расстроено.

Я совсем забыл о судьбе моего внедорожника. Где я потерял его вчера и какая судьба постигла мою «Тойоту» сегодня, меня, конечно, волновало. Машину я купил всего полгода назад, хотя хорошо зарабатывал уже много лет и мог позволить себе такую трату значительно раньше. Но, если бы я сделал вид, что меня абсолютно не волнует судьба сорока тысяч долларов, то был бы просто лицемером. Помимо всего прочего, машина мне нравилась, и я успел к ней привыкнуть.

– Ты ничего не помнишь?

Я удрученно помотал головой.

– Сюда тебя привезли на такси. Водитель говорил, что ты выпал на дорогу из кустов. Значит, с машиной расстался раньше. Где ты был до этого?

– А он не говорил, где меня подобрал? – стыдливо спросил я.

– Однако, – резюмировала Маринка со вздохом. – Я чувствую, что после водки вы пили портвейн. Ты что, Булгакова не читал, малограмотный?

– Все не так плохо. У меня в машине есть поисковый маячок...

Марина с жалостью посмотрела на меня.

– Будем надеяться, что они еще сосуществуют вместе. Я имею в виду маячок и машину. Если и машина еще существует.

Она ушла в комнату и принесла мой бумажник.

– Посмотри, что там, – велела Марина.

Я отстегнул кнопку и раскрыл все отделения. В одном из них сиротливо лежали три сотенные рублевые бумажки, в другом – две кредитные карточки. В целости и сохранности.

Я пошарил в боковом кармашке и обнаружил смятый клочок бумаги, вырванный из школьной тетрадки в клеточку. На нем незнакомым мне почерком было написано «Боря», и значились цифры телефона. Под ними была проведена жирная черта и крупными буквами написано: «Машина». У меня немного отлегло от сердца.

– Кто такой Боря? – спросила Марина.

– Понятия не имею. Дай мне телефон, и мы все выясним.

Она протянула мне аппарат. Я набрал незнакомый номер, пытаясь вспомнить человека с таким именем из моего вчерашнего весеннего буйства. Но ничего не получилось.

– Да? – сказала трубка приятным низким голосом.

– Э-э-э, добрый день, – начал я.

– Добрый, – ответил голос. На заднем плане негромко играла музыка и слышалось движение, как будто собеседник находился в людном месте.

– Простите, не знаю, как представиться... У меня в бумажнике нашелся листок с вашим именем и номером телефона.

– Так, – не выразил удивления собеседник.

– На нем написано слово «машина...» А я свою потерял вчера, поэтому подумал...

– Какая марка? – перебил он меня.

– Синий джип, «Тойота». Номерной знак...

– Я понял, – снова перебил он. – Вы вчера были в сером клетчатом пиджаке?

– Да-да!

– Здесь ваша машина. И ключи у меня.

Я с шумом перевел дыхание и показал Маринке большой палец.

– Вы извините, напомните мне, куда заехать. Я вчера... В общем, не помню ничего.

– Ресторан «Ассоль», – спокойно произнес голос. – Только не входите с центрального входа. Сбоку есть маленький подвал, а в нем бар. Там я и работаю. Барменом. Адрес ресторана знаете?

– Знаю, – ответил я мрачно. Значит, вчера меня снова понесло в это место. Интересно, с кем и о чем я там разговаривал?

– Когда приедете?

– Через сорок минут, – ответил я.

– Жду.

Я протянул Марине телефон и спросил:

– Поедешь со мной? Машина нашлась...

– Поеду, – ответила она.

– Тогда давай быстренько одеваться.

И мы принялись ходить по комнатам, разыскивая вещи и все время натыкаясь друг на друга. Сталкиваясь, мы быстро обнимались и стояли так примерно минуту, почему-то избегая смотреть в глаза. Мы не разговаривали, просто очень крепко держались друг за друга, потом расходились и снова сталкивались. На сборы ушло двадцать минут, и, когда мы наконец, вышли из квартиры, я подумал, что был слишком оптимистичен в своих прогнозах. Доехать до ресторана за двадцать минут нам вряд ли удастся, тем более что мне нужно было найти банкомат и пополнить скудные денежные запасы.

– Ты здесь подождешь или хочешь пройтись до стоянки? – спросила Марина.

Мы стояли возле подъезда. Погода была чудесной, от недавнего похолодания не осталось даже воспоминаний.

– Я с тобой.

Мы взялись за руки, как школьники, и побрели куда-то вглубь дворов. Я подумал, что вот так мог бы идти всю оставшуюся жизнь. Не важно куда.

Эта мысль напугала меня своей беспринципностью, и я невольно потряс головой, отгоняя наваждение.

– Голова болит? – спросила Марина, по-своему истолковав мой жест.

– Ничего не болит. Ты не замерзнешь?

Маринка была одета в джинсовый костюм, который, по образному выражению Дэна, мог считаться «лямбурным». Я терялся, когда слышал от него это слово, потому что не понимал, ругательное оно или хвалебное, а спросить стеснялся, чтоб не демонстрировать лишний раз свою непродвинутость. Но когда под это определение попала моя куртка, бесповоротно приватизированная сыном, я понял значение слова и успокоился.

Маринкин костюм, при всей его раскомплексованности, мне понравился. Он был забавным, как некоторые вещи, которые я видел на нынешних тинейджерах. Темно-синий плотный джинс был расшит крупными «драгоценными» камнями разного цвета с разумной воздержанностью. Прямые брюки без всяких наворотов, короткая стильная курточка с декоративными камнями, трикотажные обшлаги рукавов. Костюм очень шел ей. Смешно говорить такое про двадцатипятилетнюю девочку, но он ее молодил, как ни странно это звучит. Впрочем, ей шло абсолютно все, что она на себя надевала. Помню, во времена моего детства, девчонки играли с картонным макетом куклы, на которой можно было менять бумажную одежку. Маринка чем-то напоминала эту куклу.

Мне Дэн привез ежедневный рабочий костюм с серой рубашкой и галстуком. Слов нет, это мой стиль, но, учитывая внезапные московские каникулы, я бы предпочел джинсы и свитер.

Мы добрались до стоянки, расположенной в пяти минутах ходьбы от дома. Маринка открыла гараж и вошла вовнутрь, а я остался стоять снаружи. Только сейчас я понял, что ни разу не видел ее машины. Поймите правильно, меня совершенно не интересовал уровень ее благосостояния. Меня интересовала только она сама и те вещи, которые имели счастье ей принадлежать.

Послышался ровный гул мотора, который издает только хорошая импортная машина, и из гаража, пятясь задом, выползла роскошная черная «Ауди». Я невольно присвистнул. Подошел к передней дверце рядом с водителем. Открыл ее и оглядел белый кожаный салон и переливающуюся огнями приборную доску, по количеству показателей напоминающую самолетную.

– Ничего себе!

– Это машина Вацлава, – сразу сказала Маринка, словно, извиняясь за допущенную бестактность.

– Что ж, он был техническим эстетом.

– Да, он любил хорошие автомобили.

Она выбралась наружу и пошла к воротам гаража, чтобы закрыть их. Я сел на водительское место и окинул взглядом все, что предназначено для удобства и безопасности. И, скажу я вам, там было, что окинуть взглядом. Меня, как обычно в таких случаях, охватил взрыв патриотического негодования. Почему, ну почему наше машиностроение выглядит так непозволительно убого? Что, у нас нет умов, способных создать машину современного поколения? Нет умов в стране, космические технологии которой опережают свое время лет на пятнадцать-двадцать? Почему мы не можем спуститься с небес на землю и немного повозиться с земными проблемами? Возможно, они не столь увлекательны и романтичны, как космические, но результат, когда он есть, выглядит очень красиво. Смогли же дотошные немцы, создавая эту машину, предусмотреть каждый чих пассажира и водителя. Садиться в такой автомобиль невероятно приятно. И не только потому, что это надежный и безотказный механизм. А потому, что она сделана с уважением к тому, кто будет в ней сидеть. Я бы даже сказал, с некоторой подобострастностью сделана. Как говорил Ричард Гир в «Красотке»: «Мы любим, чтобы за наши деньги нас облизывали».

Я невольно погладил приборную доску, где мягко переливались зеленым успокаивающим цветом разные показатели. Эта машина была произведением искусства настолько, насколько техника вообще может быть искусством. В хорошем, надежном и красивом механизме, безусловно, есть своя эстетика. Эстетика разрушительной технократической цивилизации.

– И не мечтай!

Маринка решительно потянула меня за руку, и я неохотно выбрался наружу.

– Сегодня ты за руль не сядешь.

– Но как же моя машина...

– Оставить на стоянке возле ресторана. Раз она простояла там всю ночь и не испарилась, значит, стоянка охраняется. Поедем, расплатимся с охраной и заберем документы. Документы в машине?

– Наверное...

– Наверное! – передразнила она. И серьезно добавила:

– Тебе сегодня вождение противопоказано. А я две машины вести не умею. Седалища не хватит.

Я вздохнул, признавая ее правоту.

– Можно сделать по-другому, – предложил я. Почему я не подумал об этом заранее? – Поедем за машиной на такси, и ты поведешь мой джип. А я раз в жизни побуду начальником, которого возит личный шофер.

Она шмыгнула носом и посмотрела на закрытую дверь гаража. Действительно, почему я не сообразил этого раньше? Маринка с шутливой свирепостью замахнулась на меня кулаком и снова пошла открывать гараж. Загнала машину в бокс и пожаловалась:

– Столько времени вхолостую потеряли...

– Ну, не совсем вхолостую, – не согласился я. – Я увидел твою машину...

– Это не моя машина! – отрубила Маринка категорично, и я почувствовал, что мои восторги ей неприятны. Почему? Неужели она подозревала, что стоимость этой роскошной тачки могла как-то повлиять на мое отношение к ней?

– Марусь, мне чихать на то, сколько стоит твоя машина, твоя квартира и сколько денег на твоем банковском счету, – сказал я сдержанно. Она мельком взглянула на меня, и я понял, что поступил правильно, решив объясниться. – Даже если бы у тебя не было абсолютно ничего, мое отношение осталось прежним.

– Правда?

– А что, я похож на альфонса?

– Нет, но подсознательно... – затянула она старую песню.

– Ты слишком много внимания уделяешь моему подсознанию, – перебил я ее. Мы шли по направлению к дороге, чтобы поймать мотор. – Я никогда не искал в женщине избавления от материальных проблем. У меня хорошее образование, мне повезло с работой, и я вполне доволен тем, что имею. А ты?

Она пожала плечами.

– Не знаю. Раньше я жила очень скромно и привычка к такой жизни сохранилась и теперь. Это ведь все не мое. Квартира, машина, дача в Жаворонках... Я, если говорить честно, просто хороший администратор. И имею только стабильную зарплату.

– Можешь не работать, – предложил я.

– А жить на что? На проценты с капитала?

– Я достаточно зарабатываю, чтобы ты ни в чем не нуждалась...

Маринка остановилась, взяла меня за лацканы пиджака и подтянула к себе.

– А ты знаешь, в чем я нуждаюсь? – тихо спросила она.

Я молчал и смотрел на нее. Я не знал очень многого. Не знал, кто были ее родители, как случилось так, что она осталась одна, с кем она дружила и кого ненавидела... И уж конечно, понятия не имел, в чем она нуждалась.

– Скажи, и буду знать, – попросил я.

Еще минуту Маринка внимательно смотрела мне в глаза, потом невесело рассмеялась и отпустила пиджак.

– Мы опаздываем, – коротко ответила она.

Вышла на обочину и махнула рукой, останавливая частника. Возле нас затормозил подержанный «Опель». Маринка сделала мне знак, приглашая договориться, и я наклонился к открытому окошку.

– Нам нужно в район кинотеатра «Минск...».

– Сколько? – сразу спросил водитель.

Мы договорились о сумме, и я сообразил, что триста рублей, лежавшие в моем кошельке, были единственными наличными деньгами.

– По дороге остановите возле Сбербанка, – попросил я, усевшись рядом с Маринкой на заднее сидение.

Водитель кивнул, изучая нас обоих в зеркальце заднего вида.

– У меня есть деньги, – тихо сказала Маринка, – можно не делать остановок.

– Перестань! – ответил я с досадой.

Она усмехнулась и повернула голову к окну. Я обнял ее за плечи и слегка прижал к себе. Разноцветный, веселый город летел мимо с головокружительной скоростью, и мне казалось нереальным то, что вчера в это же самое время я глушил депрессию алкоголем. Знаете, как это иногда бывает? Происходит что-то радостное, и жизнь начинается с чистого листа. И кажется, что все последующие ее странички будут написаны так же чисто. Поскольку у меня такое случалось не часто, я еще не успел пресытиться бередящими душу ощущениями.

Мы приехали к ресторану «Ассоль» не через сорок минут, как я неосмотрительно пообещал, а через час и двадцать минут. По дороге я нашел банкомат и пополнил скудные запасы наличных денег.

Когда мы подъехали к ресторану и выбрались наружу, я еще несколько минут постоял перед зданием, изучая обстановку. Свое вчерашнее посещение этого места я не помнил совершенно. Слева от центрального входа, действительно, находились ступеньки, ведущие в подвал. Никакой отдельной вывески над ними не было, и я решил, что бар является частью ресторанного комплекса.

– Зайдешь со мной? – спросил я Маринку.

– Да нет, наверное, – отказалась она. – Ты не долго?

– Ключи возьму, расплачусь – и назад.

Она кивнула и медленно пошла к автостоянке за торцом здания. Я проводил Маринку взглядом. Интересно, а она знает, что ресторан оформлен на Романа Петровича? И что это за близкий человек, который попросил его об услуге такого рода?

Я спустился по ступенькам в полутемный подвал и немного поморгал, приноравливаясь к слабому освещению. Глаза у меня действительно больные, но выражается болезнь не в дальнозоркости или близорукости. При ярком свете начинается сильная резь, вызывающая слезы. Не знаю, почему это происходит. До офтальмолога я еще не добрался, не было времени, а самолечение никаких видимых результатов не принесло. То же самое происходит и при резкой смене освещения. После яркого весеннего солнца сумрачный синий свет электрических светильников ударил по глазам. Я достал из кармана платок и прижал его к лицу. Постоял несколько минут, потом осторожно отнял платок от глаз и огляделся.

Бар был не просто маленьким, а очень маленьким. На пятачке размером с небольшую комнату в обычной квартире, помещалось всего четыре прямоугольных столика. Прямо по центру от входа располагалась узенькая барная стойка, и между ней и стеной было не более полуметра. Бармен стоял спиной ко мне и протирал бутылки с алкоголем, выставленные на витрине. Больше в помещении никого не было. Я подошел к нему и кашлянул. Он обернулся.

– Добрый день, – поздоровался я.

– Здравствуйте, – ответил мне бармен с профессиональной вежливостью. – Что желаете выпить?

Я содрогнулся.

– Выпить больше не желаю, – ответил я поспешно. – Вы меня извините, я пообещал приехать раньше, но задержался. Мы с вами днем по телефону говорили, помните? Насчет машины.

– Помню, конечно, – ответил Боря. Кажется, его звали так.

Он немного покопошился под стойкой, достал и положил на нее ключ со знакомым брелоком.

– Ваше?

– Мое, – с облегчением ответил я и на всякий случай осмотрел брелок. Он был в грязных разводах, но, несомненно, это тот самый сувенир, который подарил мне Дэн на день рождения.

– Спасибо вам огромное, – сказал я бармену и положил на стойку купюру в пятьсот рублей. – Я уж не думал, что свижусь с моей «Тойотой».

– Не за что, – ответил Боря. – Когда у человека такие неприятности, всякое бывает.

Я испуганно покосился на своего визави. Похоже, что душу вчера я раскрыл не только таксисту.

– Я что-нибудь говорил?

Он махнул рукой, призывая меня предать все забвению.

– Не важно. Говорили вы только со мной, и не долго...

Боря усмехнулся и стыдливо пояснил:

– Охране пришлось вас выставить. Вы уж очень буйно себя вели.

– Понятно.

– А я вас уговорил оставить мне ключ. И записку вложил в бумажник. Вообще-то, я не был уверен, что вы его не потеряете, поэтому забрал вашу визитку...

Бармен порылся во внутреннем кармане пиджака и вынул помятую карточку с золотисто-коричневыми обрезами.

– Я сам собирался вам позвонить, но вы меня опередили.

Я забрался на высокий и неудобный стул. Оглядел помещение и покачал головой. Ну вот, совершенно ничего не помню, хоть убейте!

– Я вам вчера убытков не нанес?

– Не успели, – с улыбкой ответил бармен. – Скорее, наоборот.

И видя мое удивление, пояснил:

– Толя вам пиджак порвал. Это наш охранник.

– А-а-а...

– Надеюсь, вы не в претензии, – деликатно позондировал почву бармен, еще раз прочитав мою визитку.

Я усмехнулся. Судиться что ли мне с этим Толиком?

– Не волнуйтесь. Я сам виноват.

– Корь, – сказал бармен, глядя в сторону.

– Что? – не понял я.

Боря внимательно оглядел меня, словно, взвешивая, стоит ли повторять. Только сейчас я заметил, что бармен был немолодым человеком. Странно, я привык, что на этом месте ловко орудуют шейкерами симпатичные' мальчики лет двадцати. Боре было, наверное, под пятьдесят, и он походил на Филиппа Марлоу, детективного героя Чандлера, единственного автора, которого я читаю без раздражения. Все повидавший человек, ничему не удивляющийся в этой жизни и ничего от нее не ждущий.

– Вы в детстве болели корью? – спросил он.

– Болел, – ответил я с недоумением.

– А я нет. Я переболел этой детской болячкой в довольно позднем возрасте, а это, оказывается, очень опасно. Гораздо тяжелее, чем в детстве.

Он посмотрел на меня безо всякой многозначительности, но я вдруг понял, что он имеет в виду. Меня бросило в жар. Неужели я и ему рассказал историю своей внезапной поздней любви?

– Могут быть осложнения, – тихо дополнил бармен и отвернулся к витрине с выставленными бутылками.

Я понял, что аудиенция окончена, и слез со стула.

– Спасибо вам еще раз.

– Заходите, – ответил Боря, не оборачиваясь. Купюра по-прежнему лежала на столешнице.

На стоянке я отыскал свою машину и внимательно осмотрел ее. Интересно, где меня вчера носило? Судя по виду внедорожника, напрашивался дедуктивный вывод, что вчера я совершал ралли по сильно пересеченной местности. Машина выглядела отвратительно в разводах засохшей грязи.

– М-да, – философски сказала Маринка, возникая рядом со мной.

– И не говори, – согласился я. – На мойку заедем?

– Всенепременно!

Я подошел к охраннику и спросил, сколько должен за присмотр. Тот, не выразив ни малейшего удивления, достал журнал и сверился с записями. Оказывается у них существовала вполне легальная услуга. Выпивший клиент мог оставить свою машину на стоянке ресторана за определенную таксу. Очень разумно, ничего не скажешь. Охранник посмотрел, во сколько мой джип встал на прикол, посчитал что-то на маленьком калькуляторе и назвал вполне разумную сумму. Я расплатился и направился к своей «Тойоте».

– Извините, – окликнул меня охранник, – но я должен проверить, действительно ли это ваша машина. Документы у вас с собой?

– Должны быть в машине, – ответил я и почесал затылок. – Если я их вчера не посеял.

Охранник деликатно промолчал, но я понял, что машину не пропустят без должных доказательств. Только этих осложнений мне не хватало.

– Слушай, а документы точно внутри? – тихо спросила Маринка.

– Сейчас посмотрим, – ответил я уныло и направился к машине. Маринка ткнула меня кулаком в спину и пошла следом. Заслужил, что и говорить. Если я посеял все бумажки, то... Страшно даже подумать, сколько времени и усилий потребуется на их восстановление. Паспорт, права, рабочее удостоверение, документы на машину.... А все почему? Потому, что у меня, видите ли, корь. И возможно, с осложнениями.

Я открыл машину и влез на высокое водительское кресло.

– Фу!

Я поспешно распахнул все дверцы, что бы проветрить помещение. Ну и вонь! Страшнее, чем в бомжатнике.

– Подожди, не садись, – предупредил я Маринку. – Пускай немного проветрится.

Она кивнула и осталась стоять возле меня. Я немного помедлил и дрожащими руками потянулся к бардачку. Маринка поднялась на цыпочки, заглядывая внутрь, и мы одновременно издали вздох облегчения.

Все было на месте. Я перекрестился, пробормотал коротенькую благодарственную молитву, вытащил все бумажки и отправился с ними в будку охранника. Тот дотошно проверил предъявленные документы и вдруг улыбнулся.

– Повезло вам...

– И не говорите, – согласился я с диким, невероятным облегчением.

– В следующий раз будьте осторожней.

– Следующего раза не будет, – пообещал я и вернулся к машине.

– А ты чего стоишь, как сиротка Хася? – весело набросился я на Маринку.

– Так ты сам...

– А ты уж и рада не работать! Давай полезай за руль. Сначала уедем от места моего позора, а потом решим, что дальше делать.

Мы выехали со стоянки и отправились по дороге к центру. Маринка вела машину осторожно, но уверенно, и я постепенно расслабился. Черт, как все-таки здорово, когда тебя везут, а не ты везешь.

– Справа мойка, – сказала Маринка.

– Поворачивай.

На заднем сиденье я обнаружил свой мобильник и сунул его в карман с некоторым облегчением. Теперь объяснение с сыном не выглядело таким уж страшным.

– Ого! – сказал рабочий на мойке, оглядев нашу машину. – Ралли Париж-Даккар!

– Такие не берете? – испугался я.

– И не такие берем, – успокоил рабочий. – Будет дороже стоить.

– Что ж, за глупость приходится платить трижды, – ответил я. Он не понял и озадаченно поднял брови. Я засмеялся и сказал:

– Все в порядке. Салон почистите?

– Конечно.

Он выписал мне счет и рукой указал на окошко кассы. Я расплатился, принес ему чек и пообещал премиальные за хорошую работу. Мойщик кивнул, забрал ключи от машины и удалился.

– Ты не слишком много тратишь? – спросила меня Маринка.

Я мысленно застонал. Да уж, как сказал Дэн, бьешь по больному. Последняя неделя моей жизни стоила дороже, чем предыдущие три месяца. Сам себя я невольно сравнивал с пьяным Кисой Воробьяниновым, который купил у старушки корзинку с баранками за двести рублей и разбрасывал их наподобие сеятеля. Вполне уместная аналогия.

– Не ругайся, ладно? – попросил я Маринку. – Я еще заработаю.

– Да мне-то что? Твои деньги...

Мы отошли в сторонку, уселись на скамеечку и принялись обсуждать план дальнейших действий.

– У тебя дома продукты есть? – спросил я.

– Не-а, – беззаботно ответила Маруська.

– Ну и чему ты радуешься? – сурово спросил я. – Мужик голодный, а ей хиханьки-хаханьки!

– Заедем и купим, чего кипятиться? Кстати, насколько я поняла из твоего разговора с сыном, у тебя дома тоже не густо.

– Это подождет, – сказал я. – Дэна не будет до понедельника, меня тоже...

– Как это? – наивно удивилась она. – А где ты будешь?

– Ой-ой-ой, не делай такие большие глаза! У тебя, конечно.

– Тогда готовить будешь сам.

– Да я тебя и на выстрел не подпущу к такому ответственному делу, – ответил я и схлопотал кулаком по спине.

Мы уже составили длинный список продуктов, когда зазвонил мой телефон. Я достал аппарат и поднес его к уху.

– Никита, привет, – быстро сказал женский голос, не дожидаясь моего «алло».

– Здравствуйте, – не понял я.

– Не узнал?

– Извините, нет...

– Да это я, Сенька, – нетерпеливо сказала женщина, и я облегченно перевел дыхание.

– Сенька! Привет! Как я рад...

– Ладно, потом, – снова перебила меня подруга детства. – Мне надо с тобой поговорить.

– Когда?

– Завтра. Ты же будешь на Дне рождения?

Я подался вперед. Господи, как хорошо, что она мне об этом напомнила! Иначе я просто забыл бы пойти на торжество к своему старому приятелю.

– Да, конечно! – торопливо ответил я.

– Там и поговорим. Симке ни слова, понял?

– Не понял, – начал было я, но она уже отсоединилась.

Я сложил аппарат и сунул его в карман.

– Какие-то проблемы? – спросила Маринка, следившая за мной. – Кто звонил?

– Подруга детства, – ответил я машинально.

– Сенька?!

– Ну да, ее зовут Ксения, а сокращенно...

Я не договорил и задумался. С Сенькой мы не видимся годами, а перезваниваемся еще реже. Если она мне позвонила, значит, что-то случилось. Что?

– Маруська, завтра мы идем на День рождения.

– К кому это?

– К брату звонившей персоны.

– А брата как зовут?

– Симка, – ответил я и невольно рассмеялся. Сам я настолько привык к смещению половых признаков в именах, что давно перестал воспринимать их в смешном контексте, но Маринкина реакция заставила меня взглянуть на все ее глазами.

– Умора! – сказала она, отсмеявшись. – А полное имя какое?

– Максим. Они с Сенькой двойняшки. Мы жили в одном дворе и учились с Симкой в одном классе. Сейчас я его консультирую.

– А чем он занимается? – небрежно поинтересовалась Маринка.

– Всем понемногу, – ответил я неопределенно. – Главным образом, пытается потратить деньги, чтобы не задохнуться под их грудой.

Маринка подняла брови.

– Уважаю! – заметила она внушительно.

– Еще бы! – ответил я ей в тон.

– Он женат?

– Нет.

Маринка посмотрела на меня прищуренными лукавыми глазами.

– А ты не боишься, что я хвостом вильну? – спросила она.

– Не боюсь.

– Почему?

– Видишь ли...

Я немного замялся, не зная, как объяснить ей особенности Симкиной психологии.

– Симка избегает трудностей, связанных с женщинами, – нашел я наконец более-менее деликатную формулировку. Не мог же я сказать, что Симке без разницы, кого трахать, лишь бы дама не покушалась на его устоявшийся образ жизни!

– Да он философ, – заметила Маринка и тут же без перехода спросила:

– А форма одежды какая?

– Понятия не имею.

– Где он гостей собирает?

– Дома.

– А во сколько?

– Кажется, в семь.

Маринка задумалась. Я с улыбкой наблюдал за ее озабоченно сдвинутыми бровями. Слава богу, хоть иногда она вспоминала, что уродилась женщиной на мое мужское счастье.

– Ладно, придумаю что-нибудь, – со вздохом пробормотала она и тут же ревниво добавила:

– Женщин будет много?

– Марусь, я не в курсе. Обычно на такие мероприятия Симка приглашает мужиков двадцать. Всех с женами и девушками, разумеется. Так что рассчитывай примерно на это число.

Тут нашу беседу прервал рабочий.

– Машина готова, – объявил он. – Хотите посмотреть?

– Хотим, – ответил я, и мы все вместе двинулись к площадке, куда выгоняли свежевымытые автомобили после сушки.

«Тойота» сверкала полированными глянцевыми боками, как демонстрационный автомобиль на рекламном стенде автосалона где-нибудь в городе Бурже.

– Красота! – завистливо сказала Маринка.

– Да тебе-то чему завидовать? – пробормотал я. Открыл дверцу салона, сунул туда голову и сразу чихнул.

– Мы немного поработали с освежителем воздуха, – извиняющимся тоном объяснил рабочий.

– Очень правильно сделали, – сказал я и достал пятисотрублевую купюру.

– Достаточно?

– Более чем, – порозовел мойщик от радостной неожиданности.

– Сами между собой распределите?

– Не подеремся, – заверил он меня и отдал ключ. – Спасибо вам большое.

– И вам.

Маринка уселась за руль и с удовольствием оглядела сверкающий чистотой салон.

– Окно, все-таки, открой, – посоветовала она мне, когда я чихнул в четвертый раз. – Это освежитель...

Мы медленно ехали по Можайке.

– В какой магазин пойдем? – спросил я.

– Мне все равно. Кстати! А подарок искать будем?

Я мученически вздохнул. Интересно, что можно подарить человеку, у которого все есть?

Симка уже давно объявил конкурс на лучший подарок. Выигрывал его тот, кто при наименьших затратах проявлял максимум выдумки. По условиям конкурса, подарок должен быть таким дешевым, чтобы его мог позволить себе студент времен нашей юности, и доставлять при этом максимум удовольствия. Я рассказал Маринке о нашем неофициальном соревновании, и она понимающе кивнула.

– Причуды богатеньких... Понятно.

– Так, что подарить?

– Я знаю что, – ответила Маруська и осторожно повернула к большому универсаму справа от нас. – Но подарок придется покупать завтра.

– Почему? – спросил я.

– Потому что растает, – ответила Маринка. Остановила машину и скомандовала:

– Давай, выходи. Культпоход за продуктами. А помнишь, как у тебя денег не хватило и я за тебя доплачивала?

– Еще бы не помнить, – сказал я. Сгреб за плечи, поцеловал и прижал ее голову к своей. – Вы очень тактичны, Марина Анатольевна.

– Это я к тому, что надо заранее пересчитать капиталы, – шепотом объяснила Маруська и поцеловала меня в нос.

– Не надо. Нам хватит.

Я не люблю ходить по магазинам. Обычно я заранее составляю список, забегаю в знакомый универсам, быстро бросаю в корзинку нужные продукты, расплачиваюсь и убегаю. Все это вместе взятое отнимает примерно пятнадцать минут моего времени.

Терпеть не могу ходить в магазин с дамами. Как правило, все они начинают разглядывать, обнюхивать и читать надписи на любом продукте, который попадает им в руки, а я стою рядом и мучительно пытаюсь сдержать зевок. Длятся такие культпоходы непозволительно долго, и к концу процесса я бываю готов удушить свою спутницу.

Но сегодня все было иначе. Выяснилось, что Маринка тоже терпеть не может пребывание в многолюдном месте. Она, не глядя, швыряла в каталку овощи, фрукты, соки, сыры, а я быстро и по возможности незаметно менял их на нужные и более свежие.

– Не будь занудой, – отмахнулась от меня Маруська, когда я с молчаливым укором показал ей сгнивший бок яблока, которое она бросила в тележку.

Ясно. Поход по магазинам тоже будет моей обязанностью.

– Знаешь, зачем большинство мужчин женится? – спросил я, торопливо убирая из тележки пакет нектара.

– Откуда мне знать?

– Они ищут в браке удобств. А теперь прикинь: готовить ты не умеешь, по магазинам ходить тоже. Просиживаешь на работе штаны большую часть суток, поэтому времени на тихие семейные радости тоже не остается. Спрашивается, какая от тебя в жизни польза?

– А ты что, делаешь мне предложение?

Я споткнулся об тележку.

– Ну, вот еще, размечталась... Мне пока и так хорошо.

– Тогда отстань со своими нравоучениями, – велела Маринка. – Жене расскажешь, каких удобств ты от нее ждешь. Резонно?

– Резонно, – согласился я.

Домой мы приехали в шестом часу. Я проголодался настолько, что сил на готовку просто не было. Мы купили по дороге горячую курицу-гриль, и от машины до подъезда нас сопровождала вся дворовая псарня с расширенными, как у наркомана, зрачками. Запах был и впрямь упоительный, и я еле дождался, когда Маринка разгрузит сумки и распихает продукты по шкафам и холодильникам.

– Сделать салат? – предложила она.

– Я раньше скончаюсь. Достань тарелки, а я овощи вымою.

Я быстро перемыл и нарезал огурцы с помидорами, неаккуратно свалил их на тарелку, накромсал свежий хлеб большими аппетитными ломтями и благоговейно достал еще теплую курицу, завернутую в лаваш.

– Ты что любишь? – спросил я Маринку.

– Все равно.

Я поломал курицу, свалил себе на тарелку ногу с частью грудки, торопливо посолил и впился зубами в истекающее соком нежное мясо. Несколько минут на кухне стояла полная тишина. Маринка начала есть с меньшим энтузиазмом, но постепенно увлеклась и почти не отставала от меня.

– Люблю, когда у девушки хороший аппетит! – заметил я, выхватывая у нее из рук половинку огурца.

– А ты любишь, когда у девушки пятидесятый размер? – поинтересовалась она с набитым ртом, стараясь говорить язвительно.

– Угу, – согласился я. – Это ж здорово, когда есть, что окинуть взглядом.

Наконец мы уничтожили курицу подчистую и собрали косточки. Маринка открыла окно, свистнула, как мальчишка, и швырнула кости на улицу. Внизу сразу послышалось радостное ворчание и визг.

– Я редко мусор из окна выбрасываю, – виновато пояснила она, захлопывая створку. – Только когда объемся.

– Значит, сегодня ты это сделала впервые.

Я так наелся, что последний кусок курицы завис где-то на полпути к желудку. Меня обуяла сытая блаженная лень, которую наши деликатные предки, по всей вероятности, именовали истомой.

– Чаю хочешь? – вяло спросила Маринка. По-моему, она даже начала икать от перенасыщения.

– Ага.

– Тогда сам ставь и заваривай.

– Это выше моих сил.

– Тогда пей сок.

Она лениво встала с места, открыла створку холодильника и брякнула на стол пакет грейпфрутового «Чемпиона». В магазине она швыряла в каталку, в основном, нектары, но я ловко успевал менять тошнотворную сахарную воду на более приличный продукт. Я хотел было объяснить ей разницу между соком и нектаром, но объелся и поленился вдаваться в подробности. Так мы и сидели минут десять, икали, отпивали по глотку сока и молча смотрели друг на друга.

– Какие дальнейшие планы? – спросила Маринка.

Я вздохнул, собираясь с силами. Нужно что-то приготовить этой особе, чтобы она окончательно не испортила себе желудок. Завтрашний день будет занят приготовлениями к походу в гости и покупкой подарка, а послезавтра... Неизвестно, что может случиться послезавтра.

– Сейчас я встану, переоденусь и начну готовить тебе борщ.

– А я?

– А ты будешь стоять рядом, смотреть и запоминать. Нужно же сделать так, чтоб на тебя польстился хоть какой-нибудь мужичок!

– А если не польстится?

– Тогда придется самому жениться, не бросать же тебя на произвол судьбы. Но я не теряю надежды спихнуть тебя в надежные руки.

– Надежные руки в моей жизни уже есть, – равнодушно сказала Маринка, глядя в окно. Сначала я подумал, что она имеет в виду меня, и собрался польщено засмеяться, но вдруг сообразил, что ошибаюсь.

Маринка посмотрела на меня и сразу отвела глаза.

– Это не то, что ты думаешь, – сказала она. – Это друг. Настоящий, надежный друг.

– Хорошо, когда он есть, – ответил я, стараясь говорить обычным тоном, хотя меня съедала жестокая ревность.

– А у тебя разве нет?

– Вчера я задал себе тот же вопрос, – ответил я. – И понял, что нет.

– Печально.

– Да. Ты нас познакомишь?

Маринка немного поколебалась.

– Возможно, – наконец, ответила она уклончиво. – Не сейчас. Позже.

– Буду ждать.

Не могу сказать, что это известие меня порадовало. Но я понимал, что если выражу недовольство, то вряд ли когда-нибудь еще Маринка удостоит меня откровенным разговором. Поэтому подавил свое ревнивое любопытство и не задал ни одного вопроса на волнующую меня тему.

«Подумаешь об этом завтра», – подсказала мне Скарлетт О'Хара, и я согласился с дамой.

Когда Дэн был маленьким, он часто болел. Особенно донимали нас простудные болячки, видимо, передавшиеся в наследство от меня. Если сын заболевал, то становился очень капризным и отказывался спать один. Он перебирался на наш с Аллой диван, и я всю ночь спал вполглаза, потому что страшно боялся придавить ребенка. Обычно я отодвигался к самому краю и, окоченев в неудобной и напряженной позе, засыпал рваным, беспокойным сном. Для того чтобы проснуться, мне достаточно было самого легкого движения. Поэтому практически все университетские годы я страдал хроническим недосыпанием. Вот и сейчас я вдруг проснулся оттого, что в бок толкнуло предостерегающее чувство.

«Ребенок», – ударило где-то внутри, и я резко сел на кровати.

В комнате было очень темно и очень тихо. В первый момент я не мог сообразить, где кончается сон и начинается явь. Постель была не моя, как и легкое верблюжье одеяло в накрахмаленном конверте.

Окончательно проснувшись, я вспомнил, где нахожусь, и сразу посмотрел налево от себя. Маринка дышала очень тихо и очень ровно, как дышат спящие дети. Я осторожно подвинулся ближе и попытался разглядеть в темноте ее лицо, но мне это не удалось.

Помню, когда я был маленьким, то получил в подарок на день рождения игрушку, о которой давно мечтал. Я был так взбудоражен обладанием, что несколько раз просыпался ночью, брал ее в руки, ощупывал, гладил, рассматривал при слабом свете уличного фонаря... Нечто похожее я испытал и сейчас. Мне очень хотелось дотронуться до женщины, лежавшей рядом, но я протянул руку и осторожно натянул одеяло на ее голое плечо. Окно на ночь мы оставили открытым, и воздух в комнате был свежим и холодным. Потом я улегся на место, обнял подушку и попытался заснуть.

Меня всегда раздражает фальшивый экстаз любовных романов, особенно в той части, где герой и героиня, обнявшись, тут же засыпают в самом неудобном положении. У меня, во всяком случае, ничего подобного не получалось.

Но сейчас бессонница меня не злила. Она была не наказанием, а возможностью подумать о жизни. Не знаю, замечали вы или нет, что ночью все чувства и ощущения обостряются до предела. Если вам плохо и одиноко, то ночью это понимаешь с особой сердечной болью. А если состояние спокойное и умиротворенное, вот как у меня сейчас, то и бессонница становится не в тягость. Лежишь, и смакуешь приятные мысли, как хорошее вино.

«Привыкай, – думал я. Теперь ты здесь будешь спать часто. Надеюсь. Конечно, ничего нельзя сказать с определенностью, когда имеешь дело с такой особой, как Марина Анатольевна, но я сделаю все возможное, чтобы сохранить наши отношения. А может, Маринка переберется ко мне? Интересно, они подружатся с Дэном?»

Подружатся, решил я со вздохом. Боже мой, между ними всего шесть лет разницы! Алла, конечно, будет вне себя. Представляю, какой ушат помоев выльется на мою голову!.. А, плевать. Мы расстались настолько давно, что я вполне имею моральное право на устройство собственной жизни. Такой жизни, какая мне нравится.

А жизнь рядом с Маринкой мне нравилась Конечно, происходит выброс адреналина невероятной мощности, но это, как говорят врачи, тонизирует. В моем занудном и предсказуемом прошлом такого тонуса сильно не доставало.

Я уткнулся в подушку и тихо рассмеялся.

Всю жизнь я ощущал себя старше своих лет. Может, потому, что на меня очень рано навалилась ответственность за собственную семью. Да и потом я не потерял рано приобретенной солидности. «На глазок» мне всегда давали больше годков, чем было на самом деле. Не могу сказать, чтобы меня это огорчало, я же не женщина, в конце концов... Но сейчас, влюбившись в апрельские двадцать пять лет, я мучительно переживал свои августовские сорок с хвостиком.

Ничего, утешал я себя, с годами разница будет стираться. Женщины взрослеют очень быстро, гораздо быстрее мужчин. Когда мне будет шестьдесят...

Я вздохнул.

Когда мне будет шестьдесят, Маринке стукнет сорок четыре. Она будет еще молодой, полной сил женщиной. К тому же, красивой женщиной, которая очень нравится мужчинам.

Я снова тихо вздохнул и почесал кончик носа. Ну, и что здесь такого страшного? Очень приятно, когда твоя жена умна, красива и служит объектом зависти приятелей.

«Жена? Ты что, жениться собрался?» – удивился внутренний голос?

Вполне возможно. Конечно, забот прибавится. Домашним хозяйством моя ненаглядная обременяться не станет. Ну и ничего страшного. Я зарабатываю достаточно для того, чтобы нанять домработницу. И няню тоже.

Не успел я вздрогнуть от этой неожиданной и волнующей мысли, как Маринка рядом пошевелилась и спросила сонным голосом.

– Ты почему не спишь?

Я повернулся, подвинулся ближе и обнял ее вместе с одеялом.

– Я спал. Недавно проснулся.

– Дать снотворное?

– Не надо. Я так засну.

– Угу, – ответила она и повернулась на другой бок.

Я поцеловал теплую голую спину и натянул на нее одеяло. Так, о чем это я думал? О няне.

Мне стало жарко, и я немного откинул одеяло. Не знаю, почему мне в голову пришла это мысль. Свои родительские обязанности я считал почти исполненными и иногда тихо радовался тому, что окончились бессонные ночи, пеленки-распашонки больше не занимают в ванной все свободное место, а утром не надо вставать с петухами, чтобы мчаться на молочную кухню. Мне никогда не приходила в голову крамольная мысль стать отцом на старости лет, и я только снисходительно изумлялся, когда слышал о подобных подвигах своих знакомых. «Что ж, безумству храбрых поем мы песню», – говорил я себе в таких случаях и начинал еще больше ценить комфорт собственного беспроблемного существования.

«Не буду думать об этом сейчас», – решил я. Все слишком размыто и неопределенно в наших отношениях. Кроме одного. Я не хотел их потерять.

Заснул я уже под утро и проспал почти до обеда. Проснувшись, сразу потянулся в другую сторону кровати, но Маринки там не было. Я с досадой отпихнул ее подушку и приподнялся на постели. Интересно, который час?

Я поднялся, нашарил тапочки и влез в Маринкин халат, приватизированный накануне. «Надо привезти сюда часть вещей», – подумал я, зевая, и побрел искать любимую девушку.

Кухня была пуста, как и гостиная. Я осторожно поскребся в ванную, не получил ответа и приоткрыл дверь. Пусто.

Я вернулся на кухню несколько озадаченный. Предположить, что моя ненаглядная побежала с утра за свежим хлебом было бы приятным, но иллюзорным допущением. С другой стороны, если она уехала по своим делам, что гораздо вероятнее, то должна была оставить мне записку.

Записка нашлась на кухонном столе: «Привет, любимый! Надеюсь, ты выспался. Я на работе, продукты в холодильнике. Звони».

Вот такой образчик письма деловой персоны. Я в раздражении присел на табуретку, не выпуская из рук ее телеграммное послание. Честно говоря, выходные я планировал провести совсем иначе. Хотя кто меня спрашивал?

Прежде чем позавтракать, я достал свой телефон и набрал номер приемной фонда. Мне хотелось узнать, на работе ли секретарша. Дама ответила немедленно, и я устыдился своих ревнивых подозрений.

– Доброе утро, – начал я.

– Доброе, – после некоторой удивленной паузы ответила мне дама.

– Если можно, соедините меня с Мариной Анатольевной.

– Никита Сергеевич? – уточнила дама на всякий случай. Приятно, что меня уже узнавали по голосу.

– Он самый.

– Минутку...

– Привет, – сказала Маринка почти сразу, словно стояла рядом со своей секретаршей.

– Привет, – ответил я. – Ты почему удрала?

– Потому что вчера прогуляла, забыл? Ты выспался?

– Выспался, – ответил я обиженно. – Я думал, мы выходные вместе проведем.

– Завтра выходной. А сегодня у меня рабочий день.

– Ты помнишь, что мы идем на День рождения?

– Помню, помню, – успокоила меня Маринка. – Я приеду к пяти часам. Ты поешь что-нибудь.

– Ты такая заботливая, – сказал я недовольно.

– Привыкай, – ответила она и добавила:

– Целую.

В трубке раздались гудки отбоя, и я отключил аппарат. Посмотрел на кухонные часы и присвистнул. Ничего себе! Половина двенадцатого! Вот почему секретарша так откровенно изумилась, когда я пожелал ей доброго утра. Как говорится, счастливые часов не наблюдают.

Есть хотелось ужасно, я открыл дверцу холодильника и с удовольствием обозрел продуктовое изобилие. Еды здесь хватит на неделю, а с Маринкиным аппетитом – и на две.

Разогрел в небольшой кастрюльке часть борща, приготовленного вчера общими усилиями, с удовольствием бухнул в тарелку щедрую порцию жирной сметаны, облизал ложку и подумал: «Видел бы меня Дэн». Покрошил в тарелку свежую зелень петрушки и принялся за еду. Борщ получился вкусный, что и говорить. К тому же я получал смутное удовольствие оттого, что обед происходит почти в бодрой семейной обстановке: деловая жена задерживается на работе, а недовольный муж ест в одиночестве и перебирает способы ее наказания. Захватывающее ощущение.

Я вымыл посуду и поставил ее на место. Включил чайник, достал коробку конфет и зажмурился от удовольствия, как кот.

Чем бы заняться, чтоб убить время до пяти? Работать не хотелось совершенно, и я малодушно пошел на поводу у своего желания. Буду отдыхать. Например, поваляюсь в кровати и почитаю книжку.

«Какую? – язвительно спросил внутренний голос. – Медицинский справочник? Или иностранный словарь?» Все-таки странно, что Маруська совершенно не держит в доме художественной литературы.

Можно сделать что-то полезное. Например, убрать квартиру. Я огляделся. Убирать было нечего. Еще в свой первый приход я заметил, что квартира по стерильности напоминает операционную.

Чайник закипел и отключился с деликатным щелчком. Я достал пакетик «Милфорда», поленившись заваривать нормальный чай, и опустил его в кипяток. Ожидая, пока чай немного заварится, пошел гулять по квартире и зашел в гостиную.

Здесь тоже царил образцовый военный порядок. Не было никаких следов лихорадочных утренних сборов, которые оставляем мы с сыном. Не валялись небрежно скомканные вещи, не торчала на столе забытая грязная чашка, не лежал на диване домашний халат.

Я немного походил вокруг мощного компьютера. Идея, возникшая в мозгу, была плохой идеей, но я не удержался и включил машину. Мелькнули какие-то технические параметры, как титры в фильме, и на мониторе нарисовалась рамка, приглашающая ввести пароль. Так я и думал. В компьютерах я полный профан, затормозившийся в своем развитии на уровне самого примитивного пользователя. Поэтому мне ничего не оставалось, как попробовать набрать имя хозяйки, потом свое имя, даты Маринкиного рождения и все известные мне имена ее литературных кумиров. Компьютер по очереди отверг все предложенные варианты, и я выключил машину.

Вернулся на кухню и принялся задумчиво прихлебывать чай. Что за тайны мадридского двора?

Я позвонил Дэну и убедился, что с ним все в порядке. Потом оделся и решил съездить домой. Во-первых, чтобы проверить, как обстоят дела на домашнем фронте, и кто звонил в мое отсутствие, а во-вторых, для того, чтобы забрать парадный костюм и некоторые другие свои тряпки, которые намеревался оставить у Маринки. Надеюсь, она не станет возражать.

Это был древний, как мир, способ пометить свою территорию, но мне ужасно хотелось применить его на практике. Впервые в жизни.

Дом встретил меня тишиной и непривычным, режущим глаз, порядком. Не стояла грязная посуда в мойке, не валялись разбросанные вещи сына. Я умилился. С каждым днем я узнавал о своем ребенке все больше хорошего и любил его просто до беспамятства.

Я поставил перед собой аппарат с определителем номера и принялся листать входящие звонки. Несколько раз звонила Алена, высветился один неизвестный мне номер, и пару раз звонил мой приятель, владелец небольшого, но преуспевающего детективного агентства. Я удивился и решил ему перезвонить.

Тимка Тагиров был славяно-дагестанским гибридом. Мы учились на одном курсе, и некоторое время вместе работали в адвокатуре. Натура у Тимки была куда более деятельная, чем у меня, и приятель вскоре сменил специализацию. Я иногда обращался нему по делам клиентов. Тимкины услуги стоили дорого, но, прошу прощения за плоский каламбур, они того стоили.

Я решил миновать приемную и позвонил приятелю на мобильный.

– Да! – резко выкрикнул Тимка в трубку.

– Привет, – немного ошарашено поздоровался я. Тимка узнал мой голос мгновенно, несмотря на то, что последний раз мы с ним разговаривали примерно полгода назад.

– Кит, привет! – сказал он, мгновенно сменив тон на радостный. – Ты куда пропал?

– Никуда. Дома сижу.

– А я звоню-звоню...

– Не финти, – строго оборвал я. – Звонил ты только два раза.

– Так это на домашний! А на мобильный я тебе в пятницу целый день наяривал! Никакого эффекта. Как Денис?

Мы немного поговорили о детях и их проблемах. Тимка, как и всякое лицо кавказской национальности, обожал своих отпрысков. Их у него трое. Двое мальчишек и невероятной красоты девчонка, которой сейчас тринадцать лет. Когда она вырастет, у Тимки начнутся серьезные проблемы по отшиванию нежелательных кавалеров. Впрочем, девочка росла весьма серьезной, отлично училась и радовала родительские сердца примерным поведением.

– Так какие у тебя проблемы? – спросил я, когда все приличия были соблюдены.

– Кит, у тебя нет знакомого хорошего программиста?

Я прикинул. В принципе, можно спросить у Симки. На него работает целый компьютерный цех наверняка не худших представителей этой профессий.

– Можно поискать.

– Найди, пожалуйста, – обрадовался Тимка. – Желательно, чтобы человек разбирался в банковских операционных системах.

– Зачем тебе это? – не удержался я.

Тим фыркнул.

– Для общего развития, – ответил он насмешливо. – Кит, ну что за глупые вопросы?

Я промолчал, и Тимка решил, что меня обидел.

– Просто дело одно возникло. Понимаешь, дамочку обокрали. Утащили у нее кредитку и получили по ней всю наличку...

– Постой, постой, как это? – не понял я. – При обналичке дама должна была предъявить документы с фотографией...

– Да знаю! – нетерпеливо оборвал меня Тимур. – Понимаешь, какое дело: кассирша клянется, что сама мадам свои деньги и получила. И паспорт был ее, и внешность похожая...

– Афера? – не понял я.

– Афера. Сама дамочка в то время, когда получали деньги по ее кредитке, сидела в косметическом салоне, обмазанная с ног до головы какой-то лечебной грязью. Все подтверждают.

– Двойник?

– Похоже на то. Либо афера операционистов. Хотя для работников банка это слишком рискованно. Но все равно, хочу проверить все варианты. Так что, найдешь мне спеца? Его услуги будут оплачены.

– Я тебе завтра же перезвоню, – пообещал я.

– Спасибо.

– Пока не за что.

Я положил трубку и пошел в спальню. Нашел свое вечерний костюм, аккуратно упаковал его в спортивную сумку, туда же уложил рубашку с галстуком. В отдельный пакет бросил спортивную форму, джинсы, пару свитеров, несколько комплектов нижнего белья и кроссовки. Надеюсь, Маринка меня не выгонит за наглость. В конце концов, должен же я в чем-то заниматься грязной домашней работой, раз уж сама она ей не занимается!

Кстати, о домашних проблемах... Я открыл холодильник и задумчиво поджал губы. Пожалуй, придется сходить в «Перекресток». Готовить, правда, времени нет, обойдемся полуфабрикатами. С понедельника жизнь закрутится в ударном темпе, Дэну придется питаться обедами из микроволновки.

Я быстро смотался в магазин, предварительно проверив наличку, забил холодильник продуктами, не требующими особых усилий в приготовлении, подхватил приготовленные сумки и пошел к двери. Перед выходом в последний раз окинул взглядом огромное пространство комнаты и вышел из квартиры.

Уже выехав со двора, я вспомнил о вчерашнем звонке Сеньки. Интересно, что у нее произошло, и почему она просила ничего не говорить Симке? Я пожал плечами. Допустить можно все, что угодно, кроме одного: Сенька никогда не будет играть против брата. Отношения у брата и сестры были специфические, ругались они часто и с упоением, в выражениях особо не затруднялись. Сенька называла брата недоучкой и недорослем, а Симка ехидно поминал ее дегенеративных поклонников и их деяния. Но все это, повторяю, только до первой неприятности. Как только появлялся внешний раздражитель, они мгновенно объединялись и наносили сокрушительный совместный удар по обидчику. Именно Симка разбирался с обнаглевшими поклонниками сестры, когда они начинали садиться ей на шею, и именно Сенька яростно отстаивала высокую интеллектуальную планку брата в разговорах с его партнерами и конкурентами.

Мне было интересно узнать, что такого экстраординарного произошло на этот раз, но я решил подождать до вечера и не строить предположений на пустом месте.

К Маринкиному дому я подъехал около четырех. Достал ключи, которые она оставила для меня рядом с запиской, вытащил сумки из багажника и поднялся на третий этаж. Но не успел я сунуть ключ в скважину, как дверь распахнулась.

– О!

От удивления я чуть не подавился.

– Ты же сказала, что приедешь в пять!

– Ну, извини, поторопилась.

Маринка подставила мне щеку для поцелуя, но я бросил сумки на пол и сгреб ее в охапку. Я никак не мог привыкнуть к волнению, которое вызывало у меня ее присутствие. Мне все время приходилось быть настороже, потому что предсказать, чем обернутся наши отношения в следующие пять минут, было невозможно. Очень тонизирующее состояние.

Маринка освободилась из моих объятий и пнула ногой сумки:

– Это что?

– Парадный костюм.

– А это?

Я немного перепугался. Похоже, моя ненаглядная не в настроении, и нет никаких гарантий, что я не вылечу из этого дома вместе со своими шмотками.

– Э-э-э... Понимаешь, тут кое-какие вещи, – начал спотыкаться я, но договорить не успел. Маринка наклонилась, поворошила содержимое пакета и буднично сказала:

– А, смена интерьера...

– Ага. Ты не против?

– Конечно, нет!

Я перевел дух. Все-таки я ее ужасно боялся, сам не знаю почему.

– Куда прикажете положить?

Маруська хмыкнула и посмотрела на меня все понимающими глазами.

– На самое видное место, разумеется! Ты ведь для этого их притащил?

– Это просто невозможно, – искренне сказал я. – Нельзя быть такой заумной. Маруся! Учись хлопать ресницами с глупым видом, а то возле тебя ни один мужик долго не удержится!

– Мне не нужен мужик, которого приходится удерживать собственной глупостью, – ответила она высокомерно, и я снова вспомнил Скарлетт О'Хара.

– Ну, входи, – сказала она, – что мы в коридоре разговариваем?

Я разулся и потащил вещи в спальню. Маринка пошла за мной и остановилась на пороге, сложив на груди руки.

Я распотрошил содержимое сумок, вывалив все на убранную кровать, отделил парадное барахло от всего остального и кротко спросил:

– Куда положить?

– Ты включал мой компьютер?

Я замер. Ну, конечно! Я же не вышел из программы, как полагается, и теперь, включив машину, Марина сразу получила донесение о незваном госте.

– Включал, – ответил я.

– Зачем? В игрушки хотел поиграть?

Она смотрела на меня прищуренными подозрительными глазами, и я рассердился:

– Прости, понятия не имел, что у тебя в компьютере секретные документы!

– Я терпеть не могу, когда копаются в моих вещах, – отрезала Маринка.

– Больше не буду, – сквозь зубы пообещал я.

– Будь любезен.

Она повернулась и вышла из комнаты, а у меня немедленно испортилось настроение. Нет, в самом деле, что за невозможный характер! Могла бы сказать то же самое, но другим тоном и в других выражениях.

Оскорбленное самолюбие взыграло и стало толкать меня на опрометчивые поступки. Например, гордо собрать вещи и уехать. Но я стиснул зубы и наступил на горло своей гордости. Уехать, конечно, можно, вот только вернуться второй раз будет уже невозможно. Не примет. Я был страшно зол на Маринку, но терять ее по-прежнему не хотел.

Моя незабвенная тетка имела вспыльчивый и взрывной характер. Но она никогда не умела сердиться больше пяти минут, и все ее гневные вспышки походили на летнюю грозу: мгновенно налетали и мгновенно заканчивались. Отругав меня, тетя Настя тут же забывала о провинности и никогда не возвращалась к прошлому, припоминая старые грехи.

Маринка была существом совершенно иного толка. Она никогда не повышала голоса, но умела так больно и глубоко зацепить меня изнутри, как ни один человек до нее. Но, повторяю, я решил терпеть все, что только возможно, лишь бы не оборвать очень тонкую и непрочную нить наших отношений.

– Ты ел? – громко спросила Маринка из кухни, и я немного приободрился. Что ни говори, а она тоже способна сделать шаг навстречу. Я не ответил и пошел к ней.

Маринка стояла у плиты, и половником переливала борщ из большой кастрюли в маленькую. Заслышав шаги, она оглянулась и переспросила:

– Я говорю, ты ел?

– Ел.

Она убрала большую кастрюлю в холодильник, поставила маленькую на огонь и села напротив меня.

– Никит, извини, я, наверное, жестко отреагировала, – начала Марина.

– Да, уж...

– Пойми, я очень давно живу одна. У меня есть свои привычки, и мне трудно их изменить.

– Марина, я живу один еще дольше тебя, – заметил я, глядя ей прямо в глаза. – И старых холостяцких привычек имею не меньше. Если мы хотим сохранить наши отношения, то должны идти на определенные компромиссы. Вполне разумные компромиссы, – поспешно добавил я, уловив нетерпеливое движение, которое сделала Маринка.

– Согласна, – ответила она, немного подумав.

– Возможно, я поступил не правильно, когда влез в твой компьютер. Сам не знаю, зачем я его включил. Но, уж конечно, не для того, чтобы шпионить! И ты могла бы сделать мне замечание в другой форме.

– Согласна, – быстро сказала она снова. – У меня тяжелый характер.

– О, да! – от души заверил я.

– Ну, по крайней мере, я ничего от тебя не скрываю, – с вызовом заметила Маринка. – Сам видишь, я такая, какая есть...

– Маруся, плохой характер – не повод для бравады, – спокойно заметил я. – Знаешь, чего мне хотелось в первый момент? Забрать вещи и уехать. Но я этого не сделал. И не бравирую этим. Мой девятнадцатилетний сын сказал удивительно правильную вещь. Он сказал, что я старше тебя и поэтому должен быть терпимым. И если ты что-то делаешь неправильно, я должен тебе это объяснить. Что я и делаю.

Минуту она смотрела мне в лицо, потом выражение ее глаз смягчилось и стало почти виноватым.

– Прости меня, пожалуйста, – попросила Маринка очень смирно, и я удивился, что она на это способна.

– Конечно. И ты меня.

– Конечно.

Она поднялась с места, подошла ко мне и поцеловала в щеку. Я немедленно растаял. Черт! Она делала со мной все, что хотела.

– Я знаю, что иногда бываю просто невыносимой...

Иногда! Я расхохотался беззвучным демоническим хохотом.

– Нас теперь двое, – серьезно сказал я, усилием воли задавив рвущийся наружу смех. – Мы должны как-то притираться друг к другу. Конечно, это непростой процесс, и я готов идти тебе навстречу. Но не в одностороннем порядке.

– Я понимаю...

Минуту она рассматривала меня, присев на корточки возле стола.

– Ты такой невыносимо правильный, – сказала вдруг Маринка.

– Не знал, что это так невыносимо, – удивился я.

Она вздохнула.

– Прости, рядом с тобой я все время ощущаю собственную неполноценность.

Я онемел, а Маринка поднялась, выключила конфорку и перелила борщ в тарелку. Я молча наблюдал за ее действиями.

– Ты серьезно? – спросил я наконец.

– Угу, – ответила она, подула на ложку и осторожно попробовала. – Вкусно!

Я вскочил с места и заходил по кухне.

– Откуда это у тебя? – спросил я, остановившись возле нее.

– Что «это»?

– Комплекс неполноценности! Чем ты хуже меня, подумай сама? У нас были абсолютно одинаковые стартовые позиции. Мы оба потеряли родителей еще в раннем детстве...

Она исподлобья глянула на меня и без стука положила ложку на стол.

– Извини, мне Криштопа сказал... Думаю, что и ты про меня знаешь... И что? Ты отлично училась, получила хорошую специальность, прекрасно знаешь язык, год проработала в чужой стране, без помощи, без поддержки, без каких-либо толкачей... Да, ты не очень удачно вышла замуж. Это, что ли, твоя вина? Да твой Вацек был просто больной придурок с бешенством члена, если, имея такую жену, зарился на других баб! Посмотри на себя!

Я схватил ее за плечи, приподнял с места и затряс.

– Ты умница, красавица, успешная деловая женщина, которая создала целую деловую структуру на ровном месте! До тебя Вацек был неотесанным самородком, которого использовали все, кому не лень! А что сделала ты? Ты дала ему возможность не только отлично зарабатывать, но и откладывать деньги про запас! Ты создала ему люксовые рабочие условия! Ты организовала ему такую рекламу, которая привела к нему людей со всего мира! Что-нибудь подобное до тебя он имел?!

– Мне больно, – тихо сказала Маринка.

Я опомнился и отпустил ее. Она села на стул, морщась, и потирая плечи.

– Извини, – пробормотал я. – Сам не понимаю, чего меня так понесло?

– Ничего, – ответила Маринка и отодвинула от себя тарелку с недоеденным борщом. Поставила локти на стол и подперла кулачками подбородок. – Никита, ты ничего обо мне не знаешь, – сказала Маринка очень серьезно.

– Ну так расскажи, и буду знать! Что за многозначительность, в самом деле?! Ты что, состоишь в террористической организации?

– А если состою? – спросила она с любопытством. – Заложишь меня?

– Ну, заложить не заложу, но отношения с тобой прекращу.

– Почему?

– Не люблю террористов. Маруся, кончай придуриваться. Или расскажи мне о себе все, что хочешь рассказать, или скажи, чтобы я подождал этого светлого часа.

– Подожди этого светлого часа, – твердо повторила она.

– Хорошо, – сказал я со злостью.

– Обещаешь?

– Обещаю!

– Не будешь копаться в моих вещах?

– Не имею такой привычки!

– Ну, извини, – примирительно подвела итог Маринами я замолчал.

Как сказано у ее любимого поэта?

Трудно, ах, как это трудно –

Любить тебя и не плакать...

Согласен.

– Доешь борщ, – сказал я.

Маринка без возражений подвинула к себе тарелку и начала есть, поглядывая на меня виноватыми глазами.

– Не подлизывайся, – велел я и пошел в спальню. Разложил на покрывале свой выходной костюм и внимательно осмотрел его. Я пытался сложить вещи аккуратно, но все же помял их.

– На чем ты гладишь? – крикнул я.

– Оставь, я сама все сделаю! – так же громко ответила она.

Я поразился и пошел на кухню с костюмом в руках.

– А ты умеешь? – спросил я осторожно.

Маринка тихо засмеялась.

– Я к тому, что запасного варианта у нас здесь нет, – напомнил я. – Если сожжешь – придется идти в старом костюме.

– Оставь, я поглажу, – не ответив на мои инсинуации, велела Маруська, поднялась со стула и пошла к мойке. Я посмотрел на костюм. Как было сказано однажды: «В сомнении – воздержись...»

– Его нужно через тряпку гладить, – осторожно проинструктировал я.

– Что ты говоришь? – удивилась Маринка, домывая тарелку.

– Да. И на рукавах рубашки не заглаживай, пожалуйста, стрелки. Терпеть не могу этот фасон.

– Вас понял, шеф.

Она сунула тарелку на место, забрала у меня из рук костюм, легко чмокнула на ходу и ушла в комнату. Я немного потоптался на месте и двинулся вслед за ней. Меня точило смутное беспокойство. Хозяйственные таланты моей ненаглядной были мне более-менее известны, и я решил проконтролировать процесс.

В гостиной стояла раскрытая гладильная доска. Видимо, до моего прихода здесь кипела работа. На полу в беспорядке разбросаны несколько пар нарядных туфелек, на дверце книжного шкафа висят плечики с отглаженным платьем.

Маринка возилась на полу за диваном, очевидно, подключая тройник.

– Тебе помочь?

– Сама справлюсь.

Поднялась с колен и направилась в ванную. Намочила марлевую тряпку и вернулась назад.

– Ты так и собираешься стоять у меня над душой? – осведомилась она.

– Ну, я думал осуществлять техническое руководство процессом...

– Не требуется! – отрезала Маруся и аккуратно разложила мои брюки на доске. – Пойди побрейся. И помойся заодно.

– Я утром мылся!

– Еще раз помойся, это не смертельно.

Я неохотно покинул комнату. Идти к Симке в непрезентабельном ежедневном костюме мне страшно не хотелось. На такие посиделки публика собирается тщательно, а выглядеть белой вороной я не любил.

Тем не менее я разоблачился и покорно залез под душ. Интересно, она прочитает инструкцию на ярлычке рубашки?

– Маруся, рубашку нужно гладить теплым, а не горячим утюгом! – крикнул я, высунувшись из ванной.

– Что ж ты раньше не сказал! – виновато ответила она. – Я уже сожгла...

– Как! – ужаснулся я и выскочил в коридор. Вода стекала с меня тонкими ручейками, мокрые ступни оставляли на паркете небольшие лужи.

Я вбежал в комнату и сразу увидел рубашку, мирно висящую на плечиках и превосходно отглаженную. Я покрутил вешалку и проверил рукава. Все правильно сделано.

– Срам прикрой, бесстыдник, – посоветовала Маруська и хлопнула меня по заду влажной тряпкой.

– Один-ноль, – признал я, удаляясь.

Закрылся в ванной и как следует намылил жесткую губку, которой меня вчера приводили в чувство. Растер тело докрасна и смыл пену. Да, выходит, не такая уж она и безнадежная...

Окончив все гигиенические процедуры, я пошел в спальню, достал новый банный халат, который привез с собой, и облачился в мягкую ткань. На дверце платяного шкафа Маринка развесила плечики с моими отглаженными вещами. Я придирчиво проверил качество работы. И впрямь, девушка не безнадежна. Вполне можно поставить пять с минусом. Минус с профилактической целью.

В ванной зашумела вода. Маринка начала собираться. Интересно, как быстро или как долго она это делает? Я вышел на кухню и посмотрел на часы. Без двадцати семь. Время в запасе еще есть, но не очень много.

– Маруся! – окликнул я, постучав в дверь.

– Войди, а то я ничего не слышу!

Я открыл дверь. Маринка стояла под душем и ладонью растирала гель по телу. Все мысли мгновенно вылетели из головы, и я нетерпеливо потянулся к ней.

– И не мечтай! – насмешливо сказала она и шлепнула меня по рукам. – Давай говори, в чем дело?

Я помотал головой. Так, что я хотел сказать? Ах, да!

– Нам еще за подарком ехать... Марусь, давай спинку потру.

– Ты мне вчера вечером там дырку протер. Иди волосы суши. Фен в верхнем ящике комода.

Я вернулся в спальню. Перед глазами неотступно стояло фантастической красоты видение: смуглое тело с гладкой молодой кожей, узкая талия и красивый изгиб бедер. Я с силой стукнул себя по колену. «Не наелся еще, кобель» подумал я с горделивым укором. Действительно, замучил вчера девчонку.

Я выдвинул ящик комода и достал фен. Вместе с верхним ящиком, зацепившись за него, поехал вперед и второй, явив мне свое завлекательное содержимое. Я украдкой поворошил груду кружевного белья и нехотя задвинул ящик обратно. Жаль, что пообещал не копаться в ее вещах.

Шум воды в ванной прекратился, и я торопливо включил фен. Маринка, шлепая босыми ногами, выскочила в коридор и сунулась в спальню.

– Скорее, Никит, – попросила она, вытирая мокрые волосы. – Мне уложиться нужно.

– Забери, – ответил я великодушно и протянул ей сушилку.

– А ты?

– У меня и так быстро высохнут.

Она взяла фен и строго приказала:

– В комнату пока не заходи. Буду готова, тогда покажусь.

– Хорошо, – улыбаясь, согласился я. Есть вещи, которые делают абсолютно все женщины, независимо от их возраста, интеллекта и внешних данных. Ни одна из моих бывших пассий терпеть не могла, когда за их сборами следил мужчина.

Я пошел в прихожую, достал свои выходные туфли и аккуратно отполировал их замшевой тряпочкой. Полюбовался на зеркальный блеск, вернулся в комнату и начал одеваться. Ну, я не женщина, собрался быстро и посмотрел на часы.

– Маруся! Семь!

Ответа не последовало. Что-то отлетело и стукнулось об стенку гостиной. Туфли не подошли, догадался я. Наконец, дверь распахнулась, и я обернулся на звук.

Маринка стояла в дверях гостиной и разглаживала на себе платье. На меня не смотрела, но я чувствовал, что она волнуется в ожидании одобрения.

– С ума сойти! – сказал я искренне.

Я плохо разбираюсь в женских платьях, но по-моему, такой фасон называется «с американской проймой». Знаете, высокий ворот, как у водолазки, и открытые плечи. Платье было густого, темно-вишневого цвета, юбка поднималась чуть выше колена, позволяя любоваться стройными ногами.

– Повернись, – попросил я.

Стройная спина почти обнажена, только шли наперекрест от ворота до талии две полоски ткани. Платье изящно облегало изгибы тела, подчеркивая все достоинства красивой фигуры.

– Обалдеть можно! – сказал я потрясенно.

– Нравится? – с надеждой спросила Маринка. – Правда?

Я только покачал головой, рассматривая ее макияж. Глаза слегка оттенены неярким цветом, акцент сделан на вишневую, в цвет платью, губную помаду. С макияжем Маринка стала выглядеть старше и гораздо сексуальней. Прямые волосы она закрутила кончиками наружу, как Барбара Брыльска в «Иронии судьбы», но, не в обиду польской актрисе будет сказано, Маринке эта прическа шла гораздо больше.

– Господи, какая же ты красавица! – сказал я искренне.

Маринка немного смутилась.

– Спасибо...

– А на платье что оденешь? С голыми руками и спиной даже в машине будет холодно...

– Я уже думала. Пальто как-то обыденно, шубу носить – не сезон... Как ты думаешь, так будет очень вызывающе?

Маринка вернулась в гостиную и накинула на плечи широкую треугольную накидку из черного меха с длинными ластовицами.

– Это черная норка, – объяснила она, почему-то виноватым тоном. – Мне ее Вацлав подарил. Я ее только один раз надела. В Лондонскую оперу.

– Потрясающе!

– Да?

Маринка расцвела. Глупая девочка, наверное, считала, что я должен возмутиться тем фактом, что она носит вещи, подаренные бывшим мужем. Неужели я выгляжу таким Отелло?

– Я просто не достоин тебя сопровождать.

– Достоин-достоин... Кстати, чуть не забыла...

Она открыла балконную дверь и достала большую квадратную сумку, похожую на сундучок.

– Держи.

– Что это? – спросил я, рассматривая застежки, плотно прижимавшие крышку ко дну.

– Переносной холодильник.

– Зачем он нам?

– Потом поймешь.

Маринка поправила мой галстук, взяла в руки маленькую дамскую сумочку и пошла к двери. Я шел следом и любовался легким покачиванием бедер – неизбежным и приятным для мужского глаза следствием ношения высокого каблука. Сегодня от нее пахло не обычными горьковато-грустными духами, а новым, резким, чувственным запахом. Он очень шел к ее сексуальному платью.

Мы спустились во двор, я запихал холодильник в багажник, подогнал машину к самым ступенькам подъезда, и распахнул дверцу рядом с собой.

– Куда едем?

– В Одинцово.

Я присвистнул.

– Ближний свет! Что, подарок только там купить можно?

– Я, во всяком случае, другого места не знаю, – ответила Маринка.

Я развернул машину, и мы выехали со двора.

Самое обидное, что отсюда до Симки – рукой подать. Симка жил на перекрестке Можайского и Рублевского шоссе в новом роскошном доме с огромными оконными проемами во всю стену. Сам дом мне нравился, вот только не нравился не стихающий днем и ночью шум оживленной магистрали под окнами. Хотя Симки эта проблема не касалась. Он купил себе двухуровневый пентхауз на последнем этаже, а до него не долетали даже птицы, не то что уличные шумы.

Субботняя трасса была относительно свободной, и до Одинцово мы доехали с ветерком за двадцать минут. На самом въезде в город, Маринка велела мне сбросить скорость и стала напряженно всматриваться в здания по правую руку от себя.

– Я давно здесь была, – объяснила она мне. – Точного адреса не знаю.

– Да что мы ищем?! – не утерпел я. – Не томи, Маруська!

– Увидишь, – ответила она непреклонно и вдруг вскрикнула так, что я вздрогнул.

– Тормози!

Я послушно остановил машину и припарковался на краю дороги. Справа по тротуару тянулись рядком маленькие коммерческие киоски со всякой всячиной: пивом, видеокассетами, косметикой и парфюмерией, молочными продуктами... Это, что ли, мы искали?

Маринка открыла дверцу и спрыгнула с высокого сидения, не опираясь на подножку.

– Холодильник достань, пожалуйста, и иди за мной, – велела моя ненаглядная.

– Есть! – с иронией ответил я. Надо же, кажется, Маруська освоила волшебное слово.

Я забрал сундучок из багажника, закрыл машину и двинулся вслед за Маринкой к одному из киосков. Возле окошка выстроилась небольшая очередь. Я поежился, представляя, как нас будут разглядывать. И не ошибся.

Маринка, не обращая никакого внимания на пристальный интерес окружающих, заняла очередь. Она вела себя так естественно, словно на ней было не роскошное платье с роскошным переливающимся мехом из другой, голливудской жизни, а ее любимые линялые джинсы с мешковатым пуловером. Я в своем вечернем костюме чувствовал себя далеко не так свободно, как моя спутница, и старался не сталкиваться взглядом ни с кем из окружающих.

– Как ты думаешь, какое лучше взять? – спросила Маринка, и я вздрогнул.

– Что взять?

– Мороженое! Когда вы были маленькими, такого выбора еще не было, правда? Значит, берем пломбир и шоколадное. Шоколадное вы в детстве ели?

Я, наконец, вышел из транса, и внимательно осмотрел витрину. Что же это получается, товарищи, за каким-то паршивым мороженым мы пилили в другой город?!

– Не кипятись, – Примирительно сказала Маруська, прочитав по лицу мои мысли. – Ты на стаканчик посмотри!

Я пригляделся к рукам продавщицы и замер. Не может быть!

Теперь я понял, почему очередь двигалась так медленно. Продавщица вручную зачерпывала лопаточкой мороженое, и размазывала его в хрустящих вафельных стаканчиках, точно таких же, как во времена моего детства.

Край стаканчика хрустнул, не выдержав давления, и отвалился. Продавщица достала второй стаканчик и поставила в него первый. Очередь завистливо загудела, рассматривая счастливчика, которому достанется такая вкуснотища, а я чуть не застонал.

Все было именно так. Возле нашей школы стоял такой же киоск. Назывался он, правда, «Соки-Воды», но в продаже почти всегда было мороженое, и именно такое. В хрустящих вафельных стаканчиках. И мы с Симкой были самыми постоянными покупателями. Полная добродушная продавщица прекрасно знала нас в лицо, как и то, что мы больше всего любим. Специально для нас она доставала парочку поломанных, «некондиционных» стаканчиков, ставила один в другой и щедро накладывала в них мороженое. С горкой. Обмазывала горку лопаткой, придавая ей овальную форму, и протягивала нам, не взвешивая. Господи! Сколько же счастья было в этом процессе!

– Так какое берем? – подтолкнув меня, снова спросила Маринка.

– Все варианты, какие есть, – ответил я.

– Но раньше такого не было!

– Не было. Представим, что это воплощенная мечта, – сказал я и попросил продавщицу:

– Пожалуйста, двадцать порций мороженого, по два каждого вида.

Я быстро пробежал взглядом прейскурант. Вишневое, карамельное, шоколадное, ананасовое, клубничное, персиковое, пломбир, сливочное с орехами, с шоколадной крошкой... Да, во времена нашего детства все было не так изобильно. Но стаканчики были те же!

– Как ты узнала про это место? – спросил я Маринку, пока продавщица наполняла стаканчики аппетитным содержимым.

– Мне Вацлав его показал, – ответила Маруська после небольшой паузы и сразу посмотрела мне в глаза: не сержусь ли? Я засмеялся.

– Марусь, ты считаешь, что я ревную тебя к нему?

Она неопределенно пожала плечами.

– Не знаю. Ты сегодня так яростно о нем говорил...

– Я пытался выбить из тебя комплекс неполноценности. А твоего мужа привел просто для примера. Ты можешь говорить о нем сколько угодно, понимаешь? Никаких отрицательных эмоций у меня при этом не возникнет.

Маринка кивнула, забрала у меня сумку и принялась крутить ручку регулятора.

– Минус четырех достаточно?

– Вполне.

Я расплатился за мороженое (кстати, стоило оно всего восемь рублей за порцию!), мы сложили стаканчики в холодильник, и я осторожно отнес все к машине. Мне не хотелось, чтобы стаканчики раскрошились по дороге.

Представляю себе Симкину реакцию!

Обратная дорога заняла не очень много времени, но к условленному часу мы все-таки опоздали. Прибыли в половине девятого.

В вестибюле дома, отделанного мрамором, нас любезно приветствовал секьюрити, осведомился, к кому мы направляемся, сверился со списком, проверил мои документы и указал на отдельный лифт, находившийся в единоличном Симкином пользовании.

– Круто! – сказала Маруська, с интересом разглядывая кабину.

– А то! – авторитетно поддакнул я.

Лифт остановился, двери раскрылись, и мы оказались посреди Симкиной гостиной. Этот дизайнерский проект Симка углядел в каком-то голливудском сериале времен нашей безденежной юности. Очевидно, он так запал в душу приятелю, что, получив такую возможность, Симка немедленно претворил его в жизнь. С единственным изменением.

По обе стороны от дверей лифта стояли двое молодых людей в темных приличных костюмах, трещавших на них по швам, а створка двери представляла собой не что иное, как металлоискатель. При нашем появлении охранники слегка оживились, проверили мои документы, сверились с приборами и с некоторым сожалением пропустили нас в Эдем.

– Где хозяин? – спросил я у одного.

Тот без слов мотнул головой в сторону террасы, где уже слышался женский визг и хлопали пробки шампанского.

Обычно Симка никакого банкета не устраивал, сводя все угощение к щедрому шведскому столу. Вот и сегодня к стенкам прижались скатерти-самобранки, заваленные всякими деликатесами. Они резко выпадали из лощеного облика холла, со светлыми коврами, окнами почти до самого пола и светлой кожаной мебелью.

– Похоже на операционную, – заметила Маринка вполголоса. Сзади сдавленно фыркнул один из охранников, неожиданно обнаруживая что-то человеческое. Второй посмотрел на него со значением, и тот немедленно вернул на физиономию прежнее тупое равнодушие.

– Нам бы такую операционную, – дипломатично заметил я. Кто его знает, не выполняет ли охрана какие-то дополнительные функции?

– Это да, – философски ответила Маруська, сразу все сообразив.

Мы пошли на голоса. Как я и думал, Симка развлекал гостей салютом. Еще в детстве он обожал всяческие хлопушки, бенгальские огни, шутихи и тому подобную ерунду. Повзрослев, приятель не утратил своей страсти к таким вещам, и каждый свой День рождения знаменовал фейерверками, приобретенными специально для такого случая.

На открытой террасе с красивой перспективой города столпилось человек тридцать. Я быстро осмотрелся. Гости на Симкиных праздниках менялись ежегодно, и отловить в калейдоскопе хоть одно знакомое лицо было невозможно. Сам именинник, в черном фраке и голубых джинсах, стоял возле перил балкона, в одной руке сжимая здоровенную хлопушку, а другой прижимая к себе блондинку с глубоким декольте. Увидев меня, Симка бросил хлопушку на диванчик, отодвинул блондинку, виснущую на шее, и пошел навстречу, простирая руки.

– Кит! Наконец-то!

Мы торжественно обнялись. Гости зааплодировали.

– Ты чего опаздываешь? – тихо спросил Симка. – Мне с тобой поговорить нужно.

– Извини, ездил за подарком, – так же тихо ответил я. Освободился из объятий приятеля и протянул ему сундучок.

– С Днем рождения!

– Спасибо, – озадаченно ответил Симка, разглядывая устройство. – Что это? Морозилка, что ли?

– Подарок внутри, – подсказал я.

Симка вскинул брови и завозился с замками. Открыл сундучок и замер, ослепленный.

– Вот это да! – тихо сказала он. – Сень, глянь-ка!

Через толпу притихших гостей к брату пробилась Сенька. Последний раз мы виделись год назад по случаю аналогичного торжества. Тогда Сенька весила примерно на десять килограммов больше, а выглядела лет на десять старше. Не успел я изумиться метаморфозам, произошедшим в ее внешности, как Сенька всплеснула руками и спросила:

– Неужели делал на заказ?

– Не-а, – с торжеством ответил я, наслаждаясь произведенным эффектом. – Забыла условия? Подарок должен быть дешевым!

– Точно, как в детстве, – так же тихо сказал Симка. Он достал из сундучка мороженое с белой шапочкой над стаканчиком. Недоверчиво облизал ее и осторожно надкусил стенку. Вафля отчетливо хрустнула. Сенька взяла второе и так же благоговейно надкусила.

Вокруг стояла полная тишина. Гости сгрудились вокруг брата с сестрой, на лицах их читалось все возрастающее недоумение.

– Пломбир, – тихо сказала Сенька. – Двадцать копеек стаканчик.

– Девятнадцать, – поправил ее брат. – А у меня сливочное. Помнишь, сколько оно стоило?

– Пятнадцать копеек?

– Тринадцать. Пятнадцать стоило шоколадное.

Симка поискал меня глазами и пригласил:

– Кит! Присоединяйся!

Я подошел к ним, выбрал шоколадное мороженое и захрустел вафлей.

– Это для всех? – осведомилась блондинка, которую Симка минутой раньше снял с шеи. Она протянула руку к содержимому сундучка, но Симка сердито шлепнул по ней.

– Только для тех, кто родом из СССР! – отрубил мой приятель.

Двадцатилетняя красотка оскорблено поджала губы и удалилась. Последовать ее примеру не решился никто. Должно быть, родом из СССР были только мы трое.

Несколько минут мы ели мороженое, а гости стояли вокруг и завидовали нашему непонятному счастью.

– Круто, – наконец, сказал Симка. – Пять баллов.

Доел мороженое, достал из кармана платок и промокнул губы.

– Сам придумал?

– Нет, – честно ответил я. – Подсказали.

– Кто?

Я поманил Маринку. Она подошла к нам, нисколько не смущаясь всеобщим вниманием.

– Поздравляю с Днем рождения, – сказала моя девушка, и протянула имениннику руку. – Марина.

Симка принял руку и задержал в своей, исподлобья рассматривая гостью.

– Откуда ты знаешь? – спросил он. – Про мороженое? Вроде молодая еще...

– Военная тайна, – ответила Маринка.

Симка вздохнул, переглянулся с сестрой. Сенька сделала многозначительный жест бровями.

– Первый приз присужден! – громко объявил мой приятель и достал из кармана нечто, похожее на самодельную медаль.

Это был двойной наполеондор. Золотая, тяжелая французская монета начала девятнадцатого века, не очень редкая, но достаточно дорогая, благодаря высокой пробе золота. В монете была просверлена дырочка, сквозь нее продета коротенькая золотая цепочка. Цепочка крепилась к обыкновенной булавке, наподобие орденской планки.

Симка подошел к Марине, немного потоптался в нерешительности. Платье с американской проймой не предполагало ношение бюстгальтера, и Симка затормозил, не зная, как взяться за кусок ткани. Наконец схватил Маринкину руку, вложил монету и стиснул ее кулачок.

В толпе гостей пробежал легкий ропот. Симка повернул голову и обвел собравшихся медленным, внимательным взглядом. Ропот умолк.

– Вот так, – удовлетворенно заметил мой приятель. Еще раз внимательно оглядел Марину и сказал:

– Максим. Но друзья зовут меня Симкой.

– Буду иметь в виду, – ответила моя ненаглядная.

– Можно не только иметь в виду, но и соответственно обращаться.

– Не вдруг, – отказалась Марина. И пояснила:

– Я девушка с комплексами.

– Сочувствую....

Маринка пожала плечами и улыбнулась. Симка еще минуту посверлил ее пристальным взглядом к великому негодованию блондинки в сильно декольтированном платье и отошел ко мне.

– Это она? – спросил он без прелюдий.

– Она, – честно ответил я.

– Наш человек, – похвалил приятель.

– Я знаю.

Представление окончилось, и толпа гостей отхлынула с террасы в комнату. Мы остались одни.

– Помнишь, как нам выдавали двадцать копеек на обед? – спросил Симка, облокачиваясь на балконные перила.

– Помню.

– Двенадцать копеек стоила сосиска с хлебом в школьной столовой. – Помнишь?

– Да как я могу забыть? – задумчиво ответил я.

– Десять копеек детский билет в кино...

Мы замолчали, смакуя воспоминания.

– Ты мою мать помнишь? – снова спросил Симка.

– Тетю Вику? Прекрасно помню.

Я не лукавил. Я, действительно, очень хорошо помнил их мать, красивую темноволосую женщину с нежно очерченными скулами и огромными темными глазами.

– Помнишь, как мы пили компот на балконе?

– Все помню, Сим, – тихо ответил я.

Мы снова замолчали. Как сказано у Тургенева, пролетел тихий ангел. Или мне показалось, или у Симки действительно глаза были мокрыми. Он шумно вздохнул, достал носовой платок и сердито высморкался.

– А где все? – спросил я, оглянувшись.

– Жрать пошли, – ответил приятель.

Мы стояли на террасе, а у наших ног простирался Город. Огромный, неуязвимый Город, равнодушный к слезам и восторгам, падкий на успех и деньги. «Мессир, мне больше нравится Рим», – почтительно сказал Азазелло Воланду. «Ну, это дело вкуса», – ответил дьявол своему слуге.

– Дай сигарету, – попросил Симка после небольшого молчания.

– Ты же бросил, – напомнил я, протягивая приятелю пачку.

Симка небрежно махнул рукой, щелкнул зажигалкой и затянулся.

– Я эпизодически...

Я прикурил за компанию, хотя не очень хотелось. Скверная привычка любого курильщика – затягиваться сразу, как только кто-то из присутствующих берет в руки сигарету. Надо последить за собой, решил я. И так много курю в последнее время.

– Ты, правда, собираешься жениться? – спросил Симка. Я пожал плечами.

– Наверное.

– Еще не решил? – быстро спросил приятель, по-прежнему глядя прямо перед собой на расцветающий вечерними огнями город.

– Она не решила, – честно ответил я.

Симка удивленно дернул бровями.

– Никогда не встречал женщину, способную на отказ, – сказал он немного цинично.

– Надеюсь, ты воздержишься от проверки, – предупредил я. Симка усмехнулся.

– Вот поэтому я и не женюсь, – сказал он. – Как только на горизонте возникает «та самая женщина», между мужиками начинаются проблемы.

– Проблем нет.

– Пока нет, – поправил приятель. – Если придется выбирать между моими и ее интересами, чьи ты выберешь?

– Надеюсь, мне никогда не придется этого делать. Ваши интересы нигде не пересекаются.

– Хоть это слава богу.

Мы снова замолчали, докуривая сигареты.

– Нет, ты не подумай, что она мне не понравилась, – счел нужным объясниться приятель. – Как раз наоборот. Красивая барышня, кажется, неглупая... Немного ершистая только.

– Сим, я не хочу ее обсуждать.

– Извини.

– Да ладно.

– Я почему заговорил о женитьбе, – начал приятель. – Сенька опять учудила.

– В чем дело?

– Замуж собралась, дуреха!

– Подумаешь, драма! Первый раз, что ли?

Симка нахмурился.

– Сейчас все сложнее, – озабоченно сказал он. – Притащила голландца на мою голову...

– Он голландец?

– Представляешь, ужас какой!

– Почему ужас? – удивился я. – Голландия – прекрасная цивилизованная страна...

– Да не в стране дело! – с досадой перебил меня приятель, – а в нем самом!

Вот о чем Сенька хотела со мной поговорить, понял я. Очевидно, она думает, что я могу иметь на Симку какое-то влияние... Хотя нет. Влияния на Симку не имел никто и никогда. Скорее всего, речь пойдет о брачном контракте.

Я почесал нос. Брачные контракты не были моей сильной стороной, но я знал парочку въедливых специалистов, способных обезопасить интересы своего нанимателя практически на сто процентов. Их и порекомендую.

– С Эриком я познакомился два года назад, – начал Симка монотонно. – Да нет, ничего плохого о нем сказать не могу. Парень перспективный: наглый, нахрапистый, свое добро из горла у лучшего друга выдерет...

Я невольно хмыкнул, слушая, перечень высоких человеческих достоинств в Симкином личном рейтинге.

– Помнишь, два года назад мэрия объявила конкурс на лучший проект доходного дома?

– Я помню. Так этот Эрик...

– Пара заводиков. Паркет, стройматериалы, керамическая плитка, переработка старых упаковок...

– Но ты круче? – уточнил я.

– Спрашиваешь!

Симка горделиво вздернул плечи, но тут же снова поник.

– Хотя в том случае это значения не имело, – признался он. – Конкурс я выиграл не потому, что круче, а потому, что знал, куда, сколько и через кого дать.

– А Эрик?

– А он таких ходов не имел. Хотя быстро освоил специфику нашего бизнеса и ткнулся носом в грязь.

– Почему?

– Потому, что не знал, через кого и на кого воздействовать. Кинули его. Ты же понимаешь, дать хотят все, проблема не в этом. Не у всякого возьмут. Парень сделал пару дорогостоящих гешефтов и ничего не получил взамен.

– Разозлился, наверное? – поинтересовался я.

– До безумия. Все смеялся и говорил: «Рашн экзотик, рашн экзотик...»

– А чего смеялся? – не понял я.

– Говорю тебе, разозлился! Я его немного изучил. Когда Эрика сильно прижимают, он становится такой добродушный и веселый, что даже у меня мороз по коже идет...

– Нет, а в чем проблема с Сенькой? – вернул я беседу в прежнее русло. – Хочет за него, урода, выйти – пускай выйдет!

– Кит, ты что, ничего не слышал? – спросил Симка нетерпеливо. – Я же тебе объяснил: не она ему нужна, а я! Если б он мог, то не на ней, а на мне женился! Причем с радостью!

– Вот это да! – с ужасом пробормотал я. – Он что, голубой?!

– Понятия не имею! Серо-буро-малиновый! Он такой, каким требуют быть обстоятельства!

– Молодец! – похвалил я.

– Говорю же, перспективный парень, – поддержал меня приятель. – За пять лет освоил русский язык примерно в твоих пределах. С собой не сравниваю, потому что полный неуч, – поспешил уточнить Симка. – Мало этого. Он свой цивилизованный голландский менталитет махнул на наш помойно-базарный мгновенно, не глядя. Знаешь ведь как несчастные иностранцы пытаются постичь наши реалии своим пробуксовывающим умишком? Ты их газеты почитай, обхохочешься... «Надо ехать прямо, потому что здесь стоит знак, запрещающий поворот», – передразнил Симка неизвестно какого иностранца тонким голосом. – И этим придуркам нужно прожить в нашей стране лет восемь, прежде чем допустить саму мысль о том, что кто-то может наплевать на знак, проехать под ним и придти к финишу раньше! Потом лет примерно пять они возмущаются такими неправомерными актами, а еще годика через три решаются их повторить. С большим душевным трепетом.

– А Эрик?

– А Эрик приспособился к нашим реалиям мгновенно! Как хамелеон! Знаешь, мне кажется, у него в роду не чисто. Не обошлось там без нашего еврея. В лучшем смысле этого слова.

Я расхохотался.

– Нет, ты не подумай, я не националист, – начал оправдываться Симка. – Ты же знаешь, для меня в бане и бизнесе все равны. Просто есть в нем какая-то неприличная для цивилизованного человека живучесть...

– Ну, тогда тем более, в чем проблема? – спросил я. – Если он такой перспективный, ты только радоваться должен вашему тройственному союзу. Антанта кордиале, и все такое...

– Все такое, это, конечно, хорошо, – задумчиво сказал Симка. – Только есть у меня сильное опасение, что годика через два со мной случится пренеприятный казус, и Эрик, весь в черном, с заплаканными глазами, проводит меня до крематория. А потом с тяжелым вздохом взвалит на себя непосильный груз доставшегося наследства.

– Да ты что! – ахнул я.

– Сеньку жалко, – пожаловался приятель. – Не проживет она собственными мозгами. Хотя думаю, что если разыграется такой вариант, мучиться она будет не очень долго. Еще годика три-четыре, Эрик парень терпеливый... А затем нам организуют родственную встречу за гробовой доской.

– Слушай, а ты ей это объяснить не пытался? – спросил я.

– Пытался! – с тяжелым вздохом ответил Симка. – Но ты же знаешь, что бывает, когда ей стрела Амура под хвост попадет... Не слушает! Да и говорить напрямую я опасаюсь. Есть у меня подозрение, что она Эрику передает все наши родственные разговоры. Так что, будешь с ней разговаривать – фильтруй базар, как говорят некоторые умные люди.

– Ну, хорошо. А завещание? А брачный контракт?

– Слушай, ты прекрасно знаешь уровень нашей правовой защищенности, – нетерпеливо ответил Симка. – Если я подохну, то мое завещание вполне может оказаться где-нибудь в сортире, на правах туалетной бумаги. Ты что, не понимаешь, как это делается? То же произойдет и с брачным контрактом... Хотя, думаю, он просто не подпишет невыгодный для себя документ. Оскорбится, скажет: «Ах-ах, ты мне не доверяешь, ты меня не любишь», эта дурочка выпадет в осадок и порвет все бумажки.

– Так влюблена?

Симка медленно покачал головой.

– Уж и не знаю, с чем сравнить ее нынешнее состояние. Критерия нет.

– Посмотреть бы на этого Эрика, – невольно пожелал я.

– Да иди и смотри, сколько хочешь! – радушно предложил приятель.

– Он здесь?!

– Конечно! Мы же цивилизованные люди...

– Посмотрю, – пообещал я, немного обалдев от всего услышанного.

– Так что ты мне посоветуешь? – грустно спросил Симка.

– Не знаю.

– Вот и я не знаю.

Мы снова замолчали. Я лихорадочно обдумывал, чем могу помочь двум моим старым знакомым. Помочь хотелось, но плана не было. Ситуация в изложении Симки выглядела почти безнадежно.

– А давно они познакомились?

– Месяц назад.

– Ого! Он времени даром не теряет!

– Он очень терпеливый и умеет ждать, – не согласился Симка. – Два года ждал, прежде чем снова мне на глаза показаться.

– Демоническая личность какая-то... Байроновский герой...

– Не знаю, не читал, – равнодушно ответил Симка и плюнул вниз. – Лично мне кажется, что он помесь бультерьера с тараканом. В том смысле, что если за что-то уцепится, то пасть не разожмет.

– А тараканы здесь при чем?

– А они выживут даже в случае атомной войны, – пояснил Симка свою красивую аналогию.

– И Эрик вместе с ними.

– Ага, – согласился Симка и повторил:

– Перспективный парень.

– Покажи мне его.

Симка подошел к стеклянным раздвижным дверям террасы и, сунув руки в карманы джинсов, стал вглядываться в ярко освещенную комнату, полную гостей.

– Иди-ка сюда! – вдруг позвал он оживленно.

Я подошел к нему.

– Вон он.

Симка ткнул пальцем в самую гущу нарядных фигур.

– Где? – не понял я.

– Вон. Твоей девушке мозги вкручивает.

Меня кольнуло неприятное чувство. Я подобрался и стал методично обшаривать взглядом комнату. Вот мелькнуло за чьей-то спиной знакомое платье темно-вишневого цвета... Переместилась пара дам, и платье пропало. Я снова зашарил глазами по комнате. Вот она!

Маринка стояла у противоположной стены, лицом к нам. В одной руке у нее был бокал с каким-то напитком, в другой она вертела маленький прямоугольный клочок бумаги, похожий на визитку.

Перед ней, почти загородив ее от моего взгляда, стоял высокий мужчина в черном смокинге. Я видел только широкие плечи, светлые волосы и красивую пропорциональную фигуру.

– Не переживай! – сказал Симка, угадав, мои мысли. – Твоя барышня ему не нужна. Он на нее времени тратить не станет.

Вместо ответа я раздвинул двери и вошел в комнату. Здесь негромко играла музыка, несколько человек устроили небольшую танцевальную площадку. Я пробился сквозь гущу гостей и приблизился в Маринке.

Она заметила меня издали, но не сделала никакого встречного движения. Просто улыбалась и следила за моим приближением. Человек, стоявший перед ней, договаривал фразу на английском языке.

– Привет, – сказал я зачем-то и поцеловал Маруську в щеку. – Не скучаешь?

– Я немного попрактиковалась в языке, – ответила она. – Знакомься. Это Эрик.

– Никита, – представился я, развернувшись и пожимая протянутую руку.

– Марина очень хорошо говорит на английском, – сделал иностранец вежливый дежурный комплимент. Впрочем, что он иностранец в глаза не бросалось и ухо не резало. Речь была гладкой, практически без акцента. Эрик немного смягчал шипящие, как это делают белорусы, а в остальном придраться было не к чему.

– Эрик заинтересовался моим фондом, – сказала Маринка, еще раз повертев в руках визитную карточку. – Предлагает мне его продать.

– Я предлагаю вам подумать, – мягко поправил ее иностранец. – На праздниках деловые вопросы не решают.

– Эрик – голландец, – проинформировала меня Марина и незаметно подтолкнула в бок. Очевидно, я слишком долго молчал.

Я откашлялся и обернулся к роковому мужчине, впервые заглянув ему в лицо. Не знаю, что я ожидал увидеть. Наверное, нечто, напоминающее Жана Марэ в романтическом ореоле. А увидел симпатичного парня не то скандинавского, не то славянского типа.

Голландец мне не понравился, хотя был недурен собой. Есть любители и такой, эмалированной красоты, но я к ним не отношусь. Молочно-белая гладкая кожа, практически без растительности, с алым румянцем, больше приличествовала девушке. Я не спросил Симку о возрасте голландца и сейчас с удивлением понял, что он очень молод. Во всяком случае, для Сеньки. На вид ему было не больше двадцати пяти, значит, на самом деле примерно тридцатник.

Идем дальше. Пшеничного цвета брови, в тон волосам, нисколько не портили общего положительного впечатления. Они не терялись на лице, а только придавали глазам еще большую мягкость. Я говорю «еще большую», потому что глаз, подобных этим, я у мужчин не видел. Знаете, есть такие слащавые пасхальные открытки с ангелами, глядящимися в пруд. Вот это единственная аналогия, которую я могу привести, чтобы дать вам слабое наглядное представление о внешности Эрика. Цвет его глаз был ярко-голубым и чистым, как бирюза. Не знаю, носил ли он цветные линзы, хотя думаю, что нет. Глаза голландца, впрочем, обладали одной интересной особенностью. Чем дольше я смотрел в «зеркало души», тем больше поддавался странному, обволакивающему магнетизму его взгляда. Напряжение начинало таять, хотелось откровенничать и говорить этому милому человеку только приятные вещи.

– Вы голландец? – с усилием разлепив губы, переспросил я.

Голубые фаянсовые глаза мягко ощупали меня с головы до ног. Ощущение было приятное и непривычное. Эрик сделал вежливый утвердительный жест головой.

– Вы блестяще говорите по-русски, – сказал я невольно, хотя минутой раньше не собирался говорить ему ни единого комплимента.

– Мне языки легко даются, – скромно ответил Эрик. – К тому же, я уже пять лет работаю в России.

– А почему вы решили работать здесь? – спросил я, все больше поддаваясь очарованию, исходившему от собеседника.

– Мне друзья посоветовали, – охотно объяснил голландец. – Они сказали: «Эрик, ты сильно пьешь. Тебе надо ехать в Россию и делать там бизнес. У тебя получится».

– И получилось? – спросила Маринка с интересом.

Эрик смущенно улыбнулся и сделал неопределенное движение головой, которое могло означать и «да», и «нет». Если бизнес получился, то он не хотел об этом говорить из скромности, а если нет – от неловкости.

– Не знаю, как сказать. Здесь я понял, что почти стопроцентный трезвенник.

– А-а-а! – понимающе протянула Маринка. – Не выдерживаете наших оборотов...

– Не выдерживаю, – признался Эрик стыдливо. Он мельком посмотрел на меня и тихо засмеялся. Я невольно засмеялся вместе с ним. Интересно, почему он мне сначала не понравился? Такой милый парень.

Кто-то крепко взял меня под руку. Я повернул голову и увидел моего приятеля. «Надо будет объяснить ему, что он абсолютно не прав в отношении голландца, – подумал я. – И лучше сделать это немедленно».

– Сим, можно тебя на минутку? – вежливо и твердо спросил я.

– Да я сам хотел с тобой поговорить, – ответил озадаченный Симка и, повернувшись к Эрику и Марине, попросил:

– Извините нас.

Приятель протащил меня через всю комнату и снова вывел на террасу.

– Ты себя нормально чувствуешь? – спросил он с беспокойством, плотно закрыв дверь

Только сейчас я ощутил, как голову стал отпускать невидимый змеиный обруч. Я помассировал виски и встряхнулся.

– Что это было? – спросил я.

– Не знаю, – ответил Симка. – Ты стал такой бледный, что я решил поспешить на помощь. Как Чип и Дейл. Как тебе голландский хер?

– Умоляю, без выражений! – с досадой попросил я, массируя голову.

– «Херр» по-немецки означает «господин», – наставительно сказал Симка.

– Это с двумя «эр»!

– Я сказал с двумя, ты просто не расслышал...

Я плюхнулся на диванчик и вытянул ноги. Меня охватила неожиданная слабость, как от долгого и мучительного усилия, сделанного минутой раньше.

– Сим, по-моему, он неплохой гипнотизер, – сказал я.

– Да? – оживился приятель. – Кстати, ты не первый мне это говоришь.

– А сам ты ничего не ощущаешь, когда ему в глаза смотришь?

– Абсолютно ничего! – твердо ответил Симка. – Я гипнозу не поддаюсь.

Он вдруг громко фыркнул.

– Я недавно прочел в каком-то журнале, что, чем выше у человека интеллект, тем легче его загипнотизировать. А не поддаются гипнозу только дебилы. Очевидно, я дебил.

– Там так и сказано? «Дебилы»? – поразился я.

– Да нет, формулировка более деликатная, но смысл такой.

– Уважают, значит, и дебилов, – сказал я только для того, чтобы что-то сказать.

– А как иначе? Журнал-то в нашей стране выходит...

Я постепенно приходил в себя. Симкин голос, холодный, вечерний воздух и приглушенный шум большого города становились все более реальными, по мере того как воспоминание о выпуклых фаянсовых глазах отступало назад, в теневую сторону памяти.

– Сим, я тебе точно говорю. Он гипнотизер. И это не просто природный дар, наверняка он его развивает. Черт, неужели ты ничего не чувствуешь, когда на него смотришь?

– Чувствую, – сразу ответил приятель. – Пренеприятное такое ощущение, что за зрачками у него тонированное пуленепробиваемое стекло. Ничегошеньки разглядеть невозможно. Ты очень впечатлительный, Кит.

– Возможно, – ответил я и поднялся с диванчика. – Но теперь я понимаю, что ты не преувеличиваешь. Он опасный человек.

– Вот и скажи это Сеньке.

– Она вряд ли послушает, – безнадежно ответил я. – Думаю, он способен очаровать женщину до полной одури. И не только женщину. Будь осторожен.

Симка, отвернувшись от меня, минуту смотрел на переливающиеся огни города далеко внизу, потом задрал фалды своего шутовского фрака, сунул руки в задние карманы джинсов и тихонько запел, отстукивая такт сверкающим ботинком:

– Не кочегары мы, не плотники,

Но сожалений горьких нет, как нет.

– А мы монтажники – высотники, – подхватил я.

– И с высоты вам шлем привет, – вклинился женский голос.

Мы обернулись. Сенька вышла на террасу из другой комнаты и радостно смеялась, увидев брата в таком хорошем настроении. Она подошла к нам и обняла обоих за талию.

– допели мы и рассмеялись.

– Надо же, еще помним старые песни, – сказала Сеньки.

– Потому что они о главном, – сказал я.

– Потому что они главные, – не согласился Симка. – Ну, ладно, пойду развлекать гостей. Сень, посторожи Кита, его пять минут назад тошнило.

И он быстро скрылся за стеклянной дверью, бросив мне на прощание многозначительный взгляд.

– Ты что, беременный? – насмешливо спросила Сенька. Она немного выпила и была в прекрасном настроении.

– Шутит он. Просто голова разболелась.

– Дурная голова имеет такую привычку, – согласилась Сенька. – Кого ты притащил с собой, педофил?

– А что? – не понял я.

– Дурак! Она же в два раза тебя младше!

– На себя посмотри! – огрызнулся я, не успев подумать. Сенька мгновенно сдвинула брови и внимательно посмотрела на меня. Я пожалел о сказанных словах, но было уже поздно.

– Прости, сорвалось, – пробормотал я неловко.

– Значит, братец тебе уже доложил, – резюмировала Сенька.

– Не доложил, а попросил обмозговать ситуацию.

– Обмозговал?

– Пока нет. Голова болит.

– И не напрягайся, – посоветовала Сенька. – Все решения уже приняты.

– Желаю счастья в личной жизни, – вежливо ответил я.

Сенька села на маленький диванчик и похлопала ладонью по сиденью. Я подошел и уселся возле нее.

– Почему Симка может делать все, что хочет, а я – нет? Вот спроси, как зовут его нынешнюю пассию? Думаешь, он помнит? Он всех своих баб зовет кисами, чтоб не перепутать. А я Эрика люблю.

– Это понятно.

– Да?

Сенька внимательно посмотрела мне в лицо. Очевидно, слова, подкрепленные личным опытом, звучат иначе, чем просто слова.

– Ты понимаешь?

– Понимаю. А он тебя любит?

Я не сомневался в утвердительном ответе, но Сенька молчала.

– Это неважно, – сказала она наконец. – Есть люди, которым важно, чтобы их любили. А есть такие, которым важно любить. Я из этих уродов.

Она посмотрела мне в глаза.

– А ты?

Я честно подумал, прежде чем ответить. Из нас двоих с Маруськой любящим, несомненно, был я, а она пока позволяла мне это делать. Устраивала меня такая ситуация? Абсолютно. По крайней мере, сейчас.

– Мы с тобой в одной команде, – ответил я.

– Попытайся растолковать это моему братцу! – страстно попросила Сенька.

– Зачем? Ты совершеннолетняя, можешь делать, что хочешь...

– Он меня шантажирует. Говорит, что если я выйду за Эрика, то он прекратит со мной всякие отношения.

– Пугает, – предположил я не очень уверенно.

Сенька покачала головой.

– Не думаю, – медленно сказала она. – Он никогда в жизни мне такого не говорил.

Сенька развернулась ко мне всем телом и взяла меня за руку.

– Почему он так ненавидит Эрика? Ты знаешь?

– Я не думаю, что он его ненавидит, – стараясь говорить дипломатично, начал я подбирать слова. – Они – конкуренты по бизнесу. Симка имеет право его опасаться.

– А я тут при чем?

– А ты попала меж двух жерновов, – сказал я философски.

– И что мне делать? – спросила Сенька, глядя прямо перед собой стеклянными от слез глазами.

Я пожал плечами, испытывая легкую неловкость.

– Выбирать.

– Это же глупо. Как можно выбирать между братом и любимым мужчиной?

Она всхлипнула.

– Сеня, ты хочешь моего совета? – прямо спросил я.

Она кивнула, с надеждой глядя на меня.

– Делай то, что считаешь нужным, и будь что будет. Если ты не можешь жить без этого человека – живи с ним. Если ты ошибешься и умрешь от горя, то это будет только твоя вина. Понимаешь?

Она снова кивнула. Очень быстро.

– В любом случае, лучше умереть от разочарования, чем от тоски по упущенным возможностям.

– Скажешь это Симке? – шепотом попросила она.

– Я скажу, что посоветовал тебе поступать так, как ты сочтешь нужным. Но при этом сделаю все, чтобы обезопасить его деловые интересы. Скажи это своему Эрику.

Я встал с дивана и пошел к дверям.

– Он не такой, – в спину мне сказала Сенька.

– Тебе виднее. Но меры безопасности будут приняты.

Подошел к двери, положил руку на раздвижную панель и оглянулся. Сенька сидела на диванчике, бессильно опустив руки на колени, и смотрела мне вслед. На мгновение мне стало ее жаль.

– Забыл сказать. Ты прекрасно выглядишь, – мягко произнес я, прежде чем открыть дверь.

Она не отреагировала.

Я отыскал Симку. Он танцевал со своей очередной кисой в сильном декольте. Я помахал ему рукой. Симка что-то прошептал на ушко блондинке, и отошел от нее. Та посмотрела в мою сторону, недовольно поджав губы.

– Ну? – с надеждой спросил приятель.

– Сим, я посоветовал ей сделать так, как она захочет, и принять на себя ответственность за последствия.

– Дурак! – расстроился Симка.

– Слушай, – не обратив внимания на его разочарование, начал я. – Есть такая, малораспространенная у нас, форма завещания. Называется открытое. Ты публикуешь свою последнюю волю в газете еще при жизни. Как правило, в этом случае люди оставляют свои деньги каким-нибудь благотворительным обществам, исследовательским организациям, или формируют собственный фонд, наподобие Нобелевского.

– Ну, это я не потяну, – начал приятель.

– Я говорю «наподобие», – перебил я. – Для примера. Ты можешь организовать стипендии для отличников, поощрительные премии для молодых ученых и все, что захочешь. Главное, распределить деньги таким образом, чтобы ни один конкретный человек не получил от твоей смерти очень большую выгоду.

– Ага! – просек приятель.

– Сеньку ты можешь обеспечить процентами с капитала, который после ее смерти передается на то же благое дело, что и твои деньги. Оставь ей небольшую ежемесячную сумму, которая не будет представлять для Эрика никакого соблазна. Скажем, тысячу долларов в месяц. И при этом оговори в брачном контракте, что ровно столько же должен ей выплачивать муж. Такая практика за границей очень распространена.

– Ага! – снова сказал приятель.

– Сенька собирается сменить гражданство, если выйдет замуж?

– Понятия не имею. А что?

– Если собирается, то брачный контракт должны заверять в Голландии. Если она сохранит наше гражданство, или если гражданство будет двойным, то контракт обязательно должны проверить голландские юристы на предмет несоответствия наших и их законов. Понял?

– Понял.

– У меня есть пара неплохих знакомых специалистов в этой области. Позвони мне завтра же, я дам тебе их координаты.

– Возможно, их услуги не потребуются, – ответил Симка. Его глаза радостно заблестели. – При таком раскладе Эрик на ней не женится. А о том, что расклад у нас теперь изменился, я его проинформирую немедленно.

Я предостерегающе поднял палец.

– Ни в коем случае! Если он такой перспективный парень, как ты говоришь, то не дразни его! Составь грамотный документ, опубликуй его в газете и поставь перед фактом. Понял?

– Ага! – в третий раз сказал приятель. Подумал и признал. – Дельная поправка.

Симка перевел взгляд на потолок и обозрел симменсовские светильники.

– Угу, угу, – начал бормотать он себе под нос. Потом вздохнул и спросил:

– Значит, ты предлагаешь мне рискнуть?

– У тебя нет выбора, – спокойно сказал я. – Сенька его не бросит. По крайней мере, сама.

– Да.

Симка протянул мне руку.

– Спасибо, Кит. Не поверишь, как мне сейчас хорошо стало. Гора с плеч. Я твой должник.

– Тогда помоги найти хорошего программиста, имеющего представление о банковских операционных системах, – попросил я, вспомнив просьбу Тимки Тагирова.

– Нет проблем, – ответил Симка, не удивляясь и не спрашивая, зачем мне это. – Завтра же он тебе позвонит.

– Спасибо.

Я посмотрел на часы.

– Не понял! – встревожился приятель, – ты что, уходить собрался?

– Извини. Маринка сегодня очень устала, я обещал, что мы долго не задержимся.

– Ах, устала...

Приятель многозначительно толкнул меня в бок и ухмыльнулся. Я, конечно, промолчал, как всегда в таких случаях. Никогда в жизни я не обсуждал подробности своих интимных отношений, считая это моветоном. Но сегодня меня вдруг затопила горячая волна благодарности к женщине, благодаря которой я мог молчать с новым чувством уверенности в себе. Чувством, не посещавшим меня раньше, особенно в компании таких признанных жеребцов, как мой приятель.

– Когда заходит речь о таких вещах, ты становишься похож на чучело лягушки, – заметил Симка, с интересом рассматривая меня.

– Сим, мы поедем, ладно? – попросил я, чувствуя, что еще немного, и я ухмыльнусь так же многозначительно, как мой приятель.

– Ладно.

Симка снова пожал мне руку и сказал неожиданно тепло:

– Рад за тебя.

– А уж как я рад! – не удержался я. И сразу сменил тему:

– Не забудь о моей просьбе.

– Сказал же, завтра в течение дня жди звонка на мобильный.

Мы распрощались, и я отправился искать Маруську. Я немного опасался снова увидеть голландского херра возле нее, но этого не произошло. Эриком плотно завладела Сенька. Увидев меня, она улыбнулась и помахала рукой. Я помахал в ответ, искренне сочувствуя ей. Совесть моя была чиста. Я сделал то, что должен сделать. Жизнь иногда бывает очень жестокой, но это не моя вина.

Я медленно обошел все комнаты, по которым бродили изрядно выпившие стада гостей. Маринки нигде не было видно. Уйти сама она не могла, при всей ее эксцентричности. Удивленный, я пошел в большой холл, куда выходили двери лифта, и спросил у охранников.

– Никто из гостей не уехал?

Оба покачали головами, не меняя выражения на лицах.

Я вернулся в гостиную. В чем дело? Куда она пропала?

– Ты меня ищешь? – спросила Маринка сзади.

Я быстро обернулся. Она вытирала влажные руки носовым платком.

– Где ты была? – спросил я.

– В туалете. А что, нельзя? – удивилась она.

Я успокоился и взял ее под руку.

– Я решил, что тебе все надоело, и ты уехала домой.

– Ну, не настолько я самостоятельная.

– Хочется надеяться. Тебе здесь нравится?

– Да как сказать, – осторожно ответила Маруська.

– Хочешь домой?

– Хочу! – сразу ответила она.

– Поехали.

Мы спустились в вестибюль и уселись в машину.

– Симка не обидится? – спросила Марина.

– Нет. Я с ним попрощался за нас обоих. Ничего, что я тебя бросил на произвол судьбы? Нам с Симкой нужно было поговорить о делах.

– Все нормально. Я, знаешь ли, человек самодостаточный...

– Знаю, – со вздохом признал я. И тут же ревниво спросил:

– А как тебе понравился Эрик?

– Совсем не понравился, – не раздумывая, ответила Марина, и у меня отлегло от сердца.

Она брезгливо передернула плечами и пояснила:

– Завораживает. Как змея.

«Что ж, – подумал я, – вполне разумное и обоснованное мнение». Стоит ли рассказывать ей о том, что Эрик смог меня загипнотизировать? Я покосился на Маринку. Она откинула голову на спинку кресла и закрыла глаза. Не стоит, пожалуй, решил я. Во всяком случае, сегодня.

– Господи, как дома хорошо! – начала приговаривать Маруська сразу же, как только мы закрыли за собой входную дверь ее квартиры. – Как же хорошо, что завтра выходной! – продолжала она, расшвыривая в разные стороны нарядные туфельки. – Как же я устала!

На пол полетела роскошная меховая пелерина, или как там она называется... Я молча шел за ней и методично подбирал брошенные вещи.

– Брось, Никит, я завтра все уберу, – рассеяно сказала Маринка, обернувшись ко мне.

Она упала на диван в гостиной и засмеялась.

– Ты чего? – спросил я и уселся рядом с ней. Обнял за голые плечи и притянул к себе. Я не видел ее целый вечер и страшно соскучился.

– Такого паноптикума, как дома у твоего приятеля, я еще не встречала. Это его друзья?

– У него нет друзей. А что касается паноптикума, то ты права. Состав приглашенных меняется каждый раз. Я ни одного знакомого сегодня не увидел. А как тебе понравился Симка?

Марина пожала плечами.

– По-моему, он законсервировался в развитии, где-то на уровне двенадцатилетнего мальчика. Отсюда его панический страх перед серьезными отношениями.

– С женщинами? – уточнил я.

– Не только. Перед любыми серьезными отношениями. Сам говоришь, что друзей у него нет. А вообще, он смешной. Представляешь, фрак надел вместе с джинсами... Умора.

Маринка улеглась на диван, положила голову мне на колени и вытянула ноги. Я ласково провел рукой по красивому изгибу ее тела.

– Я так устала, – пожаловалась Маринка.

– Представляю себе. Пойдем, я тебя искупаю. И спать уложу.

Она быстро повернула голову и подозрительно взглянула на меня снизу вверх.

– Никит, я говорю, что устала, – осторожно, чтобы не обидеть, напомнила она.

– Да, да, я понял. Устала, со всеми вытекающими отсюда последствиями. Марусь, я же не животное. Ну, не совсем животное! – поправился я. – Я тебя искупаю, уложу в постель, укрою одеялом и поцелую на ночь. И все.

Минуту она молчала, рассматривая меня.

– Ты такой милый, – сказала Маруська, как ребенок.

– Надеюсь, ты никогда не узнаешь, что ошибалась, – ответил я и помог ей приподняться. – Давай, моя хорошая. Снимем платьице, пойдем в ванную, я тебе спинку потру, ножки помою...

Я и сам не замечал, как менялись оттенки моего отношения к ней в зависимости от ситуации. Наверное, примерно так я разговаривал со своим сыном, когда он был ребенком. Разница была в том, что мне очень нравилось хлопотать над ней, а в молодости я был слишком глупым и не понимал, сколько в этом удовольствия. Верно говорят, что первый ребенок – последняя кукла, а первый внук – первый ребенок. Во внучки она мне, слава богу, не годилась, но я вдруг подумал, что теперь, пожалуй, могу стать неплохим отцом. Есть возраст материнства и есть возраст отцовства. Только возраст отцовства не обусловлен физиологическими и временными мерками. Это возраст человеческой зрелости.

Я раздел Маринку, аккуратно сложил вещи и почти отнес в ванную. У нее на ходу закрывались глаза.

– Ты бы хоть переоделся, – сказала она вяло.

– Я осторожно.

Осторожно не получалось. Рукава пиджака и рубашки немедленно оказались в мокрой мыльной пене, но мне было на это наплевать. Маринка хочет спать, и нужно уложить ее немедленно. А потом займусь собой.

Я осторожно выкупал ее, все так же приговаривая что-то ласковое, вытер большим теплым полотенцем, помог влезть в уютную байковую пижаму, уложил в кровать и укрыл одеялом.

– Как хорошо! – выдохнула она с облегчением.

– Хочешь, чаю в постель принесу? – спросил я, наклонившись над ней.

Она помотала головой, обхватила меня за шею, притянула к себе и поцеловала в щеку. От Маринки пахло цитрусовым гелем для душа и мятной зубной пастой.

– Мне ни с кем не было так хорошо, – сказала она тихо. Я помолчал, потому что не знал, что ответить, поцеловал ее, вышел из комнаты и плотно прикрыл дверь.

Вернулся в гостиную, разделся, принес из ванной свой махровый халат, висевший на одной вешалке с Маринкиным, и переоделся. Пиджак и рубашку с влажными рукавами я развесил на плечиках. Будем надеяться, что ничего с ними не случится.

Потом улегся на диван, включил телевизор, отрегулировал минимальный уровень звука и стал наслаждаться множеством приятных ощущений. Дома я точно так же лежу на диване перед телевизором, но мне не надо убирать звук потому, что рядом, за стеной, спит красивая, а главное, любимая женщина. Мне не надо ходить по кухне на цыпочках, заваривая себе чай, и осторожно, чтоб не скрипнули-не звякнули, выдвигать ящики со столовыми приборами. Никогда бы не подумал, что все эти неудобства могут приносить столько счастья.

Я закинул руки за голову и посмотрел на часы. Половина второго. Я хорошо выспался накануне и был бодрым, как конь. Чем бы заняться? Собирая сегодня дома свои вещи, я не подумал прихватить с собой пару книг. Жаль. Читать здесь нечего.

Я пошарил по каналам, но ничего интересного для себя не нашел. Выключил телевизор и побрел в ванную.

Весь остаток вечера я гнал от себя мысли о Сеньке, но они упорно прорывали все барьеры и возвращались назад, как бумеранг. Поступил ли я подло по отношению к ней? Нет, пожалуй, нет. Я честно предупредил ее о своих намерениях, так что никаких претензий в мой адрес быть не может. А в том, что Эрик вряд ли останется с женщиной, от союза с которой нельзя ждать выгоды, не моя вина. Бедная Сенька!

Я немного постоял под душем, яростно растирая себя жесткой мочалкой. Ну почему есть такие невезучие женщины, как моя подруга детства? Боги жестоко посмеялись над ней, дав красивое лицо, независимый ум и преуспевающего братца. Замуж Сенька выходила трижды, каждый раз по большой любви. Влюбчивая ворона. Все три ее мужа, не стесняясь, пользовались материальными преимуществами, которые приносил им этот брак. Симка устраивал новоявленных родственников на приличную работу с приличным окладом, на свадьбу, как правило, дарил сестре новую машину, которая немедленно оказывалась в распоряжении мужа. Быстро приспособившись к новым приятным реалиям, мужья, как старуха из сказки Пушкина, теряли чувство меры и начинали требовать большего. При этом они не стеснялись заводить себе любовниц гораздо моложе Сеньки. На первый взгляд девочки выглядели не слишком умными, но все же у них хватало смекалки устроить свои дела таким образом, чтобы мужчина оплачивал их расходы, а не наоборот.

Я вылез из ванной и аккуратно промокнул тело большим банным полотенцем, которое в доме уже считалось моим. Приятный нюанс.

Маринка спала так крепко, что даже не шелохнулась от моего вторжения в спальню. Впрочем, очень острожного вторжения.

Я тихонько прикрыл дверь, на цыпочках добрался до кровати и медленно опустился на свою половину. Прислушался к ровному дыханию рядом и облегченно вздохнул. Не разбудил.

Лег, укрылся одеялом и повернулся на правый бок. Помню, когда-то я читал про одного политика, женившегося по расчету на богатой женщине, значительно старше него. Жена оказалось настолько хорошим и надежным другом, что муж, в конце концов, ее полюбил. Через много лет он откровенно признался, что женился на ней по расчету, и жена мягко ответила: «Знаю, милый».

– Но если бы я женился сейчас и по любви, – продолжил муж, – то выбрал только тебя!

Красивая история. Но не про Эрика.

Я вспомнил, как легко поддался гипнозу выпуклых голубых глаз. Ничего удивительного. Я человек внушаемый, и всегда это знал. Плохо то, что Эрику теперь это тоже известно. Сенька, как ни странно, загипнотизированной не выглядела. Она не стала рассказывать мне сказки о неземной любви голландца, просто честно сказала, что из них двоих любит она, а не он. Что ж, хорошо, что у нее нет иллюзий по поводу ответных чувств. Но боль при крушении любовной лодки от этого меньше не станет.

Я вздохнул и снова прислушался к ровному глубокому дыханию позади себя. Интересно, что со мной будет, если Маринка решит меня бросить? Мысль была настолько чудовищной, что в мозгу немедленно обрушился тяжелый противопожарный занавес, отсекая все вариации на эту тему. Я перевернулся на живот, крепко обнял подушку и, к своему великому удивлению, почти сразу заснул.

Проснулся я от яркого солнечного света, мощным водопадом разлившегося по комнате. Ну, конечно! Вчера, укладывая Маринку спать, я не задернул штору, и новый день оповещал о своем наступлении без всяких оговорок. Я повернулся на другой бок. Маринка спала, укрывшись одеялом с головой. Часов в спальне не было, и я решил встать и прояснить ситуацию. Заодно и шторы задернуть.

Когда я поднялся с кровати, Маринка вдруг резко откинула с головы одеяло и села на постели.

– Который час? – спросила она суетливо-бодрым голосом, которым говорят люди, старающиеся казаться вполне проснувшимися.

– Неважно, – успокоил я. – Сегодня воскресенье. Спи, родная, спи.

– Воскресенье, – пробормотала она. Закрыла глаза и, не сгибая спины, как солдатик, снова упала на подушку.

Я подошел к окну и задернул черную штору. На цыпочках дошел до кухни и посмотрел на часы. Ничего себе! Почти одиннадцать!

Возвращаться в постель не хотелось. Я приоткрыл створку окна и высунул нос на улицу. Тепло. Чем будем сегодня заниматься?

Вариант напрашивался только один. В такой изумительный день лучше всего, конечно, поехать на природу. Так, где у нас тут природа?

Я достал банку с чайной заваркой и включил чайник.

Природа у нас там, где течет река. Можно поехать в Барвиху. Не знаю, будет ли у Маринки желание затевать возню с шашлыком... Во всяком случае, такой вариант исключать не следовало. Тогда по дороге придется заехать на рынок и запастись продуктами. Вариант второй, упрощенный. Можно купить курицу гриль и не возиться с мясом. Просто и сердито. Если еще прикупить свежих овощей, фруктов и зелени, то получится царский выезд на лужайку.

Я задумчиво почесал нос. Пикник требует определенной организации. Нужны будут салфетки, одноразовые тарелки, столовые приборы, не забыть бы штопор... Да, бутылку вина на двоих мы вполне можем себе позволить.

Я прислушался к желудку. Желудок при мысли о спиртном не возмутился. И очень хорошо. Оклемался, значит.

Нужно составить список, подумал я со свойственной мне обстоятельностью. Пошел в гостиную, взял с компьютерного стола ручку, оторвал от блокнота веселый желтый квадратик и вернулся на кухню. Чайник уже закипел и отключился. Я заварил чай, достал из холодильника желто-зеленый лимон, отрезал тоненький кружок и плюхнул в свою чашку. Потом сел за стол, взял ручку и стал записывать:

^{1. Тарелки, салфетки, столовые приборы, стаканчики, штопор.}

^{2. Вода, хлеб, соль, вино, сок.}

^{3. Курица, овощи, фрукты, зелень.}

^{4. Газеты и пакеты для мусора.}

^{5. Термос с чаем?}

Я поставил вопросительный знак не только потому, что не знал, есть ли у Маринки термос. Нужно ли тащить его с собой, когда есть и вода, и вино, и сок? Спрошу у дамы, решил я. Как она скажет, так будет.

– Никита!

Я положил ручку и почти бегом бросился в спальню. Маринка, вполне проснувшаяся и бодрая, полулежала на подушке и улыбалась мне. Я сел на край кровати, притянул ее к себе и поцеловал.

– С добрым утром.

– Как хорошо, когда ты дома! – сказала она, и я снова не нашелся, что ответить. Только обожгла изнутри горячая благодарная волна. Дома!

– Ты выспалась?

Она кивнула.

– А ты?

– Я прекрасно спал.

Я заставил ее подвинуться и лег рядом поверх одеяла. Брожение в крови началось почти немедленно, но я сдерживал себя. Мне хотелось, чтобы Маринка сделала шаг навстречу сама. Она подергала одеяло, вытаскивая его из-под меня, и откинула уголок. Шепнула.

– Иди ко мне.

Я неловко стащил с себя халат, бросил его на пол и прижался к любимой женщине. Господи, какое же это счастье! Мешала только смешная байковая пижама, вчера казавшаяся мне уютной. Я сунул руки под рубашку, дотронулся до теплой гладкой спины и нежно прижал Маринку к себе. Она чуть слышно вздохнула, закрыла глаза и уткнулась носом в мою шею.

– Никита, я кажется в тебя влюбилась, – пробормотала она виновато.

Я вздрогнул, оторвал ее голову от своего плеча и взял лицо в ладони.

– Посмотри на меня, – попросил я.

Она открыла глаза и попыталась вильнуть взглядом в другую сторону.

– Посмотри на меня! – настойчиво повторил я. Сердце колотилось с такой силой, что я ощущал его удары где-то в области гортани. Неужели, правда?..

– Смотри на меня!!

Она, наконец, перестала бегать взглядом по комнате и с непонятным страхом уставилась мне в глаза.

– Это правда? – тихо спросил я.

Маринка, не отвечая, убрала мои руки со своего лица. Почему-то она избегала моего взгляда.

– Наверное, правда, – пробормотала она.

– Наверное?..

Она снова спряталась под моим подбородком и глухо сказала:

– Я не хотела в тебя влюбляться.

– Почему?

Она пожала плечами и мягко коснулась губами моей шеи. По коже побежали приятные мурашки.

– Боюсь, что будет больно...

– Дурочка!

Я опрокинул ее на спину и поцеловал крепко зажмуренные глаза.

– Я люблю тебя, дурная, – сказал я от всего сердца. – Я все для тебя сделаю. Все-все, что ты захочешь. Я для тебя в лепешку расшибусь, если нужно будет. Забери меня всего, мне это только в радость... Только не бросай.

– Не говори так, а то мне страшно, – попросила Маринка дрожащим голосом.

– Чего ты все время боишься, трусиха? Что я вру? Ну, посмотри мне в глаза.

Она уставилась на меня с каким-то мучительным вопросом. Я смотрел на нее в упор, вкладывая во взгляд всю душу. Она сдалась первой: потянулась навстречу, и мы обнялись.

– Я же не боюсь, – шептал я, беспорядочно целуя ее глаза, волосы, лоб...

– ...ничего не боюсь, хоть и люблю тебя, а не влюблен...

– Какая разница? – спросила она, подставляя мне шею для поцелуя.

Я остановился и рассмеялся. Как объяснить то, что сам понял только в сорок лет?

– Подрастешь – поймешь, – пообещал я и стянул с нее пижаму.

До этого утра мы не говорили друг другу таких слов, и признание разрушило последние барьеры между нами. Мы любили друг друга так жадно, как будто встретились после долгой разлуки. Переселение душ? Ерунда! Уже проваливаясь в мучительное и сладкое беспамятство, я вспомнил отрывок старого стихотворения: «Он был владыкой вавилонским, рабыней-христианкой я...» Я расхохотался, и Маринка, не спрашивая ни о чем, засмеялась вместе со мной. Мы крепко обнялись, и мир вокруг перестал существовать...

– Я больше не могу, – сказала она, наконец, и растянулась на мне.

Я дотянулся до халата, валявшегося на полу, и укрыл ее влажное тело. Маринка прижалась своим лбом к моему. Очень близко я увидел мерцающие темные глаза.

– Я тебя люблю, – шепнула она.

Я хотел сказать, что прогресс идет невиданными темпами, но вместо этого сказал:

– И я тебя.

Мы поцеловались. Меня переполняла такая нежность и такая благодарность, что не было сил удерживать их внутри. Именно сейчас я ощущал себя, как бы это сказать... Целым. Я крепко прижимал к себе любимую женщину, и весь мир приходил от этого в правильное и стойкое равновесие.

– В ванную пойдем? – спросила Маруська.

– Позже, – ответил я. Мне очень нравилось лежать с ней в обнимку, смеяться и болтать о всякой всячине. Никогда и ни с одной женщиной я не чувствовал себя так спокойно и свободно. – Чем будем заниматься сегодня?

– Не знаю. Есть ли у вас план, мистер Фикс?

– Есть ли у меня план! – вскричал я, пародируя мультяшного героя. – Да, у меня есть план. Поехали на пикник.

– Поехали, – согласилась Маринка. – Куда?

– Куда хочешь.

Она взвизгнула от удовольствия и заболтала голыми ногами. Халат съехал на одеяло.

– Тихо, тихо!

Я снова укрыл ее и поцеловал в теплый нос.

– Ты рыбу ловишь? – спросила она.

– Только в мутной воде, – пошутил я. – На работе, имею в виду.

– Слушай, не умничай, – рассердилась она. – На рыбалке был хоть раз?

– Нет, – ответил я с интересом. – А ты?

– О! – сказала она с интонацией превосходства. – Я старый рыбак.

Я откинул голову и расхохотался. Представляю себе Маруську в резиновых сапогах до бедер и с удочкой в руке!

– Что ты смеешься, дурной? – обиделась Маринка.

– Не представляю тебя в этой роли, – признался я.

– Поедем – представишь. Так как, едем?

– Конечно. А удочка у тебя есть?

Она обиделась всерьез. Сползла с меня, встала и зашлепала босыми ногами по полу.

– Тапочки одень! – крикнул я вслед и потянулся.

В ванной зашумела вода. «Если мы сегодня хотим куда-нибудь выехать, нужно поторапливаться», – лениво подумал я.

– Иди сюда! – крикнула Маринка из ванной.

Я неохотно поднялся с кровати, поднял брошенный халат и пошел вслед за Маруськой. Дверь в ванную была открыта.

– Залезай, – пригласила Маринка. Она стояла под душем и намыливала голову.

– Я вам не помешаю? – осведомился я и ущипнул ее за попку. Она ойкнула и шлепнула меня мыльной рукой. Я взял ванильный гель для душа и с удовольствием приступил к водным процедурам. Минут пятнадцать мы дурачились, обливая друг друга, а заодно и всю небольшую ванную комнату, наконец угомонились, облачились в халаты и пошли на кухню.

Чай, разумеется, уже остыл, но нас это ничуть не огорчило.

Мы плотно позавтракали, или, правильнее будет сказать, пообедали.

– Иди, одевайся, – велела Маринка, вымыв посуду, – а я пока кашу сварю.

– Какую кашу? – не понял я.

– Пшенную, – ответила она и достала из шкафчика пакет с мелкой желтой крупой. – На нее рыбу ловят.

– На кашу?

Маруська, не отвечая, высыпала пшено в кастрюлю и залила крупу водой, примерно на два пальца выше. Я начинал понимать, что она не шутит.

– Хорошо бы еще семечек добавить, – озабоченно сказала она. – Но семечек нет.

– Купим по дороге.

– Да нет, их надо через мясорубку прокрутить.

– Зачем? – спросил я с интересом.

– Для запаха.

Я вертелся возле нее и с любопытством наблюдал за приготовлениями. На рыбалке я не был ни разу в жизни, только в детстве видел, как станичные мальчишки ловили рыбу в реке. Процесс не выглядел увлекательным, а все мои взрослые представления о рыболовах сводились к тому, что они страшные вруны и без конца рассказывают басни о количестве и размерах улова.

Как только вода закипела, Маринка выключила огонь и накрыла кастрюлю крышкой.

– Пускай распарится хорошенько, – объяснила она мне. Достала пакет овсяных хлопьев и поставила на стол.

– А это для чего? Тоже варить будем?

– Нет, «Геркулес» добавляют в кашу для клейкости.

– Зачем? – снова встрял я.

– Потом поймешь, – ответила она нетерпеливо.

– Ты посолить забыла, – мстительно напомнил я. Маринка усмехнулась, ничего не ответив, и ушла в комнату.

Ну и хозяйка, прости господи. Такую гадость даже рыбы есть не будут. Я достал пачку соли, зачерпнул ложкой щедрую порцию, бухнул в кашу и перемешал. Попробовать не решился, уж больно неаппетитно выглядело желтое месиво с грязноватыми разводами. Я поджал губы. И это рыбам покажется заманчивым? О вкусах, конечно, не спорят, но...

– Ты что там делаешь? – крикнула Маруська из комнаты.

– Кашу солю! – громко ответил я. Что-то с грохотом упало на пол, и я вздрогнул.

Маринка ворвалась на кухню маленьким разрушительным смерчем.

– Уже посолил? – быстро спросила она.

– Да, – растерянно ответил я и помахал ложкой в доказательство своих слов. Минуту она смотрела на меня широко раскрытыми глазами, потом рухнула на стул и расхохоталась.

– Все, приехали, – бормотала Маруська, вытирая глаза. Отсмеялась, посуровела и строго спросила:

– Никит, ну почему ты себя считаешь умнее меня, а?

Я растерялся.

– Кашу всегда солят...

– Да я же ее не для тебя варила, а для рыбы! Рыбы соленое не едят, понимаешь?

Она снова рассмеялась, встала, отобрала у меня ложку и заглянула в кастрюлю.

– И мешать кашу было незачем...

Она стукнула меня ложкой по голове.

– Горе ты мое!

Я сконфузился. Действительно, какого черта я полез со своими поправками? Только напортил все.

– Давай я схожу в магазин, – предложил я. – Сварим заново...

– Да ладно!

Маринка достала два плотных целлофановых пакета, запихала один в другой и велела мне.

– Держи!

Я послушно взялся за ручки. Маринка ловко опрокинула кастрюлю с теплой кашей в пакет и перевязала веревкой.

– Иди, одевайся, реформатор, – насмешливо велела она мне. – И давай договоримся: я тебе не даю советов, когда ты варишь борщ, а ты воздержишься от поправок, когда я варю рыбную кашу. Хорошо?

– Клянусь! – стыдливо зарекся я. И тут же спросил:

– Теперь рыба на нее клевать не будет?

Маринка пожала плечами.

– Не знаю, попробуем... Может, и среди рыб есть свои извращенцы...

Я вернулся в спальню и торопливо достал из шкафа джинсы со свитером. Поддену под него футболку, тогда куртку можно будет не брать.

Я оделся и вернулся на кухню. Маринка упаковывала все необходимое, время от времени сверяясь с моим списком. Хоть на что-то и я сгодился.

– Я готов!

Она окинула меня быстрым взглядом и спросила:

– Тебе не жалко хорошую одежду?

– А что? – растерялся я.

– Переоденься в старый спортивный костюм.

– Я его только дома ношу! – возмутился я. – Он просто неприлично выглядит!

Я хотел сказать еще кое-что, но увидел ее лицо и быстро ретировался назад, в спальню. Влез в теплый шерстяной костюм, с вытянутыми на коленях штанами и брезгливо оглядел себя в зеркало. Чучело. Сегодня же выброшу эти тряпки к чертовой матери, так даже дома ходить неприлично. А для рыбалки куплю себе симпатичную униформу.

Вернулся на кухню и встал перед Маринкой.

– Довольна? Тебе не стыдно за меня будет? – спросил я угрюмо.

– Там все так выглядят, – беспечно ответила Маруська. – Бери сумки и одевай обувь. Только не туфли, а...

– Понял, понял, – недовольно забубнил я, направляясь прихожую. Может, я, конечно, идиот, но не настолько, чтобы одеть под такое уродство выходную обувь!

Маринка вышла из спальни в тот момент, когда я зашнуровывал вторую кроссовку. Я окинул ее придирчивым взглядом. Вот, значит, как одеваются настоящие рыболовы... Старые, вылинявшие джинсы в непонятных разводах, грубый черный свитер с закатанными рукавами и такой же неприглядный спортивный жилет с капюшоном, когда-то выпущенный неплохой фирмой «Найк». Хороша парочка, баран да ярочка... Только народ пугать в таком виде. Два психа в весеннем обострении.

– Нам же еще на базар заехать придется, – тоскливо напомнил я и содрогнулся, представив себе, как на нас будут смотреть нормально одетые люди.

– По дороге все купим.

– По дороге... куда?

– В Старую Купавну, – ответила Маринка. Она достала из обувного отдела шкафа старые кроссовки с платформой, напоминающую танковую гусеницу, и принялась обуваться. – Никита, будь проще.

– Дальше некуда, – безнадежно ответил я. И только тут до меня дошло, куда мы направляемся.

– В Купавну?! Это же час езды, как минимум!

– Ну и что? Там отличный рыбхоз.

– Бисеровские пруды?

– Да. Я всегда туда езжу. Готов?

Она выпрямилась и оглядела меня. Осталась довольна, извращенка.

– Куртку прихвати. Вечером будет прохладно.

– А ты? – ревниво спросил я.

– Я тоже, – успокоила меня Маруська. – Моя старая куртка в гараже. Заодно и удочки оттуда заберем, раз уж мы на рыбалку собрались.

– Подожди, – спохватился я. – Забыл дезодорант...

Маринка рассмеялась и подтолкнула меня к двери.

– Иди! Рыбы терпеть не могут всяких парфюмированных запахов! Они и близко к нам не подойдут, если каша будет благоухать твоим дезодорантом!

– Я же в кашу не...

– Руки будут пахнуть, – объяснила Маринка. – Ты руками будешь кашу брать, запах и просочится. Давай, на выход.

Я подхватил сумки и посторонился, предоставляя ей открыть мне дверь. Я бы на месте здравомыслящей рыбы и безо всякого запаха к двум таким огородным пугалам не приблизился. Только бы не встретить знакомых!

Мы спустились к машине и погрузили сумки в багажник.

– Давай уж я сама поведу, – предложила Маринка. Я охотно отдал ей ключи и устроился на переднем сиденье, тщетно пытаясь спрятаться за узкой перегородкой между дверями.

– Ты такой закомплексованный, – беспечно заметила Маринка. Я угрюмо промолчал.

Она села за руль и лихо развернула машину. Я понуро сидел рядом с ней и не принимал никакого участия в происходящем. Даже не повернул головы, чтобы полюбопытствовать, какие удочки она кладет в багажник. Мне уже было на все наплевать.

Не так я представлял себе сегодняшний выезд на природу. Моя иллюстрация воскресного дня была гораздо благообразней.

Я знал в Барвихе несколько вполне приличных летних ресторанчиков, и в одном из них предполагал пообедать. Вот мы с Маруськой сидим за столиком в тени дерева. Я – в своих любимых бледно-голубых джинсах и сером свитере, она... Она в демократичном, но вполне приличном костюме. Возможно, тоже в джинсах, но не в таких же... Я покосился на ее ноги, упакованные в бурую мешковину. Ужасно, просто ужасно...

Итак, мы сидим за столиком и ведем легкие, необременительные разговоры. Подобострастный официант приносит нам заказ: шашлык из осетрины, салат из свежих овощей, сыр... Не помню, что еще было в меню. И бутылку вина. Разумеется, открытую, чтоб клиенты ручки не запачкали. Мы неторопливо обедаем, попивая винцо, потом я, не спеша, выкуриваю сигарету, расплачиваюсь, и мы удаляемся. Едем на берег реки. Воображение тут же услужливо нарисовало картинку: загаженные пустыми бутылками и банками окрестности, куча народа, жарящего шашлыки и клубящееся море пионеров, простирающееся до горизонта...

Нет, так невозможно. Отдохнуть в одной компании с визгливыми и беспрерывно галдящими детьми нет никакой возможности. Ладно, допустим мы находим уединенное место и садимся... На что мы садимся? Земля грязная. Тогда садимся на газету. Нет, газета не годится. Не хватало, чтоб на заднем месте моих любимых джинсов отпечатались насущные внутренние и внешние проблемы Российского государства. Как-то некорректно... Хорошо, хорошо! Мы усаживаемся на скамеечку, которую я, правда, в таких местах не видел. Но предположим, чьи-то заботливые руки ее сколотили. Тоже не слава богу. Скамейка, если ее и сколотили, наверняка заплевана до такой степени, что сесть на нее можно только в нашем теперешнем виде.

Я окончательно расстроился. Как ни крути, получалось, что выезд на природу в любом случае связан со множеством неудобств, противных цивилизованному человеку. Что же делать? «Дома сидеть», – злорадно ответил внутренний голос.

Я достал из бардачка пачку сигарет, вытащил одну и щелкнул зажигалкой. Опустил боковое стекло, затянулся и выдохнул наружу струю дыма. Справа по борту пролетал мимо меня хороший город Балашиха. Воскресная дорога была почти свободной, но даже этот редкий и отрадный для сердца автомобилиста факт не улучшил моего настроения.

Маринка затормозила возле небольшого рынка, застроенного уродливыми приземистыми лабазами.

– Выходим! – объявила она.

Я уронил на колени столбик тлеющего пепла, моментально стряхнул его на сверкающий чистотой пол салона, но не избежал потерь. На колене образовалась маленькая противная дырочка. Я чертыхнулся и швырнул окурок в окно. Маринка сдавленно прыснула, но я так взглянул на нее, что она немедленно стала серьезной.

– Ну, хочешь, посиди в машине, – сочувственно предложила Маруська. – Я сама все куплю. Хочешь?

– Пошли уж, – ответил я с тяжелым вздохом и выбрался наружу. Я был сам себе противен, но хорошее воспитание как обычно победило. Не мог же я допустить, чтобы женщина таскала тяжелые сумки!

Мы закрыли машину и начали методично прочесывать рынок. Маруська двигалась жизнерадостно и уверенно, я тащился в кильватере с мученической миной на лице и зимой в душе. К моему удивлению, народ на рынке не обращал никакого внимания на наш дикий внешний вид. Мало того. Большинство гуляющих по окрестностям выглядело ничуть не лучше нас. Я немного приободрился и стал смотреть в будущее уверенней. Наверное, это и означало быть ближе к народу.

Минут через десять я освоился и осмелел настолько, что стал приглядываться к товару, разложенному на прилавках, и даже несколько раз поинтересовался ценами. Торговцы отвечали так безмятежно, словно одет я был вполне по-человечески. Меня посетила смутная мысль, что в своих любимых голубых джинсах и сером свитере, я бы смотрелся здесь не столь органично.

Маринка быстро, не торгуясь, купила овощи у черноусого молодого кавказца. Помидоры выдавались за бакинские, но мне казалось, что их историческая родина находится значительно ближе. Где-нибудь в Заречье. Впрочем, какая разница? У бабульки, торговавшей свежей зеленью, мы купили зеленый лук. «Ох, ядреный!» – предупредила нас бабулька. «Ничего, нам не целоваться», – уверенно ответила Маруська, а я возмутился: «Ничего себе, не целоваться! А что нам делать? Рыбу что ли ловить?»

Сумка становилась все тяжелее. Мы остановились, сверились со списком и обнаружили, что купили все запланированные продукты. Даже курицу-гриль. Еще мы взяли побольше питьевой воды, чтобы вымыть овощи и фрукты, купили свежий черный хлеб и вернулись к машине.

– Я вижу, ты вполне освоился, – заметила Маринка, помогая мне складывать продукты в багажник. – Как себя чувствуешь?

– По сравнению с Бубликовым неплохо, – отшутился я неловко. На самом деле ко мне почти вернулось первоначальное утреннее настроение. Поездка стала выглядеть увлекательным приключением, и даже маленькая дырка на колене перестала тяготить. – В полном экстазе сливаюсь с народом. Как беспризорник.

– Много ты знаешь о беспризорниках, – как обычно непочтительно ответила Маринка и вывернула руль, возвращаясь на трассу.

– А ты много?

– Достаточно, – ответила она сухо.

– Меня поражает твоя осведомленность в некоторых областях, – заметил я. – Особенно, учитывая твой возраст и социальный статус.

– Никит, я пешком хожу, а не на джипе езжу, – сказала Маруська наставительно.

Я немедленно рассердился.

– К твоему сведению, эту машину я купил полгода назад!

– А до этого на чем ездил?

– На подержанном «опеле», – признал я стыдливо.

– Бедняжка! – посочувствовала моя ненаглядная. – Как ты, должно быть, страдал!

– И на «шестерке», – довершил я картину своего социального падения. – Марусь, я эти машины честно заработал.

– Ну да, – согласилась она. – Есть такая профессия: преступников защищать.

Я обиделся. Временами она, сама того не понимая, наступала на мои мозоли просто с медвежьей грацией. А главное, я не понимал, почему она это делает. Что ее раздражает?

– Может, предоставим любовницу твоего мужа ее собственной судьбе? – предложил я.

Маринка запнулась, задумчиво передернула бровями и признала:

– Один – ноль. В твою пользу.

Посмотрела на мое хмурое лицо и добавила масла:

– Ты такой умный! Демократичный наш, демократичный...

Услышав знакомую интонацию из «Служебного романа», я не выдержал и хмыкнул. Люблю рязановский фильм до безумия. Способен смотреть его столько раз, сколько наше безответственное телевизионное руководство способно запихнуть его в программу. Мало того. Я прикупил видеокассету с этим фильмом, и иногда смотрю его еще и в промежутках между бесконечными показами по разным каналам. Помню наизусть не только каждую реплику, но и интонацию, с которой она была произнесена. Тоже своего рода извращение.

Я решил не предаваться смакованию обид, а взглянуть на ситуацию шире. Демократичней, так сказать. По непонятной мне причине Маринка остро реагировала на все, связанное с социальными крайностями. Странно, ведь сама она была женщиной успешной и небедной. А я был не настолько богат, чтобы предъявлять мне счета за всех обиженных и оскорбленных несправедливым устройством нынешней жизни. Во избежание трений, следовало просто избегать в разговоре спорных тем. Тогда мы отлично уживемся.

Ну, хочет девушка иметь безобидное хобби. На здоровье! Господь в своей бесконечной премудрости зачем-то создал и правозащитников. Поймите меня правильно: я глубоко уважаю людей, защищающих человеческое достоинство. Но при этом отделяю настоящих правозащитников от тех, кто пытается сделать свой небольшой бизнес на этом не паханном российском поле. Как, к примеру, печально известный Сергей Полынников.

Я вспомнил облезлый внешний вид правдолюбца, и меня передернуло. «Правозащитник» настолько безостановочно обличал преступления российской военщины в Чечне, что успел надоесть с ними даже в Брюсселе, где его поначалу слушали весьма охотно. Утратил дяденька чувство меры. Таких правозащитников мне очень хочется повесить на собственных подтяжках где-нибудь в районе городской площади. Чтоб повисели, подумали и лучше прочувствовали тяжелую народную долю.

Для меня эталоном человеческой порядочности всегда были два человека: Дмитрий Сергеевич Лихачев и Святослав Теофилович Рихтер. Лихачев страшно не любил произносить речи и никогда никого не поучал. Но пример его собственной жизни, прожитой удивительно достойно, был сильнее каких угодно поучений. Или Рихтер. Величайший музыкант современности, не давший за свою жизнь ни одного интервью. Этнический немец, не сменивший российского гражданства в эпоху разгула самого оголтелого национализма. Он прожил жизнь в той стране, которую считал своей Родиной, и не изменил ей, несмотря ни на что. Несмотря на то, что она выглядела иногда пьяной, часто убогой и нищей, а в последнее десятилетие – глупо-агрессивной. Он продолжал считать себя гражданином России, как и его слушатели во всех сытых и благополучных странах мира, устраивавшие овацию по окончании концерта. Никакого пафоса. Никаких речей. Никаких нравоучений. Родина есть родина, в любые времена, в любом непривлекательном обличье, и надо оставаться с ней. Все свое имущество, весьма немалое, Рихтер завещал музею Пушкина, то есть той самой Родине, которой он честно служил по мере сил и таланта. Вот и вся мораль. Как Говорится, нам бы такую.

Зазвонил мобильник.

– Это твой? – машинально спросил я Маруську.

– Мой дома остался, – ответила она.

Я пошарил в кармане куртки, брошенной на заднее сиденье, и вытащил телефон.

– Да!

– Добрый день, – сказал вежливый молодой голос. – Меня зовут Алексей. Я звоню вам по поручению Максима Александровича.

– Что? – не сразу понял я. – Какого Макси... Ах, да!

Совсем забыл, что просил Симку найти программиста для консультации. Зато Симка, как обычно, мою просьбу исполнил.

Я продиктовал вежливому молодому человеку номер телефона Тимки Тагирова.

– Спасибо, – поблагодарил он меня неизвестно за что.

– И вам спасибо.

Да, отвык я от такого Версаля. Напрасно ругают молодое поколение. Среди них тоже есть хорошо воспитанные люди.

– Проблемы? – спросила Маринка, коротко взглянув на меня.

– Все в порядке. Мой бывший однокурсник просил свести его с квалифицированным программистом.

– Зачем? – так же коротко спросила Марина.

Я замялся. В принципе, деталей я не знал, но все равно не хотел обсуждать Тимкины дела. Они у него, насколько я понимаю, строго конфиденциальные. И если Тимка спокойно делится со мной некоторыми пикантными подробностями, то только потому, что знает: дальше они никуда не пойдут.

– Ему нужна консультация специалиста, – ответил я уклончиво и тут же сменил тему:

– Ого! Смотри, какие кукурузные поля.

Слева и справа от нас высоко поднялись кукурузные побеги.

– Да, – согласилась Маринка. – Я здесь осенью початки ворую.

– А почему воруешь? – удивился я.

– Потому, что покупать не у кого. Ни разу здесь никого не видела. Полное безлюдье.

– Далеко еще?

– Приехали, приехали, – успокоила она меня.

Мы свернули на пыльную боковую дорогу и, медленно переваливаясь на ухабах, подкатили к сторожке со шлагбаумом. Из нее тут же вышел здоровенный мужик в грязном камуфляже. Он прикрыл глаза ладонью и внимательно осмотрел нас.

– Добрый день! – крикнула ему Маринка, высунувшись из окна. – А где Саша?

Охранник ничего не ответил. Развернулся и ушел назад. Странный тип.

– Тут что, въезд по знакомству? – спросил я.

– Нет, свободный. Денежки только заплатим.

Я снова потянулся к куртке и достал бумажник.

– Маруся, сколько?

– Не знаю, – ответила она. – Нам на полдня... Прошлым летом это удовольствие стоило тысячу с хвостиком, а сейчас – не знаю.

К машине, не торопясь, подошел невысокий мужик, как две капли похожий на полпреда президента в Южном округе, генерала Казанцева. Словно для того, чтобы подчеркнуть сходство, мужик напялил на голову армейскую фуражку защитного цвета.

– Саша, привет, – поздоровалась Марина и легко выпрыгнула из машины.

– Рановато вы приехали, – не отвечая на приветствие, заметил двойник Казанцева. – Вода еще холодная, жора нет... Да и давление воздуха сегодня не подходящее...

– А рыба об этом откуда знает? – встрял я в разговор. Саша мельком оглядел меня и снова повернулся к Марине. Из нас двоих, он явно предпочитал разговаривать с ней, и я его не винил.

– Машина новая...

Он пнул ногой по колесу и одобрительно кивнул головой.

– Машина не моя, – ответила Маринка. – Так как, открытый пруд есть?

– Конечно, есть. Только много сегодня не словите.

– Ничего. В крайнем случае, воздухом подышим.

«За тысячу с хвостиком», – ядовито подумал я. Достал три купюры по пятьсот рублей и протянул охраннику. Тот пересчитал деньги.

– Сейчас принесу квитанцию и сдачу, – сказал он.

– Не нужно! – небрежно отмахнулся я как в ресторане. Саша хмуро посмотрел на меня, развернулся и ушел в сторожку.

– Ты здесь не особенно барствуй, – сухо сказала Маринка. – Мужики серьезные и работу свою выполняют честно. Это не ты им, а они тебе еще лишние полчаса подарить могут.

«Ничего не понял, – подумал я. – Какие полчаса? Что за странные подарки?»

Саша вернулся через пять минут. Игнорируя меня, протянул Маринке здоровый лист бумаги и несколько денежных купюр.

– Я написал с трех часов, – проинформировал он Маруську. – Получается, время у вас до девяти вечера. Если высидите, конечно.

– Спасибо, – коротко и уважительно поблагодарила моя ненаглядная. Саша кивнул, еще раз скользнул по мне неодобрительным взглядом и вразвалку зашагал к шлагбауму.

– Маруся, объясни, – попросил я.

Маринка села за руль, протянула мне сдачу и разрешение. Медленно тронула машину с места, сделала рукой приветственный жест, проезжая мимо будки охраны и пояснила:

– Мы заплатили за шесть часов рыбалки. С трех до девяти. А сейчас только начало третьего. Понял?

– Понял, – сказал я недовольно. – И это великие милости? Да я тут и до четырех часов не высижу!

– Не зарекайся! – оборвала меня Маринка. – Посидим – увидим.

Она медленно вела машину вдоль огромного пруда, выбирая место. К моему удивлению, людей здесь было довольно много. Еще больше удивило меня то, что как минимум половину присутствующих составляли женщины. Никогда бы не подумал, что у дам может быть такое странное хобби.

– Поражаешься, что бабы сидят с удочками, а не посещают кружок кройки и шитья? – проницательно заметила Маринка.

– Да нет, почему же, – промямлил я. – Если им нравится...

– Выбирай место. Где остановимся?

Окрестности пруда оказались живописными. Позади него сплошной стеной стоял лес. Да и берега, местами заросшие травой, местами с проплешинами, выглядели симпатично. Приятно удивляло отсутствие мусора: вдоль берега сновал молодой человек, подбирал брошенные банки и пустые бутылки и аккуратно складывал их в черный полиэтиленовый пакет.

Мы два раза объехали пруд. Рыбаки не обращали на нас никакого внимания. Опять-таки удивившись, я отметил, что среди них нет ни одного пьяного. А мне казалось, что рыбалка – это всего лишь повод выпить и закусить.

Мы выбрали уютное местечко с берегом, не слишком круто спускающимся к воде. Маринка нашла несколько веток-рогатин и воткнула их в воду.

– Чтобы удочки на весу не держать, – объяснила она.

– Тебе помочь?

Маринка немного подумала.

– Достань пакет с кашей, – попросила она.

– Достал. Что дальше?

– Насыпь в него «геркулес».

– Много? – спросил я, не рискуя во второй раз испортить наживку.

– Половину. И как следует все перемешай.

– Чем? – спросил я, озираясь.

– Ручками, любимый, ручками, – насмешливо ответила Маринка. Она достала из багажника удочки и принялась собирать их так, как дети собирают конструктор. Я нерешительно заглянул в пакет. Каша остыла и смотрелась на редкость неаппетитно.

– Ну, что ты стоишь? Работай, работай, – заторопила меня Маруська. – Должна же быть от тебя хоть какая-то польза...

Я засыпал пшенку «Геркулесом» и, превозмогая отвращение, принялся добросовестно месить вязкую массу. Маринка достала из железной банки с надписью «Астраханская икра» крючки, леску и погрузилась в сложную ювелирную работу.

– Сколько перемешивать? – крикнул я.

– Да однородного состояния, – ответила Маруська, не поднимая головы.

Я зубами поддернул рукава и погрузил обе руки в холодную массу, как пекарь погружает руки в поднявшееся тесто. Перевернул на дне тяжелый осадок и принялся усердно мешать его с верхним слоем. Через пять минут «Геркулес» окончательно растворился в пшене.

– У меня все! – крикнул я.

– Замечательно, – ответила Маруська. Она собрала одну удочку и подошла ко мне.

– Возьми горсть каши в кулак и сожми, – велела она. Я повиновался.

Каша перестала рассыпаться. Очевидно, овсянка в данном составе играла цементирующую роль.

– Хорошо, – одобрила Маруся. – Забросить хочешь?

– Я не умею, – предупредил я, но она отмахнулась.

– Ерунда, научишься... Руки помой.

– Где? – спросил я, озираясь.

– Там, – ответила Марина и показала рукой в сторону берега. Я раскрыл было рот, чтобы напомнить о множестве микробов и вирусов, обитающих в стоячей и не кипяченой воде, но посмотрел ей в глаза и послушно пошел к реке. Вода была такой же неаппетитной на вид, как рыбная каша. Даже трудно предположить, что здесь может водиться что-то живое.

– Скорей, Никита!

Я осторожно повозил руками в мутной жидкости, отряхнул их и тщательно вытер носовым платком. Ужас какой-то. Сплошная антисанитария.

Маринка набивала кормушку кашей. Возле нее стояла открытая банка кукурузы «Бондюэль».

– А кукуруза для чего?

– На крючки насаживать, – ответила Марина. Взяла кукурузину и осторожно продела крючок сквозь желтое пятнышко.

– Плохо насадила, – покритиковал я. – Непрочно.

– Крючок не должен быть виден, – ответила Маруся. – А то рыба не возьмет наживку.

Я поразился. Эти безмозглые создания, оказывается, способны что-то соображать?

– Готово, – сказала Маринка, вставая с колен. Протянула мне удочку и показала на катушку. – Перекидываешь стабилизатор вправо... Вот так. Придерживай леску пальцем. Теперь отводи удочку назад... Только осторожно, не зацепись крючком. Расход лески не ограничен, бросай с силой. Постарайся попасть прямо от себя метров на двадцать. Сможешь?

Я пожал плечами и отвел удочку за плечи. Меня внезапно охватил странный детский азарт. Я сделала аккуратный, короткий замах, и леска с тяжелой кормушкой, набитой кашей, улетела далеко вперед.

– Молодец!

Я горделиво приосанился.

– Теперь перебрось стабилизатор в другую сторону, – подсказала Маринка. – Вот так. Леска закреплена. Понял?

– Понял, – ответил я. – Ничего сложного.

Маринка осторожно уложила верх удочки в развилку рогатины, а конец поставила на землю.

– Смотри сюда, – велела она и показала на красные палочки, с закругленными концами, слегка провисшие на леске под удочкой. – Это сигнализатор. Если начнет дергаться – значит, клюет.

– И что мне делать? – заволновался я.

– Подсекать, – ответила Маринка. Улыбнулась и добавила:

– Не переживай. Я помогу...

Я уставился на красную палочку, похожую на погремушку. Воздух был почти неподвижен, только вода совершала едва заметное глазу неторопливое движение. Ему в такт немного качался красный маячок.

– Клюет!

Маринка мельком взглянула на сигнализатор.

– Нет. Это вода движется.

– А как отличить?..

– Если клюнет, сразу поймешь, – успокоила меня Маруська и продолжила собирать вторую удочку.

Я сел прямо на землю, сквозь которую пробивалась первая весенняя трава. Земля была теплой, прогретой солнцем, а испачкаться я не боялся. Слава богу, не в бледно-голубых джинсах.

Я не отрывал взгляда от сигнализатора, опасаясь пропустить поклевку. Рядом разноголосо пели птицы, оттеняя своими затейливыми перекличками благостную, не городскую тишину.

Маринка собрала вторую удочку, зарядила кормушку и крючки, воткнула в берег вторую рогатину. Осторожно отвела назад леску, свисающую с древка и, почти не размахиваясь, сильным, точным движением послала ее вперед. Я приложил ладонь к глазам и проследил направление.

– Ого!

Леска легла рядом с моей, но не переплелась с ней.

– Высокий класс! – сказал я одобрительно.

– Я давно этим увлекаюсь, – скромно ответила моя ненаглядная, уместила удочку в рогатину и приступила к сборке третьей, последней удочки. Я, забыв о своих обязанностях, с интересом наблюдал за ее действиями. Маринка подняла голову, почувствовав мой взгляд, улыбнулась и вдруг дернулась вперед.

– Клюет! Клюет!

Я вскочил на ноги и заметался вокруг своей удочки, не зная, что делать. Леска рвалась вперед короткими сильными толчками, удочка ходила ходуном на своей неустойчивой опоре. Маринка подскочила ко мне, схватила удочку и быстро сунула мне в руки.

– Резким движением вверх! – коротко скомандовала она.

Я быстро дернул деревянным основанием, как автоматным прикладом. Что-то тяжелое осело на другом конце лески и прочно закрепилось на нем. И это «что-то», несомненно, было живым существом, яростно тащившем леску на себя.

– Теперь берись за ручку катушки... Вот так... Крути от себя. Не рви, не дергай! Спокойно крути. Только слабину не давай.

Я дрожал от возбуждения. Невидимое мне существо на обратном конце удочки, яростно рвалось на волю. Леска вытягивалась в направлении речных зарослей, но Маринка придерживала удочку, не позволяя рыбе зарыться в траву.

– По прямой выводи, – командовала она вполголоса. – Там, где травы нет. Вот так, правильно.

Конец лески, скрытый под водой, приближался к берегу. И с его приближением все заметней становилась рыбина, метавшаяся на крючке. Пять метров, три метра, метр...

Маринка бегом бросилась к машине и вернулась с сачком. Подцепила снизу рыбу и подняла ее в воздух. Я издал восхищенный возглас.

Это был зеркальный карп, килограмма примерно на два. Странно, что при таких относительно небольших размерах он мог так сильно сопротивляться. Маринка положила подсачник на берег. Карп извивался и подпрыгивал, стремясь освободиться.

– С крючка сможешь снять? – спросила Маринка.

– Лучше ты...

Марина выдернула крючок, глубоко продевший нижнюю губу карпа, и хотела бросить его в садок.

– Подожди! – остановил я. И попросил:

– Дай подержать...

– Он скользкий! – предупредила Маруся и сунула мне рыбину. – Держи за жабры.

Я неловко ухватил карпа в той области, где у людей расположена шея. Он, действительно, был очень скользкий. В другом месте и в других обстоятельствах мне показалось бы это омерзительным, но сейчас я упивался победными ощущениями и никаких неприятных эмоций не испытывал.

– Везучий ты! – с улыбкой сказала Маринка. Она стояла рядом и смотрела на меня, прикрыв глаза ладонью. – Только забросил – и пожалуйста... Сразу поклевка.

Я осторожно опустил рыбу в садок. Потряс сетку, чтобы карп оказался на дне.

– Куда его девать?

– В воду, – ответила Маруся. Она подняла с земли какую-то деревяшку и сделала несколько шагов по бревну, уходившему в пруд. Сильно размахнулась и глубоко всадила в илистое дно сучковатую палку. Попробовала, крепко ли сидит. Осталась довольна. Бросила садок в воду, а верхнюю часть его зацепила за неровную поверхность палки. Садок немедленно задергался. Пленник не терял надежды вырваться на свободу. Минуту Маринка постояла рядом, наблюдая, не сорвется ли веревка садка с крепления, потом вернулась назад.

– Снова забросить? – деловито спросил я и показал на удочку. Меня начал разбирать азарт.

– А как же!

– Нужно кормушку набить...

– Так в чем дело? – удивилась Маруська. – Набей.

Я зачерпнул горстью клейкую кашу и принялся запихивать ее в кормушку. Маринка не обращала на меня никакого внимания, и я был ей благодарен. Она не мешала мне учиться на собственных ошибках и не делала никаких начальственных указаний. Я плотно набил кормушку вязкой массой, достал несколько долек сладкой кукурузы и старательно насадил ее на крючки так, чтобы железок не было видно. Поднял удочку и отвел леску за плечи, готовясь кинуть.

– Переключи стабилизатор, – поспешно подсказала Маринка, хоть и не смотрела в мою сторону.

Стабилизатор? Ах, да! Леска ведь закреплена. Чтобы она улетела подальше, нужно перебросить рычажок вправо. Я лихо перекинул рычаг, отступил на шаг и послал руку вперед сильным движением, словно кидал камень. Соль в том, что нельзя замахиваться. Иначе крючки, которых на удочке было два, могли зацепиться за что угодно: за кусты, деревья, за одежду, за меня... Могли и поранить...

Леска улетела точно вперед и ушла под воду примерно там же, где и в первый раз.

– Красиво! – похвалила Маринка. – У тебя талант.

Я снова перебросил рычажок, закрепив леску, немного опустил сигнализатор, чтобы он повис, наклонившись закругленным концом к земле, положил верхнюю часть удочки на рогатину и сел на землю рядом с ней.

– А почему у тебя не клюет?

Маринка пожала плечами.

– Не знаю...Ты в хорошее место попал. Там, наверное, ямка, вот карпы и собираются. Запомни, куда кидал.

– Угу, – ответил я, не отрываясь от красной палочки, еле заметно качавшейся на леске.

Когда я вспоминаю этот день, то могу говорить о нем долго. Такого удовольствия, как тогда, я не испытывал очень много лет. Возможно, не испытывал с детства. Я поймал еще пять довольно крупных рыбин. Каждый раз, вытаскивая карпа из воды, я дрожал от радости и гордо демонстрировал свою добычу всем проходящим мимо рыбакам. Маринка смотрела на меня издали, прикрыв глаза ладонью, и смеялась. Еще два карпа сорвались с крючка у самого берега, несколько раз я не смог вовремя подсечь.

Проголодавшись, мы расстелили на земле газеты, вымыли руки и овощи минеральной водой, разложили по тарелкам наши яства и с бурным аппетитом набросились на еду. Курица с золотисто-коричневой зажаренной корочкой еще не успела остыть окончательно и показалась мне божественной. Чилийское вино в картонном пакете оказалось на удивление густым и пряным. Мы плеснули себе совсем немного на дно пластмассовых стаканчиков, но было так вкусно, что потребовалась добавка.

Мы сидели на бледной молодой траве, щурились от ярких солнечных лучей, потому что оба забыли очки, и неторопливыми глотками попивали вино. Заряженные удочки выстроились на кромке воды и берега, как образцово показательные солдаты, рыбы в садке совершали нервные, хаотичные движения взад и вперед. Громко отсчитывала время кукушка, теплый воздух пахнул цветением земли и деревьев, и на душу сошла такая благость, какой я до сих пор не знал.

Время от времени к нам подходили другие рыбаки и спрашивали, как идут дела. Мы пожимали плечами, иногда предъявляли любопытствующим садок с девятью рыбинами. Немного сетовали на плохой клев, желали удачи и снова оставались вдвоем. Несколько раз мимо нас проезжал на велосипеде охранник Саша, двойник генерала Казанцева. Он по-прежнему игнорировал меня, но я уже понял, что совершил бестактность, и не сердился. Маринка показала ему улов, он похвалил. Сказал, что в такой день, как сегодня, девять штук – это неплохо. Ничего, ответила Маринка, вот начнется жор... Они еще немного поговорили на непонятном мне полупрофессиональном сленге, и Саша укатил.

– Что такое жор? – поинтересовался я.

– Это время, когда у рыбы хороший аппетит.

– А когда он бывает?

– Летом. Или ближе к лету. Вода должна хорошо прогреться, тогда рыба охотно передвигается в ней, плещет, играет... Ну, и есть хочет. Только успевай забрасывать.

– Много ловишь? – спросил я с интересом.

– Килограмм по двадцать. Минимум.

– Не может быть! – поразился я.

Маринка пренебрежительно помахала рукой.

– Это что! Тут мужик целый день рыбу ловил, клев был отличный. Один садок он уже доверху набил, начал второй заполнять. И представь: у первого садка от тяжести лопнуло дно, и вся рыба ушла!

– Ничего себе! – ахнул я, потому что уже приобщился к радостям и горестям людей, сидевших на берегу с удочками. Когда у меня возле берега сорвались с крючка два карпа и, вильнув хвостами, ушли в глубину, я готов был кататься по земле от злости. Что ж говорить о беде такого масштаба?

Солнце уходило за верхушки деревьев, на берег наползала огромная тень. Стало прохладно. Мы облачились в куртки.

– Который час? – спросил я.

– Восемь, – ответила Маринка.

– Как?! – поразился я. – Уже?!

Время бежало так незаметно, что я перестал его замечать.

– Давай еще по одной вытянем и будем собираться, – предложила Маринка.

– Не хочется, – ответил я с сожалением.

– Надоело ловить? – неправильно поняла она меня.

– Уезжать не хочется, – пояснил я. Принес из машины сигареты и закурил. Маруська сидела возле удочек и медленно поворачивала голову, переводя взгляд с одного сигнализатора на другой.

Вдруг воздух, до этого момента «неподвижный, осмелел, проснулся и заворошил речные заросли у берега. Я поднял голову. Солнце почти совсем скрылось из глаз, но еще можно было заметить, что полоска горизонта налилась свинцовым, предгрозовым цветом. Пронесся сильный порыв ветра, словно великан шумно выдохнул воздух из огромной пасти.

– Будем собираться! – крикнула мне Маринка, обернувшись. – Погода портится.

Я выбросил окурок, подошел к ней и принялся сматывать леску. Мы выбивали кормушки, отцепляли крючки и складывали удочки. Ветер разошелся уже по-настоящему, и я заметил, что все остальные рыбаки торопливо повторяют наши действия. Вода зарябила множеством поперечных линий, щеки обдало холодом.

– Вытащи садок, – попросила Маринка. – Сможешь?

– Конечно.

Я осторожно прошел по бревну, достал из воды садок, похожий на авоську времен моего детства, только увеличенную раз в десять, принес его на берег и уложил на землю. Рыбы бились и подпрыгивали, стремясь освободиться, но сетка безнадежно удерживала их движения. Маринка принесла большой плотный пакет и велела:

– Подержи.

Опрокинула садок в пакет и вытрясла карпов. Аккуратно завязала горлышко пакета и сунула его еще в один.

– Чтобы машина не испачкалась, – пояснила она.

Мы постелили на ковровое покрытие багажника еще один слой целлофана и уложили все вещи. Потом собрали мусор в мешок и отнесли его к краю дороги.

– Никит, сядь за руль, – попросила Маринка.

– Устала?

Она кивнула.

Я уселся на водительское кресло и распахнул дверцу рядом с собой. Маруська запрыгнула на сиденье. Проезжая мимо тех, кто еще не успел свернуть свои удочки, я увидел, что ветер разбушевался вовсю. Короткие порывы рвали с рыбаков головные уборы, распахивали полы курток и перекатывали по берегу обрывки бумаги и целлофановых пакетов. Весенняя гроза налетела без предупреждения, перечеркнув солнечное сияние дня грозовыми молниями, и от этого природного хаоса в теплой машине было особенно уютно.

Черно-сизые облака накатывали так быстро, что небо, недавно темно-голубое, почти мгновенно изменило цвет. Внезапно небеса прорвались, и дождь хлынул на нас сплошным потоком. Дворники безостановочно двигались и, совершая поклоны в разные стороны, смывали с лобового стекла водные струи. Раскаты грома гремели, словно глас сурового проповедника, напоминающего нам о грехах. Поверхность пруда яростно атаковали дождевые капли, брызги отскакивали от воды, как резиновые мячики.

– Успели, – сказала Маринка с облегчением. Она откинула капюшон на плечи и стянула с себя куртку. – Не сердишься на меня?

– За что? – поразился я.

– За то, что вытащила тебя на рыбалку.

– Не сержусь, – ответил я тихо. Мне хотелось сказать ей, какое огромное и почти забытое удовольствие принес сегодняшний день, но я не нашел нужных слов и промолчал.

Мы выехали на асфальтовую дорогу, и я увеличил скорость. Гроза смыла с нашего пути почти все живое, лишь изредка мимо пугливо шмыгал одинокий автомобиль с подмосковными номерами.

– Знаешь, почему я люблю рыбалку? – вдруг спросила Марина.

Я повернул голову. Ее профиль четко рисовался на фоне размытого дождем бокового стекла.

– Почему?

– Потому, что когда сидишь рядом с удочкой и ждешь поклевки, то ни о чем не думаешь.

Она хотела добавить еще что-то, но передумала, сжала губы и промолчала.

– Тебя что, так сильно одолевают неприятные мысли? – осторожно спросил я.

– О-о-о...

И больше ничего не сказала. Я уже давно заметил, что Маринка была на удивление малоразговорчива. Для женщины, я имею в виду. Но эта неразговорчивость проистекала не от природной замкнутости, а оттого, что она явно боялась сказать лишнее. Интересно, что?

– Поделиться не хочешь? – предложил я. – Вдвоем легче...

Она быстро взглянула на меня и вдруг улыбнулась. Подвинулась ближе, взяла меня под руку и прижалась щекой к плечу. Я прикоснулся губами к ее теплым, хорошо пахнущим волосам.

– Не хочешь? – тихо повторил я.

– Не сейчас, – ответила она после мгновенного колебания. Я кивнул. Не сейчас, так не сейчас. Я подожду.

– А ты давно ездишь на рыбалку? – спросил я.

Маринка отодвинулась и поправила волосы.

– Давно! – ответила она. – Лет примерно с четырнадцати...

– Ого! У тебя большой стаж.

– Да.

– А кто тебя приобщил к этому удовольствию? – спросил я, но тут же об этом пожалел. Вопрос прозвучал как проявление ревности. Наверное, так она и решила.

– Это совсем не то, что ты думаешь, – быстро сказала Маринка.

– Марусь, я ничего такого и не думаю. Прости, я не хотел быть нескромным.

Она кивнула, немного подумала и сказала:

– Меня на рыбалку привез... один хороший человек.

– Твой друг? – спросил я, вспомнив недавний разговор на кухне.

Она снова кивнула, но больше ничего не сказала.

– Расскажешь когда-нибудь? – спросил я.

– Обязательно, – пообещала Маринка. – Только не торопи меня, ладно?

– Ладно.

Мы доехали до дома. Я притормозил возле самого козырька над подъездом, чтобы Маринка не промокла под проливным дождем. Она быстро выскочила из машины и остановилась возле входной двери, ожидая меня. Я втиснул машину в ряд плотно прижатых автомобилей, осторожно приоткрыл дверь и ужом скользнул наружу. Водопад обрушился на меня, как гнев божий, и на мгновение я застыл, оглушенный. Но Маринка взмахнула рукой, я опомнился и побежал к багажнику, чтобы забрать наши сумки. Вытащил все, кроме удочек, проверил сигнализацию и рванулся к подъезду.

– Быстрей!

Мы заскочили вовнутрь и захлопнули дверь. Бегом поднялись на третий этаж, и Маринка захлопала себя по карманам в поисках ключей. Я стоял рядом и стучал зубами.

– Господи, ты весь мокрый! – с тревогой сказала она и распахнула дверь. – Скорей в дом!

Я влетел в квартиру и, шмыгая носом, принялся торопливо расшнуровывать кроссовки. Я очень быстро заболеваю всякими простудными болячками. Еще в детстве мне поставили диагноз: хронический тонзиллит, и время от времени он о себе напоминал. Болеть сейчас мне не только не хотелось. Я просто не мог себе позволить такой роскоши.

– Беги в ванную! – велела Маринка. – Вещи брось в корзину для белья.

Я без слов ринулся под горячую воду. Через несколько минут Маринка постучала в дверь и вошла со стаканом воды и таблеткой.

– Это парацетамол, – пояснила Маруся. – Выпей. На всякий случай.

Я послушно проглотил лекарство. Маринка забрала стакан с водой и посоветовала:

– Не стой под душем. Набери ванную и немного полежи в ней. Справишься?

– Ага, – ответил я, начиная отогреваться.

Заткнул пробкой водосток и щедро плеснул под струю воды душистой пены для ванн.

– Маруся, чем ты занимаешься? – громко спросил я, перекрывая шум воды.

– Рыбу чищу! – ответила она. – Хочешь свежей рыбки?

– Еще как!

Я сел в ванную и принялся энергично растирать себя мочалкой. Господи, до чего же хорошо вот так вернуться домой, отогреться в теплой душистой воде, а потом поужинать вместе с любимой женщиной на уютной кухне.

Я откинул голову и закрыл глаза. Вот оно, счастье. Ну и что, что мне слегка за сорок? Как было сказано в одном хорошем фильме, в сорок лет жизнь только начинается.

– Никита!

Кажется, я немного задремал. Вода остыла и стала неуютной. Я открыл глаза и резко выпрямился.

– Что, заснул?

Маринка приоткрыла дверь и улыбалась мне из коридора.

– Вылезай, – велела она мне. – Я почистила рыбу. Теперь твоя очередь работать.

– Иду, – ответил я с готовностью и поднялся на ноги. – Какие будут распоряжения?

– Я уже все порезала и посолила. Брось на сковородку. Ты же умеешь рыбу жарить?

– Конечно, – ответил я, влезая в халат.

– А я быстренько искупаюсь, – пробормотала Маринка.

Я выдернул пробку из водостока и пошел на кухню. Налил в сковородку оливкового масла, подождал, пока оно разогреется, обвалял кусочки рыбы в муке и положил их на сковородку. Масло вкусно зашипело. Я проглотил слюну. Что может быть вкуснее свежей рыбки, пойманной своими руками?

Уменьшил огонь, достал сигареты и закурил, глядя в окно с пасмурной неуютной картинкой пейзажа. Хорошо дома в такую погоду. Докурил сигарету и принялся накрывать на стол. Порезал овощи в некоторое подобие салата на скорую руку, посолил, поперчил и добавил немного горчицы. Сбрызнул все уксусом и полил оливковым маслом. Нарезал хлеб, достал чистые тарелки и включил чайник. Заваривать на ночь крепкий не стану, обойдемся пакетиками «Милфорда». Перевернул подрумянившуюся рыбу на другой бок.

– Ты справляешься? – спросила Маринка из ванной.

– Да. А ты?

– Я почти готова.

Она появилась через минуту, свежая, благоухающая, в пушистом халате. Увидела накрытый стол и весело приподняла брови.

– Кушать подано! – возвестил я. Приподнял ножом кусочек рыбы и поправился.

– То есть почти подано. Сначала салатик съедим.

Мы сидели за столом напротив друг друга, ели салат и вкуснейшую, почти сладкую рыбу, болтали о всякой ерунде и смотрели в окно, в темноту, разрываемую вспышками молний. Интересно, почему я запомнил каждое движение, каждый взгляд и каждое слово, сказанное тогда?

Наверное потому, что это был последний счастливый вечер, завершивший фантастические, небывалые выходные. Пришло утро, а вместе с ним...

Я не знаю, как назвать все, случившееся позже.

– Когда я тебя увижу? – спросил я у Маринки шепотом.

– Не знаю.

Мы лежали на кровати в спальне. По подоконнику стучали дождевые капли. Природа не хотела успокаиваться и без устали исполняла яростный барабанный танец. «Завтра возвращается Дэн, и мне нужно быть дома», – подумал я уныло.

– Марусь! – позвал я, повернувшись на левый бок.

– Ay, – откликнулась она сонно.

– Переезжай ко мне.

Маринка нашла в темноте мое плечо и погладила его.

– А Дэн?

– Что Дэн? – не понял я.

– Как он к этому отнесется?

– Денис уже взрослый парень, он вполне способен понимать такие вещи... И потом, у него есть своя собственная личная жизнь. А еще он сказал, что ты ему понравилась.

Маринка немного повздыхала.

– Так что?

– Нет, солнышко, так серьезные дела не делаются, – ответила она наконец.

– А как они делаются?

– Подождем немного.

– Сколько? – потребовал я определенности.

Маринка перебралась на мою половину кровати, откинула одеяло и прижалась ко мне..

– Я без тебя не хочу, – не очень грамотно выразил я обуревавшие меня чувства.

Маринка подняла голову и поцеловала меня в нос.

– У тебя нос холодный. Как у собаки.

– Ничего, завтра он еще и мокрый будет, – пообещал я. – Для большего сходства.

Мы снова замолчали. Я ждал наступления завтрашнего дня, как ждут рождения нежеланного ребенка. Знал, что деваться некуда, но не хотел его до дрожи в коленях.

Завтра я вернусь в свою большую, удобную и пустую квартиру. Подумаешь, трагедия! Все равно я раньше восьми домой не прихожу. Загружу себя по полной программе, как-нибудь продержусь до выходных...

Я вздохнул. Контраст между сегодняшним и наступающим днем настолько очевиден, что никакие мысленные установки не могли меня приободрить.

– Будем созваниваться, – напомнила Маринка.

– Вот спасибо! – сказал я. – Утешила страдальца...

– Хочешь, я тебе свою фотографию подарю?

Я приподнялся на локте и попытался заглянуть ей в лицо. Безуспешно. Штору мы плотно задернули, и в спальне царила непроглядная темень.

– Очень хочу! Тащи все, какие есть, а я выберу.

– Не сейчас...

– Утром ты забудешь...

– Фотографии не здесь, – неловко сказала Маринка. – Они... в другом месте.

Я снова откинулся на подушку. У друга разумеется. Что же это за личность такая? Впрочем, я обещал не форсировать события.

– Понимаю, – ответил я сдержанно.

Маринка обхватила меня рукой и уложила голову мне на грудь. Я машинально погладил ее волосы. Идиот, почему я не сообразил включить в список необходимых вещей фотоаппарат? Уже завтра отдал бы пленки на проявку...

– Мы вообще на неделе не увидимся?

– Нет, почему же... Увидимся, конечно! Посмотрим по обстановке, ладно?

Я подавил вздох. Черт возьми, по количеству чувствительных вздохов я начинаю напоминать героя средневекового рыцарского романа.

– Во сколько ты уедешь? – спросил я Маринку.

– Рано, – ответила она бескомпромиссно. – Дел по горло. А ты?

– Позвоню Юле, договорюсь, – сказал я неопределенно. Собственно, позвонить Юле следовало сегодня, но я обо всем забыл.

– Закроешь дверь на все замки. Не забудь только.

– Хорошо. А как мне тебе ключи вернуть?

– Не нужно, – ответила Маруська после мгновенного замешательства. – Пусть это будут твои ключи.

Я крепко прижал ее к себе.

– Я тебе тоже дам комплект, – пообещал я торжественно. Маринка засмеялась.

– Мне-то зачем?

– Когда-нибудь понадобятся, – твердо ответил я. Маринка мягко отстранилась. Я с сожалением разжал руки.

– Давай спать. Мне завтра вставать на рассвете...

Она перебралась под свое одеяло и отвернулась от меня. Я пообещал себе, что встану еще раньше и прослежу, чтобы Маруська нормально позавтракала.

И проспал.

Проснулся я довольно поздно, почти в девять. Встал, отодвинул черную штору и выглянул на улицу.

Солнце одаривало город щедрым золотом света и тепла, только мокрый асфальт напоминал о вчерашней непогоде. Я прошел по квартире. В гостиной лежал Маринкин халат, торопливо сброшенный на диван. Я поднял его и отнес на место, в ванную. Прежде чем повесить на крючок, прижался носом к пушистой ткани и вдохнул знакомый горьковатый запах, чтобы запомнить его. Потом отправился на кухню. Похоже, моя ненаглядная даже кофе не выпила. Во всяком случае, никаких следов разрушительных утренних сборов я не заметил. Только лежал на столе желтый бумажный квадратик с одним-единственным предложением, написанным торопливым Маринкиным почерком: «Я тебя люблю».

Я несколько раз внимательно перечитал короткую фразу, аккуратно сложил квадратик пополам и отнес его в прихожую. Достал из куртки бумажник и осторожно уложил в него послание размером с телеграмму. Вместо обещанной фотографии.

Быстро умылся, оделся и достал телефон. Налил в чашку кипяток, бросил в него пакетик заварки и набрал Юлькин номер.

– Да? – ответила она сонным голосом. Я покосился на часы. Десять. Пора просыпаться, милая.

– Доброе утро! – бодро поздоровался я.

– Доброе, – невнятно ответила она.

– Это Никита Сергеевич.

– Да, я вас узнала.

– Как дела, Юля?

Она тяжело вздохнула. Вопрос, конечно, глупый, но Юля нашла силы ответить вполне вежливо.

– Нормально.

– Встретимся? – спросил я.

– Конечно. Когда вам удобно?

– Давай так...

Я снова посмотрел на часы и прикинул, сколько мне понадобится времени, чтобы доехать до Фрязино.

– Ты вставай, умывайся и завтракай. Продукты у тебя есть?

– Есть...

– Отлично. Я подъеду к одиннадцати, и мы поговорим. Хорошо?

– Приезжайте, – коротко ответила Юля и отсоединилась.

Я набрал номер Дэна, но его телефон был выключен. Значит, сидит на лекции. Домашний холодильник забит под завязку, а разогревать еду сын умеет. Сегодняшний день в полном моем распоряжении.

Я немного постоял в раздумье. Звонить Алле или не звонить? Конечно, на работе она не станет разговаривать со мной в обычной склочной манере, но все равно, беседа с моей бывшей – удовольствие гораздо ниже среднего.

Я допил чай, вымыл чашку и прошелся по квартире, проверяя, все ли в порядке.

Сел на диван в гостиной и обвел взглядом комнату, словно перед долгой дорогой. Мне страшно не хотелось уходить, но я пересилил себя и встал. Вышел из квартиры, захлопнул дверь и тщательно закрыл на все замки.

Интересно, когда я снова здесь окажусь?

До Фрязино я ехал долго. Дорога оказалось забитой настолько, что несколько раз приходилось сбрасывать газ до минимума и тащиться в автомобильном потоке со скоростью три километра в час. Поэтому, когда я, наконец, добрался до знакомого дома типа «Сникерс», часы на приборной доске показывали почти половину двенадцатого.

Я вошел в подъезд, вызвал лифт и поднялся на восьмой этаж. Юлька открыла дверь сразу после звонка.

– Здравствуйте, Никита Сергеевич! – сказала она торопливо.

– Привет, – ответил я и внимательно оглядел девочку. – Юля, ты не болеешь?

– С чего вы так решили? – удивилась она.

Я неопределенно пожал плечами. Может, конечно, мне показалось, но я не видел барышню несколько дней, и сейчас она выглядела еще более изможденной, чем в нашу последнюю встречу.

– Ты на диете не сидишь? – осторожно спросил я.

– Куда мне! – ответила она безнадежно. – Сорок пять кило... Вы не обращайте внимания, я, когда нервничаю, сильно худею.

Я снял обувь, пошел на кухню и распахнул дверцу холодильника. Не густо, конечно, но и не пусто. Пакет кефира, сосиски, немного сыра, овощи, яйца... В общем, обычный набор холостяка, не желающего возиться с готовкой.

– Ем я, ем, – за спиной у меня сказала Юля, и я закрыл холодильник.

– Слава богу. А то я забеспокоился. Может, тебе витамины попринимать? Для общего тонуса?

Юля усмехнулась, ничего не ответив, и ушла в комнату. Я пошел за ней.

– Никита Сергеевич, сколько я вам должна за квартиру? – спросила она сразу.

Я порылся в портфеле, достал контракт, заполненный Алиной, и протянул его девушке. Юля быстро пробежала лист глазами сверху вниз, дошла до нужного пункта и подняла брови.

– Так дешево? – спросила она недоверчиво.

– В Москве однокомнатные квартиры в два раза дороже. Самые дешевые, – уточнил я. – Я подумал, что тебе нужно экономить.

– Правильно подумали, – подтвердила Юля. Она вышла в коридор, порылась в кармане своей джинсовой куртки и вернулась в комнату с несколькими долларовыми купюрами. Отсчитала две сотни и доложила несколько крупных российских купюр.

– Спасибо!

– Не за что, – ответил я, неловко принимая деньги.

– Вы сверху ничего не давали? – проницательно спросила Юля.

– Не беспокойся, – уклончиво ответил я. Не брать же с девчонки в ее положении дополнительные сто баксов, которые я заплатил за быстрое обслуживание!

Я спрятал деньги в карман пиджака, сел и сделал приглашающий жест. Юлька без слов опустилась на стул напротив меня. Солнечный свет падал на ее лицо сбоку, но было видно, что оно сильно осунулось. Под глазами пролегла сеть мелких морщин, в уголках рта появились горькие складки.

– Давай сразу договоримся, – начал я, – какую линию защиты мы изберем.

Юлька молча пожала плечами.

– Дело довольно ясное. Никаких сомнений по поводу того, кто убил, у суда не возникнет. Да ты, по-моему, и не собираешься менять показания. Так?

– Так, – ответила она сразу. Немного подумала и задумчиво спросила:

– А если бы собралась?.. Смысл есть?

– Вряд ли, – честно ответил я. – Доказательств много. Причем не косвенных, а прямых. Запутаешься во вранье.

Она кивнула.

– Значит, пойдем другим путем. Убийство в состоянии аффекта. Тем более, что это не очень далеко от правды.

– Это правда! – поправила меня подзащитная категоричным тоном. Я вздохнул.

– Лично я тебе верю.

– Так в чем же дело?

– Понимаешь, Юля, – по возможности мягко ответил я, – только суд вправе решать, совершила ты убийство спонтанно, в шоковом состоянии, или дело обстояло по-другому.

Ее глаза медленно округлились.

– То есть, если суд решит, что я убила преднамеренно...

Она не договорила и тихо расплакалась, закрыв лицо ладонями.

– Юля, успокойся, – терпеливо сказал я. – Это как раз и есть наша задача. Доказать, что ты не отдавала себе отчета в своих поступках. То есть, что ты находилась в состоянии аффекта. Помоги мне, пожалуйста.

Юлька, продолжая всхлипывать, вытерла глаза.

– Чем помочь? – спросила она безнадежно.

– Говори правду.

Она подозрительно прищурилась.

– Только мне! – сразу оговорился я. – И все, что ты скажешь, останется между нами. Я твой адвокат, понимаешь?

Она продолжала сверлить меня взглядом, недоверчиво поджав губы.

– Если ты меня обманешь, а на суде это выяснится, то твоя ложь ударит по тебе, – убеждал я. – Как бумеранг. Говори мне правду. Или вообще не отвечай. Ладно?

Юлька немного подумала, и взгляд ее смягчился.

– Я постараюсь, – не очень внятно ответила она.

– Умница. Итак: расскажи мне про вечер накануне убийства. Что произошло на той вечеринке, куда вы поехали с Вацлавом? Что за человек рассказал ему о... о твоем прошлом? Сколько людей при этом присутствовало? В общем, все. Абсолютно все.

Я достал диктофон и зарядил его чистой кассетой.

– Ой, вы записывать собираетесь? – всполошилась моя клиентка.

Я понимал ее беспокойство.

– Я должен помнить очень много деталей и подробностей. От этого зависит твое будущее. Я не могу полагаться только на свою память. Если ты боишься, – я пожал плечами, – можно обойтись без диктофона. Но мне придется записывать все ручкой, а это гораздо дольше. Ну, определяйся. Или ты мне доверяешь, или ищи другого адвоката.

– Мне придется говорить о таких вещах...

Юля замерла в нерешительности.

– Я тебе не мама, не папа и не моральный кодекс. И спрашиваю «о таких вещах» не из любопытства, а из профессионального долга. Хочешь – говори, не хочешь – не надо.

Юля встала со стула и в волнении прошлась по комнате. Господи, какая же она худая! Лопатки выпирали из под облегающей майки так яростно, что грозили порвать тонкую ткань. Наконец она приняла решение, села на прежнее место, и, не глядя на меня, начала говорить так быстро, словно опасалась передумать.

– Все началось после того, как я провалилась на экзаменах.

– Куда ты поступала? – спросил я.

– В Первый медицинский.

Юлька безнадежно махнула рукой.

– Дура! Зарезали на первом же экзамене... Ладно, проехали. В общем, выхожу я после того, как вывесили списки с оценками за сочинение, рыдаю в три ручья... Думала только о том, что теперь уже мне точно деваться некуда. Если бы поступила, то могла в общежитие переехать. А так – придется снова домой возвращаться. Легче умереть, чем жить с моей маман. Ну, вы ее видели. Видели?

Я молча кивнул. Согласен на все сто. Умереть легче.

– Сижу на скамейке возле института. Наревелась так, что какое-то полное отупение на меня нашло. Никаких мыслей, никаких желаний. Даже перестала замечать, как время идет. Сидела, сидела, потом замерзла. Только решила встать и уйти, как вдруг присаживается рядом со мной незнакомая женщина. Молодая. Очень приятная на вид. И одета так...

Юля пощелкала пальцами, подбирая слова.

– Как бы это сказать... Не то, чтобы модно или дорого... Со вкусом. Достает из сумочки носовой платок и мне протягивает. Представляете? Меня это так растрогало. Ведь совершенно посторонний человек!

Юлька опустила голову, усмехнулась и покачала головой, словно сожалея о собственной наивности.

– Ну, я платок взяла, а то по морде тушь текла, как водопад... Короче говоря, через пять минут я уже душу изливала. Не знаю почему. Очень хотелось с кем-то поделиться, как в поезде, с попутчиком.

– Понимаю, – тихо сказал я.

– Через пятнадцать минут я ей абсолютно все про себя рассказала. Да мне и рассказывать было нечего! Какие у меня в жизни события?

Юля замолчала, достала из кармана платок и шумно высморкалась.

– Вот. Она меня немного поспрашивала... Тактично так, не обидно, с участием. Я в эту женщину просто влюбилась. Со мной так никто не разговаривал.

– Хороший психолог, – заметил я.

– Что? – не поняла Юлька. – А, психолог... Да, она умеет влезть в душу. В общем, говорили, говорили, и вдруг она меня в кафе приглашает. А я куда угодно готова была идти, лишь бы не домой. Тем более в кафе!

Приходим в кафешку. Сейчас-то я понимаю, что заведение было грошовое, но тогда мне оно показалось райским садом. Какие-то цветочки в горшочках, фикусы, пальмы в кадках... Делаем заказ. Как сейчас помню: шашлык из свинины и бутылка вина. Честное слово, никогда в жизни вино не пробовала. То есть до того дня. Ну вот. Едим, пьем... Я просто обалдела от удовольствия. Понимала, что мать меня дома изобьет, как собаку, за такие развлечения, но мне уже на все плевать было.

Развезло меня, но не сильно. Вино слабенькое, к тому же разведенное водой в пропорции «один к двум». Сижу, тащусь... Тепло, спокойно, музыка играет, винцо в бокале... Короче, все как у больших.

Тут мне Лена и говорит.

– Ее звали Леной? – перебил я.

– Так она сказала, – уточнила Юлька. – А как на самом деле – понятия не имею. В этом бизнесе все имена меняют.

– Конспирация?

– Да нет, не всегда, – задумчиво сказала Юлька и взъерошила короткие светлые волосы.

– Черт его знает... Мне кажется, что девчонки придумывают себе имена, которые хотели бы носить. Красивые имена. Дана, Илона, Лиана...

Она рассмеялась.

– Дурочки! Как будто это что-то меняет! Да какая клиенту разница, как тебя зовут? Он через час твою кличку забудет. Вместе с тобой. Ой!

Она спохватилась и в панике уставилась на меня. Я молча сделал ей знак продолжать.

– Так вот, Лена мне предложила подработку.. Сразу честно сказала, что она связана с интимом. Но я к тому времени была немного пьяная, мне море было по колено. Да и вырваться из дома хотелось – до безумия. Мечтала, что накоплю денег на отдельную комнату. Хоть в коммуналке!

Короче говоря, я согласилась. Система была такая: на улице мы не стояли и в машине не ездили. Фотографировались для каталога в полный рост в купальнике, и крупно – анфас. Лена записывала параметры: рост, вес, цвет волос... У них в агентстве был свой постоянный круг клиентов, которые любили обновлять ассортимент. Ну, чтоб выбор был большой, – пояснила мне Юлька.

– Я понял.

– Клиент выбирал себе девушку по фотографии. Лена звонила нам и диктовала время и адрес. Мы приезжали к клиенту на дом, работали примерно час-полтора, получали деньги и уходили.

– И сколько получали? – не сдержал я любопытства.

– По-разному, – пустилась в профессиональные объяснения Юлька. – Кто-то больше, кто-то меньше. Красивые шли по сто долларов, хорошенькие – по пятьдесят. Я по пятьдесят, – призналась она, покраснев.

– Ясно.

– Это была хорошая система. Девчонки, которые на улице стоят, постоянно у ментов субботники отрабатывают. Ну, даром трахаются...

– Я понял!

– И на машине работать опасно. Неизвестно, к какому извращенцу попадешь и сколько их там будет. А тут – проверенная солидная клиентура, никакого геморроя...

– И сколько тебе оставляли из гонорара? – спросил я.

– Тридцать долларов, – ответила Юлька.

– И как? Нормально зарабатывала?

– Не очень, – честно ответила она. – Девок много, конкуренция большая. Проституцией много не заработаешь. Это только по телевизору песни поют про то, как девицы в валюте купаются. Идиоты! Сами девчонок подталкивают к этому бизнесу. Никаких фантастических заработков там нет. Хорошо зарабатывает только тот, кто девок контролирует.

– Ну, а в среднем? – настаивал я.

Юля пожала плечами.

– Немного. Долларов сто-сто пятьдесят в неделю... В хорошую неделю! Бывало так, что дней по пять без работы сидишь. Короче говоря, никаких золотых гор.

– Почему же ты не ушла? – не утерпел я.

Юля удивленно вскинула брови:

– Куда?

– Ну, не знаю... Да, хоть продавщицей в «Макдональдс»!

– Так там совсем копейки платят! – разочарованно протянула моя клиентка. – Не то что на коммуналку, на сарай не заработаешь! А пахать надо целый день, как проклятой!

Я пожалел, что спросил. Раздражение разлилось волной, но я задавил его в зародыше. Как уже было сказано, я ей не мама, не папа и не моральный кодекс.

– Извини, я тебя перебил.

– Ничего. Так вот... на чем я остановилась?

– На заработках.

– Да. Заработки были не очень большие, зато безопасные. Это очень важно. И еще нас не обманывали и на деньги не кидали. Тоже большая редкость. Девки говорили, что наш рэкет контролирует какая-то баба. Ну, что ж, понимала, наверное, как нам не сладко приходится. А может, и сама через это прошла.

Юля вздохнула и замолчала. Я остановил диктофон.

– Ты устала?

– Нет.

– Продолжим?

Она кивнула. Я включил диктофон и спросил:

– А что ты родителям говорила?

– Говорила, что работаю уборщицей в супермаркете, – равнодушно ответила Юля. – Утром уходила, вечером приходила...

– И где ты была все это время?

– А мы с одной девчонкой квартиру сняли, – объяснила Юля. – Приеду, переоденусь и жду звонка. Мобильник-то я уже купила. После заказа – снова на квартиру. Переоденусь в лохмотья – и домой.

– Расскажи о том вечере... Когда Вацлав все узнал.

– Значит, так...

Юля сосредоточилась и сдвинула брови.

– Нас пригласили на День рождения к одному его приятелю. Тоже врачу. Точнее, пригласили Вацлава, но он взял меня с собой. Приезжаем, смотрю – дом знакомый. Но я еще не сильно переживала. Поднимаемся – седьмой этаж. Черт! У меня на этом этаже клиент жил. Подходим к той самой двери, представляете?!

– Ужас, – поддержал я ее механически.

– Мало того! Открывается дверь, и я вижу: он!

Юля обхватила голову руками и отчаянно затрясла ей.

– Господи, как я только жива осталась! Ведь не видела его больше года! Когда с Вацлавом познакомилась, и он меня на работу взял, я агентство бросила. Совсем бросила, понимаете? У меня зарплата была почти такая же, как гонорары: пятьсот долларов. И никаких унижений в придачу.

– Тебя легко отпустили из агентства? – перебил я.

Юля пренебрежительно фыркнула.

– Господи! Да на мое место очередь желающих стояла!

– Не может быть! – не поверил я.

– Очень даже может! Говорю же, условия «люкс». Не обманывают, деньги не отбирают, клиенты проверенные, никаких подстав, никаких ментовских субботников... Да они вместо меня одной десятерых взять могли!

– Понятно, – пробормотал я в шоке.

– Так вот. Я клиента знала под одним именем, выяснилось, что он живет под другим. Но это неважно. Клиенты тоже иногда имена придумывают. Но вот они как раз для конспирации это делают.

Юля замолчала и немного нахмурила брови, припоминая, подробности.

– Он, когда меня увидел, аж в лице изменился. Не знаю, что он в первый момент подумал. Наверное, решил, что я явилась его шантажировать. Потом понял, конечно, что ошибся.

Юлька стукнула кулаком по колену.

– Просила же его, гада! Отвела в сторонку, объяснила ситуацию, умоляла не рассказывать ничего Вацлаву. Так нет! Все равно рассказал, сволочь! Чтоб у него язык отсох!

Юлька задохнулась от ненависти.

– Подонок, – поддержал я ее невольно.

– Правда ведь?

– Правда.

Она с облегчением перевела дух.

– Ну, вот. Когда он все Вацлаву рассказал, тот взбеленился. Подошел ко мне, схватил за руку и потащил на улицу. Скандал дома устроил. Велел собирать вещи и проваливать. А куда мне было идти? Я ведь с родителями всякие отношения прекратила. И поругалась на прощание так, что возвращаться назад просто права не имела...

Ну, думаю, ладно. Ночь как-нибудь переспим, а утром он отойдет. Или я смогу что-то объяснить. В общем, понадеялась на авось. И напрасно.

Утром все еще хуже стало. Вацлав меня отправил спать на диван, в гостиную. Часов в семь утра влетел и спрашивает: «Ты еще не собралась?»

Я ему и так, и эдак объясняю: идти некуда, денег почти нет... А он мне отвечает: «Не мои проблемы!»

Господи, как я его умоляла не выгонять меня на улицу! В ногах валялась! Все по барабану...Видели бы вы этот спектакль!

Я содрогнулся. Слава богу, что не видел и не слышал.

– В общем, так, – продолжила рассказ Юлька. – Я уселась на диване и сказала, что никуда не уйду. Некуда мне было идти, понимаете?

– Понимаю.

– Тогда он психанул, рванул в комнату и принес тысячу долларов. Швырнул на стол и сказал, чтоб я сняла на эти деньги какую-нибудь квартиру. Любую. Главное, чтобы быстро.

– А ты?

– Что я? Плакала, в ногах валялась, умоляла, объясняла... Все бесполезно. Он смеялся. И тут меня замкнуло. Я заорала, чтоб он прекратил ржать. Какое он имел право? Что он знал обо мне? Что у меня мать ненормальная? Так одно дело знать, и совсем другое – с ней жить. Понимаете?

– Понимаю, – ответил я. – Не волнуйся так.

– Постараюсь. Я пыталась ему объяснить, что он не имеет никакого права меня судить. Не хочет со мной жить – ради бога! Сниму квартиру и уйду. Но судить меня!.. Да кто он такой?

Юлька вскочила со стула. Ее щеки пылали багровым цветом, руки сжались в кулаки.

Я немного испугался. Теперь я точно знал, какой она была в тот момент, когда вытащила из стола пистолет и направила его на Вацлава.

– Юля! – позвал я.

Она вздрогнула и посмотрела на меня так, словно видела впервые.

– Это я, Никита Сергеевич. Твой адвокат. Помнишь меня?

Она снова села на стул и устало опустила голову на скрещенные руки.

– Я не сумасшедшая, – глухо ответила она.

– Вот и хорошо. Не надо впадать в амок. Держи себя в руках.

Юля резко подняла голову. Лицо ее окаменело в мучительной попытке сдержаться.

– В общем, это все. Покатилось, как с горы, слово за слово... В какой-то момент я потеряла контроль, схватила пистолет и продырявила ему башку. И знаете, что самое страшное? Не жалею.

– Вот эту фразу в суде не произноси, – тихо и внушительно заметил я. Моя клиентка цинично усмехнулась и ничего не ответила.

– Ладно. Кто-нибудь из твоих знакомых еще был на том Дне рождения?

Юля отрицательно качнула головой.

– Никого. Да вы не беспокойтесь, Никита Сергеевич, этот слизняк, который Вацлаву про меня рассказал, никакой не свидетель. Он так перед женой пресмыкается, что сейчас, наверное, сам не рад каше, которую заварил. Он меня больше боится, чем я его. Боится, что я все расскажу, его вызовут свидетелем и жена узнает, как он развлекается в ее отсутствие на их супружеской кроватке. Не пойдет он в суд. Ни за какие коврижки.

– Хорошо, если так.

Я выключил диктофон и убрал его в портфель.

– Вы отдадите мне пленку? – спросила моя клиентка.

– Конечно. Как только закончится суд.

Юля кивнула.

– На что я могу рассчитывать? – спросила она удивительно по-взрослому.

– Если нам удастся доказать состояние аффекта, то от трех до пяти в колонии общего режима.

– А если нет?

Я развел руками.

– Тогда дело плохо.

– Как вы будете строить защиту?

Я откинулся на спинку дивана и немного изучил взглядом свою подзащитную.

– Понимаешь, Юля, суд – это всегда немного шоу.

– Я знаю.

– Вот и молодец. Очень многое будет зависеть от тебя. Для начала я составлю примерный список вопросов, которые тебе может задать обвинитель. Потом мы вместе напишем ответы. Придумаем гладкую версию того, что произошло. Ты ее выучишь наизусть, и мы немного порепетируем. Как в театре, понимаешь?

– Понимаю.

– А оставшаяся часть работы – моя проблема, – сказал я и встал. – Тебя это волновать не должно.

Я не стал ей говорить, что именно на эту часть работы я и возлагаю основные надежды. Пускай думает, что главная роль в спектакле – ее.

– Ты должна хорошо выглядеть, – сказал я.

– Да? – удивилась Юля. – Я думала, что если буду выглядеть хорошо, меня никто не пожалеет...

– И поэтому не ела?! – догадался я.

Она потупилась.

– Ах ты, дурочка! Посмотри на себя в зеркало! Одно дело, когда за решеткой маленькая девочка с наивной мордочкой, совсем другое – когда там женщина среднего возраста вся в морщинах. Немедленно начинай отъедаться! Поняла?

Она быстро кивнула. Без слов.

– Я распишу сценарий и позвоню. Приблизительно через два дня. Поняла?

– Поняла, – покорно ответила подзащитная. – А что мне делать?

– Нормально питаться! – злобно ответил я. – Спать! Гулять! Смотреть телевизор! Поняла?

– Поняла, – повторила она послушно.

– Ладно, – смягчился я. – Деньги у тебя есть?

– Есть. Вы же знаете.

– Если что-то будет нужно – звони мне. В любое время.

– Спасибо.

– Пока не за что, – ответил я и пошел в коридор. Надел ботинки и выпрямился.

– Как Марина поживает?

Я невольно закашлялся, пытаясь определить, с подтекстом вопрос или нет.

– Кажется, как обычно, – ответил я дипломатично, перестав кашлять.

– Да? – спросила она лукаво.

– На что ты намекаешь?

Юля смутилась и опустила глаза.

– Ни на что.

– Хорошо, если так. А то я могу подумать, что ты плохо воспитана, – предупредил я и открыл входную дверь. Оглянулся через плечо и увидел, что моя клиентка смотрит мне вслед со странной перекошенной гримасой. И только выйдя на улицу, я понял, что это была улыбка. Весьма циничная.

Я сел в машину и медленно выехал со двора. Откуда Юля знает о наших отношениях? Она ведь явно о них знает!

Связующая ниточка только одна. Криштопа. Он приходил к Юльке в тюрьму, он сосед Маринки по дому, он видел меня, выходящим из ее подъезда в довольно позднее время. И он дружил с Вацлавом.

Не слишком ли много совпадений?

Итак, кем он может приходиться Юле? Клиентом. Это первое, что навязчиво лезло в голову. Хотя поверить трудно. При его-то любви к жене! И все же что-то в этом допущении было. Мужчины ведь почти всегда разделяют любовь и секс. Зачем, к примеру, он приходил к Юльке в тюрьму? Думаю, для того, чтобы попросить ее не упоминать об их деловых отношениях. А гуманистический бред, который он нес про то, что девочке негде жить, не более чем простое прикрытие.

Хорошо. Возможно, что так.

А если все еще серьезней? Что, если аферы, происходящие в кругу людей, знавших Левицкого, были организованы...

Нет, не может быть. Ну какой из Романа Петровича криминальный организатор? Он ни разу в жизни не взял того, что сами в руки совали!

А может, не хотел пачкаться из-за пустяков?..

М-да...

Я задумчиво потер подбородок. Квартира из трех комнат в сталинском доме и престижном районе. Это взамен распашонки на окраине столицы. Тоже вопрос: на какие доходы?

Нехилый автомобиль практически с нуля.

На какие доходы?

Евроремонт. Дорогая техника. Джакузи, душевая кабина, мраморная отделка... Все самое современное, самое навороченное, самое дорогое...

На какие доходы?

А ресторан, якобы только оформленный на его имя? Я почти не сомневался, что Роман Петрович был не зиц-председателем, а истинным его владельцем. Уж слишком хорошо его знал обслуживающий персонал!

Конечно, существовал веский довод против этой теории. Ведь лично Роман Петрович в круг друзей Левицкого не входил. Он не посещал их общие тусовки, не был в их домах, не знал, какие драгоценности носят дамы и сколько денег на их кредитных карточках. В то, что его информировал сам Левицкий, я не верил. Не мог человек такого склада ввязаться в криминал. Не стал бы он осложнять себе жизнь. Тогда кто?

Девочки. Девочки, которых Левицкий привозил с собой. Могли они пойти на такой шаг? Запросто!

Я вспомнил, как лихо провернули аферу организаторы, заманив сына Симаковых в подмосковный санаторий. Кто заманил? Девушка!

Про дело с драгоценностями мадам Степаненко я ничего определенного не знал. Но с другой стороны, чтобы заказать копии, нужно отлично изучить оригиналы. А кому одна женщина позволит в подробностях рассмотреть свои побрякушки, как не другой женщине? Логично? По-моему, вполне.

Стоп! Для чего Криштопе, если он, действительно, организовал все эти аферы, понадобилось ввязываться в криминал?

Ради Ольги Дмитриевны, сразу же ответил я себе. Ради того, чтобы любимая женщина могла достойно жить, хорошо одеваться, не считать копейки и следить за своей внешностью. И еще, может быть, потому, что ему хотелось реализоваться в этой жизни. Какой портрет организатора нарисовали психологи после похищения Симакова-младшего? Умный, ироничный человек в возрасте от пятидесяти до семидесяти, с высшим образованием и недовольный своим положением в социуме.

Своеобразная игра ума.

В сущности, это дело меня не касается. Моя обязанность – сделать так, чтобы суд признал в убийстве смягчающие обстоятельства и отправил мою клиентку в места перевоспитания на не слишком долгий срок.

Я выехал на набережную. Поеду домой и засяду с бумажками. Нужно просчитать максимум различных осложнений в суде, чтобы мы справились с частью из них.

Зазвонил телефон и я, не отрывая взгляд от дороги, поднес аппарат к уху. Я очень надеялся услышать Маринкин голос, но это оказался мой приятель.

– Привет, Кит! – сказал Симка так задушевно, словно мы виделись не позавчера, а в прошлом году.

– Привет.

– Что нового?

– Ничего. Сим, у тебя какие-то проблемы?

– Да какие у меня могут быть проблемы? – удивился приятель, и я понял, что он опасается говорить откровенно. – Так, нужна твоя небольшая консультация. Заедешь?

Я знал, что Симка никогда в жизни не обратится ко мне за небольшой консультацией. Либо вопрос был очень серьезным, либо очень деликатным, и мой приятель не мог доверить его посторонним ушам.

– Ты где? – спросил я.

– Дома.

– Еду, – коротко ответил я и отключил аппарат.

То, что Симка в разгар рабочего дня был дома, подтверждало мою теорию. Кипучей натуре приятеля была совершенно несвойственна такого рода расслабленность. Сидеть дома Симка не любил и являлся там эпизодически, только для того, чтобы переночевать. И то не всегда.

Что могло произойти за тот единственный день, что мы не виделись? Если и с ним провернули аферу девчонки Левицкого, то я просто завою. Да и не было у них никаких точек соприкосновения. Ни Симка, ни Сенька с Левицким не знались и услугами его медицинского кабинета не пользовались. У Сеньки этот вопрос я выяснял особенно дотошно, учитывая ее цветущий внешний вид.

До Симкиного дома я доехал быстро. В середине дня этот участок движения практически свободен. Зато вечером!..

– Старыгин, в пентхаус, меня ждут, – предупреждая все вопросы рванувшегося ко мне охранника, быстро отбарабанил я и протянул ему паспорт. Тот сверился с записями в журнале дежурств, внимательно прочитал паспортные данные, сравнил фотографию с оригиналом и посторонился, пропуская меня к индивидуальному лифту.

Я поднялся на последний этаж. Двери распахнулись, с двух сторон меня, как и в прошлый раз, встречали два охранника. Но уже не те, что прежде. Смена караула.

Паспорт проверять они не стали, только синхронно кивнули головой в сторону кабинета, когда я поинтересовался, где хозяин. Я постучал в тяжелую дубовую дверь, абсолютно не пропускавшую звуки, и распахнул ее.

– Привет!

Симка был не один. Он сидел на рабочем столе, болтая ногами, а рядом, в кресле, небрежно раскинулся человек, которого я прежде не видел. Услышав мой голос, он повернул голову и кивнул мне, благожелательно улыбнувшись.

Симка сделал приветственный жест ладонью, но со стола не слез.

– Закрой дверь поплотнее, Кит, – попросил он вполголоса.

Я вернулся назад и демонстративно налег на тяжелую дверь всем весом.

– Доволен? Что произошло? – спросил я, подходя к столу.

– Знакомьтесь, – пригласил Симка, не отвечая на вопрос. – Это Виталий Иванович, начальник моей охраны.

Человек в кресле приподнялся, но руки не протянул. Просто сделал короткое вежливое движение головой, похожее на полупоклон.

– Никита Сергеевич, – ответил я ему и снова повернулся к приятелю.

– Ну?..

Несколько минут Симка молчал, потом вздохнул и сказал:

– У меня в кабинете нашли микрофон.

– Какой? – не понял я.

– Очень хороший, – вступил в беседу Виталий Иванович, и мне пришлось обернуться к нему.

– Один из новейших в каталоге. Размер – с канцелярскую кнопку, радиус прослушки почти три километра. Берет даже телефонные переговоры. То есть голос собеседника в трубке.

Я присвистнул. Симка сосредоточенно разглядывал носки своих кроссовок.

– А чего ты хотел? – спросил я. – Таскаешь к себе в дом неизвестно кого... Конечно, будут последствия! А когда его нашли?

– Сегодня утром, – ответил мне на этот раз Симка. – Ты же знаешь, я после посиделок всегда квартиру чищу. На всякий пожарный.

Это я знал хорошо. Симка, при всей своей внешней безалаберности, был человеком жестким и предусмотрительным. Каждый раз после вечеринок в доме появлялись серьезные сосредоточенные люди в наушниках и буквально вылизывали все комнаты на предмет прослушивающих устройств. А телефоны Симка делал на заказ. С запаянными, нераскручивающимися трубками.

– Есть предположения, когда микрофон сунули? – спросил я.

– Не предположения, – ответил мне начальник охраны. – Точно знаем, что сунули в субботу вечером.

– Откуда такая уверенность?

– Оттуда, что в субботу утром квартиру проверили.

– Зачем? – не понял я.

Симка пожал плечами.

– На всякий случай. Учитывая наши изменившиеся семейные обстоятельства, – корректно ответил он. То есть учитывая Эрика, понял я.

– Где он был? Микрофон, я имею в виду?

Симка постучал кулаком по столу.

– Здесь. Под доской.

Я нагнулся и осмотрел внутреннюю поверхность стола.

– Не слишком изобретательно...

– У него не было времени, – пояснил Симка.

– Или у нее, – тихо поправил Виталий Иванович. – Да и позиция не такая плохая. Рядом с телефоном....

Я покачал головой. Да, Эрик даром времени не теряет.

– Эрик даром времени не теряет, – озвучил я свою мысль.

– Эрик?

Симка и начальник охраны с усмешкой переглянулись.

– Ну да, – ответил я озадаченно. – Кому еще это нужно?

Симка тяжело вздохнул

– Понимаешь, Кит, – объяснил он мне терпеливо. – Прослушку мог поставить кто угодно, но только не Эрик. Эрик, скорее всего, принес бы взрывчатку.

– Почему?

– Потому что он прекрасно знает о моей привычке убирать после гостей. Понимаешь? Это бессмысленный ход. Он знал, что я всегда проверяю квартиру на предмет незапланированных сувениров.

– Ничего не понял, – сказал я. – Тогда кто?

Симка и Виталий Иванович снова переглянулись. На этот раз без усмешки.

– Всего лишь эту малость нам и осталось установить, – резюмировал Симка, неловко потупившись.

Я придвинул к столу второе кресло и сел в него, закинув ногу на ногу. Сплошные аферисты вокруг. Не знаешь, куда от них деваться.

– Ну, хорошо, – начал я неуверенно. – Если микрофон поставили, то должны его снять? Так?

Собеседники одновременно рассмеялись.

– Зачем? – спросил, наконец, Симка.

– Как зачем? Чтоб следов не оставлять...

– М-да...

Приятель перевел взгляд на своего секьюрити, приглашая его дать разъяснения.

– Забирать микрофон незачем, – начал Виталий Иванович. – Это дополнительный риск. Человек, который в состоянии приобрести технику современного класса, никогда не вернется за самой копеечной ее частью.

– Частью?..

– Ну, да. Микрофон – это только часть прослушивающего комплекса. Туда еще многое входит. Комплект большой, но мобильный, прослушивали, скорее всего, из машины.

– Почему?

– Потому, что так можно передвигаться с места на место, не вызывая подозрений, – терпеливо разъяснил Виталий Иванович. – Можно, конечно, снять квартиру в нужном отдалении от дома... Но это связано с оформлением документов. То есть будет ниточка, за которую можно зацепиться.

– А чердаки? – спросил я, вспомнив детектив, который смотрел не так давно.

– Какие чердаки? – вступил в разговор Симка. – Ты посмотри вокруг! Все заколочено: и чердаки, и подвалы... Опять же суетиться в жилом доме – себе дороже. Люди напуганы. Кто-то обязательно увидит и запомнит. Нет, Виталик прав. Они собирались на машине колесить.

– Подожди, подожди....

Мои познания в этом вопросе базировались, в основном, на фильме про Штирлица и радистку Кэт, но я все же рискнул спросить:

– Слушайте, а запеленговать их можно? Я имею в виду, если идет прослушка, значит, они пишут все на магнитофон. Правильно? Вряд ли заказчик лично будет сидеть в машине целый день... Значит, можно их поймать?..

Реакция собеседников меня удивила.

Симка резко соскочил со стола и заметался по комнате. Виталий Иванович как-то сразу усох в размерах и съежился в просторном кресле.

– Можно было бы! – ответил наконец мой приятель, яростно подчеркивая сослагательное наклонение. – Можно было бы, если б этот кретин не разорался на весь дом, когда микрофон обнаружил!

– Какой кретин?

– Какой, какой...

Симка наконец остановился и снова присел на край стола.

– Мой охранник, – ответил Симка неохотно. – Нашел микрофон и заголосил на всю Ивановскую: «Максим Александрович, идет прослушивание!..»

Симка стукнул по столу сразу двумя кулаками и выругался.

– А зачем он разорался?

– Затем, что кретин! – в сердцах ответил мой приятель. – Надеялся, наверное, что я его тут же расцелую в обе щеки, как Брежнева, при получении очередной медальки! Такая у меня охрана сообразительная!

И Симка негодующе уставился на Виталия Ивановича.

Тот сидел молча и только яростно жевал нижнюю губу. Похоже, он переживал прокол своего работника гораздо тяжелее моего приятеля.

– Работнички... Только на руки и смотрят. Чего дадут...

И Симка с ненавистью отвернулся. Начальник охраны вздохнул.

– Да, это серьезная ошибка, – признал он тяжело. – Парень молодой, неопытный... Поторопился.

– Поторопился! Ты представляешь, чего мне стоила его торопливость?

И, обращаясь ко мне, Симка начал перечислять:

– Во-первых, можно было поиграть. Запустить дезу и посмотреть, кто на нее купится. Вычислили бы заказчика, не отходя от кассы! И еще долго могли с ним играть. Водили бы за веревочку туда-сюда... Куда нам нужно...

– Да, это упущенная возможность, – еще раз констатировал через силу Виталий Иванович.

Симка фыркнул и снова принялся изучать свои кроссовки. Я молча переваривал информацию.

– И что теперь делать? – спросил я наконец.

Мои собеседники переглянулись.

– Есть одна мысль, – неохотно ответил Симка. – Но я тебя не буду посвящать. Для чистоты эксперимента.

– Подожди...

Я стал медленно подниматься с кресла.

– Ты что, думаешь, это я?..

– Да не ты, не ты! – с досадой отмел приятель мой оскорбленный тон. – Ты все время на виду был. То со мной тусовался, то с Сенькой. Выходил всего на одну минуту в холл... Охранники твердо говорят, что к двери кабинета ты даже не подходил. Так что, успокойся, не о тебе речь.

– Ну, спасибо!

– Не за что.

Снова наступило неловкое молчание. Я вдруг понял, куда клонится разговор и для чего понадобилось мое присутствие. По телу медленно поползли холодные мурашки, но я молчал, ожидая вопроса.

– Кит, ты хорошо знаешь свою девушку? – наконец спросил Симка, не глядя мне в глаза. Вот оно. Приехали.

– А ты свою? – парировал я яростно.

Симка помолчал и неуверенно сказал:

– Не кипятись. Это только предположение.

– Пошел ты!..

Симка не обиделся. Он сосредоточенно хмурился, приподняв ноги и сравнивая их.

– Если уж мы перешли на личности, то почему не допустить, что это была Сенькина инициатива? – спросил я, забывая о тормозах. – Влюбленная женщина способна на многое. Может, Эрик ее попросил?..

Симка тяжело вздохнул.

– Я был бы счастлив, если б он ее попросил о подобной услуге.

– Почему?

– Она тогда сразу поймет, что интересует этого козла. А если поймет, то бросит его немедленно и пошлет по определенному адресу из трех букв. Нет, такой глупости он не сделает...

– Ты таскаешь в дом кучу своих шутов! – почти закричал я. – Почему не они? Почему Маринка?

Собеседники переглянулись.

– Никто не говорит, что это сделала она, – неловко вступил в беседу начальник охраны. – Все, кто был приглашен на День рождения, находятся в равном положении. Гостевой туалет расположен в этом крыле квартиры, и практически все приглашенные хотя бы раз им воспользовались. Так что под подозрением абсолютно все. Кроме Максима, Ксении и вас.

– И Маринки!

Мне ответил начальник охраны.

– Мы не говорим, что она непорядочный человек. Просто бывают обстоятельства, когда даже порядочный человек вынужден прибегать к непорядочным средствам....

– Не бывает таких обстоятельств! – оборвал его я убежденно. – Не может порядочный человек утром быть порядочным, а вечером – нет. Человек или порядочен, или мерзавец. Третьего не дано.

Наступило неловкое молчание. Наконец Виталий Иванович откашлялся и заметил:

– Самобытная теория...

Симка мрачно промолчал.

Я поднялся с кресла и сказал, ни к кому не обращаясь.

– Делайте, что хотите. Проверяйте, как хотите. Я умываю руки.

Повернулся и пошел к двери.

– Никита! – слабым голосом позвал Максим, впервые за много лет назвав меня полным именем.

Но я даже не оглянулся.

Я приехал домой, швырнул портфель на диван и сел на стул в кухонном отсеке. Мысли, одна нелепей другой, бились в черепную коробку, как стая летучих мышей на чердаке.

Немного посидев, я решил все же переодеться и попытаться сосредоточиться на деле Юли Барзиной. Пошел в спальню, разделся и влез под горячий душ. Вода освежила и успокоила меня. Я насухо вытерся большим банным полотенцем, надел старые джинсы с не менее старой майкой и пошел обедать.

В холодильнике была масса продуктов, но готовить у меня не было никакого настроения. Поэтому я решил ограничиться сосисками и чаем с бутербродами. Поставил на огонь кастрюльку с водой и принялся сосредоточенно мыть овощи, запрещая себе думать о том, что услышал. Абсурд и свинство. Абсурд потому, что не могла Маринка быть замешана в таком деле. А свинство потому, что Симка позволил себе большую наглость, заподозрив мою девушку в шпионаже. Так, хватит! Обещал же не думать об этом!

Я швырнул в кастрюлю с водой пару сосисок и принес с журнального столика телефон. Уменьшил огонь, уселся за барную стойку и набрал Маринкин номер.

– Приемная фонда «Целитель», добрый день, – с заученной вежливостью произнесла секретарша.

– Здравствуйте. Соедините меня с Мариной Анатольевной, – отрывисто попросил я.

– Извините, Никита Сергеевич, ее нет...

Дама безошибочно определяла мой голос, но сейчас мне это не польстило.

– А когда она вернется?

– Не могу сказать, – с некоторым замешательством ответила секретарша.

– Но она была сегодня? – не удержался я от проверки.

– Да, конечно! Она уехала часа полтора назад. Просила записывать всех на завтра.

– Значит, не вернется?

– Нет, почему же... Вернуться Марина Анатольевна может в любое время, просто с посетителями сегодня встречаться не будет.

– Понятно, – ответил я. – Спасибо.

– Всего доброго, – ответила дама.

Я нажал кнопку отбоя и несколько секунд смотрел в одну точку. Не люблю звонить на мобильный. Очень не люблю. Наверное, опасаюсь попасть в дурацкое положение и узнать нечто такое, чего лучше не знать. Я положил трубку, но тут же снова поднял ее и набрал номер Маринкиного мобильника.

– Абонент временно недоступен или находится вне зоны действия сети, – ответил мне холодный автоматический голос. Черт!

Я отшвырнул от себя ни в чем не повинный аппарат. В конце концов, она деловая женщина! У нее множество дел, которые могут решаться вне офиса! Я же, к примеру, не сижу на одном месте, а только и делаю, что разъезжаю по городу. И что? Это повод для ревности?

«И все равно, могла бы позвонить», – шепнул провокатор внутри.

Я встал, выключил конфорку и достал горячие сосиски. Шмякнул их на тарелку, порылся в хлебнице и обнаружил, что забыл купить хлеб. Придется есть черствый.

В полном расстройстве чувств я отломил кусок заржавленной буханки, уселся за стол, подпер висок кулаком и принялся крошить колючий ломоть. Есть расхотелось.

«Надо заняться делом», – подумал я. Если я буду сидеть в позе мыслителя и переваривать свои подозрения и обиды, то могу додуматься до очень многого. Меня весьма обеспокоила новость, которую узнал о себе на пятом жизненном десятке. Оказывается, я был страшно ревнив.

Все отступало на второй план: и работа, и неприятность, в которую вляпался мой приятель, и обида на него за нелепые подозрения близкого мне человека... Сейчас меня мучил только один вопрос: где Марина? Вернее, с кем она?

Если бы мне сказали тремя годами раньше, что я способен впасть в амок из-за женщины, я бы просто посмеялся и забыл такую глупость. Алена была привлекательной девушкой, но мне никогда не приходило в голову мучиться вопросом, где и с кем она проводит время в мое отсутствие.

Позже, когда мы поженились, я ни разу не предъявлял ей глупых претензий. Я был загружен по самые уши, полон озабоченности по поводу того, где заработать деньги, а с рождением Дениса вообще ушел в потусторонний мир хронического недосыпания. Автором домашних разборок почти всегда бывала Алла, меня же ее ревнивые упреки и подозрения сначала смешили, потом стали просто раздражать. Мне казалось, что все это происходит только потому, что я – человек, лишенный блока ревности, а моя жена состоит из него на шестьдесят процентов.

Глупости. Просто я не любил ее настолько, чтобы ревновать.

«Держи себя в руках, – приказал я. – Вспомни, как тебя раздражали разговоры на эту тему, и не повторяй чужих ошибок».

Легко сказать.

Я силой затолкал в себя остывшие сосиски с куском черствого хлеба, заварил чай и перешел к журнальному столу перед домашним кинотеатром. Поставил кружку на деревянную подставку, принес из библиотеки чистые листы бумаги, взял ручку и задумался.

Итак, что мы имеем?

Для начала нужно нарисовать суду портрет Юли Барзиной. Далекий от реализма. Но и не слишком пересаливать: Тата – женщина умная, может запросто почуять фальшь.

Визуально девочка смотрится неплохо. Надо ее немного подкормить, чтобы разгладились морщины под глазами, а лицо перестало напоминать лисью мордочку. Да, пожалуй, она действительно похожа на лисичку. Пикантно, конечно, но в суде лучше не вызывать подобных ассоциаций. Целее будем.

Положительный образ Юли должны нарисовать люди, которых трудно упрекнуть в заинтересованности или неискренности. Например, Валентина Ивановна Головлева, ее бывшая классная дама. Женщина она умная, сдержанная, приятная в общении и к Юльке относится с жалостью. Значит, о своих подозрениях, в которых оказалась права, она, скорее всего, упоминать не будет.

Беда в том, что ее показания так или иначе должны быть привязаны к материалам дела... Я задумчиво постучал ручкой по столу.

Тата – баба умная, твердая и не терпит словоблудия. Если я подберу свидетелей, льющих воду в решето, она меня немедленно призовет к порядку. И мы с Юлькой проиграем одно очко. Безнаказанно толочь воду в ступе могут только близкие люди.

О! Близкие люди!

Это всегда вызывает сочувствие. Стремясь создать у суда хорошее представление о своих детишках, сидящих на скамье подсудимых, родители способны часами говорить о том, как эти детишки хорошо учились, любили животных, участвовали в художественной самодеятельности и помогали соседской бабушке перейти дорогу. Все это абсолютно не связано с материалами дела, но судьи чаще всего терпеливо выслушивают некоторую часть рассказанных сказок, по-человечески сочувствуя родительскому горю. Адвокату остается только неловко разводить руками и подносить рыдающим свидетелям воду с валерьянкой. Лыко в строку за такое отклонение от темы ему не поставят.

Но мы имеем совсем другой вариант. Мамаша Юли...

Я вспомнил ее, и меня снова продрал мороз по коже. Интересно, почему господь, если он премудрый, посылает детей таким женщинам? Для того чтобы сделать их добрее и мягче, ответил я сам себе и пожал плечами. В данном случае фокус у него не получился.

«И хорошо!» – с энтузиазмом подсказало вдохновение.

Да, можно разыграть неплохую комбинацию. Как правило, в самом начале защита приглашает свидетелей, способных создать положительный имидж клиенту. То есть родителей. Процедура эта стала такой же привычной, как увертюра в опере, и давно набила оскомину. Судья заранее знает, что будут говорить родственники, как они будут сдерживать слезы в начале и как не смогут их сдержать в конце. Как адвокат будет мягко призывать их успокоиться и вести конструктивную беседу, но, в конце концов, сломается под давлением родительского горя и усадит их на место со стаканом воды в руках. Каждый адвокат стремится разыграть этот козырь как можно лучше, и иногда получаются неплохие этюды. А я сделаю наоборот.

Я поиграю в неловкого адвоката. Воплощу в жизнь гениальную фразу насчет того, что хотели, как лучше, а получилось – как всегда. Я вызову мать Юльки первой и предоставлю ей возможность показаться во всем блеске. Пусть выплеснет хотя бы часть своей агрессии, и ее будет достаточно, чтобы ввергнуть зал в состояние шока. При этом я должен выглядеть растерянным и подавленным таким незапланированным поворотом, возможно, немного беспомощным. То есть должен сыграть человека, который уверен в том, что помогал клиенту, а на самом деле – чуть не утопил его.

Рискованно, конечно. Просто на грани фола. Зато, если красиво разыграть комбинацию, можно получить максимальный положительный эффект. В зале не останется ни одного человека, который, пускай даже невольно, не посочувствует девчонке.

Я принес сигареты и пепельницу, положил их перед собой и закурил.

Как это сделать?

Нужно задавать обычные наводящие вопросы, которые просто подталкивают родителей петь дифирамбы своему чаду. Не сомневаюсь, что Юлькина мамаша воспримет их с таким же энтузиазмом, как бык красную тряпку, а нам того и надо.

Отца вызывать не стану. Хронический подкаблучник непредсказуем. С одной стороны, он безумно боится своей жены, с другой – в нем может проснуться совесть. И тогда представление превратится в балаган. Тата этого не потерпит.

Итак, сюжет такой.

Полный благих намерений адвокат вызывает мать обвиняемой. Суд зевает, понимая, зачем он это делает и готовится к привычному потоку родительских слез. И вместо слез получает взрыв, равный десяти килограммам в тротиловом эквиваленте. Или чуть мощнее.

Сколько Тата позволит продолжаться этому безобразию, сказать трудно. Она, скорее всего, опомнится довольно быстро, поэтому я могу рассчитывать максимум на десять минут внимания. Но какого внимания! Я должен выжать из этих десяти минут все, что возможно.

Я откинулся на спинку дивана и с удовлетворением выдохнул дым. В принципе, неплохо. Нужно все правильно расписать. Это и есть самое сложное.

Дальше.

Юлька не должна ничего отвечать матери. Она должна молча плакать. Очень тихо, без всякой истерики... Юная, беззащитная, глупая девочка, стремившаяся вырваться из дома, жизнь в котором напоминает сюрреалистические ужасы Дали. Так сказать, осенний каннибализм в натуральную величину.

Дальше.

Адвокат мечется, пытаясь выправить положение, и всячески усугубляет его, задавая глупые вопросы. Судья, наконец, приходит в себя и прерывает опрос свидетеля. Короткое совещание у стола Таты. Я приношу извинения.

Дальше.

Нужно подумать, какие подводные камни возникнут на наших путях. Один, самый болезненный, не давал мне покоя.

Конечно, Юлькины родители не в курсе, чем их дочь зарабатывала себе на жизнь до встречи с Вацлавом. Но, зная ее мамашу, вполне можно допустить, что она съездит в тот супермаркет, где якобы работала ее дочь и выяснит, что уборщицей по фамилии «Барзина» там никогда не пахло. Это плохо. Будет оповещен весь свет.

Значит, нам нужно продумать такой поворот событий. Интересно, кто из моих знакомых способен взять грех на душу и пойти на лжесвидетельство?

Я задумался и снова принялся стучать ручкой по бумаге.

Нужно найти надежного, вызывающего доверие свидетеля и вразумительно объяснить, почему Юлька соврала дома. Слава богу, что на нее ни разу не составили протокол, а то кисло бы нам пришлось... М-да... Ну ладно, отложим пока этот вопрос.

Я написал слово «работа» и поставил рядом два вопросительных знака. Обдумаю.

На сегодняшний день у обвинения имеется только один запланированный свидетель. Маринка. Она вызвала милицию, и ей предстояло рассказать о том, что она увидела, приехав утром в квартиру своего бывшего мужа. Ведь именно ей позвонила Юлька, прострелив Вацлаву лоб.

Стоп!

А что, если я вызову ее как свидетеля защиты?

Минуту, минуту...

Я застучал ручкой, как дятел, пытаясь ухватить и конкретизировать мысль, только что пришедшую на ум.

Я не сказал следователю, кто внес залог за Юлю. Просто посчитал это не совсем этичным. А что, если раскрыть карты на суде?

Я бросил ручку, обхватил голову руками и задумался.

Может получиться красиво. Жена, нанимает адвоката для любовницы мужа, убившей его. И вносит за нее залог...

Черт, хорошо получается!

Девчонки, уводящие мужчину из семьи, вызывают отрицательные эмоции у женской половины человечества. В этом смысле, симпатии зала будут не на стороне моей клиентки. Но если сама жена подтвердит, что Юлька не виновата в сложившейся ситуации? И не просто подтвердит, а докажет это делом? Вернее, уже доказала?..

Вопрос в том, пойдет ли Маринка на то, чтобы бросить тень на имя своего покойного супруга. Ей может не понравиться, если в суде начнут обсуждаться пикантные подробности интимной жизни Левицкого. Как говорится, о мертвых или хорошо, или ничего.

Это может решить только она сама.

Хотя, что я говорю?.. Личная жизнь Вацлава будет обсуждаться в любом случае. Значит, я имею полное право затронуть эту тему, но очень тактично. Вопросы будут в высшей степени корректными, ответы – тоже. Зная Маринку, я в этом не сомневался. Но иногда то, что читается между строк, выглядит гораздо убедительнее любого написанного текста. Да, это хороший козырь. Еще один козырь.

Я написал слово «жена», и поставил рядом два восклицательных знака. Сегодня же поговорю с Маруськой.

Может ли обвинение вызвать свидетелей, способных осветить ту сторону Юлькиной жизни, которую я предпочел бы оставить в тени?

Вряд ли они станут копать так глубоко. Зачем? Дело ясное, материал крепкий, поэтому и суд назначен на ближайшее время... Чего тянуть?

Бывшие Юлькины клиенты свидетелями не пойдут. Не нужны им домашние неприятности. Девчонки не пойдут тем более. Тут подножки быть не должно.

Итак, подведем итоги.

Сначала выступит мамаша-людоедка. Потом Маринка. Следом за ней можно вызвать бывшую классную руководительницу. Привязать ее показания к делу психологической подоплекой. Что там говорила Валентина Ивановна про пружину, которую гнут? Вот пускай и повторит.

Нет, Валентину Ивановну мы оставим на закуску. А между ней и Маринкой втиснем подружку Юли по работе, Верочку Астратянц. Пускай расскажет о том, что отношения между Юлькой и Вацлавом были нормальными вплоть до последнего дня. То есть, что убийство было спонтанным, а не запланированным.

Конечно, обвинение может задать парочку ехидных вопросов по поводу взаимоотношений Вацлава с его клиентками... А может и не задать. Женщины они известные, многие защищены могущественными мужьями, которым подобные откровения могут сильно не понравиться. Но если все же зададут...

Что ж, Верочка ответит то, что ответила мне. Юлька все знала, но надеялась, по молодости и глупости, перевоспитать старого кобеля. Наивная.

Я снова откинулся на спинку дивана, взял чашку с остывшим чаем и залпом выпил. На бумажке все смотрелось неплохо. Осталась сущая ерунда: написать пару десятков возможных сценариев и хорошенько продумать вопросы к свидетелям. А также предусмотреть возможные ответы.

Зазвонил городской телефон, и я, не глядя, нашарил на столе трубку:

– Да!

– Привет.

– Маруся...

Я подскочил с дивана и прошелся по комнате.

– Как я рад тебя слышать! А почему не звонишь на мобильник?

– Чтобы не наговаривать...

– Ты моя экономная, – похвалил я.

– Я такая, – подтвердила она. – Я уезжала на пару часов, и мне передали, что ты меня искал.

– А куда ты ездила? – спросил я, не сдержавшись.

– У меня была деловая встреча в городе.

– А-а-а, – подчеркнуто сдержанно протянул я. Маринка засмеялась.

– По поводу продажи фонда, – снизошла она к моим страданиям.

– С Эриком?

– Эрик – не единственный претендент, а только один из многих, – устало ответила она. – Никита, нельзя быть таким ревнивым.

– Нельзя, – согласился я. – Ты почему не завтракала?

– Я проспала.

– Ну, хоть пообедала?

– Пообедала, успокойся. Чем занимаешься?

– Тем, за что ты мне деньги платишь, – ответил я веско. – Работаю над делом Барзиной.

– Ну-ну, – поощрила Маруська.

– А ты чем занята?

Она пошуршала бумагами.

– Слышишь?

– Слышу. Но не вижу.

– Мышиная возня, – ответила Маринка. – Подбиваем с моим финансовым директором итоги месяца.

– Слышал, он у тебя очень компетентный, – заметил я.

– Очень. Хочешь познакомиться?

– Боже упаси! – поспешно отказался я. – Верю на слово.

Маринка помолчала, потом нерешительно спросила:

– Ты нашел мое послание?

– Нашел, – ответил я, чувствуя, как очень быстро застучало сердце. – Вслух не повторишь? А то я забыл, что там написано...

– Я тебя люблю, – сказала Маринка нежно, не понижая голоса.

Я засмеялся от удовольствия.

– Ты что, одна в кабинете?

– Нет, с финансовым директором, – ответила моя ненаглядная, и я услышал невдалеке сдержанное покашливание. – Он сидит напротив меня и делает вид, что поглощен налоговой декларацией.

Мы рассмеялись вместе. Господи, как же я любил ее!

– Муська, я тебя так люблю...

– Как?

– До полного безумия. Хочу к тебе.

– Дэн уже вернулся?

– Еще нет. Он раньше десяти не появляется. И то, после второго штрафного предупреждения. Ты еще долго работать будешь?

– А что? – ответила она вопросом.

– Может, я тебя заберу, и мы поедем поужинаем?

– Не сегодня, любимый, – отказала Маринка решительно, но я все равно воспарил до небес. «Любимый»!

– Тогда завтра?

– Не знаю. Может быть. Давай созвонимся.

– Давай.

Я замолчал, слушая, как она дышит в трубку.

– Маруся...

– Ау...

– Я тебя люблю, – повторил я старую формулу, не найдя новых слов, чтобы выразить свои чувства. – Я позвоню вечером?

– Конечно.

– Целую.

– Аналогично, – ответила она корректно, очевидно, чтобы больше не смущать своего компетентного подчиненного.

Я положил трубку и лениво потянулся. На душе была такая благодать, что и описать невозможно. Стоило Маринке сказать пару слов, и мое настроение либо безвозвратно портилось, либо становилось устойчиво солнечным. Все-таки нельзя попадать в такую зависимость от другого человека. Но что я мог поделать? Уже попал!

Я отложил свои записи, решив продолжить утром, на свежую голову. Часы показывали половину седьмого, когда неожиданно открылась входная дверь, и в квартиру ввалился Дэн. Я встал и пошел ему навстречу.

– Привет па! – сказал он жизнерадостно.

– Здорово! – ответил я, Внимательно изучая сына. – Как повеселились?

– Нормально...

Он плюхнул рюкзак на пол в прихожей и, немного потоптавшись, вылез из кроссовок.

– Что нового в институте?

– Получил четверку на семинаре, – сообщил сын. – По истории экономики.

– Что же до пятерки не дотянул? – укорил я его.

– Да у нас препод ненормальный, – ответил Дэн. Пошел к холодильнику и распахнул дверцу.

– В каком смысле?

– Любит быть лучом света в темном царстве... Понимаешь, он задает вопросы, но ему не нравится, когда на них кто-то отвечает... Отвечать он любит сам.

Я вздохнул. Самобытная теория, как сказал сегодня Виталий Иванович.

– Ты голодный?

– Угу, – ответил сын, запихивая в рот кусок колбасы. Покопошился в хлебнице и разочарованно протянул:

– Господи, да ему сто лет...

– Извини, совсем забыл про хлеб, – покаялся я.

– Не удивительно, – лукаво ответил Дэн и искоса посмотрел на меня.– Как поживает Марина?

– Марина поживает хорошо, – ответил я сухо. – Не делай таких многозначительных гримас, тебе не идет. Ты достаточно большой, чтоб понимать некоторые вещи. И сними куртку.

– Я понимаю, – ответил сын, стаскивая с себя мой подарок. – Ты не комплексуй. Она мне понравилась

– Приятно слышать, – сказал я искренне.

– Симпатичная девчонка, – продолжал мой ребенок. – И вроде неглупая.

– Ну, если ты так считаешь... Мать звонила?

– А то!

– И?

Дэн вернулся в кухонный отсек и включил чайник.

– Они через месяц распишутся, – сказал он вполне спокойно.

– Ага!

– Ты чай будешь? – спросил ребенок.

– Наливай...

Мы уселись за барной стойкой и стали ждать, когда закипит вода.

– Какие у нее планы? – спросил я.

– По-моему, никаких.

– В путешествие, значит, не собираются...

– Не знаю. Мать ничего такого не говорила.

– Мне быть на бракосочетании или лучше не надо?

Дэн пожал плечами и достал чашки.

– Она тебе сама скажет, я не спрашивал.

– Не бери чистую посуду, моя на столике, – машинально поправил я сына. Он безропотно вернул одну чашку на место и сходил за моей.

– Пап, мне нужно с тобой серьезно поговорить.

– Валяй, – ответил я, настораживаясь.

Дэн разлил кипяток и брякнул в чашки два пакетика. Он долго собирался с мыслями, и меня начало одолевать беспокойство. Ребенок? Долги? Наркотики? В общем, стандартный набор родительских ужастиков.

– Не молчи, умоляю, – не выдержал я, наконец. – Маша беременна?

Дэн посмотрел на меня, широко раскрыв глаза, и расхохотался. У меня немного отлегло от сердца.

– Пап, ты чего?

– Ты деньги должен? – нервно продолжил я. Дэн рассердился.

– Ты просто представить себе не можешь безденежной проблемы, – сказал он злобно.

– Что ж это за проблема, если она гроша ломаного не стоит? – риторически ответил я, переиначив фразу, одного из моих любимейших литературных персонажей. – Ну, говори, не томи...

Дэн в нерешительности почесал кончик носа. Мой жест. В последнее время я часто ловил у него движения и мимику, передавшуюся по наследству от меня. Это было одновременно и смешно, и трогательно.

– Пап, – начал сын, наконец, – мы с Машей решили жить вместе. Успокойся! Она не беременна, и в загс мы не торопимся! – поспешно предупредил он, заметив мое нервное движение.

– Так, – только и смог сказать я.

– Прости, конечно, что я тебя поставил перед фактом, но мы совсем недавно это решили.

– Так, – повторил я тупо.

– Машкины предки уже в курсе.

– И как они к этому отнеслись?

Дэн пожал плечами. «А что они могут сделать?» – читалось в его недоуменном взгляде.

– Нормально отнеслись...

– Прости за нескромность, а где вы собираетесь жить? И главное, на что?..

Дэн усмехнулся. Сегодня он выглядел на удивление взрослым. Почему? Я сам не мог понять.

– Ты думаешь, что я приведу Машку к тебе или перееду к ее предкам? И мы будем сидеть на ваших шеях уже вдвоем?

Я промолчал, но он, в общем, довольно точно выразил мои мысли.

– Пап, я уже не такой маленький.

– Да что ты? – пробормотал я устало.

– Да. Мы все продумали.

Я отхлебнул глоток чая и поморщился. Ненавижу пакетики.

– Валяй, рассказывай, – пригласил я.

– Мы с Машкой устроились на работу.

Я подавился и закашлялся. Дэн захлопал меня по спине.

– В ресторан. Официантами, – пояснял он по ходу невозмутимо.

– Давно? – только и смог я сказать, отдышавшись.

– В пятницу оформились. Завтра начинаем.

– Господи! В какой ресторан?

– В «Золотой якорь», – ответил сын.

– Не знаю такой.

– Приезжай – покажу, – пригласил меня сын.

– Спасибо, – ответил я автоматически. В груди бушевал пожар. Неужели мой сын повторит мою судьбу?!

– Дэн! Ты представляешь, какую нагрузку вы на себя берете?!

– С шести до двенадцати, – невозмутимо ответил сын. – Три через три.

– Что?!

– В смысле, три дня работаешь, три дня отдыхаешь. Скользящий график. Очень удобно.

Я схватился за голову.

– А учиться когда?!

– Пап, перестань драматизировать, – спокойно ответил сын. – Ты себя вспомни.

Я вскочил со стула и принялся ходить по комнате. Сын остался на месте и с аппетитом поглощал огромные куски колбасы. Без хлеба.

– Если бы ты только знал, как хорошо я все помню, – устало заговорил я, останавливаясь у окна и разглядывая вечерний городской пейзаж. – Пять часов на сон. В лучшем случае. Да и то, на весьма неполноценный сон.

– Ну, извини, – сказал Дэн язвительно, сделав неправильные выводы.

– Я не о тебе, – отмахнулся я. – Я о том, что каждую минуту голова болит: где взять денег, где взять денег...

Сунул руки в карманы и перенесся в свою юность.

– Время начинаешь расписывать по минутам. Десять минут на завтрак, двадцать на обед, сорок пять на дорогу... И считаешь эти минуты, как последние копейки. Потому что если потеряешь хотя бы пять, то потеряешь половину завтрака. Понимаешь?

– Понимаю, – серьезно ответил Дэн. – Мне мать про тебя рассказывала. И как ты пахал, и как учился... Ты же красный диплом получил?

Я кивнул, не отрывая взгляда от окна. Меня охватила такая усталость, словно я перенесся в двадцать пять лет не мысленно, а физически.

– Даже вспомнить страшно, – тихо сказал я.

– Было плохо? – спросил Дэн.

– Было тяжело. Очень.

Я присел на подоконник и задрал на него ногу. Я не любил вспоминать это время. Говорят, что люди, добившиеся успеха, легко возвращаются мыслями в трудное прошлое, но, видимо, я еще недостаточно далеко ушел от него. И всегда хотел, чтобы мой ребенок жил лучше и удобней меня. Вполне оправданный родительский эгоизм.

– Вы с матерью поторопились, – деликатно сказал Дэн. – Со мной, имею в виду.

Я усмехнулся.

– Другое время было, – произнес я назидательно дежурную фразу из советских фильмов. – Да и мы были не настолько продвинуты в половом вопросе, как вы сейчас.

– Я понимаю. Но мы с Машкой детей пока не планируем. Мы хотим попробовать пожить самостоятельно. Сами зарабатывать деньги, сами ими распоряжаться... Разве это плохо?

Я молчал.

– Ну, да... Конечно, первое время мы будем делать глупости... Но если не попробуем, то никогда не научимся! Разве нет?

– Дэн, ответь откровенно, – прервал я сына.

– Ну?..

– Ты хочешь жить отдельно потому, что у нас с твоей матерью появилась личная жизнь? Ты чувствуешь себя лишним?

– Отчасти, – сразу ответил он.

– Ты ошиба...

– Пап, дослушай. Я вовсе не считаю себя лишним. Я понял одну простую вещь: вы с матерью имеете право на свои желания. Так же, как и я. Вы даже больше прав имеете, потому что сами себя кормите. И меня заодно. А мне почти двадцать.

Дэн переместился ближе ко мне и встал рядом. Комнату быстро заполняли светлые весенние сумерки, но мы не торопились зажигать свет. Почему-то разговаривать в мягкой синей полутьме было легче.

– У нас многие работают на курсе, – продолжил Дэн. – Иногородние, конечно. Им надеяться не на кого, не то, что нам... Родители под боком, тепло, светло и мухи не кусают... А они еще домой деньги посылают! И учиться успевают вполне прилично.

– Ты хочешь самостоятельности? – спросил я, решив подытожить сказанное.

– Хочу! – ответил сын. – Я считаю, что мне уже неприлично просить у тебя деньги на карман. А у матери – тем более. Но не только поэтому...

Он немного замялся.

– Ты любишь Машу? – подсказал я.

– Да, – признался он стыдливо. – Она, конечно, полной метелкой иногда бывает, но мне с ней интересно. И ей со мной. Как думаешь, это любовь?

Я пожал плечами.

– Трудно сказать. Первая любовь редко переходит в устойчивые отношения, но почти все ее переживают. Как корь.

«Где я уже слышал про корь?» – подумал я. Ах, да! В памяти всплыл умудренный опытом бармен с грустными глазами немолодого пса. Может, и правда, все к лучшему? Даже если детей ждет крушение их первой любви, сейчас это будет не так болезненно, как в более позднем возрасте. Моем, например.

– Любви учатся. Постепенно, делая ошибки, разочаровываясь, встречаясь с разными людьми... В общем, это длительный процесс. Трудно научиться только с одним человеком.

– Мы научимся, – уверенно сказал сын.

– Конечно, – согласился я. Спорить с ребенком в этом вопросе – себе дороже выйдет. – Вы будете жить долго и счастливо и умрете в один день. Как в сказке.

Мы снова замолчали.

– Какая у вас зарплата?

– По двести долларов, – ответил сын, не отводя взгляда от переливающихся вечерних огней.

– Ты не привык жить на такую сумму.

– Значит, буду привыкать.

– А жилье? – напомнил я. – Знаешь, сколько стоит однокомнатная квартира в Москве? Двести пятьдесят в месяц! Самая дешевая! Обшарпанная! С тараканами!

– Пап, не заводись, – оборвал сын. – У Машки есть своя квартира. От бабушки. Там квартиранты жили, сейчас съехали.

– Из-за вас?

– Нет. Уехали домой, на Украину.

– А-а-а... Ну, тогда, конечно, намного проще, – признал я. – Четыреста долларов на двоих – это не бог весть что, но прожить можно. Сразу купите единые проездные...

– Папа!!

– Прости, – смешался я. – Привычка...

– У Машки своя машина, – напомнил Дэн укоризненно.

– Ах, да...

Я пораскинул мозгами.

– Купить тебе машину? Только на дорогую не рассчитывай.

Дэн закусил губу, борясь с искушением.

– Не, не надо, – наконец, отказался он с сожалением. – Две машины на двух студентов – это непрактично. На одном бензине разоримся. Правда?

– Правда, – ответил я, не зная, плакать мне или смеяться.

– Ты не злишься? – спросил сын.

– Нет. Я просто не могу представить, что из всего этого получится.

– Честно? Я тоже не могу, – сказал Дэн, и мы умолкли.

– Я тобой горжусь, – сказал я, прервав паузу.

Дэн пренебрежительно махнул рукой.

– Я тебе умоляю! Не делай из меня революционера! Если что-то пойдет не так, нам с Машкой всегда есть, куда вернуться...

– Да, – твердо сказал я. – Я хотел сказать то же самое, но ты опередил. У тебя всегда есть, куда вернуться и к кому обратиться. Запомнил?

– Запомнил.

– Я ужасно тебя люблю, – признался я вдруг. Дэн с изумлением посмотрел на меня. – Что смотришь? Не знал?

– Догадывался, – сознался он, немного покраснев от удовольствия.

– Я даже не подозревал, что так сильно тебя люблю.

– И я тебя, – тихо сказал сын. Я затаил дыхание. – Ты мне раньше казался таким занудой... И таким правильным... Мать меня все время носом тыкала в твой пример: как ты учился хорошо, как ты семью содержал, как работал добросовестно... Я тебя даже боялся.

– Да? – поразился я. – Почему?

– Ты какой-то деревянный был... Без слабостей, без недостатков. Все у тебя по расписанию, все по правилам: сахар есть вредно, читать полезно, шаг влево – шаг вправо... И так далее.

Я тихо рассмеялся. Как же хорошо иногда взглянуть на себя другими глазами!

– Дэн, я не такой! – сказал я искренне.

– Я понял, – ответил сын. – Когда ты явился в этой куртке, весь навороченный... В общем, когда ты влюбился. Ты ведь влюбился?

– Нет, – поправил я сына. – Я полюбил.

– А в чем разница? – удивился Дэн, в точности повторив Маринкину интонацию.

– Подрастешь – поймешь, – процитировал я сам себя.

– Ты на ней женишься? – спросил Дэн после некоторого колебания.

– Не знаю. Возможно. Тебя это огорчит?

Он неопределенно пожал плечами.

– Имеешь право...

– Тебе нечего бояться, – сказал я со всей силой отпущенного мне богом убеждения. – Я ничего у тебя не отниму даже в этом случае.

– Я помню, – прервал Дэн, – ты говорил. Это разные чувства.

– Вот именно.

– Я не за себя, – признался сын, – я за мать переживаю.

– Причем тут Алена? – поразился я.

Дэн смотрел на меня одновременно насмешливо и печально.

– Эх, ты, – сказал он. – Весь такой взрослый, такой умный... А простой вещи не заметил. Мать тебя до сих пор любит.

– Не говори глупости, – отмел я раздраженно.

Дэн отошел от окна, сел на диван и пустился в воспоминания.

– Ты приедешь, деньги привезешь, спросишь, как дела, и свалишь. Она тебя обгавкает, а потом пластом на диване лежит и плачет. Знаешь, сколько она о тебе говорила?

– Перестань!

– Не хочешь знать, не надо, – пожал плечам сын. – Только это правда.

Я слез с подоконника, подошел к выключателю и ткнул в него пальцем. Комната облилась ярким преждевременным светом. Дэн сидел на диване и насмешливо рассматривал меня.

– Ты что, правда, ничего не видел? – спросил он.

Прежде, чем ответить, я нервно прошелся по комнате. Любовь Алены, если сын говорит правду, была только еще одним осложняющим фактором в моей и без того запутанной жизни. И я отказался от нее.

– Ты многого не знаешь, – сказал я, останавливаясь перед диваном и глядя на сына сверху вниз.

– Ты тоже, – резонно заметил он. – Ты семь лет жил отдельно. Ты совсем мать не любил?

– Любил. Но это тот самый случай, когда первая любовь не перешла в серьезное чувство.

– Зачем тогда женился?

– Затем, что каждый человек должен отвечать за свои поступки, – сухо сказал я. Маринка спросила бы: перед кем? Но сын задал другой вопрос, удививший меня.

– Значит, меня ты не бросил только поэтому? Отвечал за свои поступки?

Я оторопел. Взглянуть на семейные отношения под этим углом мне в голову не приходило.

– Что за чушь! Ты мой ребенок, и я тебя люблю!

– Слава богу, додумался! – насмешливо заметил сын. – А то все: долг, долг.... Слушать противно. Знаешь...

Он оживился.

– Я раньше думал, что ты и, правда, такой. Сухарь и зануда, – пояснил он с удовольствием. – А потом ты напился... Так по-человечески...

Я с трудом сдержал нервный смех. Неисповедимы пути к сердцу собственного ребенка. Никогда не угадаешь, чем завоюешь его одобрение.

– Знаешь, а ты мне раньше казался просто великовозрастным балбесом, – неожиданно для себя сказал я откровенно.

– Знаю. Я тебя раздражал, правда?

– Иногда, – сознался я. И испуганно добавил:

– Но я тебя все равно любил!

– Здорово, что мы немного пожили вместе. Правда?

– Правда, – согласился я.

– Жаль, что мать раньше замуж не собралась, – неловко пошутил сын.

Я уселся рядом с ним, обнял за плечи, притянул к себе и чмокнул в макушку. Он не сопротивлялся.

– Когда ты собираешься переехать? – тихо спросил я.

– Как только аванс получим. Ничего, что еще у тебя поживу?

– Идиот! – выругался я. – Это твой дом! Какого черта ты спрашиваешь?!

– Не злись, я из вежливости, – примирительно ответил Дэн. И поинтересовался. – Пап, а тебе Машка нравится?

– Я плохо ее знаю, – ответил я озадаченно. – Мы же почти не общались... Ты приводи ее почаще.

– Ладно.

– Нужно поговорить с матерью.

– Я сам, – великодушно вызвался ребенок, но я не согласился.

– Вместе поговорим. И еще нам нужно встретиться с Машиными родными.

– Они тоже так сказали. Что вы, в самом деле, церемонии разводите? Сватовство гусара!..

– Мы должны обсудить некоторые практические вещи, – терпеливо сказал я. – Если Машины родители не против того, чтобы вы жили вместе, то и я возражать не буду. Но поговорить нужно.

– Ладно, – смирился Дэн. – Вас хлебом не корми, дай только поговорить... Беседуйте.

Он встал с дивана и снова пошел к холодильнику.

– Пап, давай яичницу сделаем.

– Сделай! – ответил я, напирая на окончание.

Дэн снова почесал нос.

– Может, я лучше за хлебом сбегаю? – предложил он.

– Э-эх! – в сердцах ответил я и поднялся с дивана. – И вы еще собираетесь жить самостоятельно!

– Так Машка будет готовить! Кто у нас женщина?

– А она умеет? – поинтересовался я, вытаскивая сковородку.

– Наверное, – неуверенно ответил сын.

Я промолчал. Что ж, «мы все учились понемногу чему-нибудь и как-нибудь...» А вообще, даже интересно: справятся дети со своими трудностями или вернутся под родительское крылышко?

Дэн выскочил из квартиры и понесся вниз по лестнице, как молодой конь. Я решил приготовить омлет с помидорами и зеленым луком. Нарезал лук, протер помидор через крупную терку и взбил три яйца. Дэн имел отменный аппетит, хотя, несмотря на любое количество проглоченных калорий, оставался худым. Как говорится, не в коня корм...

Я приготовил ужин, накрыл сковородку крышкой и ушел в спальню, прихватив телефонную трубку. Свалился на кровать, набрал номер Маринкиного мобильника и замер, ожидая ответа.

– Да, – сказала она устало.

– Ты дома? – спросил я.

– Никита, – обрадовалась Маруська. И с шутливой досадой ответила:

– Дома, дома!..

– Плохо, что у тебя нет городского телефона.

– Был. Его Вацлав забрал, когда купил себе другую квартиру.

– А назад вернуть не хочешь?

– У меня времени нет этим заниматься.

– Я займусь, – пообещал я.

– Спасибо.

– А у меня новость.

– Какая? – спросила Маринка с любопытством.

– Представляешь, Дэн с Машей решили жить отдельно. Маша – это его девушка, – объяснил я.

Маринка молчала.

– Ты слушаешь? – забеспокоился я.

– Это из-за нас, да? – спросила Маруся.

– Нет-нет! – воскликнул я, напрягаясь. Еще не хватало, чтобы она чувствовала себя виноватой в разрыве отца и сына! – Дети просто хотят самостоятельности.

– А деньги? А квартира? – принялась повторять Маруська все то, что я говорил полчаса назад.

– Они на работу устроились. В ресторан, официантами, – похвастался я.

– Достойно уважения, – заметила Маруся.

– И я так считаю. Вот только не знаю, долго ли выдержат такую нагрузку. И готовить они не умеют... И вообще...

Я жаждал ее поддержки, и она не замедлила придти.

– Ты можешь им запретить? – спросила Марина.

– Наверное, нет... Да и не хочу я запрещать! Конечно, в мое время все было более консервативно, но не могу же я навязывать им собственный взгляд на жизнь! Все изменилось... Я считаю: пускай попробуют. Детей рожать они, слава богу, пока не собираются...

Я подумал и повторил еще раз.

– Пускай попробуют. Не получится, – вернутся домой. Слава богу, не беспризорники.

– Это большое счастье, – согласилась Маринка. – Знаешь, я думаю, что ты прав. Не препятствуй. В стремлении к самостоятельности нет ничего плохого, если они сами собираются ее оплачивать. А ты подстрахуешь, если у них не получится. Но не навязчиво, а то обидятся.

– Да, – согласился я. Подумал и добавил:

– Мне не хочется, чтоб Дэн уезжал. Я к нему так привык за эти две недели. Мы только-только познакомились по-настоящему.

– Он же не может сидеть возле тебя вечно!

– Я понимаю...

Мы немного помолчали. Я хотел спросить, переедет ли она ко мне, но потом решил, что это не телефонный разговор, и промолчал.

– Чем ты занимаешься? – спросил я вместо этого.

– Сижу на кухне и пью чай, – ответила мне Маринка. – У меня, благодаря тебе, неприлично полный холодильник.

– Поешь немного.

– Уже поела. И не немного, – созналась она. – Борщ классный получился.

– Когда я тебя увижу? – спросил я.

– Возможно, завтра я освобожусь пораньше. Позвони часика в четыре.

Я присвистнул. Наивная!

– Ну, да! В четыре... Я утром позвоню. Можно? – спохватился я запоздало, вспомнив о хороших манерах.

– Можно, – ответила Маринка с удовольствием.

– Я тебе не надоел со своей любовью?

Маринка молчала так долго, что у меня по коже поползли мурашки от нехорошего предчувствия.

– Никита! – позвала она меня наконец.

– Я здесь.

– Ты мне так нужен!.. Не бросай меня, ладно?

– Ни за что! – горячо пообещал я. Во рту неожиданно стало сухо.

– Я тебя люблю, – добавила Маринка отчаянно. Я немного обалдел от такого количества нежностей, совершенно не свойственных моей ненаглядной.

– У тебя все хорошо? – невольно спросил я.

– Пока ты со мной – все хорошо.

– Я с тобой.

– Целую, родной.

– И я тебя, – ответил я. Отключил телефон, перевернулся на спину и несколько минут рассматривал потолок. Вот это да!

Вернулся Дэн со свежим хлебом. Поскребся в дверь, сунул голову и спросил:

– А ты ужинать будешь?

– Нет. Я спать буду.

– Ну, ладно. Спокойной ночи.

Я разобрал постель, проделал привычные вечерние гигиенические процедуры, попробовал почитать на сон грядущий, но настроение было настолько приподнятым, что постоянно уводило мои мысли в более приятное русло. Наконец, я отложил книгу, выключил свет, и стал фантазировать на разные темы, объединенные одной общей героиней. Кино, которое я снимал в воображении, плавно перешло в дремоту, а дремота – в крепкий глубокий сон.

Прошла неделя, но мы с Маринкой так ни разу и не увиделись. Меня завертело в круговороте домашних передряг.

Разговор с Аленой я вспоминаю, как дурной сон. Она сразу и навсегда решила, что именно мое дурное влияние толкнуло ребенка уйти из дома. Вернее, сразу из двух домов. Сначала я пытался достучаться до нее, объясняя причины, по которым люди в возрасте Дэна стремятся к независимости. Доказывал, что в стремлении двадцатилетнего парня самому зарабатывать на жизнь нет ничего драматического. Наоборот. Это желание достойно всяческого уважения.

Решение жить вместе дети приняли, не спрашивая нас, но что мы могли поделать? Лечь костьми на их дороге? В конце концов, отношения между полами сейчас весьма непринужденные. Лезть к детям под одеяло и запрещать интимные радости мне казалось глупостью. Во-первых, в этом вопросе они разбираются куда лучше меня, а во-вторых, чихать им на мои запреты. У нового поколения теперь свои правила, отличные от тех, по которым жили мы. Если мы хотим дружить с детьми, то надо к ним приспосабливаться и идти на компромисс. В разумных пределах, конечно.

Но все мои доводы потонули в стонах и рыданиях.

Алла, оказывается, предчувствовала, что добром наше совместное житье с сыном не кончится. Поэтому и возражала против него, как могла. Но ей не вняли. Мне на сына, конечно, наплевать, у меня есть дела поважнее, а вот она видит, к чему ведут события. Дэн бросит институт, не получит диплома и останется на всю жизнь недоучкой. Потом Маша родит двойню, и дети погрязнут в нищете и бытовых проблемах.

– Ты что, не объяснил, сколько трудностей мы пережили? – заливаясь слезами, кричала Алла.

Я угрюмо молчал. Интересно, почему она говорит о трудностях? Не хочется выглядеть нескромным, но основная их часть досталась на мою долю... Впрочем, сказать такое – значило подлить масла в огонь. Я немного побарахтался, пытаясь найти с бывшей женой общий язык, потом махнул рукой и поднялся со стула.

– Вот, пожалуйста! – кричала Алена, обращаясь неизвестно к кому. – Сначала он создает проблему, а потом скромно удаляется! Расхлебывать все приходится мне!

Я, не отвечая, шел к двери. Дэн высунулся из комнаты и вполголоса предупредил.

– Не жди меня. Я сам с ней поговорю.

Я кивнул и вышел. Злости не было. Только бесконечная усталость.

Иногда я спрашивал себя: почему я развелся с Аллой?

Да, большой любви у меня к ней не было. Ну и что? Много я знаю семей, где сохраняется хотя бы двадцать процентов первоначальных чувств? Не знаю ни одной.

Как это ни прискорбно для моего мужского самолюбия, приходится признать, что и по любовницам я не бегал. Несмотря на то, что Алена была уверена в обратном. То есть у меня была пара поворотов в левую сторону, но никакого удовольствия мне эти короткие связи не доставили. Скорее наоборот. Я стал сам себе неприятен.

Так что и этот вариант исключался.

Еще недавно я был твердо уверен, что развелся с Аллой оттого, что у нее невыносимый характер.

Да, она обрабатывала меня неустанно, как электропила. И, что самое обидное, пилила абсолютно без всякого повода с моей стороны!

Впрочем, обиды можно перетерпеть. Скверно то, что до нее нельзя было достучаться с объяснениями. Мне кажется, что в мое отсутствие нигде не работающая Алла развлекалась тем, что составляла в уме сценарии и диалоги. А когда я возвращался домой – обыгрывала их.

Реплики партнера в расчет не принимались. Алла стремилась произнести запланированный текст от начала до конца, независимо от того, вписывался он в события или нет. В конце концов я устал от постоянных взвизгиваний под ухом.

Помню ее лицо, когда я коротко предложил разъехаться. Она споткнулась на полуслове и с изумлением уставилась на меня. Словно ожидала чего-то другого.

Чего, интересно?

Надо отдать ей должное: Алла проявила гордость, достойную уважения, и разъезду не противилась. Она вообще перестала со мной говорить. Только смотрела выжидательно и недоверчиво, словно подозревала розыгрыш.

Я купил им с Дэном квартиру, оплатил ремонт и мебель. Алена собрала вещи, вызвала такси и переехала в тот день, когда меня не было дома почти до одиннадцати. В пику, так сказать.

Помню как, вернувшись, я сначала не сообразил, отчего квартира выглядит такой неуютной. Прошелся по комнатам и понял: исчезли мелочи. Мелочи, которых я обычно не замечал.

Большой пес сына, сидевший возле дивана в гостиной. Очаровательная мягкая игрушка, подаренная Дэну в День рождения.

Набор фарфоровых собачек в книжном шкафу. Алла начала коллекционировать безделушки от нечего делать.

Баночки с кремом, стоявшие на полочке в ванной. Духи и дезодоранты на туалетном столике. Детские книги, валявшиеся где попало. Коробки с конструктором, машинки, пластилиновые поделки сына....

Я отмечал исчезновение каждой такой мелочи с болью в сердце. Наверное, если бы Алла в тот момент оказалась рядом, я смалодушничал бы и предложил ей вернуться. Молчаливый укор обезлюдевшего дома был для меня куда страшней любых семейных скандалов.

Но я пережил первый момент, а тот, кто разводился, знает: это самое главное. Трудно пережить крушение привычного мира, даже когда он неуютен, как мой. Рецепт при этом один: нужно сохранить привычный обкатанный ритм жизни и не жалеть себя. Тогда все образуется.

Я ушел в работу. Брался за все, что мне предлагали, и редко появлялся дома. Стал зарабатывать столько денег, что перестал их подсчитывать. Сделал ремонт в квартире. Купил новую мебель. Сменил машину.

Выжил.

Жалею ли я о том шаге, который изменил всю мою жизнь?

Нет. Я думаю, что имею право быть счастливым. Так же, как другие люди. А о своих обязанностях я не забывал никогда.

Единственное, что не дает мне покоя, это мысли о сыне. Мне жаль времени, которое мы потеряли. Что ж... Сделанного не воротишь, а впереди у нас, даст бог, еще много хорошего. Потому что сейчас я дорос до отцовства. И дорос до любви.

Наверное, поэтому я снова думаю о наших не сложившихся отношениях с Аленой. Почему она так беспощадно пинала меня и в будни, и в праздники? Неужели Дэн сказал правду?

Алла не могла не чувствовать моего отношения к ней. Она понимала, что я женился на ней только потому, что считал себя в ответе за нашего ребенка. Какую женщину не оскорбит подобный вывод?

«Бедная девочка! – думал я, возвращаясь, домой. – Она не могла заставить себя заговорить о том, что ее волновало. Поэтому срывалась на бесконечные скандалы и выяснения отношений. А я, дурак, ничего не видел и ничего не понимал. Бедная девочка!»

Конечно, если бы Алла была старше и умней, она вела себя иначе. Умная взрослая женщина, зная, что близкий мужчина ее не любит, никогда не станет провоцировать его уход ежедневными скандалами. Наоборот.

Она станет печь пироги в будние дни и тщательно следить за своим внешним видом. Станет улыбаться, когда сердце разрывается от боли, и сдерживаться, когда больше всего хочется стукнуть по столу кулаком. Будет тактично тушеваться при первом недовольном взгляде мужа, вместо того, чтобы выть от обиды на несправедливость судьбы. Бедные женщины!

Но Алла была слишком молода, чтобы лицемерить так умно. А я был слишком молод, чтоб понять все, что понимаю сейчас.

Впрочем, разве бы это что-нибудь изменило?

В мою жизнь вошла поздняя, болезненная любовь. Вошла тогда, когда я ее не ждал и не хотел. Если бы я не расстался с Аленой семь лет назад, то расстался бы сейчас. Бесспорно.

Мы созванивались с Маринкой несколько раз в день. Бывало так, что я обещал забрать ее с работы и устроить небольшой праздник, но в последнюю минуту звонил и отменял договор.

Маринка не обижалась, только спросила на исходе второй недели.

– Хоть в эти выходные приедешь?

– Без вариантов, – ответил я категорично.

И, если бы в пятницу меня пожелал нанять принц Уэльсский, ему бы пришлось искать другого адвоката.

Разговор с Машиными родителями пролился бальзамом на измученную душу. Давно я не видел таких приятных и интеллигентных людей. Они тактично пропустили мимо себя отсутствие Аллы и не задали по этому поводу ни одного вопроса. Если Маша и Дэн решат пожениться, я буду счастлив обзавестись подобными родственниками.

– Что ж, – со вздохом сказал Павел Петрович, Машин отец, – времена теперь другие.

– Да, – согласился я.

– Может, и хорошо, что дети будут вместе, – сказала Наталья Леонидовна, Машина мать. – А то СПИД, и все остальное...

Она покраснела.

– Вы правы, – опять поддержал я меланхолично.

– Конечно, нам придется им помогать, – сказал Павел Петрович.

– Очень тактично. Не будем вмешиваться, если сами не попросят, – договорила Наталья Леонидовна.

Я только кивал головой, расслабившись в удивительной атмосфере семейного уюта и согласия.

Супруги в прошлом были преподавателями. Он – историк, она – филолог. Работали в школе, потом открыли маленький семейный бизнес: чайную. Наталья Леонидовна готовила замечательно вкусную выпечку. Посетителям предлагали чай из самовара и пироги со всевозможными начинками. Изначально супруги снимали маленький подвал, который почти не отремонтировали из-за отсутствия денег. Впрочем, они изобретательно стилизовали доставшуюся им неустроенность и окрестили чайную «Лисья нора».

Дело пошло. Через год они перебрались из подвала в помещение кафе-стекляшки, закрытого за нерентабельностью. Еще через год – выкупили его.

Сейчас Машины родители владели небольшим рестораном, построенным собственными силами, и вполне могли отнести себя к среднему классу. Квартира, дача, две машины и маленький семейный бизнес.

Я не зацикливался на их достатке. Меня умилило то, что они добились его вместе.

– Сколько вам лет? – вдруг спросила у меня Машина мать посреди разговора.

– Сорок два. Исполнится, – уточнил я.

Она вскинула брови.

– Боже мой! Вам был только двадцать один год, когда родился Денис?!

– Так получилось, – дипломатично ответил я. Машины родители корректно покивали.

Неделя пролетела на удивление быстро. А за ней так же незаметно пролетела вторая.

Мы с Машиными родителями осмотрели квартиру, в которой предстояло жить нашим детям. Результат осмотра оказался безрадостным.

Машина бабушка умерла пять лет назад, и все эти годы в квартире жили посторонние люди: то дальние родственники, то квартиранты. Они, естественно, не стремились улучшить хотя бы внешний вид своего временного жилища.

Старая, побитая сантехника. Ржавые протекающие трубы. Продавленный диван, на котором спало множество людей. Щели в окнах.

– Ну что, сделаем детям ремонт или предоставим их собственной судьбе? – нерешительно спросил Павел Петрович, когда мы обозрели все это безобразие.

– Предлагаю, сделать, – решительно высказался я. – В конце концов, мы вполне можем себе позволить такой подарок, а трудностей им и без того хватит.

Мы договорились установить современные стеклопакеты, сменить обои и кафель, поставить новую сантехнику и купить только необходимую, но приличную мебель. Расходы согласились нести в равных долях, а хлопоты с ремонтом распределить на троих.

Время сгустилось в маленькую непрозрачную субстанцию с огромной силой притяжения. Как черный карлик.

Масса дел, навалившаяся на меня в связи с ремонтом, не отменяла профессиональных обязанностей. Я успевал два дня в неделю дежурить в адвокатуре, несколько раз выезжал на консультации в офисы разных компаний, а вечером садился за стол и занимался делом Барзиной.

Дэн отработал положенные дни, вернее, положенные вечера в ресторане. Я с любопытством ждал от него каких-то откликов. Преимущественно, жалоб. Но он был невозмутим и отклонял все мои предложения дать денег.

– На что ты живешь? – не выдержал я наконец. – Аванс только в конце недели!

– А чаевые? – насмешливо напомнил сын, и я поперхнулся. Что ж, я вырос на аксиоме, утверждавшей, что каждый труд почетен. Почему труд официанта должен быть исключением?

Оказывается, Машин отец предлагал взять детей на работу в свой ресторан. Но они отказались.

– Понимаешь, – объяснил мне сын, – тогда он уволит двух других человек. По-моему, это будет некрасиво с нашей, стороны. И потом, представляешь, как после этого к нам будут относиться все остальные работники?

Я ничего не ответил, но посмотрел на Дэна с уважением. Только спросил:

– Вы же не собираетесь оставаться официантами всю жизнь?

– Конечно, нет! После третьего курса мы имеем право работать по специальности. Тогда и посмотрим, может, Павлу Петровичу свой бухгалтер понадобится...

И Дэн подмигнул мне.

Мы торопились закончить ремонт как можно скорее. Вытащили и выбросили столетнюю мебель, сняли и отнесли к мусорным бачкам старые рамы, отодрали выцветшие обои и порядком побитый кафель.

Четыре разговорчивых украинца, которых нанял Павел Петрович, споро поставили стеклопакеты на окна и балконную дверь, зашпаклевали неровные стены и потолок, побелили квартиру и поклеили новые обои.

Еще два человека занялись санузлом и трубами. Поменяли ржавые косяки, вывезли страшную эмалированную ванну, всю в черных пятнах, привезли новую красивую сантехнику и умудрились втиснуть в небольшую клетушку старого блочного дома стиральную машину.

Мы купили самую дешевую, но приличную кухонную мебель, двухкамерный холодильник «Минск», новую газовую плиту российского производства и, немного поколебавшись, микроволновую печь. У детей будет так мало времени на готовку, что печь для них скорее необходимость, чем предмет роскоши.

«Ничего дорогого», – твердили мы, подбирая мебель для комнаты. И тут же начинали противоречить собственным принципам, отвергая слишком мягкие или слишком жесткие диваны, кресла с неудобными спинками, шкафы, продававшиеся с большой уценкой из-за царапин...

В общем, на исходе второй недели ремонт был сделан, новая мебель привезена и собрана, новая техника опробована и отрегулирована.

– Эх, жаль, паркет не поменяли, – сообщил разохотившийся Павел Петрович.

– Еще чего! – одернула его жена. – Решили ведь: только самое необходимое.

– Неизвестно, что выйдет из этой затеи, – мрачно высказался я. – Может, помучаются недельку и разбегутся по домам...

– Ничего страшного! – спокойно ответила Наташа. – Сдадим квартиру за бешеные деньги и вернем потраченное. Вон как уютно...

Мы стояли посреди комнаты и с удовлетворением оглядывали результаты своих трудов.

Комната, заставленная раньше кучей старого громоздкого хлама, оказалась на удивление просторной. Всю стену напротив входа мы оборудовали полками из «Икеи», легко собрав компьютерный стол, книжные шкафы и полки для кассет и компактов.

Спиной к окну стоял большой вальяжный телевизор «Самсунг». Его приобретение бурно дискутировалось, но, в конце концов, родительский эгоизм попрал педагогические принципы. Утешались мы тем, что в придачу к телевизору шел подарок: пишущий плеер той же фирмы.

Посреди комнаты полукругом расположился огромный диван со множеством смешных разноцветных подушек. Он понравился нам сразу, как только мы его увидели. Цена была довольно высокой, но мы договорились не покупать кресла и таким образом примирились со своей совестью.

Больше в комнате не было ничего. Мы сознательно не стали украшать ее всякими милыми безделушками, справедливо решив, что детям приятней будет сделать это самим.

В прихожей мы снесли старые встроенные шкафы и антресоли. Их место занял огромный шкаф-купе с зеркальной дверцей. Туда помещалось все: от одежды до одеял и подушек.

Кухня тоже выглядела приятно, несмотря на то, что была полупустой. Стол, несколько шкафчиков, мойка и холодильник. Павел Петрович разогнался и предложил купить детям маленький «кухонный» телевизор, но мы с Наташей запротестовали в голос. Хватит одного, заявили мы, и Павел Петрович сразу сдался.

– Да, симпатично получилось, – сказал я.

– И мне нравится, – откликнулась Машина мать.

– Будем надеяться, что они не забросят учебу, – вздохнув, высказался отец.

– Не позволим! – решительно ответил я.

Дети пришли в бурный восторг, увидев плоды наших усилий. Мы с Павлом долго отмывали в ванной следы Машиной губной помады и ворчали, что в наше время она не была такой клейкой. Но, честно говоря, благодарные ласки детей были нам приятны.

Мы вручили им ключи от новой квартиры и разъехались по домам. Мне было немного грустно. Подозреваю, что Машины родители испытывали те же чувства, но держались стойко. Приглашали меня в гости на дачу, обещали угостить вкусным шашлыком. Однако я так истосковался по Маруське, что не мог больше откладывать нашу встречу. И так мы с ней не виделись почти две недели.

Я сослался на усталость, распрощался с моими потенциальными родственниками и поехал домой.

Заканчивался вечер пятницы. Завтра у Маруськи рабочий день, но я надеялся, что она сделает его сокращенным.

Сегодня я наконец высплюсь.

Мне приснился странный и неприятный сон.

Глубоко в море вдавалась шаткая деревянная эстакада. Я стоял на самой последней ступеньке, соприкасавшейся с водой, и ежился от холода.

Море катило небольшие энергичные волны куда-то в сторону от меня. Мутная вода серого цвета изредка показывала на своей поверхности жирные зеленые водоросли.

Мне страшно не хотелось купаться. Но я почему-то должен был это сделать.

Хорошо, решил я. Метрах в десяти от эстакады поднимался из воды темный деревянный настил, похожий на плот. Что он там делал и для чего его соорудили, я не понимал.

«Доплыву туда и обратно и вылезу», – подумал я. С отвращением и страхом упал в свинцовую воду и быстро поплыл к намеченной цели.

Помню, что больше всего я боялся прикосновения из непрозрачной холодной глубины. Чьего прикосновения? Этого я не знал.

Доплыл до деревянного настила и быстро вскарабкался на него. Мне почему-то было очень страшно. Брезгливое отвращение вызывали скользкие подводные бревна, по которым мне пришлось подниматься.

Как только я оказался на своей непрочной опоре, волнение на море усилилось. Волны стали доставать до меня и даже переливаться через деревянный прямоугольник, на котором я стоял.

Я оглянулся, собираясь, пока не поздно, плыть назад, и не обнаружил берега.

Это было так страшно, что я чуть не закричал. Как! Минутой назад позади меня стояло старое деревянное сооружение, соприкасавшееся с землей, а сейчас вокруг ничего не было, кроме серой тяжелой воды!

Я резко сел на кровати. Еще минуту находился в промежуточном мире, между явью и иллюзией, потом сон нехотя отступил...

«Слава богу! – подумал я, еще не справившись с дрожью. – Это только сон. Но почему так холодно?»

Потому, что я забыл закрыть окно.

Теплые дни начала мая сменялись холодными, почти осенними ночами с заморозками. Сегодня выдалась особенно ветреная непогожая ночка.

Плотная штора с треском, как парус, билась между окном и краем кровати. «Вот и весь твой сон. Просто замерз», – укорил я себя за детский страх, выбрался из-под легкого одеяла и плотно закрыл окно.

Неприятный осадок, оставшийся на душе, не давал мне покоя. Выпью чаю, решил я. Влез в халат и отправился на кухню.

Как всегда, огромное пространство любимой комнаты, привело меня в хорошее настроение. Я включил чайник и посмотрел на часы. Половина третьего. Ничего себе!

Я поставил на стол свою чашку и вазочку с мармеладом. В последнее время мне все чаще приходилось пользоваться пакетной заваркой, и она уже перестала казаться мне страшной гадостью.

Положил в чашку пакетик ванильного «Милфорда», который мне понравился еще у Криштопы, залил его кипятком и стал мысленно подводить итоги прошедших двух недель. Наверное, это прозвучит смешно, но только сейчас у меня, наконец, появилась возможность спокойно поразмыслить.

Самым большим облегчением для меня было окончание ремонта. Ненавижу бытовую неустроенность, даже если не соприкасаюсь с ней лично. Запах краски, обойный клей, разлитый на полу, брызги известки, ободранные стены в ванной и комнате... Хорошо, что все осталось позади. Не знаю, насколько правильно мы поступили, избавив детей от этой проблемы.

Возможно, они должны были решить ее сами, но родительское сердце не камень.

«Интересно, долго они выдержат?» – думал я, прихлебывая чай. Мне казалось, что Дэн сломается быстро. Сын никогда не умел обходиться без родительской помощи при решении насущных вопросов, а что такое бытовые проблемы, знал только понаслышке. Не знаю, насколько стойким оловянным солдатиком окажется Маша, но, по-моему, она избалована не меньше Дэна. Может, правду говорят, что один ребенок в семье почти наверняка вырастает эгоистом?

«Не всегда, – ответил я сам себе. – Вспомни Юлю Барзину».

При мысли о Юльке, я почувствовал легкое смущение. Как-то раз она приехала на встречу со мной в квартиру детей. Была моя очередь присматривать за рабочими, и я попросил Юлю подъехать туда.

– Это ваша квартира? – спросила она, с удивлением оглядевшись вокруг.

– Нет, – ответил я, раскладывая бумажки со вчерашними записями прямо на полу, где постелил ворох чистых газет. – Здесь будет жить мой сын со своей девушкой.

– А! – коротко ответила Юлька.

Я поднял голову и увидел ее лицо. Собственно говоря, ничего особенного на нем не нарисовалось, но я скорее почувствовал, чем увидел такую сложную и смешанную гамму эмоций, что чуть не выронил свои записи.

Я понимаю, что ни в чем не виноват. Не виноват, что у меня родился Дэн, а у ожесточившейся немолодой женщины, искавшей в религии оправдания собственной ненависти ко всему вокруг, родилась дочь Юля. И все же с того дня не мог избавиться от виноватой мины в общении со своей клиенткой, хотя и ругал себя за это.

Я делал все, что мог. Говорю это совершенно уверенно, потому что такого вдохновения я не испытывал давно. Сценарий рисовался очень и очень заманчивый, и я интуитивно чувствовал, что могу вытащить свою клиентку почти сухой из воды. Учитывая все, что она натворила, это не так уж мало.

Юлька, надо отдать ей должное, помогала мне очень активно. Добросовестно зубрила тексты, а когда я задавал ей неожиданные и незапланированные вопросы, чтобы проверить ее реакцию, неплохо импровизировала. Я плевал через плечо и стучал себя по голове, за неимением натурального дерева. «Только не расслабляйся! – заклинал я себя. – Если все гладко сейчас, это совсем не значит, что так же гладко будет в суде. Мы должны держать хвост пистолетом».

Я допил чай и снова взглянул на часы. Без пяти три. Спать мне расхотелось, и в голову вкралась хулиганская мысль. А что, если поехать к Маринке прямо сейчас?

Желание увидеть ее немедленно оказалось настолько сильным, что я рванулся в спальню, быстро оделся, схватил ключи от машины и выскочил в предрассветную темноту улицу.

«Сейчас приеду, – думал я, дрожа от предвкушения, – открою дверь своими ключами, потихоньку разденусь и лягу в кровать. Представляю, какой визг она поднимет, когда проснется и обнаружит меня в кровати!»

Я тихо прыснул и прибавил газу. По пустым ночным дорогам добраться до ее дома оказалось так же просто, как выкурить сигарету. Я въехал во двор, припарковал машину на свободном месте, достал из бардачка ключи от ее дома и направился к подъезду. Перед тем как открыть подъездную дверь, я замедлил шаг, задрал голову и посмотрел на знакомые окна. Темно.

Вошел в подъезд и медленно поднялся по лестнице. По мере приближения к ее двери, мальчишеское озорство, толкнувшее меня на этот неосмотрительный поступок, трусливо улетучилось, и я остановился на последней ступеньке, в нерешительности перебирая ключи.

А если она испугается?

Да, глупо получится. Поднимет крик на весь подъезд, перебудит соседей... Опять же, Криштопа рядом, а оскандалиться перед ним мне особенно не хотелось. Уехать назад?

Я оглянулся.

В подъезде было невероятно, оглушительно тихо. Только ровно гудела нить накаливания в длинной лампе над лифтом.

Нет уж, раз приехал, уезжать глупо. Нужно позвонить в дверь и сказать, что выдержать до завтра – выше моих сил. Ну, поругается. Ну, стукнет по спине. И все.

Я положил палец на кнопку звонка и заставил себя надавить на неё. Благостную сонную тишину подъезда потревожил негромкий перелив звуков. Я постоял, прислушиваясь.

Ничего.

Я нажал на звонок снова, с большей уверенностью. Маринка спит крепко, это я знал, так что придется звонить долго.

Я не отрывал палец от звонка в течение пяти минут, но за знакомой черной дверью царила все та же невозмутимая неподвижность.

Тогда я испугался.

Клянусь, мне не пришло в голову никакой анекдотической ситуации, вроде той, когда муж незапланированно возвращается домой. Я испугался чего-то более страшного. Сердечного приступа. Грабительского налета. Несчастного случая.

Не колеблясь, вставил ключ в замок и повернул его. Потом второй, третий...

Я открывал вторую дверь, уже понимая, что с обратной стороны для этого нет никаких препятствий. То есть, что с обратной стороны ключ в замок не вставлен.

Распахнул дверь в темную прихожую и замер на пороге. Прислушался. Тишина.

Нашарил сбоку от себя выключатель и нажал на него. Прихожая облилась ярким электрическим светом.

Я был готов увидеть развороченные шкафы и вещи, в беспорядке валяющиеся на полу. Но в прихожей царил обычный образцовый порядок, и он напугал меня гораздо больше.

– Марина! – позвал я, делая шаг вперед. Тишина.

Не закрывая за собой двери, я прошел коридор и заглянул в спальню. Яркий свет из прихожей доставал и сюда, поэтому включать ночник не было необходимости.

Аккуратно застеленная кровать. Пустая комната.

Я направился в гостиную скорее для проформы, уже понимая, что там никого нет. После гостиной обследовал кухню и ванную.

Пусто.

Закрыл входные двери, вернулся в гостиную, зажег торшер и уселся на диван.

Как это понимать? Деловое свидание? Банкет?

Вечером мы созванивались с Маринкой. Ничего такого и близко не намечалось. Она пожаловалась, что очень устала и хочет пораньше лечь спать. Причем говорила она из дома.

«Откуда ты знаешь? – возразил голос внутри. – Ты звонишь ей на мобильный, а где она находится в этот момент, наверняка известно только богу».

Или дьяволу.

Я достал из внутреннего кармана куртки телефон, покрутил его в руках и отложил. Закрыл лицо руками и просидел так минут десять. Мыслей не было. Ничего не было.

Потом, не раздеваясь, улегся на диван, подложил под голову клетчатую подушку и замер. Меня била сильная нервная дрожь, но я ни о чем не думал. Не мог.

Так я пролежал до восьми утра. Только смотрел на часы и ждал неизвестно чего. В восемь я сел на диване, взял мобильник и набрал ее номер.

– Да, – ответила она почти сразу.

Я невольно вздрогнул. Голос был такой бодрый, словно она и не ложилась спать. Я молчал, не зная, что сказать.

– Никита, что случилось? – с тревогой спросила Марина.

– Что ты делаешь? – спросил я, совершенно не представляя, о чем говорить.

– Чайник поставила, – ответила она и засмеялась. – А ты?

– На диване сижу, – ответил я. В отличие от нее, честно.

– У тебя бессонница?

– Да, – тупо подтвердил я и обвел комнату взглядом. – А ты выспалась?

– Нет, не выспалась, – сказала она, и мне показалось, что что-то упало на пол.

– Ты где? – спросил я, давая ей шанс.

– У себя на кухне, – ответила Маринка. – Завтракать собираюсь.

Наверное, я немного сошел с ума, потому что пошел в пустую кухню и внимательно ее осмотрел. На всякий случай.

– Ты сегодня приедешь? – спросила она.

– А ты этого хочешь?

Она немного помолчала и снова спросила:

– Что произошло?

И тут я сошел с ума окончательно. От прежнего Никиты Старыгина отпочковался новый человек, холодный и циничный, перехватил у меня инициативу и небрежно ответил:

– С чего ты взяла? Все прекрасно!

– Слава богу! Хоть у нас все в порядке.

– Я тебя очень люблю, – продолжал паясничать второй Никита серьезным тоном. Я только махнул рукой и отстранился. Мне было все равно.

– И я тебя, – ответила она нежно. – Я так соскучилась!

– Можно я приеду к тебе? Прямо сейчас! – задал двойник вопрос на засыпку.

– Конечно! Только я как раз собираюсь уходить, – ответила Марина поспешно. Второй Никита беззвучно расхохотался. Первый умер.

– Во сколько ты освободишься?

– Часиков в пять. Сегодня масса дел в городе, так что на работе меня, скорее всего, не поймаешь.

– Бедная моя! – издевался второй Никита. – Хочешь, я сам тебя отвезу? Побуду твоим личным шофером!

– Не стоит, – неловко отбивалась Маринка. Мне было ее немного жаль. Что он к ней прицепился, в самом деле? Не понимает, что лишний?

– Ну ладно. Тогда я приеду к тебе и буду ждать. Продукты дома есть?

– Есть.

– Целую, любимая, – ласково сказал черный человек, сидящий внутри, и дал отбой прежде, чем Маринка успела ответить.

– Ну, как тебе этот водевиль? – поинтересовался двойник, складывая телефон.

Я молчал.

– А ты, дурак, любил и страдал... Смотри на жизнь проще! Пойдем, выпьем чаю?

– Не хочу, – ответил я.

– А чего ты хочешь? – поинтересовался двойник.

– Умереть, – ответил я и закрыл глаза. Двойник расхохотался.

– И думать забудь! – посоветовал он убедительно. – Нас теперь двое, и решать за меня я тебе не позволю. Давай топай на кухню! Я есть хочу.

Я послушно направился на кухню, открыл холодильник и ублажил второго Никиту бутербродами с семгой. Поев, он захотел спать. Я снял куртку, разделся, влез под душ, хорошенько помылся и пошел в комнату. Без малейшего волнения разобрал постель и нырнул под одеяло.

– Смотри-ка, – обратил мое внимание двойник, – постель свежая... Посмотришь старый комплект? Может, обнаружишь что-нибудь интересное?

– Нет, – твердо отказался я.

– Почему? – удивился двойник. – Будет забавно! Давай поиграем...

– Заткнись! – оборвал его я. – Хотел спать, значит, спи.

– Фу, какой ты скучный, – возмутился второй Никита. – Проснусь – отберу управление. Хватит, накомандовался...

И мы заснули. Кажется, именно это называется раздвоением личности. Хотя, если я понимал, что ненормален, то ненормальным быть никак не мог. Смешно, правда?

Проснулся я оттого, что меня осторожно тронули за плечо. Я открыл глаза и увидел Маринку, склонившуюся над моим лицом. Не говоря ни слова, она улыбнулась и поцеловала меня в лоб. Как покойника.

– Я плюнула на все дела, – сказала она шепотом.

– Который час?

– Половина первого.

Я сел на кровати и уже собирался устроить допрос с пристрастием, но тут проснулся двойник.

– Привет, любимая! – сказал он ласково. Я хотел вмешаться, но он одернул меня:

– Молчи! Нарулился уже. Моя очередь.

– Привет, солнышко, – ответила ничего не подозревающая Марина.

– Как твои дела? – задушевно спросил Никита Второй. Маринка пожала плечами.

– Так себе.

– Выглядишь усталой, – заботливо заметил двойник, и это была правда.

Под глазами у моей бывшей девушки наметились синие полукружья.

– Я почти не спала, – ответила Марина спокойным голосом.

– А что же ты делала? – удивился двойник.

– Да так, – ответила Марина неопределенно. – Книгу читала.

– Какую? – подкузьмил Никита Второй. – Медицинский справочник?

Маринка уже отошла к двери спальни и взялась за ручку. Услышав вопрос, она остановилась, обернулась и лихорадочно поискала ответ.

– С работы приносила, – ответила она наконец, стараясь, чтобы голос звучал небрежно.

– А-а-а!

«Беги!» – чуть не закричал я. Мне хотелось предупредить, что двойник, которого она принимает за меня, опасен, но тот уже успел залепить мне рот скотчем и связать руки.

– Иди сюда, – позвал двойник трепетным голосом.

– Я в ванную схожу...

– Не надо! Иди сюда.

Маринка вернулась к кровати, и я в ужасе закрыл глаза.

То, что произошло потом, я не мог назвать иначе, как кошмаром.

– Мне больно, – сдавленно говорила Марина, но двойник на это плевать хотел... Наконец, он насытился и отвалился.от моей бывшей девушки. Я боялся смотреть в ее сторону.

– Что с тобой? – тихо спросила она меня.

Я (а это был я, потому что двойник напировался и отключился) смог только отмолчаться.

Маринка лежала на растерзанной кровати и пристально смотрела мне в лицо, на гладкой смуглой коже начали проступать красно-синие пятна.

Я встал и пошел в ванную. Видит бог, такого я не хотел.

Вымылся, вернулся назад, оделся, не глядя на кровать с руинами моей бывшей любви, и вышел в коридор. Завязал шнурки на кроссовках и, когда выпрямился, увидел, что она стоит рядом, стягивая халат на груди.

– Ты уходишь?

– У меня дела, – ответил я кратко, сгорая от стыда за скотство Никиты Второго.

Маринка ничего не ответила. Только молча посмотрела мне в глаза.

Я быстро развернулся, открыл двери и побежал вниз по лестнице.

Мой комплект ключей остался лежать на кухонном столе.

Впервые за долгое время я по-настоящему испугался. Испугался самого себя.

Оказывается, внутри скучного, занудного и правильного мужика притаился другой человек, прежде никогда не смевший подавать голос. Этот, второй, умел вдохновенно лицемерить, причинять боль любимой женщине и азартно врать. Наружу внезапно поползли такие качества моего характера, о которых я раньше и не догадывался.

«Что мне делать? – думал я, выезжая со двора. – Что мне делать?»

Я был не только страшно напуган, обнаружив в себе второго, неприглядного типа. Я был страшно зол.

«Да, конечно, – рассуждал я, – в том, что дама не пришла домой ночевать еще может и не быть никакого криминала. Но почему, в таком случае, она мне солгала?! «Я на своей кухне, ставлю чайник...»

Я сильно ударил кулаком по колену. Дернулся от боли. Похоже, синяки сегодня нарисуются не только у Маринки. Кстати, подобное скотство ничем нельзя оправдать. Даже шоковым состоянием.

«Что мне делать?» – подумал я в сотый раз. «Выясняй все сам», – небрежно подсказал кто-то внутри.

Да, но я же обещал ждать, когда она сама пожелает все рассказать! Я же обещал никогда не копаться в ее вещах!

«Тогда, сходи к врачу, – ответил бесплотный оппонент. – Проверь, почему рога не растут. Может, кальция не хватает?»

Я резко затормозил и свернул в первый попавшийся двор. Достал дрожащими руками сигарету, щелкнул зажигалкой и поспешно затянулся.

Спокойно, Никита, спокойно. Держи себя в руках...

«Может, она была у подруги?» – робко предположил бездарный адвокат внутри. Я только отмахнулся. Версия, не выдерживающая никакой критики. Подруг у Марины нет, а если бы и были, то врать в таком случае не обязательно.

«Подруг нет, зато есть друг», – напомнил оппонент. «Настоящий друг», как она сказала.

Я почесал нос. Сомнения рвали меня на части, и я понял, что жить с таким грузом на сердце – выше моих сил. Я должен знать правду. Вернуться назад и спросить у Маринки?

Не стоит. Она может снова солгать, и тогда я ее просто убью. Оказывается, я способен и на это.

«Что делать?» – рефреном пронеслось в голове. И вдруг я понял что.

Сразу успокоился, не спеша, докурил сигарету, выбросил наружу окурок и развернулся. Что ж, прощения просим, Марина Анатольевна, но вы сами виноваты. Не надо было столько врать.

Медленно выехал на дорогу, достал телефон и набрал нужный номер. Если мне не поможет этот человек, то не поможет вообще никто.

– Слушаю, – отрывисто сказал приятель. Интересно, почему у Тимки по телефону такой сердитый голос? Клиенты не пугаются?

– Привет, Тим.

– Никита!

Он явно обрадовался.

– А я тебе звонил пару раз.

– Да, я видел, – ответил я. – Прости, что не перезвонил, куча работы...

– Ничего страшного, – приветливо ответил Тимка. – Я просто хотел поблагодарить за программиста, которого ты мне подкинул.

– Помог?

– Еще как! Спец, каких мало!

На очереди были вопросы о детях, но я больше не мог терпеть.

– Тим, можно мне с тобой повидаться?

– Господи, он еще спрашивает! Приходи, когда захочешь! Сегодня вечером устроит? Я пораньше разгребусь...

– Тим, ты мне срочно нужен, – бесцеремонно прервал я однокурсника. – Это деловой разговор.

– О! – коротко выдохнул приятель, мгновенно меняя тон. – Я в офисе. Приезжай.

– Еду.

Я отложил телефон и прибавил газ.

Тимка снимал несколько комнат в бывшем НИИ машиностроения. Не знаю, осталось ли что-нибудь от его интеллектуального потенциала. Практически все здание было сдано в аренду самым различным фирмам.

Я миновал вестибюль. Интересно, когда здесь в последний раз делали ремонт? Краска на стенах облупилась, пол проваливался под ногами. Да и фасад здания выглядел как после артиллерийского обстрела...

Поднялся на третий этаж и немного побродил по длинным разветвляющимся коридорам.

Не знаю, кто проектировал здание, но за образец явно был взят Кносский лабиринт. Никаких стрелок, никаких указателей, только бесконечные, уходящие за горизонт коридоры и лестницы, упирающиеся в них. Было сделано все, чтобы враг, попав сюда, никогда уже не смог выбраться из крепких объятий отечественного машиностроения.

Наконец, совершенно случайно, я обнаружил нужную дверь и постучался. Не дожидаясь ответа, распахнул ее и вошел в приемную.

– Здравствуйте! – поздоровалась со мной секретарша, милая девочка лет двадцати. «Наверное, студентка», – подумал я. Тимка часто принимал на работу учащихся вузов и платил им неплохую зарплату.

– Добрый день. Я к Тимуру Дибировичу. Он меня ждет.

– Входите, – пригласила девочка и кивком головы показала на дверь, откуда доносился приглушенный Тимкин голос.

– Привет! – поздоровался я вполголоса, войдя в комнату. Вполголоса потому, что приятель говорил по телефону.

Тимка сделал приветственный жест ладонью. «Садись!» – показал он мне кивком головы и продолжил разговор.

– Это твоя собственность, понимаешь? Квартира-то приватизированная... и кроме тебя хозяев нет... Да, ты можешь зарегистрировать у себя кого захочешь! Хоть весь Ханты-Мансийский округ! Но это совсем не значит, что мэрия будет обязана выделить тебе квартиру, равную ему по площади. Да потому, что это не муниципальное жилье, а твое собственное, пойми наконец! Да, не обязаны... Нет, регистрация носит уведомительный характер. Ты просто оказываешь любезность соответствующим службам и информируешь их, что живешь там-то и там-то...

В трубке кто-то взволнованно заговорил высоким женским голосом. Тимка нетерпеливо закатил глаза под лоб, потом посмотрел на меня и сделал извиняющийся жест.

– Я быстро! – шепнул он, прикрывая трубку рукой. – Это сестра жены.

– Не торопись, – ответил я, удобно устраиваясь в кресле.

Тимка в университете считался живым анахронизмом. Первый раз я обратил на него внимание еще на первом курсе. Мы стояли в коридоре и болтали о своих студенческих проблемах. Тимка стоял вместе с нами, но участия в разговоре не принимал, только время от времени оглядывался назад. Я с удивлением увидел, что его лицо медленно краснеет.

Неожиданно он отошел от нас и направился к трем старшекурсникам, стоявшим чуть поодаль. Те в полный голос делились впечатлениями о летних каникулах, украшая речь обильным ненормативом. Тимка приблизился к старшекурсникам и вежливо попросил:

– Ребята, рядом с нами девушки... Пожалуйста, будьте сдержаны в выражениях.

У тех отвисли челюсти. Мы подошли ближе, предчувствуя выяснение отношений, но ничего такого не последовало. Тимка всегда разговаривал уважительно и серьезно, без намека на позерство и наглость, но что-то в его голосе удерживало собеседников от хамства. Минуту стояла растерянная тишина, потом один из старшекурсников неловко кивнул.

Тимка терпеть не мог сквернословия, как не любил и пошлых анекдотов. Если в компании начинали травить байки на постельные темы, он молча отходил в сторону. Никогда не останавливал. Никогда не выражал своего неодобрения. Просто старался незаметно ретироваться.

Со своей будущей женой Тимка познакомился на втором курсе. В истории их знакомства тоже ярко проявились некоторые свойства Тимкиного характера, снискавшие ему популярность в студенческих рядах. Впрочем, он не видел в них ничего особенного, и сильно удивился, если бы узнал, что они служат темой для разговоров.

Мы возвращались с ним домой после занятий. Я шел к метро, Тимка – к себе в общежитие. Чтобы немного срезать дорогу, мы пошли дворами. В одном из них мы наткнулись на странную сцену: рабочие, выгрузив из мебельного фургона диван и два кресла, развернулись и уехали, не обращая внимания на девушку, умолявшую их поднять мебель в квартиру.

– Сейчас же дождь начнется! – растерянно говорила она, оглядывая пасмурное небо.

– Клеенкой накройте, – посоветовал один рабочий. Второй насмешливо фыркнул.

Вполне обычная сценка времен ненавязчивого советского сервиса. Покупки доставлялись не тогда, когда это было удобно хозяевам, а тогда, когда было удобно обслуживающему персоналу. Формально служба доставки считалась бесплатной, но, для того чтобы тяжелую мебель подняли в квартиру, следовало заплатить. Очевидно, родители девушки были на работе, а у нее самой не оказалось денег.

Машина уехала, а девушка осталась стоять возле своей мебели, беспомощно озираясь вокруг. Тимка, не задумываясь, скинул с себя куртку, бросил на землю сумку с учебниками и тетрадями и спросил у девушки:

– Какой этаж?

– Четвертый, – ответила она машинально. Потом опомнилась и предупредила:

– Только у меня денег нет.

– Берись, Никита, – не обращая на нее внимания, велел Тимка.

Мебель пришлось тащить по лестнице. Грузовой лифт не работал, а пассажирский был слишком тесным даже для кресел.

Так и состоялось знакомство Тимки с Наташкой, его будущей женой.

Они встречались почти четыре года. Тимка предупредил, что пожениться они смогут только тогда, когда он получит диплом и устроится на работу, но Наташа нисколько не испугалась долгого ожидания.

Каждый раз после занятий Тимка складывал свои вещи и незаметно исчезал из университета. У него было много дел.

Наташа жила с матерью и младшей сестрой. Отец девочек умер пять лет назад от рака, и семья осталась без мужчины. Естественно, в доме постоянно что-то ломалось, откуда-то дуло, что-то не работало. Тимка совершенно серьезно считал своей прямой обязанностью навести порядок в женском неустроенном царстве, и методично взялся за дело.

Сначала он практически в одиночку отремонтировал квартиру. Потом привел в порядок старый запущенный гараж. А весной для него наступала особенно тяжелая пора: пора дачного сезона.

Тимка перевозил на дачу будущую тещу. Те, кто родился в наше время, хорошо помнят, какое количество вещей приходилось тащить на природу. Дачники везли с собой все, начиная от продуктов и заканчивая стройматериалами.

На переезде проблемы не заканчивались. Каждые выходные Тимка с невестой ездил к матери, чтобы помочь ей с обработкой дачного участка. Надо сказать, что копаться в земле Тимка любил и делал это с удовольствием. Но при этом успевал еще и хорошо учиться.

Их отношения с Наташей были на редкость прочными, устойчивыми и целомудренными. Тимка не позволял себе ни одного непочтительного взгляда, несмотря на то, что несколько месяцев в году они с Наташкой оставались в квартире практически одни.

Да, Тимка относился ко всему, что связано с семейными обязанностями, настолько серьезно, что мог заслужить уважение даже сицилийской мафии.

Была еще одна вещь, которая поражала меня в этом провинциальном кавказском парне. Он блестяще знал орфографию русского языка.

Не знаю, было ли это врожденной грамотностью или результатом Тимкиной усидчивости, но весь курс обращался к нему за справками, если возникали затруднения в написании слова или сложного падежного окончания прилагательного. Тимка на секунду задумывался, а затем по складам диктовал верный ответ. И все. В словарь можно было не заглядывать. Тимка никогда не ошибался.

Тимка никогда и никому не отказывал в помощи. Нужно ли было разгрузить контейнер с вещами, поклеить обои, перевезти с дачи трехлитровые баллоны, любой человек мог обратиться к Тимке. Тимка никогда не задавал вопросов, никогда не просил что-то взамен своих услуг и никогда не считал никого своим должником. Он был на редкость нелюбопытен, надежен, как банковский сейф, и безотказен, как японский механизм.

Короче говоря, он был идеальным другом для любого человека, попавшего в беду или оказавшегося в затруднении. Тимка ни о чем не спрашивал, кроме одного: что нужно сделать?

При этом я не знаю ни одного человека, в чью жилетку мне так не хотелось бы плакаться. Любые сопли Тимка считал проявлением слабости и откровенно терялся, если от него ждали сочувствия. Уделом мужчин в его понимании было Дело, а не разговоры о нем.

– Хорошо, Света, давай поговорим вечером, – терпеливо сказал Тимка невидимой собеседнице. – Приходи сегодня... Ну, завтра... Хорошо? Все, целую, у меня клиент.

Тимка положил и трубку покачал головой, глядя в окно. Я не стал ничего спрашивать: обсуждать чужие проблемы Тимка почитал верхом неприличия. Я кашлянул, и Тим вернулся к реальности.

– Ну, – спросил он, сразу беря быка за рога, – что у тебя стряслось?

– Тим, я хочу тебя нанять, – так же прямо ответил я.

– Именно меня? – уточнил он.

– Как сочтешь нужным, – ответил я после небольшого раздумья. – Но дело деликатное.

Тимка поскреб подбородок и внимательно оглядел меня разбойничьими зелеными глазами. Был он по-прежнему лихо красив, сохранив в сорок лет фигуру и замашки подвыпившего студента.

– Диктуй, – распорядился он и взялся за ручку.

– Левицкая. Марина Анатольевна. Мне нужно, чтобы за ней хорошенько последили.

– Вплоть до чего? – спросил Тимка.

– Что? – не понял я.

– Какого результата ты ждешь? – объяснил Тим.

– Я хочу знать, с кем она общается. Куда ездит. С кем встречается. В общем, все. И еще. Узнай ее девичью фамилию. Левицкая она по мужу... В каком загсе регистрировалась – не знаю.

– Адрес, – отрывисто сказал Тимка, не поднимая глаз от бумаги.

Я продиктовал Маринкин адрес и предупредил:

– Ее сосед этажом выше – Роман Петрович.

– Криштопа?

– Да.

Тимка снова задумчиво поскреб себя по подбородку.

– Надеюсь, он тебя не интересует? Мне бы не хотелось следить за бывшим преподавателем...

– По обстоятельствам, – сказал я после минутного колебания. – Если дама с ним общается, мне хочется знать, насколько часто это происходит.

Тимка отложил ручку, откинулся на спинку вращающегося кресла и задумчиво покачался в нем. Впрочем, по своей обычной привычке к деликатности, мою просьбу никак не прокомментировал и не задал ни одного трудного для меня вопроса.

– Срок, – сказал он коротко.

– Не знаю. Для начала я оплачу неделю, а потом будет видно. Если не получу нужного мне результата за это время, мы продлим договор. Хорошо?

Тимка утвердительно наклонил голову, не сводя с меня взгляда.

– Не смотри так, – устало попросил я. – Я не могу ничего объяснить.

Тим сделал движение бровями, которое, должно быть, означало вежливое сочувствие. Повторяю, Тим не тот человек, у которого можно безнаказанно лить слезы на плече. Как и всякий кавказец, он уважает силу духа и не прощает слабостей.

– Я поеду, – сказал я, вставая.

Тим повторил движение бровями.

– Позвони через неделю, – попросил я, оборачиваясь в дверях.

Тим ничего не ответил. Он задумчиво смотрел на меня, словно прикидывал, в какую дерьмовую историю вляпался его бывший сокурсник. Я закрыл за собой дверь и простился с секретаршей.

Несколько дней, прошедших после этого, я опускаю. Милосердная природа позаботилась о том, чтобы человек не сходил с ума, получая прямой удар под черепную коробку. Поэтому я не думал о том, что произошло в ночь с пятницы на субботу, как не думал о том, что произошло в субботу между мной и девушкой, которую еще недавно считал главной удачей своей жизни.

Я не запрещал себе думать о ней. Но часть мозга, отвечающая за блокировку непосильных воспоминаний, сделала свою работу и временно выключила из памяти все, что тогда произошло.

Я пил, ел, спал, ходил на работу, дежурил в адвокатуре и встречался с клиентами. Голова была ясной и холодной, как воздух в морозную ночь, и ничего лучшего я для себя не желал.

Дэн с Машей навещали меня. Не знаю, как они догадались, что моя жизнь сорвалась с откоса, словно вагон старого поезда. Я расспрашивал их об учебе, интересовался работой, смеялся над рассказанными анекдотами, и вообще, вел себя вполне адекватно. Поэтому не понимал, почему дети смотрят на меня так испуганно.

Один раз меня навестила Алена. Она что-то говорила мне прочувствованно и мягко, но я ничего не слышал. Только следил за движением ее губ, и понимал, что это не те губы, которые мне нужны.

В спасательной экспедиции приняли участие и Машины родители. Правда, их присутствие для меня прошло почти безболезненно. Они ни о чем не расспрашивали и не предлагали никаких утешений. Павел сходил в магазин и закупил продукты, а Наташа приготовила обед. После чего они собрались и уехали, не сделав назойливой попытки меня накормить, за что я им был бесконечно признателен.

Эти несколько дней ознаменовались победой над Никитой Вторым, который безумно напугал меня своим появлением. Он был опасен, и выпускать его из недр подсознания не следовало.

Я съездил к хорошему психоаналитику и прошел у него небольшой курс антишоковой терапии. Оказывается, раздвоением личности я не страдал. Врач успокоил меня, рассказав, что многие люди в состоянии шока или невыносимой злости, перекладывают груз эмоций на подсознательного, виртуального двойника, который сидит в каждом из нас. Своеобразный способ справиться с проблемой, но никаким сумасшествием здесь не пахло.

Моя ежедневная колея пролегла четко, как рельсы.

Подъем, чашка чая.

Выезд на работу.

Обед.

Выезд на работу.

Возвращение домой.

Звонок детям.

Чашка чая, ванная и сон.

Врач посоветовал мне придерживаться четкого расписания до тех пор, пока оно не надоест. Думаю, что буду придерживаться его всю оставшуюся жизнь.

Прошло две недели. Понемногу я стал способен думать и о других вещах, кроме работы. К примеру, немного волновался за Симку. Интересно, кто придет к финишу первым: мой приятель или голландский красавчик по имени Эрик? И еще: вычислил ли Симка человека, который поставил прослушку у него в кабинете?

Звонить приятелю сам я не мог. Не позволяла гордость. Но если бы он позвонил мне, я обрадовался. Только сейчас я стал ощущать, как пуста и одинока моя жизнь. Потерять двух школьных друзей на склоне лет мне представлялось слишком большой роскошью.

Маринка иногда звонила мне. Я перестал испытывать злобу, одолевавшую меня первое время. Просто огораживал себя от предложений встретиться. Ссылался на большую загруженность, на приближение процесса Барзиной, на проблемы детей. До тех пор, пока я не получу ответы на принципиальные для себя вопросы, встречаться с ней мне не хотелось.

Мне казалось, что я выбрался из своей поздней затяжной болезни без особых осложнений. И вдруг произошел случай, который убедил меня в обратном.

Ко мне обратился мой старый клиент. Когда-то я занимался его разводом. Клиент был состоятельным человеком, желавшим жениться второй раз, а его бывшая жена не желала его отпускать.

Дело было не столько сложным, сколько деликатным. Мне удалось уговорить супругу получить, так сказать, материальную сатисфакцию, и она на короткое время позволила мужу идти своим путем. Впрочем, вскоре после развода она наплевала на прежние договоренности и принялась азартно отравлять жизнь бывшему мужу и его новой жене.

Мадам без конца обрывала телефон экс-супруга и осыпала оскорблениями и его, и его жену. Караулила их у подъезда и устраивала визгливые разборки с привлечением внимания соседей. Расцарапала гвоздем их новую машину. Настроила против отца двоих детей и не давала им общаться. Измазала дверь квартиры бывшего мужа собачьим дерьмом. В общем, ежедневно подтверждала девиз брошенных женщин: «Нет фурии в аду столь злой...»

К тому же, я сильно подозревал, что у дамы начался ранний климакс. Она и раньше не поражала выдержкой, а теперь просто сошла с катушек и неспособна была контролировать себя даже в мелочах.

Клиент воззвал к моему чувству такта. Он был готов платить бывшей жене не тысячу, а полторы тысячи долларов в месяц, лишь бы она оставила его в покое и не препятствовала общению с детьми.

– Никита, мне не хочется полоскать грязное белье на людях, – объяснил клиент. – Можно, конечно, потащить дело в суд, но я хочу договориться по-хорошему. Пускай оставит нас в покое и перестанет дергать детей. Я готов за это платить. Попытайся ей это объяснить, хорошо?

Мне казалось, что в поручении нет ничего особенно сложного. В первый раз мне удалось найти с дамой общий язык и склонить ее к компромиссу. Поэтому я не сомневался, что смогу это сделать и сейчас.

Мы договорились встретиться втроем и обсудить условия мирного договора. Ровно в четыре часа я был на улице Говорова, где жила бывшая жена моего клиента и звонил в ее дверь.

Она открыла мне практически сразу.

– Добрый день, – вежливо сказал я, скользнув взглядом по расплывшейся фигуре сорокачетырехлетней женщины.

– Здрасти, – ответила она раздраженно и посторонилась.

Я вошел в прихожую, снял обувь и спросил:

– Андрей Васильевич уже здесь?

– Да нет! – с вызовом ответила экс-супруга. – Ему не до нас. У него теперь новая игрушка, так что...

Не договорив, она ушла в комнату. Я немного потоптался на месте и пошел следом.

– Садитесь, – пригласила меня Надя. Она изо всех сил сдерживала себя, но агрессия брошенной женщины рвалась из нее, как ток высокого напряжения.

– Спасибо, – поблагодарил я и сел в глубокое мягкое кресло.

Она устроилась напротив меня, так, чтобы окно оказалось за ее спиной. Старая уловка. В комнате было достаточно светло, чтобы увидеть морщины под глазами, замазанные тональным кремом.

Экс-супруга сильно располнела за те полгода, что мы не виделись. Она и в первую нашу встречу не поразила меня стройностью, сейчас же просто напоминала бабу на чайник, продававшуюся в советские времена в магазине сувениров.

Надя так сильно подвела глаза черным карандашом, что они, казалось, вылезали из орбит. Оделась она с претензией на молодость, а уж духами в квартире пахло так, что впору было надевать противогаз.

Я молча рассматривал женщину, сидевшую передо мной. Она много лет нигде не работала и убивала время просмотром бразильских сериалов. Две дочери, семнадцати и восемнадцати лет, учились в финансовой академии. Насколько я знал, дома они являлись редко. Мой клиент жаловался на то, что девчонки выросли полными пофигистками.

Опять-таки, виноват в этом был только родительский эгоизм. Родители Андрея умерли, когда ему еще не исполнилось двенадцати лет. Мальчишкой он попал в детский дом и хлебнул сполна унижений бесприютности. Естественно, своим детям такой участи он не желал, поэтому облегчал их жизнь с почти неприличной поспешностью.

Женился на Наде он только тогда, когда их старшей дочери исполнился год. Они с Андреем довольно долго встречались, но жениться он не торопился, и Надя посчитала, что вполне имеет право на этот типично женский шантаж. Схема сработала. Бывший детдомовский мальчик не смог бросить своего ребенка. Вот только любви от подобной хитрости в их семье не прибавилось.

Последующие шестнадцать лет мой клиент усердно и успешно трудился, обеспечивая высокие запросы трех неработающих дам. Андрей создал большую граверную мастерскую, в которой изготавливались гранитные памятники. Дело быстро ширилось, благо в России в последнее время умирало куда больше народу, чем рождалось. Девочки выросли, окончили школу, поступили в вуз.

И тут грянула беда. Андрей влюбился.

Не знаю, был ли это кризис переходного возраста, во всяком случае, не думаю, что дело только в нем. Вторая жена оказалась ненамного моложе первой, лишь только на шесть лет. Но разница между этими женщинами была огромной.

Арина получила два высших образования и всю жизнь содержала себя сама, не попадая в зависимость от двух предыдущих мужей. Жестко следила за внешним видом и на излете третьего десятка выглядела не больше, чем на двадцать восемь лет. Столько, во всяком случае, я дал ей при нашей встрече. Она была умной, уравновешенной, обаятельной женщиной, то есть представляла полную противоположность Наде с ее истерическими замашками, беспредельной ленью и ограниченными интересами. Не удивительно, что Андрей влюбился, а, влюбившись, решил провести остаток жизни рядом с женщиной своей мечты.

Не буду описывать их развод: картина, достойная кисти Босха. Истерики, скандалы, подглядывания, подслушивания... Первая супруга не постеснялась вовлечь в них собственных детей и даже уговаривала их облить Арину серной кислотой. То есть была готова пожертвовать собственными дочерьми, чтобы удержать при себе мужичка.

Я мог понять ее чувства, но глупость, помноженная на агрессивность, была мне страшно неприятна.

Итак, мы снова сидели друг против друга и ждали, кто заговорит первым. Я оттягивал этот момент, потому что хорошо понимал: стоит начать разговор, и ее уже не остановишь.

– Можно мне попросить стакан воды? – спросил я с изысканной вежливостью, заметив, что женщина напротив меня дышит, как паровоз. По-моему, у нее начиналась истерика.

Она молча встала и удалилась на кухню. Я огляделся.

Андрей все оставил бывшей жене, как и полагается поступать в таких случаях порядочному человеку. Квартиру, дачу, машину... Кроме того, он ежемесячно выплачивал экс-супруге тысячу долларов на ведение хозяйства. Плата за обучение детей и их весьма дорогие тряпки в эту сумму не входили.

Надя вернулась и сунула мне стакан с водопроводной водой, пахнувшей хлоркой. Я поморщился и поставил стакан на пол возле себя. Риск, конечно, дело благородное, но только в том случае, когда он неизбежен.

В дверь позвонили, и я вздохнул с облегчением. Слава богу, вот и Андрей. Тет-а-тет с его бывшей женой не входил в мой личный список удовольствий.

Надя сорвалась с места и, тяжело дыша, подскочила к двери. Посмотрела в глазок и загремела замками.

– Явился! – сказала она со зловещей супружеской интонацией. «Начинается!» – подумал я с тоской.

– Здравствуй, Надя, – ровным голосом поздоровался мой клиент.

– Что, нельзя раз в полгода придти вовремя? – начала заводиться экс-супруга. – Ладно, меня ты в грош не ставишь... А твой адвокат?

– Как дети? – стараясь не поддаваться на провокацию, спросил Андрей.

– Не твое дело! Рожай других! Мои дети тебя больше знать не хотят, понял?!

Я больше не мог выносить это выносить. Встал с кресла, вышел в коридор и поздоровался с клиентом.

– Извини, Никита, – устало сказал Андрей, – не рассчитал время... Стоял в пробке минут десять. Ты давно ждешь?

Он виновато посмотрел на часы.

– Ерунда, – спокойно ответил я. – Не больше пяти минут.

Я говорил спокойно, но вдруг ощутил, что внутри начинается знакомое нервное потряхивание. В последнее время я стал легко поддаваться на провокации и воспламенялся от чужой злобы, как хорошо высушенный хворост. Надя стояла между мной и бывшим мужем, и ее мощная грудь сотрясалась неровным дыханием. «Истеричка», – подумал я брезгливо.

– Можно войти? – спросил Андрей.

Она минуту искала колкие слова, не нашла достаточно убедительных и с ненавистью выплюнула:

– Можно!

Пошла впереди. Я посторонился, но она задела меня плечом с такой силой, что чуть не сшибла с ног. Уверен, что это не было случайностью. Андрей быстро подхватил меня под локоть. «Ничего страшного», – успокоил я его жестом.

Мы уселись в кресла. Надя поджала губы и высокомерно уставилась в пол. Дыхание рвалось из груди с тяжелым свистом, и мне показалось, что это начало астмы.

– Ну, что, – начал я ровным тоном, – давайте обговорим спокойно сложившуюся ситуацию....

– Спокойно! – тут же оборвала меня экс-супруга. Из сильно накрашенных глаз градом хлынули слезы. – Спокойно! Я на него семнадцать лет жизни потратила, а потом он плюет на меня и уходит к другой, помоложе! Проститутка проклятая! Только и умеет, что ноги раздвигать, мразь!..

Андрей сидел с непроницаемым лицом. Я тоже знал по предыдущему опыту, что пытаться вставить слово в Надин монолог – пустая затея. Поэтому сидел и молча ждал, когда она выскажется.

Высказывалась она долго, минут пятнадцать. Я узнал множество интимных подробностей их супружеской жизни и испытывал неловкость, как любой нормальный человек, которого вынуждают быть свидетелем чужого совокупления.

– Хватит! – не выдержал наконец Андрей. – Заткнись!

– Сам заткнись, подонок! – закричала бывшая жена. Она больше не контролировала себя. – Ты в моем доме! Понял? Не нравится – пошел вон!

Клиент вскочил с дивана и почти бегом ринулся к двери. Надя с неожиданной для ее комплекции быстротой метнулась в прихожую, заперла дверь и вытащила ключ. Передумала, значит.

– Не пойдешь никуда! – заявила она, трясясь от нервного возбуждения. – Здесь останешься! А твоя проститутка пускай себе другого найдет!..

Я сильно сжал пальцы, и они громко хрустнули. Точно так же что-то хрустнуло внутри меня, и на свет явился Никита Второй.

– Что, обосрался? – спросил меня двойник цинично.

– Почти, – признался я.

– Тогда сиди и не вякай. Говорить с этой коровой буду я. Понял?

– Понял.

Двойник поднялся с кресла и вышел в прихожую, где билась в истерике женщина и начинал закипать, как самовар, мужчина.

– В комнату вернитесь, – насмешливо пригласил Никита Второй моего клиента и его жену. – Обсудим все спокойно.

– Нечего обсуждать! – закричала экс-супруга, показав лицо в черных подтеках туши. – Я его отсюда не выпущу! Будет жить здесь, со своими детьми...

– Надя, я тебя не люблю, – попытался объяснить клиент.

– Полюбишь! – не слушая, пообещала Надя. От такой перспективы Андрей слегка вздрогнул.

– А я? – спросил двойник кротко.

– Что ты? – с ненавистью выплюнула женщина.

– Я говорю, меня ты тоже не выпустишь, пока я тебя не полюблю?

Она споткнулась, оглядела меня бешеными безумными глазами и не нашлась, что ответить.

– Вот видишь, – резюмировал двойник, переходя на «ты» по примеру хозяйки. – Дверь открыть все равно придется. К тому же, мы физически гораздо сильней тебя. Можем отобрать ключ.

– Он в жизни такого не сделает! – с торжеством уличила женщина моего клиента в волевом бессилии. – Он тряпка!

– Он – возможно, – согласился двойник. – А я – нет. И я это сделаю....

Женщина запнулась и посмотрела на меня широко раскрытыми глазами.

Никогда в жизни я не позволял себе выяснять отношения с дамами на таком примитивном уровне. Не позволил бы и сейчас. Но одно дело я, совсем другое – Никита Второй. Внутри каждого благообразного доктора Джекила сидит дьявольский мистер Хайд, просто мы не всегда его замечаем. А если заметим хоть раз, то остановить уже не сможем.

– Так как? – спросил двойник, поигрывая ключом от машины. – Будем разговаривать спокойно или мне отобрать у тебя ключ?

И двинулся прямо на женщину. «Бог ты мой, сейчас он ее ударит», – с ужасом понял я, но ничего поделать не мог. Обещание не вмешиваться, которое я малодушно дал минуту назад, сковало меня сильнее наручников.

Женщина посмотрела в лицо двойнику и вдруг попятилась.

– Ну? – спросил он в последний раз, прижав ее к стене.

– В комнату идемте, – пробормотала Надя, сдаваясь.

Двойник посторонился и сделал рукой учтивый издевательский жест.

– Прошу!

Женщина боком прошла в комнату, стараясь не поворачиваться ко мне спиной.

Андрей положил руку на плечо двойника и вполголоса сказал:

– Спасибо. Не думал, что ее можно остановить.

– Всегда пожалуйста! – отозвался Никита Второй с ухмылкой. – Ты, главное, помалкивай, что бы я ни говорил. Ладно?

– Ладно, – пообещал Андрей с облегчением. Разговоры с бывшей супругой явно не были его любимым времяпрепровождением.

Мы вернулись в комнату и расселись по местам.

– Итак, – начал двойник. – У тебя проблема.

И посмотрел на женщину.

– У меня? – собрав в кулак остатки иронии, фальшиво изумилась она.

– У тебя.

– Какая это?

– Ты надоела мужу, – ответил двойник, – и лично я его понимаю.

Женщина сильно покраснела. По-моему, при климаксе это явление называется приливами. А возможно, ей просто никто не говорил таких слов напрямик. Вот она и не нашлась, что ответить.

– Да и кому не надоест перцовый пластырь на заднице? – философски вопросил двойник и сделал паузу.

Снова тишина. Женщина смотрела на двойника широко раскрытыми глазами, измазанными подтеками туши. Она не подозревала, что ненормальных в комнате может быть двое.

– Так что же нам делать? – снова задал вопрос Никита Второй, ни к кому конкретно не обращаясь.

– Убить эту гадину, – прошептала экс-супруга. Ее прежний агрессивный запал растворился в странной нерешительности.

– Ты про Арину? – удивился двойник. – Зачем ее убивать? Нормальная, умная баба... Нет, пускай живет. Она окружающую среду не отравляет.

– Она мразь! – осмелела Надя и даже голос повысила.

– Ладно, уговорила, – легко согласился двойник. – Убивать, так убивать. Кто этим займется? Ты?

Женщина промолчала.

– На киллера у тебя денег нет. А сама ты этим заниматься не станешь, – назидательно продолжал двойник. – Потому что за убийство в тюрьму посадят. Лет на пятнадцать. А ты себя слишком любишь, чтобы пятнадцать лет жить на государственное пособие. Кстати, сколько тебе будет через пятнадцать лет?

Никита Второй вскинул глаза к потолку и сделал вид, что считает.

– Шестьдесят, – сказал он с удивлением. – Представляешь?

Он оглядел женщину, сидящую напротив, с головы до ног.

– Ты, оказывается, такая старая? – спросил он нагло.

Надя поперхнулась и задышала с еще большим свистом. Но ответить не осмелилась.

– И детей я тебе не советую впутывать, – заботливо напутствовал двойник. – Во-первых, одно дело пугать человека, другое – его убить. Не смогут девчонки такое сделать. Но даже если сделают, ты все равно будешь вместе с ними за решеткой сидеть. Как подстрекатель и организатор. А подстрекатели и организаторы получают больше, чем исполнители. Сечешь?

И он подмигнул. Женщину передернуло, но она снова промолчала.

«Вот как надо управляться с истеричками», – завистливо подумал я.

– Так, какой у нас выход? – снова спросил двойник, ни к кому не обращаясь, и глубоко задумался.

– Кажется, я знаю, что нужно делать! – объявил он радостно.

– Что? – автоматически спросила Надя и тут же испуганно подавилась. При всей своей истеричности она уловила опасные флюиды, идущие от собеседника, и мгновенно стушевалась, чтобы не вызывать оскорбительных мужских откровений в свой адрес. Всегда подозревал, что истеричные люди по сути своей трусливы.

– Тебе нужно устроиться на работу, – ответил двойник и откинулся на спинку кресла. Женщина фыркнула.

– Нужно обязательно! – убеждал двойник. – А то что это такое? Не знаешь, как время убить... Бегаешь за мужиком, который от тебя ушел, унижаешься, пачкаешь ему дверь, обрываешь телефонные провода, детей дергаешь... Устроишься на работу, и времени на глупости не останется!

– Я за копейки пахать не собираюсь, – высокомерно отрезала женщина, пытаясь замаскировать многолетнюю лень мнимой практичностью.

– Копейки, это сколько? – с интересом спросил двойник

– Пять-шесть тысяч, – ответила она брезгливо.

– А-а-а-а, – протянул двойник. Почесал кончик носа, украв мой привычный жест, и снова спросил:

– А за сколько ты бы пошла работать?

Надя успокоилась окончательно. Она даже дышать стала ровнее, выплеснув на нас переизбыток агрессии. Наверное, рассудила, что пришло время поторговаться.

– Ну... Долларов за тысячу.

– За тысячу? – с уважением переспросил двойник, широко открывая глаза. – Это круто!.. Ну, давай обсудим.

Он снова возвел глаза к потолку и помолчал несколько минут. В комнате стояла такая тишина, что слышно было, как на кухне капает вода в раковину.

– Тысяча долларов – большие деньги, – начал рассуждать двойник. – Ты их, кстати, получаешь просто так, ни за что... Хочешь еще тысячу. Ага. Где у нас платят такие деньги?

Двойник перевел взгляд на Андрея, сидевшего на диване судорожно выпрямившись.

– Андрей Васильевич! – позвал двойник, и клиент вздрогнул. – У вас на фирме кто такую зарплату получает?

– Гравировщики, – сразу ответил клиент. – Они еще больше получают, потому что процент от заказа имеют....

– Отлично! – возрадовался двойник. – Вот мы и решили! Возьмете Надю гравировщиком? Пускай посидит, подолбит гранит часов по десять в день, пылью подышит... Возьмете?

– Так она не умеет ничего, – растерянно ответил мой клиент, явно решив, что адвокат спятил.

– А вы научите! Надя, пойдешь в гравировщики? – спросил Никита Второй свою жертву.

Та молчала.

– Не хочешь? – удивился двойник. – Ну, не надо... Кстати, у тебя какое образование?

Женщина молчала.

– У нее медучилище, – угрюмо ответил бывший муж.

– То есть ты медсестра? – уточнил двойник, словно не замечая того, что с ним не разговаривают. – Да, медсестрам тысячу долларов не платят...

Он снова сделал вид, что задумался, и сдвинул брови самым озабоченным образом.

– Проблема, – пробормотал он, – просто не знаю, что делать... Понимаешь, с твоим дипломом тебя в приличную структуру даже младшим менеджером не возьмут. Кому там нужна медсестра? Так-так... Кто у нас еще получает тысячу долларов?.. Безо всякого образования?..

– Никита, – робко позвал меня Андрей, но я не мог ответить, потому, что обещал не вмешиваться. Двойник почесал затылок и вдруг воскликнул:

– О! Знаю! Проститутки!

Он развернулся всем корпусом к экс-супруге и спросил:

– В проститутки ты, конечно, не пойдешь?

– Это ты его шавке предложи! – не утерпела женщина, кивнув головой в сторону бывшего мужа. – Ей там самое место!

– Арине? – удивился двойник. – Зачем ей? Насколько я знаю, образование у нее, в отличие от тебя, хорошее, свою тысячу долларов она и так зарабатывает... Но в одном ты права. В проститутки тебе идти не стоит. Не возьмут.

Нагло осмотрел женщину с головы до ног и пояснил:

– Нужны внешние данные, а их нет. Как говорится, ни кожи, ни рожи. В этом рэкете конкуренция жесткая. Да и знания определенные нужны, если уж за это деньги берешь... А у тебя они, боюсь, весьма скромные. Как ты там выразилась? «Ноги раздвигает?»

Двойник снисходительно рассмеялся.

– Такой уровень клиента не устроит. Ноги раздвигать можно тогда, когда тебя муж трахает. Из любезности или по обязанности, понимаешь? А клиент за это деньги платит. И за свои деньги хочет полный бразильский карнавал...

– Никита, остановись, – перебил двойника мой клиент.

– Поэтому, – не слушая, продолжал Никита Второй, – иди-ка ты, милая, куда берут. Продавщицей берут? Иди! Уборщицей берут? Иди! И побыстрей! А то пара лет пройдет, и никуда не возьмут. Даже за копейки. Поняла?

Двойник встал, посуровел и подвел итог.

– Значит, так. Бегать за твоим бывшим, – двойник подчеркнул это слово, – ты больше не будешь.

– Посмотрим! – сквозь зубы сказала женщина, не поднимая глаз. Ее лицо являло собой жуткий коллаж багрового и черного цвета.

– Я говорю, не будешь, – приказал двойник таким тоном, что я поежился.

– И что он сделает? – насмешливо спросила Надя.

– Он – ничего, – невозмутимо ответил двойник. – Он тряпка, и ты это знаешь. Поэтому на шею села. А я сделаю.

Он подошел к креслу, положил руки на подлокотники и наклонился к самому лицу женщины, вынудив ее откинуться назад.

– Найму пару уголовников, – тихо сказал двойник, – у меня много знакомых в этой среде... И многие мне свободой обязаны. Так вот, я и попрошу расплатиться. Там долги – святое дело!

– Убьют меня, что ли?

Надя старалась говорить насмешливо и презрительно, но я видел ее глаза слишком близко, чтобы обманываться. Там плескался страх.

– Зачем убивать? – удивился двойник. – Не стоишь ты того, чтоб за тебя грех на душу брать... Ноги переломают, чтоб дома сидела. А в твоем возрасте кости плохо срастаются... И шейка бедра становится кризисным местом... Понимаешь?

– Напугал!

– А ты попробуй, устрой еще один скандал, – пригласил двойник. – Дело уже не в нем...

И он пренебрежительно махнул рукой в сторону моего клиента: жест, которого я себе никогда не позволял.

– ... дело в том, что ты мне хамишь. А я тебе не тюфяк слабохарактерный и хамства не терплю.

Двойник еще минуту смотрел женщине прямо в глаза, потом оторвал руки от кресла и выпрямился.

– Ну я пошел, – сказал он весело.

– Я с тобой, – быстро откликнулся Андрей.

– А как же? Вам одному здесь оставаться не безопасно, – ответил Никита Второй и вышел в коридор. Влез в мои ботинки, вернулся в комнату, где в кресле сидело то, что осталось от экс-супруги, и напомнил:

– Я тебя предупредил!

Мы спустились по лестнице. Двойник, сделав свое черное дело, растворился в глубинах подсознания, и я остался разгребать последствия.

Я уже понял, что Никита Второй являлся на свет тогда, когда злость во мне переходила на качественно новый уровень. Голова становилась холодной и ясной, я обретал возможность смотреть на себя и собеседников со стороны и мгновенно реагировать на любые повороты разговора. Но при этом я лишался всех тормозов, заложенных в человека природой. Меня несло на гребне холодной серой волны, с высоты которой я обозревал пустое морское пространство, и этот дикий серфинг запросто мог стоить мне сломанной шеи. Способность к такой разрушающей душу злости я открыл в себе недавно, и теперь не мог задвинуть засов на однажды отворенной двери.

Но сейчас это состояние растворилось в обычном человеческом раздражении, с которым я справлялся сам, без помощи двойника.

– Зачем ты так? – спросил клиент после неловкого молчания.

– Что ты имеешь в виду?

– Ты знаешь...

Я глубоко вздохнул и посчитал до пяти.

– Андрей, она истеричка...

– Она мать моих детей! – повысил голос клиент.

– Это дает ей множество всяких прав, – согласился я. – Кроме одного. Портить тебе жизнь. И не только тебе, но и другому человеку, которого ты сам втянул в это дерьмо! Арина, что ли, должна расплачиваться за то, что ты решил уйти от первой жены? Она тебя на это толкала? Она за тебя принимала решения? Нет. Так почему ты не можешь оградить ее от бесконечных скандалов?

– Я сам разберусь в этом вопросе, – начал клиент, но меня уже понесло.

– Да не разберешься! Если бы мог, то ко мне не обращался...

– Я просил тебя предложить Наде деньги, а что сделал ты? Смешал с грязью женщину, с которой я прожил шестнадцать лет! Пускай не очень счастливо, но все же...

– И которая тебя прекрасно раскусила, – дополнил я. – Как ты думаешь, почему она тебе на шею села? Потому, что чувствует свою безнаказанность! Чувствует, что ты тряпка! И сама тебе об этом сказала. Неужели непонятно, что эти пятьсот долларов только временная полумера? Что через пару месяцев все закрутится по новой? Что она будет шантажировать тебя вечно? И не потому, что ей нужны деньги, нет! Ты платишь вполне достаточно, чтобы твои близкие не нуждались... А потому, что ей нечем себя занять!

– Я думаю, что через некоторое время она бы успокоилась и нашла себе другого мужчину, – немного тише ответил Андрей.

– Оптимист! – позавидовал я. – Боюсь, что все мужчины, с которыми она знакома, слишком хорошо понимают, во что могут вляпаться, если сделают хоть какое-то встречное движение в ее сторону. Нормальный разумный мужик даже здороваться с твоей бывшей будет только в присутствии двух свидетелей. Не отвяжешься ведь потом! А какому мужику нравится навязчивая женщина? Я таких извращенцев не знаю!..

– Ладно, прекратим этот разговор, – оборвал меня Андрей и открыл дверцу машины. – Надо было сделать то, что я тебя просил. Предложить деньги и договориться о перемирии. Ты не имел права ее оскорблять.

– Если ты сейчас предложишь ей деньги, то не развяжешься никогда, – предупредил я.

Андрей внимательно посмотрел на меня.

– Я думаю, тебе надо отдохнуть, – сказал он сухо. – Твое сегодняшнее поведение можно объяснить только сильным переутомлением. Как ты, наверное, догадываешься, гонорар за сегодняшний бенефис ты не получишь. Прощай.

Он сел в машину, отвернулся назад и автомобиль медленно попятился по узкой дорожке двора.

Я проводил его взглядом. Одним клиентом у меня стало меньше. А если учесть, что вместе с ним я потерял множество потенциальных работодателей, то следовало признать: мои дела пошли хило. Может, он прав, и все дело в том, что я переутомился?

Я решил плюнуть на остаток дня и поехать домой. Мне не хотелось никого видеть. Определенно, я становился мизантропом.

Уже подъезжая к дому, я заметил у подъезда женскую фигуру в знакомом клетчатом пиджаке. «Не может быть!» – поразился я. Не ожидал от Маринки такой прыти. Честно говоря, после того, что я натворил в нашу прошлую встречу, не думал увидеть ее вообще когда-нибудь.

Я припарковал машину прямо во дворе, поставил на руль блокировку, вышел и включил сигнализацию. Мой гараж довольно далеко от дома, и иногда, чтобы не возвращаться дворами, я оставляю джип возле подъезда. Неосторожно, конечно. Но если уж машину решат угнать, то угонят и из гаража.

Я неторопливо шел к подъезду, не глядя на женщину, дожидавшуюся меня. И лишь когда подошел совсем близко, остановился и взглянул на нее в упор.

Маринка заметно похудела со времени нашего последнего свидания. Если скотство, которое устроил двойник, можно назвать свиданием.

– Привет, – сказала она нерешительно. Таким тоном обычно говорят, когда не знают: погладят по головке или дадут пинок.

– Привет, – ответил я равнодушно.

Маринка несколько минут пытливо изучала меня, но я был на удивление спокоен и сам этому поразился.

– Ты не считаешь, что мы должны поговорить? – наконец спросила она.

Я немного подумал. Да, наверное, должны. Только говорить я с ней буду не раньше, чем получу от Тимки интересующие меня сведения. Тогда и сделаю выводы.

– Не сейчас, – отказался я.

– Почему?

Я невольно вздохнул. Прав Андрей, я сильно переутомился. Доведу до конца Юлькино дело и махну куда-нибудь на острова.

– Никита, я хочу тебе все объяснить, – тихо сказала Маринка. Я посмотрел на нее безо всякой злости. Перегорело. Но я ей больше не верил.

– Ты слишком часто врешь, – ответил я мягко.

Она побледнела. Наверное, уже догадалась, что я был у нее дома той ночью, о которой мне не хотелось вспоминать.

– Я скажу тебе всю правду, – заявила она твердо.

– Да? – спросил я без особого интереса. Правду я узнаю только от Тимки.

– Да, – подтвердила она запальчиво. – Я все тебе расскажу, и ты поймешь, что...

Она смешалась, остановилась и судорожно поискала нужные слова. Я насмешливо и грустно наблюдал за ее стараниями. Наконец не выдержал и взял за локоть.

– Иди домой, – сказал я так мягко и убедительно, как только мог. – Мы поговорим, но не сейчас.

Неожиданно Маринка всхлипнула. По ее лицу градом потекли слезы.

– Успокойся, – сказал я. Достал носовой платок, приложил к ее носу и велел, как маленькой:

– Сморкайся!

Марина медленно отвела мою руку.

– Никита, пожалуйста, не бросай меня, – попросила она с тихим отчаянием. Я немного растрогался, но удар, нанесенный ею, был слишком сильным, чтобы все забыть и простить.

– Я люблю тебя, – сказала она так же тихо, глядя себе под ноги. – Я не хотела тебя любить, и вот, пожалуйста... Что мне теперь делать?..

– Ты прости меня за то, что я наделал в прошлый раз, – сказал я виновато.

Она махнула рукой:

– Да плевать! Если б ты меня отлупил, как Сидорову козу, мне и то легче было бы...

Марина снова шмыгнула носом и неловко вытерла глаза рукавом пиджака.

– Что мне теперь делать? – повторила она, совсем как я несколькими днями раньше.

– Ждать, – ответил я, глядя в пространство.

– Сколько?

Я усмехнулся.

Похоже, мы поменялись ролями. Шутница-судьба устроила так, что в роли просителя теперь выступала она.

– Я не знаю, – ответил я ее словами.

Я действительно не знал, как быстро Тимка соберет нужную мне информацию. Поскольку данное судебное разбирательство напрямую затрагивало мою жизнь, я не намерен был торопиться. К тому же, впервые в жизни мне предстояло побыть прокурором. Ничего захватывающего, уверяю вас.

– Я дождусь, – пообещала Марина. Я вежливо кивнул.

Она еще немного постояла рядом со мной. Может, хотела насладиться моим обществом, а может, ждала приглашения.

Напрасно. Приглашения не будет, и не только в мою жизнь, но даже в мой дом. Я обжегся слишком сильно, чтобы рисковать в очередной раз.

– Я пойду, – сказала она нерешительно.

– Иди, – согласился я.

– Ты позвонишь?

– Конечно.

– Я дождусь, – повторила Марина и медленно пошла прочь, оглядываясь на меня.

Я не стал смотреть, как она уезжает. Вошел в подъезд, закрыл за собой дверь и отгородился от мира.

Тимка позвонил через несколько дней.

– Когда тебе удобно подъехать? – спросил он сухо, и я понял, что таким голосом мой приятель разговаривает с клиентами.

– Как можно скорее, – ответил я.

– Приезжай, – коротко пригласил однокурсник и положил трубку.

Я вскочил с дивана и заметался по комнате. Апатия, заморозившая меня в последнюю неделю, сменилась таким бурным извержением вулкана, что я даже испугался. Единственное, чего мне хотелось, это тишины и спокойствия, поэтому любые перепады настроения вызывал и у меня досаду. Я ехал к Тимке и страшно боялся услышать то, что не смогу пережить. Но отступать было поздно.

– Мне рассказать в общих чертах или хочешь прочесть сам? – спросил Тим.

Таким я его еще не видел. Приятель был собран, деловит и абсолютно отстранен от нашего многолетнего знакомства. Что ж, надо отдать ему должное, он умел отделять личное от общественного.

Я подвинул к себе папку. В нерешительности открыл ее и бегло просмотрел несколько листов, исписанных четким Тимкиным почерком. Похоже, приятель действительно занимался делом сам, не поручая его посторонним людям.

– Расскажи в общих чертах, – попросил я, дрогнувшим голосом.

Тимка коротко взглянул мне в лицо и сразу опустил глаза.

– Рассказывать особенно нечего, – ровным голосом начал он. – За девушкой было установлено круглосуточное наблюдение. Я привлек к работе только одного человека... Вполне надежного...

Тимка кашлянул.

– В общем, ее маршруты разнообразием не поражают.

У меня немного отлегло от сердца.

– Там все указано по часам... Кроме работы она ездила только по одному адресу. Адрес указан.

Тимка снова сделал паузу, уставившись в окно немигающим взглядом.

– Один жилец. Прописан в квартире с девяносто пятого года. Не женат, – сухо перечислял Тимка.

– Чем занимается? – перебил я его.

– Ничем, – ответил мой приятель. – Он инвалид.

– Что-о? – растерялся я.

– Полиомиелит, – пояснил Тим. – Давний, еще с детства.

При этих словах в памяти мелькнуло что-то очень знакомое... Я напрягся, пытаясь, ухватить за хвост воспоминание, но не успел этого сделать, и оно ушло в глубину.

– Девушка ночевала в его квартире всю прошедшую неделю, – бесстрастно продолжал Тим, а у меня сильно закололо сердце. – Два раза приезжала домой... То есть по адресу прописки, – уточнил приятель. – Оба раза в квартиру не заходила, а поднималась на этаж выше. В сто седьмую...

Тимка сделал паузу и посмотрел на меня.

– Кто там живет ты, надеюсь, знаешь.

– Знаю, – ответил я, едва шевеля пересохшими губами.

Тим снова уставился в окно.

– Теперь о девичьей фамилии.

Тимка в некотором затруднении погладил себя по выбритому подбородку, подсознательно повторив заложенный генами жест своих кавказских предков, степенно оглаживающих бороды во время намаза.

– Вот тут есть сюрприз.

– Не готовь, я не барышня, – сухо отрезал я. – Рассказывай все, что нарыл.

Тим положил перед собой листок бумаги и безо всякого выражения зачитал.

– Курбатова Марина Анатольевна. Родилась в Волгограде. Прописана по адресу: улица Нефтяников, дом три, корпус один, квартира пять. Тысяча девятьсот семьдесят восьмой, тысяча девятьсот девяносто второй.

Он отодвинул лист в сторону и уставился в окно.

– Не понял, – сказал я. – А дальше?

– Дальше – все, – невозмутимо сказал приятель. – Не успела барышня нагрешить.

И только тут до меня дошло, что Тимка прочитал мне две даты, вместо одной.

– Утонула в реке, – сказал Тим, предупреждая вопрос. – Только-только седьмой класс закончила.

Я тронул пальцем бешено пульсирующий висок и поморщился.

– Ты прости, я тут по собственной инициативе кое-что раскопал. Рассказать?

Я кивнул, как автомат.

– Я поинтересовался, откуда выписался тот человек, к которому ездила интересующая тебя барышня. Выяснилось, что он коренной москвич. И раньше жил вот по этому адресу.

Тимка положил передо мной лист бумаги и подчеркнул пальцем.

– И что? – тупо спросил я.

– Ты у Криштопы на старой квартире был?

Я схватил лист и прочитал адрес еще раз. Точно. Они были соседями на старых квартирах.

– Я съездил туда и выяснил, что до переезда вместе с инвалидом жила какая-то девочка. Кем она ему приходилась – вопрос спорный, он с местным населением в контакт не входил... Предполагают, что инвалид был педофилом. А впрочем, это только слухи. Но, думаю, именно из-за них он был вынужден переехать. Это все.

Я на секунду положил голову на стол, но тут же снова выпрямился. Слабость, проявленная в присутствии Тимки, казалась мне особенно отвратительной. Почти такой же отвратительной, как новости.

Не знаю ничего гаже педофилии. Если я и могу убить человека, то только такого, потерявшего право на все человеческое. Господи, неужели Маринка прошла через такой ужас?

Я вспомнил старческие, недоверчивые глаза на молодом лице и судорожно передернулся всем телом.

Да, но почему она ездит туда по доброй воле? Шантаж?

Господи, я сойду с ума.

– Тим, можно у него установить прослушку? – спросил я. Тимка поднялся с места и прошелся по кабинету.

– В принципе, все возможно, – ответил он мне все тем же холодным сухим тоном.

– Установи, – велел я. – Хотя бы дня на два.

Тим мерил шагами комнату. Он явно хотел что-то сказать, и искал убедительные доводы. Наконец, остановился и заговорил, ломая себя на каждом слове.

– Никит, ты знаешь, я никогда не даю советов...

– Прекрасное качество! – похвалил я. И внушительно добавил:

– Вот, и сейчас воздержись...

– Выслушай меня!

Тимка с шумом выдохнул воздух, бросаясь с головой в неприятные откровения.

– Никита, я точно знаю, что есть вещи, которых нельзя делать. Если ты подозреваешь близкого человека и хочешь убедиться в своих подозрениях – убеждайся, но никогда не выясняй подробностей. Потому что есть такие вещи, узнав которые, ты уже не сможешь жить.

– Вот я и хочу убедиться, – ответил я логично. – Что, если дама дежурит возле одра больного, и я заподозрил ее абсолютно напрасно?

– А если нет? – спросил Тимка безо всяких экивоков, и я содрогнулся.

– Что, если ты услышишь то, что третьему человеку слышать не полагается? Как ты это перенесешь?

– Поживем-увидим, – ответил я философски.

– Никита, у меня в практике уже был такой случай. Муж следил за женой и выяснил, что она ему изменяет. И, так же, как и ты, возжелал подробностей. Я был тогда не слишком опытным детективом и не понял, что человек на грани. Понимаешь, до того, как муж получил пленки с записями разговоров, он собирался мирно разойтись.

Тимка остановился и замолчал, кусая губы.

– А после? – спросил я, хотя и так все понял.

– Убил он и жену, и ее любовника, – коротко бросил Тим. Сунул руки в карманы и отвернулся к окну.

– Хочешь верь, хочешь нет, но виноват в том, что случилось, именно я. Невольно, конечно, но виноват.

Тим вернулся к столу, аккуратно собрал все разложенные листы бумаги и веско сказал:

– Прослушку я ставить не буду. Хочешь что-то выяснить – спроси у нее сам.

– А если она снова обманет?

– Знаешь, иногда лучше быть обманутым, – ответил Тим. И добавил:

– Прости, но я умываю руки.

Я вернулся домой и разложил листы с отчетом на журнальном столике.

Мне было так плохо, словно я отравился.

Вот и прорисовалась прямая между Мариной и Романом Петровичем. Кстати, почему я называю ее Мариной? Настоящее имя мне не известно.

Задача с двумя неизвестными. Я получил сведения, которых ждал, но ситуация яснее не стала.

Вроде бы все составляющие преступления налицо. Организатор и вдохновитель афер, он же мой бывший преподаватель, плюс увечный любовник на закуску...

Я снова сморщился. Черт возьми, почему у меня сразу возникает какая-то ассоциация при мыслях о болезни Маринкиного любовника? И любовник ли он?

Еще минуту я сидел на диване и тупо пялился в белые бумажные листы перед собой. Наконец осознал, что не воспринимаю написанное, и поднялся с дивана.

Спрашивать объяснений у Марины мне не хотелось. Я ей не верил, и все тут. Но мне мучительно хотелось посмотреть на человека, в квартире которого моя бывшая девушка ночевала чаще, чем в своей собственной.

Я сделал над собой усилие, сконцентрировался на записях и нашел нужный адрес. Переписал его на обрывок бумаги, сунул в карман и пошел к входной двери.

Пускай все прояснится сегодня. Даже если я узнаю то, что не смогу пережить.

Дом, который я искал, стоял на самой границе Битцевского леса. Обычная блочная девятиэтажка, которая в советские времена служила для многих граждан предметом квартирного вожделения. Несмотря на плохую звукоизоляцию, комнаты в квартирах этого проекта были раздельными, а кухня – большой.

За домом сплошной сырой громадой простирался лес. Недавний дождь вымочил стволы деревьев и раскрасил их в грязно-бурый цвет. Прозрачная весенняя зелень еще не могла спрятать землю от влаги, и порыв ветра упоительно дохнул на меня мокрой молодой травой. Хотя дождь закончился, облака все еще затягивали горизонт серой парниковой пленкой, не давая влажным испарениям подниматься высоко к небу.

Я медленно шел вдоль подъездов, отыскивая нужный. Двор выглядел неухоженным и заброшенным: полные мусорные баки, скамейки, с облупившейся краской, заросшие сорняком газоны. Одним словом, картина была неприглядной. Но лес, стоящий возле дома, оказал людям посильное благодеяние: принял на себя ядовитые испарения города и выплеснул взамен щедрую порцию настоящего целебного воздуха.

Я остановился возле Последнего подъезда и прочитал указатель квартир. Потом посчитал в уме нужный этаж. Второй. Очень удобно, если учесть диагноз обитателя квартиры номер триста пятнадцать.

Домофона в подъезде не было, только кодовый замок. Я присмотрелся и без труда нашел три сверкающие кнопки, отполированные постоянными прикосновениями пальцев. Нажал на них, и замок, щелкнув, открылся.

Внутренность подъезда также не располагала к поэтическим сравнениям. Обшарпанные стены, исписанные и разрисованные так высоко, как только могла достать рука подростка. Запах мусоропровода. Пакеты с отходами, сваленные прямо на лестничных клетках. Да, не особенно здорово живет фаворит моей девушки.

Я медленно поднялся на второй этаж. Нашел нужную квартиру, подошел и несколько минут постоял перед дверью. Наконец решился и надавил на звонок. Он с готовностью рассыпался такой громкой птичьей трелью, что я невольно вздрогнул.

Тут же послышались быстрые легкие шаги. Вряд ли человек, больной полиомиелитом способен на такие подвиги. Неужели Марина? Вот будет номер! Но не успел я растеряться, как дверь открылась.

Я с облегчением перевел дух. Мне улыбалась незнакомая молодая девушка в белом медицинском халате.

– Добрый день, – поздоровалась она радостно.

Я кивнул, лихорадочно соображая, что ей сказать.

– Мы вас давно ждем, – вполголоса сказала барышня и посторонилась, приглашая меня войти.

– Да? – удивился я.

– Я сделала второй укол. У него опять сильные боли.

Я шагнул в узкую длинную прихожую. Похоже, меня принимают за врача. Придется барышню разочаровать.

– Я не доктор.

– Нет?

Барышня удивленно подняла брови. Улыбка медленно сползала с ее лица.

– Кто вам нужен? – спросила она подозрительно.

Я достал обрывок бумаги, куда записал адрес и имя.

– Мне нужен Аникеев Сергей Леонидович. Я правильно попал?

– Да, – неуверенно ответила медсестра. – Только Сергей Леонидович болен. Он гостей не ждет...

– Марина, ты? – спросил откуда-то издалека мужской голос, и я вскинулся при упоминании этого имени, как бык, перед которым махнули красным полотнищем. Молча отодвинул барышню в сторону и пошел по коридору, заглядывая в распахнутые двери.

Он лежал во второй по счёту комнате на разложенном диване. Рядом с диваном валялись на полу два костыля.

Увидев меня, человек не выразил никакого удивления. Только слегка приподнялся на подушке и сказал с вопросительной интонацией, как по телефону.

– Да?

Я подошел ближе, не отрывая взгляда от худого лица, с выступившими на лбу капельками пота. Вспомнил! Этого человека я видел на кладбище в день похорон Левицкого. Я уступил ему дорогу, и он кивком поблагодарил меня за вынужденную любезность.

– Сергей Леонидович? – осведомился я.

– Он самый.

– Вы не узнаете меня? – спросил я. И на всякий случай уточнил. – Мы встречались.

– Только один раз, – ответил он без колебаний. – Не беспокойтесь, Верочка, это мой знакомый.

Я оглянулся. Медсестра стояла в дверях комнаты и с недоумением переводила взгляд с меня на своего пациента.

– Верочка, вы не сходите за....

Мужчина сморщился и лихорадочно поискал предлог.

– Да ладно вам! – сказала мудрая Верочка. – Хотите поговорить без свидетелей, так и скажите. Я пока на кухне побуду.

– Я ваш вечный должник, – сказал мужчина с признательностью.

Верочка удалилась, и хозяин выжидательно уставился на меня.

Но я не торопился начинать разговор. Я медленно поворачивался из стороны в сторону, осматривая комнату. Здесь было на что посмотреть.

Термоядерная помесь кабинета с небольшим подпольным цехом по производству видео и аудиопродукции.

Стеллажи справа от входа сплошь заставлены техникой. Некоторые приборы я не только никогда прежде не видел, но даже не мог догадаться об их назначении. Некоторые, напротив, производили обманчивое впечатление бытовых. Так сказать, прирученных. Например, два телевизионных монитора с небольшой диагональю. Или три видеомагнитофона, стоявшие друг на друге. Вот только размер кассеты в них, судя по видеоприемнику, был в десять раз меньше обычного.

Шнуры от всех приборов вели к небольшому пульту, похожему на тот, что используется в студиях грамзаписи.

На большом столе возле окна, тесно прижавшись друг к другу, стояли два компьютерных монитора. Один большой, с плоским экраном, второй старенький, громоздкий. Системные блоки прятались под столешницей.

Кроме дивана слева от входа, мебели в комнате больше не было. Только в углу выстроились пирамидой картонные коробки, в которых обычно транспортируют технику. Я подошел к коробкам и увидел на полу рядом с ними нечто, похожее на небольшой чемодан. Аккуратно открыл замки и поднял крышку. Как я и думал, прибор был похож на магнитофон. Только очень уж много функций для обычного пользователя.

– Прослушка? – спросил я, указывая на пол.

– Точно, – спокойно ответил больной и попросил:

– Сядьте, пожалуйста. Не люблю смотреть снизу вверх.

Я убрал с пола костыли, откатил от стола офисное кресло и установил его возле дивана. Уселся и наклонился к самому лицу Сергея Леонидовича.

– Вы знаете, кто я?

Он с досадой поморщился.

– Умоляю, не разговаривайте, как герой плохого детектива. Естественно, я знаю, кто вы. Кстати, скоро приедет Марина. Встреча с ней на этой территории входит в ваши планы?

Я растерялся. Этот человек не был похож на испуганного любовника, застигнутого со спущенными штанами. В нем чувствовалось достоинство и привычка к некоторой самоиронии. А последний вопрос вообще прозвучал так, словно он мне оказывал любезность.

– Не знаю, не думал, – растерянно ответил я.

– Тогда думайте побыстрей, – насмешливо посоветовал мне собеседник. Кинул быстрый взгляд на запястье и проинформировал:

– У вас полтора часа. Максимум. Ну?

Я еще раз оглядел комнату. У меня была тысяча вопросов, и я не мог решить, какой из них важнее.

– Вы так на жизнь зарабатываете? – спросил я, кивнув на обилие дорогой профессиональной техники вокруг.

– Я так на жизнь зарабатываю, – согласился собеседник, сделав сильное ударение на местоимении. В общем, расставил приоритеты.

– А как же....

Я указал на костыли, которые прислонил к столу.

– У меня есть помощники, – ответил с усмешкой хозяин квартиры.

– Марина входит в их число?

Сергей выпростал из-под пледа вторую руку, которая сжимала носовой платок. Вытер мокрый лоб и тихо сказал:

– Не обращайте внимания. Проклятая смена сезонов. И так не организм, а коктейль болезней, а тут...

Он снова вытер лоб.

– Вы не ответили, – напомнил я, стараясь не поддаваться жалости.

– Давайте договоримся, чтоб время не тратить, – предложил собеседник спокойно. – На вопросы о Марине я отвечать не собираюсь. Все, что вы хотите узнать, спрашивайте у нее. Кстати, как вы меня нашли?

– Детектива нанял, – ответил я честно.

Он высоко поднял брови.

– А Марина об этом уже знает?

– Пока нет.

– Ну, и слава богу. Хотите бесплатный совет? Не проговоритесь ей насчет слежки. Она не простит.

– Вопрос не в том, простит ли она меня, – ответил я с невольным высокомерием. – Вопрос в том, прощу ли я ее...

– За что? – удивился Сергей Леонидович. – Кто вы такой, чтоб ее казнить или миловать? Извините, конечно, Никита, но вы себя сильно переоцениваете.

– Вы меня знаете? – поразился я.

– Подумаешь, бином Ньютона, – пробормотал собеседник известную коровьевскую фразу. И с досадой добавил:

– Да знаю я вас, знаю.

– Кто вы ей? – спросил я, не в силах больше сдерживаться.

Сергей вздохнул. Несомненно, он был красивым мужчиной, это признавало даже мое ревнивое самолюбие. Его немного старила обильная преждевременная седина, которая часто портит жизнь темноволосым людям, но, скорее всего, мы были ровесниками. Несмотря на явную физическую неполноценность, он не распространял вокруг себя беспокойных флюидов психического нездоровья. Короче говоря, педофилом он не был, в этом я уверился на второй минуте разговора. Я бы назвал его обаятельным. Болезненная худоба не искажала правильных черт лица, и даже сообщала им некий романтический шарм. Не успел я додумать эту фразу, как покраснел и устыдился. Судя по обильной испарине на лбу, боли его терзали более чем реальные, и переносил он их с мужеством, достойным уважения. В общем, влюбиться в такого мужчину можно запросто, несмотря на его многочисленные болезни. Женщины часто любят больных и увечных.

Я отвел взгляд в сторону и угрюмо повторил:

– Кто вы ей?

Спокойные серые глаза смотрели на меня с доброжелательным интересом.

– Не знаю, что и ответить, – произнес он, наконец. – Скажу только одно, но думаю, это вас успокоит. Мы не любовники и никогда ими не были.

Подумал и добавил:

– И никогда не будем.

Я с облегчением откинулся в неустойчивом кресле, забыв про колесики, и сразу отъехал на несколько шагов.

– Вы близкие родственники? – с надеждой спросил я, возвращаясь на место.

– Я уже давно советовал Марине с вами объясниться.

– Вы живете вместе?

– Спросите у нее.

– Как давно вы знакомы?

– И об этом она расскажет сама, если сочтет нужным.

– Черт!

Я сильно стукнул ладонями по пластмассовым подлокотникам. Получалось, что я приехал зря. Ничего практически не узнал. Хотя приехать стоило из-за одной-единственной фразы, бальзамом пролившейся на душу.

– Вы понимаете, что наши отношения с ней висят на волоске? – спросил я напрямик.

– Отлично понимаю, – невозмутимо подтвердил собеседник. – И, на мой взгляд, чем скорее они закончатся, тем лучше. По крайней мере, для нее.

Я оторопел.

– Это почему?

– Видите ли, Никита, – подумав, объяснил Сергей, – мне кажется, что вы слишком нетерпимый человек.

– Я?! Я нетерпимый?! Ну, знаете...

Я встал с кресла и прошелся по комнате.

– Я адвокат, – заявил я, останавливаясь возле дивана. – Знаете, что это значит? Это значит, что я преступников в суде защищаю...

– Когда вам за это платят, – закончил фразу собеседник. И примирительно добавил:

– Не обижайтесь. Вы заговорили о профессии, а я имел в виду совсем другое.

Я снова принялся мерить шагами комнату. Три шага в одну сторону, три в другую...

– Не понимаю.

– Чего не понимаете? – терпеливо спросил Сергей и снова вытер мокрый лоб. По-моему, его начало знобить.

– Зачем столько тайн? Она, что, натворила что-то ужасное? Совершила преступление? Убила кого-нибудь?

– Ну, Никита, если бы она знала, что встретит вас энного числа энного года, то, безусловно, до этого срока сидела бы в монастыре. В белой рубашке и поясе целомудрия.

– Не утрируйте.

– Беда в том, что предвидеть свой завтрашний день, не дано никому, – закончил мой собеседник.

– Неправда! – с торжеством уличил я его. – Завтрашний день зависит от того, каким был вчерашний. То есть от наших поступков, и ни от чего другого.

– Мне трудно с вами спорить, – ответил Сергей. Пот градом катился по его лицу. И не успел я спросить, не нужна ли помощь, как он сам попросил:

– Позовите Веру. Кухня по коридору налево.

Я вышел в длинный кишкообразный коридор и пошел к повороту, который вел на кухню. Медсестра сидела за столом, читала газету и пила чай. Увидев меня, она отложила газету и поднялась со стула.

– Зайдите к нему, пожалуйста, – попросил я.

– Снова плохо? – испугалась она.

– По-моему, да.

– Господи, что же делать? – в растерянности спросила Верочка. – Я ему уже два укола сделала, больше нельзя. И врач, как назло, не пришел...

– Давно он в таком состоянии? – спросил я.

– Недели полторы, – ответила Вера.

– Не устаете возле сидеть? Тяжело, наверное.

– Мы вдвоем дежурим, по очереди, – ответила она бесхитростно.

– С Мариной Анатольевной?

– С ней. Так что мне делать? – снова спросила Вера с отчаяньем. – Нельзя его больше колоть! Нельзя!

Я неловко пожал плечами, испытывая стыд за свое несокрушимое здоровье. Хронический тонзиллит выглядел теперь в моих глазах подарком благосклонных богов.

– Попытайтесь дозвониться до врача.

– Да, точно! – приободрилась Верочка и убежала в комнату. Я, не спеша, пошел за ней.

Верочка зашла в комнату больного, а я, немного поколебавшись, повернул в дверь напротив.

Гостиная. Ничего интересного. То есть интересного для меня. Современная мебель, диван, кресла и ковер на полу модной полосатой расцветки «под зебру». Добротная техника. Хороший ремонт.

Еще одна дверь вела из гостиной в смежную комнату. Прежде чем подойти к ней, я вернулся в коридор и прислушался к голосам, доносившимся из кабинета.

– Может, уменьшить дозу обезболивающего? – упрашивал хриплый, ломающийся голос.

– Ну, нельзя больше, понимаете? – с отчаянием отвечала медсестра. – Никак нельзя! Сердце не выдержит!

Бедная девочка. Как страшно говорить такие вещи страдающему человеку.

Я покачал головой. Наверное, это некрасиво – пользоваться беспомощностью хозяина. Но я уже не мог удержаться.

Пошел к двери, ведущей в третью комнату. Осторожно приоткрыл ее, заглянул вовнутрь. И все встало на свои места.

Книжные полки занимали две стены целиком. От этого большая, в общем, комната зрительно уменьшилась, но стала очень уютной.

Я подошел к стеллажам и вытащил несколько томиков знакомой расцветки. Вудхаус. Английское и русское издание рядом. Я улыбнулся.

Походил по комнате, наугад доставая книги. Издания были старыми, потрепанными, но их аккуратно подклеивали и переплетали по мере необходимости.

Старые добрые подписные серии советских времен. Большая Всемирная литература. Библиотека приключений. Детская всемирка. Всеобщая история искусств, изданная в шести огромных, неподъемных томах. Множество альбомов с репродукциями картин разных художников.

Я перебрал несколько из них: Веласкес, импрессионисты, Дега, Ботичелли, поп-арт...

Вернул альбомы на место и подошел к полке, на которой стояло несколько фотографий.

Господи, здесь ей не больше четырнадцати-пятнадцати лет! Высокая девочка с худыми костлявыми коленями стояла перед фотографом в неловкой скованной позе. Позади нее открывался вид на Лужники. Не зря она говорила, что любит район Университета...

Я поставил фото на место и взял другое. А это, наверное, выпускная карточка. На голове четырехугольная магистерская шапка с кисточкой, в руках диплом ярко-красного цвета. На губах приклеенная улыбка, но глаза смотрят цепко и недоверчиво. Как обычно.

А это где? Я поднес следующую фотографию к самым глазам и внимательно разглядел пейзаж за спиной у барышни с двумя рыбинами в руках. Знакомые окрестности. Бисеровский рыбхоз.

На фотографии был запечатлен и Сергей Леонидович. Он разместился на маленьком раздвижном стульчике с брезентовым полотнищем вместо сидения. Голову к фотоаппарату не повернул, наблюдая за двумя удочками, стоящими рядом. Белая панама с широкими полями, почти скрывала его лицо, но рядом валялись небрежно брошенные костыли. Так что не ошибешься.

Я отставил фото, повернулся и оглядел комнату. Большой кожаный диван, с двух сторон от которого в стену встроены шкафы. Видимо, платяные. В них, в свою очередь, вмонтированы удобные светильники на гибкой ручке. В углу компьютерный стол, очень небольшой, на нем – монитор. Куча всяких карандашей, ручек, ластиков... И отрывной блокнот, на верхнем листе которого несколько раз написано: Никита, Никита, Никита...

Так пишет человек в раздумье, не отдавая себе отчета. Я оторвал листок, сложил пополам и сунул его в задний карман джинсов.

Подошел к двери и еще раз на прощанье оглядел комнату. Конечно, только здесь Маринка могла жить, а другая квартира служила ей перевалочным пунктом, местом, где можно было заночевать в случае крайней необходимости.

Я вышел в коридор и снова прислушался. Голоса в комнате смолкли. Я хотел приоткрыть дверь, но меня остановило сердитое шиканье.

Медсестра Верочка стояла в нескольких шагах и делала мне сердитые предупреждающие знаки. Я подошел ближе. Она схватила меня за руку и утащила на кухню.

– Туда нельзя! – строгим шепотом запретила Верочка. – Я ему снотворное вколола. Пускай хоть немного поспит.

– Врачу дозвонились? – спросил я тоже очень тихо.

– Да. Он в пробке застрял. Скоро будет.

– Ну, тогда я пойду, – сказал я.

– Идите, – согласилась барышня. И тут же встрепенулась.

– А что передать Марине? Кто приходил?

– Она меня не знает, – ответил я, почти не покривив душой. – У меня было дело к Сергею Леонидовичу.

Пошел к входной двери, осторожно отпер замок и вышел на лестничную площадку. Перед тем как сбежать вниз по лестнице, обернулся к Верочке и сделал прощальный жест. Она улыбнулась, кивнула и закрыла дверь.

Я ехал домой, и на сердце у меня была блаженная легкость. Обруч, сжимавший сердце последние дни, раскрошился и распался от пары сказанных мне фраз.

«Мы не любовники, и никогда ими не были. И никогда ими не будем».

Я вдруг вспомнил Дюма. Помните, эпизод в «Трех мушкетерах», когда Людовик отбирает у Анны Австрийской письмо, написанное накануне? Разворачивает его, ожидая увидеть любовное послание к Бэкингему, и убеждается, что королева всего-навсего занималась политическими интригами!

Вот примерно то же самое испытал и я, выяснив, что моя любимая девушка всего на всего занималась промышленным шпионажем. Ура!

Конечно, нехорошо, что Маринка, впервые явившись в дом моего приятеля, немедленно поставила на него капкан в виде маленького портативного микрофона, но даже это открытие было отрадным, если вспомнить, какие ревнивые подозрения терзали мою грешную душу все прошедшее время.

«Нужно хорошенько ее пропесочить», – думал я. Что, в самом деле, она себе позволяет? Профессиональный переводчик, небедная женщина, и нате вам! Ничего себе, шалости!

Я добрался до дома, упал на диван и сразу же заснул противоестественным летаргическим сном, освободившим душу. Проспал четыре часа и воскрес для новой жизни.

«Поговорю с Маринкой после процесса», – решил я,

Суд над Юлей Барзиной состоялся через две недели после описанного события. Народу в зале было немного, и я этому только порадовался. Юлька нервничала, и я боялся, что публика заставит ее позабыть все, о чем мы договаривались.

Я не стал звонить Марине и предупреждать о своем намерении вызвать ее в суд в качестве свидетеля защиты. Просто послал повестку.

Откровенно говоря, я надеялся, что она позвонит сама, но надежда не оправдалась. С того дня, как мы встретились возле моего дома, Марина ни разу не дала о себе знать. Я не звонил ей по двум причинам. Во-первых, потому что определил дату разговора и не желал отступать от своего решения, а во-вторых потому, что все еще немного злился на нее. Злился даже не на ее шалости, а на то, что они причинили мне такую боль.

Наверное, в глубине души я уже понимал, что прощу ее. Только этим тайным внутренним знанием я могу объяснить спокойствие, снизошедшее на меня после визита к Сергею Леонидовичу.

Суд начался второго июня в десять утра. Юлька сидела на скамье обвиняемых, с трех сторон ее окружали решетки. Она смотрелась очень трогательно в темно-коричневом платье с белым отложным воротничком, похожим на старую добрую школьную форму. Мы долго обсуждали ее туалет, и я настаивал на черном. Но Юлька сумела меня переубедить и, надо отдать ей должное, сделала это мастерски.

– В черном я буду выглядеть так, как будто меня уже приговорили. Понимаете? Присяжные все решат заранее.

Это был убедительный аргумент, говоривший о том, что девочка имела задатки неплохого психолога. Я подумал и согласился.

Забыл сказать, что сегодняшний процесс должен был способствовать внедрению в жизнь нового завоевания демократии: суда присяжных.

При отборе кандидатов сторона обвинения проявила практически полное равнодушие, а я, напротив, страховался, как мог. Дело, собственно говоря, было ясным и доказанным, обвиняемая отказываться от признания не собиралась, и прокурор был настроен снисходительно. Непредумышленное убийство, которое прокуратура собиралась инкриминировать моей клиентке, предполагало солидные сроки заключения, и меня это никак не устраивало. Я собирался добиться самого благоприятного приговора, возможного в таком случае, а для этого нам нужны симпатии жюри присяжных, которым и предлагалось решить: понимала девочка, что она делает, наводя пистолет на любовника, или нет.

Я настолько серьезно отнесся к выбору присяжных, что даже съездил за консультацией к психологу.

– Грубо говоря, принцип простой, – посоветовал немолодой, уравновешенный мужчина, которого мне порекомендовали как хорошего специалиста. – Мужчин выбирайте в возрасте, а женщин, наоборот, помоложе. Как выглядит ваша клиентка?

– Привлекательно.

– Тогда и женщин выбирайте только привлекательных. Иначе они будут настроены против нее.

– А почему вы советуете отбирать мужчин постарше? Ведь у молодых людей наверняка возникает или возникала подобная проблема? Почему мы не можем рассчитывать на их сочувствие?

Психолог усмехнулся.

– Вот именно, – ответил он. – Эта проблема хотя бы раз возникала в жизни у каждого мужчины. Проблема выбора. А теперь представьте себе, что в этот момент вашего присяжного одолевает его любовница и с ножом у горла требует определенности и ясности? И он, глядя на вашу подзащитную, проводит параллель между двумя ситуациями.

– Понял, – сказал я поспешно.

– То-то и оно... И еще. Женщин старайтесь подбирать замужних, не разведенных. Мужчин тоже.

– С женщинами понятно. А почему вы не советуете брать разведенных мужчин?

– Потому, что они, возможно, сделали тогда выбор в пользу любовницы. И испытывают подсознательное чувство вины перед женой. Не важно, удачным оказался новый брак или нет. Они в глубине души хотят оправдаться и реабилитировать себя. И вполне могут это сделать, осудив вашу клиентку, то есть осудив любовницу в ее лице.

Я вспомнил Андрея и Надю, подумал и согласился.

– А женатые мужчины сделали выбор в пользу жены. И если в их жизни была тайная любовь, а они от нее отказались, то их симпатии будут на стороне девочки.

Я поблагодарил психолога, записал более конкретные рекомендации относительно возраста и социального положения будущих присяжных и откланялся.

Теперь вам ясно, почему я беспощадно отметал предложенные кандидатуры, не задавая многим ни одного вопроса.

– Никита, – сказал мне утомленный Юрик после третьего дня работы, – ты не забыл, что в Москве всего восемь миллионов жителей?

– Помню, – успокоил я.

– Да? А ты помнишь, что только половина из них подходит нам по статусу члена жюри присяжных?

– Помню.

– Тогда какого черта ты отказал вон той даме?

И Юрик глазами указал на немолодую женщину, гордо покидавшую комнату.

– Мне не нравится ее лицо, – ответил я честно. – И ее возраст.

– Ай-яй-яй, – запричитал Юрик. – Извини, не там искали. Завтра же съездим в «Ред Стар».

В общем, не буду утомлять вас подробностями. Наверное, никогда в жизни я так честно не отрабатывал свой гонорар, как в этом случае. Поэтому сейчас с некоторой гордостью осматривал присяжных, чинно восседающих на стульях, как полководец осматривает новобранцев, прошедших жесткий отбор.

Конечно, я не мог гарантировать исход сражения. Но я сделал все, чтобы победить.

Перед началом процесса, я проверил, все ли свидетели на месте. Все. С некоторым душевным трепетом я увидел Маринку, собранную и деловитую. Интересно, она уже знает о моем визите в ее дом? Даже если знает, то по ее лицу об этом не догадаешься. Ни одного вопроса она мне не задала, многозначительным взглядом не одарила ни разу, и у меня немного испортилось настроение. Может, я ей уже и не нужен?

Я запретил себе думать об этом и вернулся в зал. Секретарь огласила состав суда, задала традиционные вопросы об отводах и объявила заседание открытым.

Тата сидела в центральном кресле. Я незаметно разглядывал свою однокурсницу, пытаясь определить, какое впечатление складывается у нее о моей клиентке. Но Тата, как всегда, превосходно владела собой, и я разочарованно уткнулся в записи, разложенные веером на столе. Это были короткие шпаргалки возможных поворотов событий. Конечно, я все выучил наизусть с той дотошностью, с какой школьный отличник зубрит положенный отрывок из «Мцыри», но с бумажками мне было спокойней.

Прокурор зачитал обвинение и вызвал своего первого и единственного свидетеля. Маринку.

Она вошла в зал, подписала предупреждение об ответственности за дачу ложных показаний и остановилась перед судейским столом. Держалась она невозмутимо и уверенно, отвечала коротко и бесстрастно. Я заметил, что прокурор избегает задавать ей вопросы, связанные с ее семейными отношениями. Конечно, иначе быстро выяснится, что муженек был большим шалунишкой, и у жюри присяжных, во всяком случае, у женской его части, возникнет мысль, что Вацлав получил по заслугам.

– У защиты есть вопросы? – спросила Тата, виноват, Наталья Андреевна, обратив ко мне холодный чужой взгляд.

– Защита вызывает Левицкую Марину Анатольевну своим свидетелем. Поэтому, с позволения суда, вопросы ей будут заданы несколько позже.

– Не возражаем, – ответила Тата, коротко посовещавшись с заседателями. – Свидетель, просим вас остаться до следующего вызова.

Марина кивнула и пошла к выходу. Я бросил на нее короткий взгляд, но ответной реакции не дождался.

– Слово предоставляется стороне защиты, – объявила секретарь, после короткого слова прокурора.

Я встал. Не буду приводить свою речь. Я специально сделал ее максимально короткой и лишенной всяких эмоций. Просто объявил, что защита считает убийство совершенным в состоянии аффекта и собирается это доказать.

Я вызвал своего первого свидетеля. Надежда Филипповна Барзина вошла в зал четким строевым шагом, поджав губы и не глядя на дочь. Подписала необходимые бумаги и замерла, ожидая вопросов. Я немного порылся в своих бумажках, изображая беспомощность.

– Будьте добры, – начал я неуверенно, – опишите суду характер вашей дочери. То есть главные его черты, – поспешно поправился я, уловив нетерпеливое движение прокурора.

– А что тут описывать, – ответила Надежда Филипповна. – Ленивая и распущенная. Вот и все. За это и поплатилась.

Тата немного приподняла брови и подалась вперед. Вместе с ней на свидетельницу заинтересованно уставились народные заседатели и присяжные. Внеси свежую ноту, как советуют в рекламе. Постараюсь.

– То есть как ленивая? – смешался я. – Она плохо училась?

– Плохо, – не моргнув, подтвердила женщина. – Очень плохо.

– А с какими оценками она закончила школу?

Женщина немного пожевала губами и неохотно признала.

– С четверками.

– Все четверки? – не понял я.

– И четыре пятерки, – выдавила из себя мамаша, покраснев от натуги. В зале пополз нехороший шепоток.

– Тишина! – приказала Тата, и шепот смолк. Минуту Тата внимательно рассматривала свидетельницу, и я уже облился холодным потом, представив, что Тата поняла мой замысел и сейчас поломает игру, но она перевела на меня взгляд и неожиданно сказала:

– Продолжайте.

Я кивнул и рассыпал по полу бумажки. Пока мой помощник собирал листы, я спросил, словно это только что пришло мне в голову:

– Да, а почему вы говорите, что ваша дочь распущенная? Только потому, что она переехала жить к мужчине без официальной регистрации?

– Не только, – с усмешкой ответила женщина. Она смотрела на меня прищуренными глазами, и я понял, что главный удар она приберегла на закуску.

– То, что она жила с женатым человеком, конечно, грех. И мы с отцом ей сказали, чтоб домой она не возвращалась. Только это еще полбеды.

Я внутренне подобрался, потому что понял, что сейчас последует. Хорошо, что и этот вариант оказался расписанным в моем сценарном плане! Мог ведь и полениться!

– Юля два года то этого работала уборщицей. В супермаркете, – начала женщина свои обличения.

– Довожу до сведения суда, что моя подзащитная не прошла по конкурсу в Первый медицинский институт и не могла найти более квалифицированную работу, – поспешно сказал я, прекрасно понимая, что это только цветочки.

Тата кивнула.

– Да меня не работа ее смущает, – с тайным торжеством ответила Надежда Филипповна, – а то, что не работала она там ни одного дня! Дома врала, что уходит на работу, а куда ездила на самом деле – я уж и не знаю. Только денег у нас не просила. Ни разу.

И, вбив последний гвоздь в гроб дочери, она достала носовой платок и вытерла руки. Довольная и торжествующая.

В зале снова зашептались. Тата секунду смотрела на женщину, и в широко открытых глазах однокурсницы я увидел ужас, смешанный с отвращением. Впрочем, она мгновенно опомнилась, опустила глаза и взяла себя в руки.

– Еще вопросы? – ровным голосом осведомилась Тата.

– Да... Насколько я понимаю, отношения между вами и дочерью не сложились.

– Я старалась сделать из нее порядочную женщину, – сухо ответила Барзина. – У меня не вышло.

– Вы не ответили. Хорошо, я спрошу по-другому. Была ли ваша дочь с вами откровенна?

– Нет, – коротко ответила она.

Я достал из папки исписанный лист бумаги и отнес его к судейскому столу. Положил перед Татой и громко оповестил зал.

– Довожу до сведения суда, что Юлия Барзина в течение двух лет работала внештатным сотрудником частного детективного агентства. Вот показания владельца агентства, Тагирова Тимура Дибировича. А почему моя подзащитная утаила от матери место своей работы, я думаю, объяснять уже не требуется. Если суд посчитает нужным вызвать господина Тагирова в качестве свидетеля, защита готова это сделать.

– Суд не считает нужным выяснять, где работала обвиняемая, – железным голосом отрубила Тата. – Просим защиту не уводить внимание суда в сторону, не связанную с материалами дела. Заберите бумагу.

– Прошу прощения, – ответил я и мельком посмотрел на Юлину мать. М-да. Жаль, что больше из нее выжать ничего не удастся. Тата опомнилась и призвала меня к порядку. Нужно отпускать Юлькину мамашу, с сожалением понял я. И уже открыл было рот, как вдруг дверь в зал распахнулась и на пороге возникла непонятная возня.

– В чем дело? – рявкнула Тата, выведенная из терпения. В отдалении послышались неразборчивые возгласы, словно кого-то выталкивали в коридор и охранник растерянно доложил:

– Отец обвиняемой рвется. Говорит, у него важное заявление.

Тата перевела на меня взгляд.

– Адвокат, подойдите ко мне.

Я пошел к столу на негнущихся ногах. Такого варианта в моих сценарных зарисовках не предусматривалось. Что делать? Я затравленно оглянулся на Юльку. Она ответила мне таким же затравленным взглядом и чуть пожала плечами. Вот и я не представляю, что он сейчас выкинет. Плохо дело.

– В чем дело, Никита? – тихо спросила Тата. Она начала сердиться. – Что за представление?

– Я понятия не имею, в чем дело, – пробормотал я. Минуту Тата смотрела мне в глаз, недовольно поджав губы, потом громко распорядилась:

– Пригласите его.

Юлин отец ворвался в зал. Я с трудом узнал маленького благообразного подкаблучника в старом растерзанном человеке, одетом в рубашку-поло, вывернутую наизнанку. Он тяжело дышал и не смотрел на жену. Вот это и называется неожиданностью.

– Вы хотите сделать заявление? – спросила Тата.

– А? – не понял он. – Да-да, хочу заявление... Это важно...

Тут он нашел взглядом меня и с упреком спросил:

– Как вы могли? Почему вы ее вызвали?

И кивнул на жену так непринужденно, словно действительно был главой семьи.

– Вы же видели, как она ненавидит мою девочку...

Я растерялся по-настоящему. События утратили предсказуемость, и я только мог горячо молиться любому богу, у которого найдется для нас свободная минутка.

– Фамилия, имя, отчество, – шепотом спросила у меня секретарь суда.

– Барзин Александр Васильевич, – подсказал я машинально, не сводя глаз с мины, возникшей на моем отглаженном пути.

– Распишитесь здесь. Вы предупреждаетесь об ответственности за дачу ложных показаний, – уже громче сказала секретарь и сунула Юлиному отцу ручку. Тот близоруко сощурился и поставил закорючку на месте прочерка.

– Суд слушает вас, – сурово сказала Тата и снова с подозрением посмотрела на меня.

– Я не знаю, что она вам сказала, – сильно волнуясь, начал Александр Васильевич. – Думаю, ничего хорошего. Понимаете, моя жена всегда Юльку ненавидела. Это ведь не ее дочь, а моя.

Я закрыл глаза и рухнул на стул. Вот это да! И как я не сообразил!

– Саша! – истерически взвизгнула женщина.

– Мы с Юлиной матерью не успели расписаться, – продолжал тот, не обращая на жену никакого внимания. – Решили после... Когда ребенок родится... Не получилось. Юлина мать...

Он сделал паузу и тяжело перевел дыхание.

– ...умерла. Осложнения какие-то при родах были, я не понимаю в этом ничего... В общем, Юлька семимесячной родилась. Два месяца в роддоме оставалась. Я даже не знал, что мне дальше делать. Мать уговаривала меня отказ написать. Дескать, ты один ребенка не поднимешь, я уже старая, тоже не успею... А она, – и Юлин отец небрежно махнул через плечо, указывая на жену, потерявшую дар речи, – была нашей соседкой. Замуж не вышла, не получилось... Ну, вот и предложила мне удочерить девочку, если я на ней женюсь. Я согласился.

– Подонок! – взвизгнула женщина.

– Еще одно слово – и вас отсюда выкинут! – пообещала Тата так по-человечески, что я просто поразился.

– Я думал, что она привяжется к девочке. Все-таки почти с рождения вместе... Не привязалась...

Он повернулся к Юльке и отчаянно попросил:

– Прости меня! Прости!

– Папа! – закричала Юлька и громко расплакалась.

В зале царил полный хаос. Некоторые женщины вытирали глаза, мужчины возбужденно переговаривались в полный голос, присяжные вставали с места, чтобы лучше рассмотреть обвиняемую.

– Я, конечно, тряпка, – продолжал никем не сдерживаемый отец свою бессвязную речь. – Какой отец потерпит, чтоб его дочь били? А она била, – и он с ненавистью оглянулся на жену. – За четверки била. За порванное платье. А это платье, прости господи, давно выбросить пора... Я говорил ей, просил, чтоб она не обижала девочку. Я, говорит, не обижаю, а воспитываю... И я верил. Боялся не верить. Только теперь точно знаю: не воспитывала она ее, а ненавидела. Не понимаю, только, за что? Женщины такие сложные существа... Дурная кровь, говорит, вся в мать... Впрочем, я не о том.

Он приложил ко лбу трясущуюся руку, напряженно вспоминая, что хотел сказать.

– Да... Так вот, я хочу вас просить не брать у нее показаний. Или как у вас это называется? В общем, не учитывайте их, пожалуйста. Юлька моя – нормальная девчонка, может, и не лучше других, но и не хуже. А что из дома сбежать пыталась, я ее не виню. Сами видите, ей очень не повезло с отцом. А матери вообще никогда не было. Но в этом-то она не виновата?

Он обвел суд умоляющим взглядом, превращаясь в прежнее забитое существо.

– У вас все? – спросила Тата, не глядя на него.

– Все, – ответил Барзин покорно.

– Вы свободны.

Он развернулся и пошел к выходу. В зале царила полная тишина, только всхлипывала изредка Юлька. Барзин, спотыкаясь, шел к двери. Вдруг он остановился, посмотрел на дочь и попытался что-то сказать. Зрители затаили дыхание, но он, мучительно поискав нужные слова, махнул рукой и вышел. Дверь за ним захлопнулась, как капкан.

– А я? – вдруг спросила мадам Барзина, она же мачеха.

Тата вскинула на нее глаза. Минуту медленно рассматривала женщину с тем брезгливым интересом, с каким рассматривают заспиртованных уродцев в кунсткамере. Под ее неторопливым взглядом женщина мучительно покраснела.

– Вы...

Тата закашляла, и я испугался, что она скажет нечто, не связанное с материалами дела. Но моя однокурсница справилась с собой и ответила:

– Вы тоже свободны....

И, глядя в удаляющуюся спину Барзиной, я понял: мы выиграли.

– Прошу адвоката подойти ко мне, – сказала Тата ледяным голосом. Я встрепенулся и быстро подошел к столу.

– Никита, я готова извинить кое-какие хитрости, но балагана не потерплю, – тихо сказала Тата.

– Могу поклясться своим сыном, что ничего подобного не планировал, – ответил я.

– Нет-нет, – поспешно отказалась Тата. – Давай детей сюда впутывать не будем. Ты уверен, что показания Левицкой имеют отношение к делу?

– Уверен.

– Хорошо.

Тата откинулась в кресле и велела секретарю.

– Пригласите следующего свидетеля.

Не буду вас утомлять. Марина сделала для меня, а точнее говоря, для Юльки, много хорошего. Особенно запомнилась мне одна ее фраза, которая, думаю, во многом повлияла на настроение суда.

– Скажите, – спросил я, – считаете ли вы Юлю Барзину виновной в том, что ваши отношения с мужем распались?

– Если бы я так считала, – спокойно ответила Марина, – то не стала бы вносить залог за ее освобождение.

В зале зрители снова бурно зашептались, а Тата постучала ладонью по столу.

– Скажу больше, – продолжала Марина после маленького колебания. – Я не виню ее даже в убийстве Вацлава. Иначе не стала бы нанимать вас для ее защиты.

– Спасибо, – сказал я, беззвучно шевеля губами. Она кивнула. Вслух я добавил:

– У меня нет вопросов.

Валентина Ивановна и Верочка Астротянц на фоне предыдущих свидетелей выглядели пресно. Сказали то, что я ожидал услышать, и никаких осложнений не возникло. Прокурор немного побарахтался для приличия, но думаю, что и он уже понял, каков будет вердикт. И не думаю, что он счел его несправедливым.

Тата объявила о закрытии заседания, и присяжные удалились. Сначала им предстояло пообедать за счет нашего прижимистого государства, а потом они начнут совещаться. Когда Юльку уводили, она бросила на меня вопросительный взгляд.

Я улыбнулся, и она скромно опустила глаза, чтобы скрыть торжество.

– Мы можем идти? – спросила Верочка.

– Да, конечно, – ответил я. – Спасибо, что пришли.

Она немного потопталась на месте.

– Господи, какая жуткая женщина, – пробормотала Вера. Покачала головой и добавила:

– Теперь я понимаю, почему Юлька домой возвратиться не могла.

– Никита Сергеевич, мы пойдем, – сказала Валентина Ивановна и взяла Веру под руку. – Можно попросить вас об одолжении?

– Для вас – что угодно, – галантно сказал я.

– Позвоните мне вечером, когда вернетесь. Уверена, что Юле дадут не очень много, но все же хочу знать...

– Обязательно, – пообещал я.

Они медленно пошли по длинному коридору суда, как вдруг Головлева что-то сказала Вере, и быстро вернулась назад.

– Вы знали? – спросила она меня.

– Что?

– То, что Юля ей не дочь?

– Нет, – признался я со стыдом.

– Я должна была догадаться, – сказала Валентина Ивановна, глядя прямо перед собой. – Так ненавидят только чужого ребенка.

Она вздрогнула, оторвала взгляд от точки в пространстве и протянула мне руку:

– До свидания.

Я с удовольствием ответил ей крепким рукопожатием и кивнул головой. Она вернулась к Верочке, снова взяла ее под руку и они покинули пенаты правосудия. Только тогда я заметил, что в кресле остался сидеть еще один человек. Я подошел и сказал.

– Спасибо.

– За что? – не поняла Марина.

– За то, что ты сказала и про залог, и про то, что сама меня наняла... И за то, что позволила немного потрепать светлую память покойного...

– Ты ведь меня за этим и пригласил? – перебила Марина и встала с кресла.

– В общем, да, – сознался я, – только не ожидал, что ты будешь настолько откровенной.

Марина коротко дернула бровями, не глядя на меня. «Ах, так!» – говорила она взглядом. Мы немного постояли молча.

– Ты торопишься? – спросил я.

– Нет.

– Я собираюсь пообедать. Составишь компанию?

Она удивилась.

– А как же... приговор?

– Мне позвонят, когда присяжные будут готовы, – ответил я. – Они, кстати, тоже люди, и тоже обедают. И кстати, за счет государства. Так что торопиться не будут.

– Понятно.

Маринка подозрительно посмотрела мне в глаза.

– Ты не из вежливости предлагаешь?

– Нет-нет, боже упаси – торопливо ответил я. – Мне, правда, хочется.

Маринка постояла в нерешительности и медленно двинулась впереди меня на выход. Я шел, чуть отстав, в шлейфе знакомых горьких духов. Как я, оказывается, за ней соскучился!

– Куда поедем? – спросил я.

– Все равно.

– Тогда недалеко. Пройдемся, ладно?

Мы пошли пешком вдоль тротуара, заглядывая в витрины. Лето раскрасило город в веселые зеленые цвета, и навстречу нам шли удивительно счастливые улыбающиеся люди. Все начиналось сначала. Как хорошо, что это еще возможно!

Мы нашли маленький уютный ресторанчик и выбрали столик у окна.

– Лучше не здесь, – вдруг сказала Марина и поднялась.

– Ты чего-то боишься? – не понял я и на всякий случай, выглянул на улицу.

– Здесь кондиционер, – коротко ответила она. И напомнила. – Ты быстро простужаешься.

Я растерялся от неожиданной заботы и пошел за Мариной к столу, стоявшему в отдалении от холодного напора воздуха.

Мы уселись, и официантка принесла меню.

– Выбери сам, – попросила Марина, отодвигая папку.

– Хорошо.

Я сделал заказ и официантка, кивнув головой, удалилась. Еще некоторое время мы молчали, рассматривая друг друга.

– Ты похудел.

– Ты тоже.

Марина опустила глаза и принялась постукивать тупым концом ножа по столу.

– А как тебе понравился Сергей?

Я пил воду и чуть не поперхнулся то неожиданности. Торопливо поставил стакан, выхватил платок и приложил его к губам. Осторожно откашлялся и заметил:

– Не думал, что он тебе расскажет...

– Он и не рассказал, – подтвердила Марина. – Ты просто плохо его знаешь. Вера мне сообщила, что приходил незнакомый мужчина, и довольно красочно тебя описала. Ты ей понравился.

– А-а-а...

– Да. И потом, фотографии в моей комнате стояли не так, как обычно.

– А-а-а, – снова протянул я, не зная, что сказать.

Официантка принесла салат с креветками, расставила тарелки и удалилась.

Марина начала ковырять вилкой в своей тарелке.

– Кто он тебе? – спросил я.

Марина положила вилку.

– Извини, – спохватился я, – лучше после обеда...

– Ничего, – тихо ответила она. – Чем скорее, тем лучше. Ты спрашивай, а то мне самой трудно об этом говорить. Сергей мой опекун. Неофициальный.

– Понятно. А почему не оформили опекунство?

– Сергей не женат, – сухо пояснила Марина, глядя в пространство. – Он инвалид с детства. Официальные доходы – кошкины слезы. Ты наши законы знаешь.

Я кивнул, опустил голову и начал ковыряться в креветках. Мне очень хотелось есть, но еще больше хотелось узнать, наконец, всю правду, и я решительно отставил тарелку.

– Как вы познакомились?

– В подъезде.

– Что ты там делала?

Марина тоже отодвинула тарелку и посмотрела мне прямо в глаза. Их выражение стало жестким и недоверчивым, как раньше.

– Я там ночевала.

– Что? – не понял я.

– Ночевала, говорю, в подъезде, – отчетливо повторила Марина.

– Почему? – поразился я. – Убежала из дома? Поссорилась с родителями?

– У меня не было дома и не было родителей, – ответила Марина, почти не понижая голос. Я невольно оглянулся, и она нервно и коротко рассмеялась. – Да ладно! Мне уже все равно. Я была беспризорной.

Я взялся рукой за лоб и оперся локтем на стол.

– Мне было одиннадцать лет, – продолжала Маринка безжалостно. – Только не спрашивай, кто мои родители и где они. Этого я даже Сергею не позволяю.

«Даже»! – полоснуло меня, но я промолчал.

– Сергей меня сначала просто подкармливал. Как собаку или кошку. Выносил бутерброды по вечерам. Он по вечерам гулять выходил, – объяснила Маринка все тем же неестественно ровным голосом и ненадолго замолчала. Я боялся спрашивать, боялся даже дышать. Такого поворота я не ожидал. – Потом я осмелела, стала к нему в квартиру стучаться. Сама. Он, ничего, пускал... Только деньги сначала прятал. Я у него как-то раз двадцать долларов утащила.

Она снова рассмеялась отрывистым истеричным смехом, и я быстро накрыл ее руку своей.

– Если ты будешь меня жалеть, я встану и уйду, – ровно предупредила Марина, и я понял, что она изо всех сил сдерживает слезы. – Я не могу, когда меня жалеют. Лучше пускай ненавидят или считают лживой сукой. Батюшка говорит, есть такой грех. Гордыня. Велел каяться.

Она отвернулась к окну, и я осмелился посмотреть на нее. Сухие, Стеклянные глаза, лихорадочный румянец на щеках... Господи, если бы я только знал это раньше!

– Забавно, да? – вдруг спросила Марина задумчиво. – Раньше мне не приходило в голову себя жалеть. Когда по улице бегала, как собака. А сейчас – обрыдаться готова. С чего, казалось бы? Все есть, и еще немного сверх того...

Я молчал и только гладил ее руку.

– Просто я стала образованным человеком.

Она со злостью рассмеялась.

– Теперь я понимаю: то, что со мной было, это плохо и достойно жалости. А тогда не понимала. И была в сто раз счастливее.

– Как ты закончила школу? – спросил я торопливо, почувствовав, что она на пределе.

– Никак. Я туда не ходила. Сережа нанял репетиторов по основным предметам. Выяснилось, что мне легко дается английский... Нажали на него. А аттестат просто купили перед поступлением в институт.

Она посмотрела на меня и вдруг улыбнулась.

– У меня нет даже самых примитивных знаний по химии, физике, биологии, анатомии... в общем, почти по всем школьным дисциплинам, кроме основных. Русский, литература, история – мои единственные коньки.

– Ничего, – ответил я спокойно. – Я тоже мало что помню из программы. На мой взгляд, ты и без школьных предметов чересчур умная.

– Естественно. Горе оно только от ума и бывает, вспомни Грибоедова... Ладно, не будем отвлекаться. Спрашивай, а то второй раз я не смогу через это пройти.

Но тут появилась официантка и принесла горячую форель, запеченную в гриле под шубой. Я принюхался. Запах был упоительный.

– Давай поедим, – предложил я. Хотел сказать, что заодно и успокоимся, и не сказал. На всякий случай.

Несколько минул мы в молчании поглощали обед. Все было очень вкусным и свежим, а я так соскучился по нормальным человеческим радостям за прошедший месяц, что возвращение даже одной из них воспринимал с энтузиазмом. Все образуется. Нужно только постараться исправить ошибки, которые она... Нет, которые мы вместе понаделали. Разве это трудно?

Немного поковыряв горячее, Маринка отодвинула от себя тарелку и тихо сказала:

– Больше не могу...

– У тебя сужение желудка. Нельзя так к себе относиться... Ладно, все, все, – торопливо поправился я, заметив ее выразительно расширенные глаза. – Но я теперь сам буду следить за твоим здоровьем.

Марина порозовела. По ее лицу пробежала странная судорога.

– Ты меня прощаешь? – спросила она недоверчиво. – Все-все прощаешь?

– Ты про микрофон? – догадался я. Она кивнула, не сводя с меня глаз.

– Знаешь, это, конечно, большое свинство с моей стороны по отношению к приятелю, но мне кажется, что твои шпионские игры я переживу. Вполне переживу. Конечно, в дальнейшем тебе придется развлекаться другим способом.

– Запретишь мне работать? – уточнила она с недоверчивой улыбкой.

– Вот еще! – возмутился я. – У тебя есть профессия, работай, сколько душа пожелает... Или фонд, если хочешь быть деловой женщиной. Конечно, свободного времени у тебя почти не останется, но я постараюсь и это пережить.

– А чего ты не переживешь? – спросила она с любопытством.

– Ты знаешь, – быстро ответил я и уставился в тарелку. Теперь Маринка положила руку на мою ладонь и осторожно сжала ее.

– Кстати, о вашем рэкете. Ты что, совсем на голову плохая? Представляешь, что с вами сделают, если поймают?

– Представляю...

– Это Сергей тебя приобщил?..

– Нет, я сама, сама, – торопливо ответила Марина. – Он всегда был против. Никогда не хотел, чтоб я этим занималась.

– Тогда зачем? – воскликнул я. – У тебя есть образование, профессия, деньги!..

– Ну, деньги мне, предположим, только что достались, а могли и не достаться. Ты не забыл, что я не планировала Вацлава убивать? Так получилось... А деньги зарабатывать было нужно. Я не зарплату имею в виду.

– Зачем тебе столько? – спросил я с любопытством. – Хочешь яхту купить?

– Хочу построить дом там, где остался воздух, – серьезно ответила она. – Отвезти туда Серегу и дать ему спокойно дожить, сколько бог отмерил. Без нервотрепки, без головной боли... Просто рыбу ловить, в садике копаться, с собакой гулять, есть нормальную, не отравленную пищу, общаться только с теми, с кем хочется, а не с теми с кем приходится...

– Понятно, – ответил я. Поскреб подбородок и спросил:

– А я?

– Тебя тогда и в проекте не было, – ответила Марина. – С тобой все закрутилось позже...

Она споткнулась и замолчала.

– Не стесняйся, – подбодрил я. – Я уже догадался, что был частью рабочего плана. Раньше Вацлав был ступенькой к нужным людям, потом дуреха Юлька его грохнула, и вы, чтоб не терять время, наметили меня. А что? В общем, правильно! Масса богатых клиентов, многие из них занимают солидные кресла, и многие меня домой приглашают. Так?

– Так, – прямо ответила Маринка. – Но потом все изменилось.

– Ты поэтому дергалась? – догадался я. – Я тебе слишком нравился, чтобы спокойно меня использовать?

– Представляешь, ужас какой, – непосредственно пожаловалась Маринка. – Что угодно могла предположить, но чтоб такое!..

– Не терзайся, – успокоил я ее. – Мое состояние было не лучше. Ты мне вот что скажи. В аферах с подменой драгоценностей и похищением Симаковского сына ты участвовала?

– Нет, – сразу ответила Марина.

– Но знала о них?

– Знала.

Я еще раз потер рукой лоб.

– Чего ты боишься? – спросила Марина с усмешкой.

– Да уж не за себя! – огрызнулся я раздраженно. – Вот что, голубушка, скажи вашему идейному организатору, что я желаю с ним поговорить.

Марина подняла на меня удивленные глаза.

– Да-да, я имею в виду Романа Петровича. Это же его идеи? Свести тебя с Вацлавом, потом со мной? И журнал с профессиональной техникой я у него на столе видел... В Англии оборудование закупаете? Круто!

Марина все так же смотрела на меня, удивленно приподняв брови. Улыбка, приклеившаяся к губам, выглядела странно в сочетании с холодным выражением глаз.

– В общем, на эту тему я хочу разговаривать с ним. Поняла?

Она медленно кивнула, по-прежнему не опуская глаз. Я немного рассердился.

– Ну, что ты в кому впала? Неужели так трудно догадаться? Вы раньше жили в Медведково, в одном доме с Криштопой. Подозреваю, что именно Роман Петрович раздобыл тебе документы этой утонувшей девочки из Волгограда. Потом, когда из тебя выросла умница и красавица, он свел вас с Вацлавом, уже представляя перспективу на будущее. Но вы с Вацлавом разъехались. И он стал искать другой вариант. Вацлава убили, подвернулся я. И предлог хороший: адвоката наняли для бедной девочки, и парень перспективный, с большой клиентурой... В общем, я на него не сержусь... почти. Но поговорить надо. Скажи ему: жду. Завтра к шести. Ладно?

– Ладно, – пообещала Маринка все с той же странной усмешкой.

– Доедай, – велел я. – Нам скоро возвращаться придется.

– Откуда знаешь?

– Предчувствую.

Но секретарь суда позвонила мне только через полтора часа. За это время мы два раза обошли соседний сквер, съели по мороженому и долго-долго целовались, сидя на скамейке, спрятанной в сиреневых кустах. Если бы я сказал, что все было так же, как раньше, то покривил душой. Но откровенный разговор, как теплый июньский дождь, омыл душу и дал нам силы попытаться еще раз.

Я проснулся на следующий день с радостным ощущением школьника в первый день каникул. Остаток вчерашнего дня неожиданностей не принес, и присяжные, фактически единогласно, признали убийство непредумышленным и совершенным в состоянии аффекта. Юлька получила три года в колонии общего режима, но, кажется, была не очень довольна приговором. Наверное, надеялась на то, что сказка станет былью, и ее освободят из-под стражи прямо в зале суда. Глупая девочка. Пережить такое, и не понять, что чудес не бывает!

Но даже мысли о Юле не портили моего хорошего настроения. «Свободен, свободен! – пело внутри. – Никаких дел. Никаких обязанностей. Никаких проблем». «Ну, почти никаких», – поправил я себя.

Сегодня у Маринки встреча с покупателем фонда, и если они договорятся, то я прослежу за оформлением сделки. А после этого мы берем билет куда-нибудь в солнечную Кордову, и – прощай Москва. Поедем, конечно, втроем. Я, Маруська и Сергей Леонидович, куда ж теперь без него! Я досадливо крякнул, но раздражение было напускным. Я радовался, что вошел в теневую часть Маринкиной жизни, прежде закрытую для посторонних. Трудный вчерашний разговор странным образом связал и сблизил нас.

«Конечно, игры кончились», – рассуждал я с неудовольствием. Не хватало, чтобы ей голову оторвали или упекли за решетку лет на восемь! Сейчас меня беспокоило только одно: как замести следы. И решить этот вопрос я мог, только поговорив с Криштопой.

Я поднялся с постели, пошел на кухню и обнаружил на столе записку, оставленную Маринкой. Содержание было очень личным, я бы даже сказал, интимным, поэтому воздержусь от пересказа. Жаль, что я снова проспал ее уход. Вчерашний день стоил мне стольких нервов, что я не просто заснул, а впал в кому на целых десять часов. Но сейчас чувствовал себя прекрасно.

Зазвонил телефон и я снял трубку.

– Проснулся? – спросила Маруська.

– Ага. Ты позавтракала?

– Да. Слушай, сейчас я еду к Сергею, подменю Веру до вечера, а в шесть у меня встреча с покупателем.

– Передавай ему привет, – сказал я. – В смысле, Сергею, а не покупателю...

– Передам.

– Спроси, можно ли мне его навестить.

– Спрошу. Хотя я уверена, что он будет рад тебя видеть.

«А я не уверен», – подумал я, но не стал ее разочаровывать. Его неприятие моей персоны было совершенно естественной родительской ревностью, но я надеялся, что мы сможем преодолеть эти трудности. Хотя бы ради Маринки. Ведь мы оба любили ее, каждый по-своему.

Наверное, если у меня родится дочь, я точно так же буду ревновать ее к постороннему мужчине, который однажды войдет в ее жизнь. И точно так же буду с тихим злорадством отмечать несовершенства его характера. Как вы там про меня сказали, Сергей Леонидович? «Слишком нетерпимый человек»?.. Не дождетесь!

– Ты не забыл, что тебя пригласили на свадьбу? – напомнила Маруська.

– Не забыл, – с досадой ответил я.

– Мужайся, Хоботов, – насмешливо посоветовала она и громко фыркнула.

– Не остри. Все остается по-прежнему. Я жду Романа Петровича в шесть у себя дома. Передашь?

– Конечно, – ответила Маринка очень хладнокровно.

– Тогда до вечера.

– До вечера.

Ну, насчет Хоботова она, конечно, загнула. Мне до этого персонажа далеко, да и Алла не дотянется до Маргариты Павловны... Тем не менее, моя бывшая пожелала продемонстрировать всему свету, что мы с ней друзья, несмотря на развод, и выбрала для этого день своего бракосочетания.

Присутствовать на церемонии в загсе я решительно отказался: удручающая процедура. Но от приглашения на последующий банкет отвертеться не удалось. И все ради того, чтобы какая-нибудь Аленина подружка, выпив и не закусив, прошептала на ухо соседке:

– Высокие, высокие отношения!..

Дэн позвонил мне сразу после Маринки.

– Пап, ты собираешься? – спросил он встревоженным голосом.

– Не волнуйся, – успокоил я сына. – Все там будем.

Он сдавленно фыркнул:

– Без меня....

– Не зарекайся. Ты где?

– Мы с Машкой едем за матерью, – ответил сын. – Она, кстати, уже звонила, спрашивала о тебе. Просила напомнить, чтоб ты приехал в ресторан пораньше и проверил, все ли там готово.

– Я все прекрасно помню. Сейчас позавтракаю и буду собираться. Кстати, чтоб не было обид. В шесть у меня деловая встреча, так что я посижу пару часиков для приличия и уеду. Надеюсь, мать не обидится.

– Как сказать... Я лучше не буду ее предупреждать, а то у нее настроение испортится.

– Ладно. Маше привет.

– Спасибо. Тебе тоже.

Свадебный банкет должен состояться в ресторане, где работали дети. К своему стыду, я так ни разу и не выбрался туда, чтоб посмотреть на арену их трудовых подвигов. От своей нечистой совести я отбивался тем, что за меня эту обязанность исполнили родители Маши и подробно обрисовали все в деталях по телефону. Но, как говорится, лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать. Вот сегодня и взгляну.

Я достал из сейфа тысячу долларов и положил деньги в длинный конверт с поздравительной открыткой. Покупать подарок, не зная, чего хочет моя бывшая, я не стал. Помню по опыту, что Алене никогда не нравились мои подарки. Поэтому я решил поступить практично: подарить ей деньги, и пускай она сама ими распорядится.

Я неторопливо позавтракал, наслаждаясь бездельем, побродил по квартире, размышляя, нужны ли будут дополнительные шкафы для Маринкиных вещей, не пришел ни к какому выводу и вернулся в спальню. Убрал постель, влез под душ и привел себя в порядок.

Сегодня я познакомлюсь с новым мужем моей бывшей жены. Ситуация, конечно, немного анекдотичная, но, как любит говорить Алена: «Мы же современные люди».

Я не испытывал ревности, боже сохрани! Если этот мужчина сможет дать Алене то, чего не дал я – буду только счастлив. Каждый человек имеет право на любовь, и никто не может его лишать этого права. Надеюсь, что вторая попытка окажется результативней, чем первая.

Машины родители тоже приглашены. Мы с ними стали называть друг друга по именам и перешли на «ты». Никакой неловкости, общаясь с ними, я не чувствовал: это были люди, которые мне искренне нравились.

Дэн с Машей прожили месяц без особых потрясений. К нашему общему удивлению, они ни разу не попросили денег и, насколько нам было известно, ни разу не поссорились. То есть, возможно, мы не все знали, но такая сдержанность, на мой взгляд, делала честь нашим детям. Они старались разобраться в собственной жизни, не апеллируя к помощи родителей, и правильно делали.

Я неторопливо оделся, и уже совсем было собрался выходить, когда затрезвонил городской телефон. Я вернулся к журнальному столику и поднял трубку.

– Да?

– Кит, привет...

На минуту я задохнулся, но сразу взял себя в руки и ответил почти непринужденно:

– Привет, Сим.

– Как дела? – спросил приятель.

– Нормально. А у тебя?

– И у меня.

Мы снова помолчали. Беспокойство жгло меня изнутри раскаленным железом. Я понимал, что Симка звонит не просто так, и боялся спрашивать о причине звонка. Поэтому попытался увести разговор в сторону.

– Ты извини, я долго не могу говорить. Алена сегодня замуж выходит, меня бросили на хозяйство. Должен поехать и проверить, как накрыли на стол.

– Алла... выходит... замуж? – медленно удивился приятель. И через небольшую паузу спросил:

– А... ты? Не собираешься жениться?

– Собираюсь, – коротко ответил я. Но в одном этом слове была масса всяческих предупреждений и запретов.

– Понятно, – ответил Симка. – Что я говорил? Появляется женщина, и дружба заканчивается...

Я молчал. Интересно, этим он дает мне понять, что все знает, или просто философствует? Я стиснул челюсти, чтобы не брякнуть ничего лишнего.

– Поэтому я и не женюсь.

– Ты не женишься потому, что законсервировался на уровне двенадцатилетнего мальчика, – назидательно сказал я.

– Кит, Кит, – укоризненно заметил мой приятель, – это не твои слова...

– Почему?

– Потому, что они пахнут духами, – ответил Симка, посмеиваясь. – Я что хотел сказать... Я всегда буду рад тебя видеть.

Мне показалось, или он действительно слегка подчеркнул слово «тебя»? Если так, то он все знает. И дает мне понять, что ответных действий не будет, но дама попадает в список персон нон грата.

– Спасибо, – ответил я, решив ничего не выяснять. – А как Сенька поживает?

– Сенька в депрессии, – ответил приятель. – Эрик растворился на просторах нашей необъятной Родины после того, как я последовал твоему совету. Я тебе что-нибудь должен?

– Мы в расчете, – быстро сказал я. Симка не удивился. Он тоже все понял.

– Хорошо.

Еще немного помолчал и спросил:

– Ты запомнил, что я сказал?

– Я запомнил, Сим.

И он, не прощаясь, положил трубку, оставив меня наедине с бессильной грустью. Кажется, я потерял сразу двух старых приятелей. Не буду думать об этом сегодня. Подумаю об этом завтра.

Ресторан «Золотой якорь» оказался не очень большим, но стильным заведением, оформленным в духе названия. Во всю стену с одной стороны был вмонтирован гигантский аквариум с тропическими рыбами и замысловатыми морскими раковинами, а прямо перед входом стоял на песке огромный, сияющий позолотой якорь. Такие же маленькие золотые якоря были вышиты на столовых салфетках, скатертях и украшали кокетливые пилотки официанток. Если посетитель, делая заказ, тратил больше трехсот долларов, то ему от имени дирекции презентовали сувенир: маленькую золотую булавку для галстука, сделанную в виде все того же якоря.

Я вошел в помещение и осмотрелся. Столы мы решили не сдвигать в одну бесконечную тоскливую прямую, а оставить все так, как есть. Народу ожидалось немного, человек тридцать, и каждый должен был решить сам, с кем ему сидеть. Столы уже накрыли белыми хрустящими скатертями, и Машина мама осторожно расставляла посредине маленькие вазы с цветами. Увидела меня и улыбнулась.

– Привет, Никита!

– Привет, – ответил я и огляделся.

– Где Паша?

– Он на кухне, – проинформировала моя потенциальная родственница. – Это его любимое место.

– Ну и слава богу, – с облегчением ответил я. – А то я ничего в ресторанной стряпне не смыслю.

– Ты не переживай, – посоветовала Наташа. – Все почти готово. Торты украшают, а салаты начнут заправлять через несколько минут. Холодные закуски прямо сейчас подадут, наверняка люди голодные приедут.

– Спасибо вам с Пашей, – сказал я благодарно. – Вообще-то, это была моя обязанность, но я сам не справился бы.

Наташа снова улыбнулась и отошла. Я сел за столик, достал сигареты и посмотрел на часы. Народ начнет собираться через полчаса. Интересно, опоздают новобрачные или приедут вовремя?

Новобрачные опоздали, но не намного. Собравшиеся гости чинно сидели за накрытыми столиками и озирали угощение. Когда Алена с новоиспеченным мужем наконец вошла в зал, раздался такой взрыв радости, что я понял: Наташа была права. Люди пришли голодные.

Дэн помахал мне издали, и я приветственно поднял ладонь. Алена быстро повернула голову в мою сторону, сказала что-то своему мужу и подошла ко мне. Я встал и протянул ей конверт с поздравлениями и деньгами:

– Желаю счастья!

– Спасибо! – ответила Алена. Глаза ее сияли.

– Познакомься, это Вадим.

Новый муж протянул мне руку. Господи, да он моложе Алены! Ничего себе, номер!

– Поздравляю, – неловко пробормотал я, пожимая протянутую мне руку.

– Спасибо, – ответил тот. Похоже, он чувствовал себя не лучше.

– Ты иди на наше место, – распорядилась Алена. – Мне нужно сказать Никите несколько слов.

Тот послушно развернулся и направился к столику, украшенному фигурками жениха и невесты. Алена присела за мой стол и открыла конверт.

– Ого! Сколько тут? – спросила она насмешливо.

– Тысяча, – ответил я. – Извини, не знаю, что ты хотела бы купить. Выбери сама.

– Выберу, – пообещала она. Повернула голову, отыскала глазами Вадима и послала ему воздушный поцелуй.

– Как он тебе?

– Приятный молодой человек, – ответил я. Что еще я мог сказать?

– Да. И он меня любит.

– Очень рад за тебя.

Алена немного посверлила меня взглядом.

– Говорят, ты тоже жениться собрался? – спросила она небрежно.

– Ну, Дэн, ну, поросенок, – пробормотал я. – Вообще язык за зубами не держится!

– Дэн не при чем. Не забывай, что мой муж – юрист, а в вашем кругу все друг друга знают. Это он мне сказал.

– А-а-а...

– Говорят, она молодая вдова...

– Угу.

– И богатая при этом...

– И красивая, – закончил я. Алла фыркнула.

– Жаль, что ты пришел один. Хотелось бы посмотреть на такой коктейль дамских достоинств.

Я промолчал. Не знаю, почему Алене взбрело в голову обсуждать мою личную жизнь, но ничего хорошего я от таких обсуждений не ожидал.

– Пригласишь на свадьбу? – спросила Алла

– Обязательно, – пообещал я.

– Я почему об этом заговорила...

Алена немного подумала, подбирая слова.

– Надеюсь, Дэн не пострадает от... от изменений в твоей личной жизни...

– То есть материально? – догадался я. И заверил:

– Не пострадает. Наследства я его не лишу, если ты об этом.

– Хорошо. Ты же знаешь, у меня почти ничего нет.

Алена поднялась со стула и протянула мне руку:

– Желаю тебе удачи.

Я почтительно приложился к ее руке и сказал:

– Ты выглядишь просто сногсшибательно!

– Где уж мне! – фыркнула Алла. – После молодой и богатой...

Но сказала это без обычной раздраженной интонации. Кстати, я не покривил душой, сделав ей комплимент. Алла не просто хорошо выглядела, помолодев лет на пять, благодаря хорошему косметологу и визажисту, но была очень умно одета. Мало кому хватает такта, выходя замуж в сорок лет, одеваться скромно и неброско. Алене хватило.

На ней был потрясающий костюм цвета кофе с молоком, красиво оттенявший золотистый загар. Видимо, Алена старательно посещала солярий. На голове – легкая широкополая шляпа, из украшений только золотая брошь в форме небольшого букета. И конечно, обручальное кольцо.

– Никита, можно мы с вами сядем? – шепотом спросила Наташа, и я оглянулся, оторвав взгляд от уходящей Аллы.

– Конечно! Буду рад!

– А то мы здесь никого не знаем, – объяснил Паша, возникая из-за спины жены. Мы поздоровались. Я уже давно заметил, что они говорят, дополняя друг друга. Наверное, такая привычка дается годами понимания и взаимного уважения.

– Честно говоря, я тоже, – ответил я, встал и отодвинул стул, помогая Наташе сесть.

Она села, оглядела зал и мечтательно сказала:

– Дай бог, не последнее семейное торжество.

– А что? – заинтересовался я, отставив салат в сторону, – Маша что-то сказала по этому поводу?

Супруги удивленно переглянулись.

– Она не про детей, – неловко объяснил Паша. – Она про тебя...

– Господи! – сказал я и засмеялся. – Есть хоть один человек, который не в курсе моих личных планов?

– Извини, Никита, – поспешно сказала Наташа. – Мы не думали...

– Самое смешное то, что я сам не думал, – искренне ответил я. – То есть это вполне реальный вариант, но мы его пока не обговаривали. Ты мне лучше скажи, что тебе положить?

И торжество понеслось, набирая обороты.

Через три часа я незаметно поднялся и, прячась за спинами танцующих, покинул ресторан. Время подпирало, доехать до дома в час пик не так-то просто.

Дорога отняла у меня больше времени, чем я предполагал. Подъехав к дому, я быстро выпрыгнул из машины и окинул взглядом двор.

И успокоился.

Хоть я опоздал почти на двадцать минут, знакомый «Фольксваген» терпеливо дежурил возле дома. Внутри машины никого не было, и я осмотрелся вокруг.

Никого.

Я пожал плечами. Наверное, Криштопа устал сидеть в салоне и вышел размять ноги. В конце концов, телефон у него есть, сообразит позвонить.

Я поднялся на свой этаж, достал ключи и вдруг замер, глядя на приоткрытую створку двери. Медленно, как во сне, толкнул ее от себя, и она распахнулась со скрипучим зловещим звуком, который так любил использовать в своих фильмах Хичкок.

– Роман Петрович! – позвал я.

Тишина.

Я вытер лоб, моментально покрывшийся потом, и оглянулся. Как это понимать?

«Не входи», – шепнул внутренний голос, и я постоял, прислушиваясь к его доводам.

Если я не войду, это будет означать, что я не доверяю женщине, которую люблю. Это будет означать, что я способен заподозрить ее в любом предательстве. Это будет означать, что такие мысли будут возвращаться ко мне всегда. Это будет означать, что я не способен простить и поверить. Это будет означать, что у нас с Маринкой ничего не получится.

Я решительно шагнул в прихожую и нащупал выключатель. Если Маринка предала или снова обманула, пускай меня лучше убьют. Потому что жить после этого я больше не захочу.

Я нажал на клавишу выключателя, и комната озарилась ярким верхним светом. Не разуваясь, я вышел на середину комнаты и оглянулся.

На диване, удобно устроившись, сидел человек. Но совсем не тот, которого я ожидал увидеть. Догадка пронеслась в голове со скоростью крылатой ракеты. И выронив из рук ключи, я машинально сказал с прежними почтительными интонациями.

– Здравствуйте, Ольга Дмитриевна!

– Здравствуй, Никита, – ответила она так мягко, словно пришла ко мне в гости на чашку чая.

Я принес из кухни стул, поставил напротив гостьи, спинкой вперед, и уселся, как в седло. Приложил руку ко лбу и сказал:

– Господи!

– Извини, что вошла без тебя, – спокойно сказала жена моего педагога. – Марина дала мне ключи. Мне не хотелось, чтобы меня видели на улице. В соседнем доме живут наши знакомые.

– Ничего, – тупо сказал я и почесал нос. – Странно, что вы вообще пришли...

– А что мне оставалось делать? – с улыбкой спросила она. – Если бы я не явилась, ты бы пришел к Роману и начал выяснять отношения.

– Он ничего не знает? – изумился я.

Ольга Дмитриевна посмотрела на меня с высокомерным изумлением и усмехнулась, ничего не ответив.

– Ничего себе, – сказал я и побарабанил пальцами по спинке стула. Просто какой-то бабий заговор...

– Хочешь чаю? – спросила Ольга Дмитриевна. – Я тут выпила чашечку, пока тебя дожидалась.

– Не откажусь, – ответил я с иронией. Да, чего-чего, а самообладания ей не занимать.

Ольга Дмитриевна легко поднялась с глубокого мягкого дивана и направилась в кухонный отсек. Я пошел за ней и остановился по другую сторону барной стойки. Прислонился спиной к боковой стене, скрестил на груди руки и стал наблюдать за ее изящными движениями.

– Ты спрашивай, Никита, – предложила Ольга Дмитриевна, наливая в чайник дистиллированную воду. – У меня не так много времени.

– Когда все началось? – спросил я.

– Точнее говоря, с чего началось, – поправила меня она. – С Ромочкиной болезни. Ты знаешь, что у него больное сердце?

– Знаю.

– Но ты не знаешь, что семь лет назад ему сделали шунтирование.

– Да? – поразился я.

Ольга Дмитриевна поставила чайник на место и включила его. Привстала на носочки, дотянулась до верхней полки и достала две чашки из моего любимого сервиза. Покрутила одну в руках и задумчиво сказала:

– Мне Маринка его описывала. Действительно, очень красиво. У тебя прекрасный вкус, Никита.

– Благодарю. Вы говорили об операции. Все прошло успешно?

Она осторожно поставила чашки на стол и придвинула одну в мою сторону.

– Еще бы! Все-таки восемь тысяч долларов заплатили...

– Ого!

Я принес стул и поставил его возле стойки. Со своей стороны.

– Конфеты в соседнем шкафчике. Да, вот там. Дотянетесь?

– Дотянусь, – ответила Ольга Дмитриевна и достала зефир в шоколаде. Открыла коробку и поставила на стол.

– Тебя пакетик устроит?

– Устроит, – ответил я. – Я к ним пристрастился в последнее время.

– Да ты садись, – разрешила Ольга Дмитриевна, – стоишь, как школьник.

– У вас были такие деньги? – спросил я, присаживаясь на край стула.

– В том-то и дело, что не было. То есть была какая-то смешная сумма, даже говорить о ней не стоит...

– Почему же вы не обратились к нам? – почти закричал я. – Ко мне, наконец?! Неужели я бы не помог своему педагогу?!

Ольга Дмитриевна высоко подняла брови, и я умолк.

– Чтобы Роман брал в долг? – жестко сказала она. – Да еще у своих учеников?!

Я хлопнул кулаком по колену и отвернулся. Действительно, представить Криштопу в такой ситуации я просто не мог.

– Как вы нашли деньги? – спросил я уже тише. – Вы же не могли... все наладить за короткое время?..

– Мы продали квартиру, – ответила Ольга Дмитриевна. Бросила пакетики в чашки и залила их кипятком.

– Как это?

– Очень просто. Продали одну квартиру и купили другую. Понимаешь, можно было поискать вариант обмена большей площади на меньшую с доплатой, но времени уже не оставалось. Деньги нужны были срочно. Так и выкрутились.

– И где вы жили? – спросил я онемевшими губами. Гостья посмотрела на меня удивленными глазами.

– А ты не догадываешься?

– У Маринки... То есть...

– Да, у Сергея с Мариной. Они тогда уже переехали в Чертаново. Видишь ли, у Сережи начались неприятности из-за Марины. Люди устроены так, что подозревают в человеке самые худшие склонности и побуждения.

– Я понял, – угрюмо сказал я. Разговоров о педофилии я больше не вынесу.

– Да. И они переехали. До этого Рома сделал доброе дело: достал девочке документы. Вот я и решилась позвонить им и попросить о помощи. Не отказали. Так что, я прожила у них все то время, что Роман находился в больнице, а находился он там довольно долго... Заодно подыскала квартиру, которую мы могли купить на оставшиеся деньги. Не буду вдаваться в подробности. Квартира была ужасной.

Ольга Дмитриевна сделала бесшумный глоток.

– Тогда вам и пришла в голову идея создать с Сергеем общий бизнес?

Ольга Дмитриевна слегка пожала плечами, как бы сожалея о моей глупости.

– Да что ты! Сергей тогда уже был при деле! Он же профессиональный хакер!

– А-а-а, – протянул я.

– Да. А мне в голову пришло совсем другое.

Я закивал головой, поворачивая чашку то в одну, то в другую сторону. Почему-то я стеснялся смотреть на нее сейчас.

– Вы решили организовать свой выездной бордель.

– Да, – невозмутимо согласилась гостья. – Знаешь, когда? Когда я увидела на Тверской девочку, не поступившую к нам в том году.

– Ясно.

– Я подумала, почему нет? По крайней мере, я не стану их обманывать, подставлять и обворовывать.

– А Марина? – спросил я с душевным трепетом, хотя запрещал себе этот вопрос. Но собеседница сделала досадливый жест.

– Ты просто на этом помешался. Не знаю, что ей пришлось пережить до того, как она попала к Сергею. И не хочу знать, честно говоря. Подозреваю, что это знание не для слабонервных. Но потом ей не было никакой необходимости зарабатывать деньги таким образом.

– А каким? – спросил я в лоб.

Ольга Дмитриевна терпеливо вздохнула.

– Ну, хорошо. Не буду вдаваться в организационные подробности, но дело я поставила. Меня девочки в лицо не знали, естественно, у меня была помощница. Сначала доходы меня вполне устраивали. Еще бы, с голодухи и не такому обрадуешься! Потом захотелось не денег, нет...

Она опустила голову и поискала слова.

– Как это назвать... Полета фантазии, что ли... Нет! Игры ума.

Она вслушалась в словосочетание и удовлетворенно кивнула головой.

– Да, правильно. Захотелось немного игры ума. Как шахматисту.

– Вот это да, – сказал я деревянным голосом. А что еще я мог сказать?

– Тогда я стала фантазировать. Придумывать всякие комбинации. Сначала в уме, а потом....

Она легко рассмеялась, откинувшись на стуле.

– Не буду рассказывать. Ты не поймешь. В общем, тебя интересует только то, что связано с твоей драгоценной Мариной?

– Ее зовут Марина?

– Она на этом настаивала, – с усмешкой сказала Ольга Дмитриевна, рассматривая мои глаза. – Ромочка был вынужден забраковать несколько вариантов паспортов, потому что она не хотела другого имени. Почему-то для нее это очень важно.

– Почему вы решили познакомить их с Вацлавом?

– Это было спонтанной идеей. Понимаешь, мы тогда уже купили приличную квартиру по соседству с ним, и я несколько раз подсовывала ему девчонок.

– Драгоценности у мебельной дамы сперла одна из них?

– Да. Проблема в том, что мне был нужен человек, способный его контролировать постоянно. А ни одна из моих вертушек это сделать не смогла. Тогда мне пришла в голову Марина. Не сверкай глазами, Никита! – властно сказала она. – Марина хотела этого не меньше меня. Хотела денег, быстрых и больших, хотела независимости, хотела неба в алмазах...

– А вы ее просто вывели на нужную дорогу, – подсказал я, стараясь говорить спокойно. От злости у меня закололо в виске.

– Да. Я попросила Вацлава кое-что передать моей знакомой девушке, которая стажируется в Лондоне. Он как раз должен был туда ехать. Так они и познакомились. И, надо сказать, Марина его смогла себе подчинить. На какое-то время.

– А почему разъехались? – спросил я.

– Терпения не хватило у твоей драгоценной, – презрительно сказала гостья. – Бабы ее раздражали, видите ли! Так и не научилась отделять дело от своих рефлексов. Вот и с тобой...

Она запнулась и махнула рукой.

– Думаю, на нее произвело неизгладимое впечатление то, что ты рано остался без родителей.

– Да, – согласился я. – Мы, калеки, тянемся друг к другу.

– Да ладно, – небрежно ответила собеседница. – Какие вы калеки?..

– А Роман Петрович? – спросил я, не слушая ее. – Как вы ему объяснили внезапный рост своего благосостояния?

– У меня тетка в Бельгии умерла, – коротко ответила Ольга Дмитриевна.

– И много оставила, – догадался я.

– Ромочка думает, что много. На самом деле – янтарный гарнитур, золотой браслет и семейные фотографии. Дорога дороже обошлась. Но я все равно обрадовалась. Сказала Ромочке, что тетя оставила мне наличные деньги, чтобы уйти от налогов, и мы вместе решили купить какой-нибудь ресторанчик для их отмывания.

– Роман Петрович согласился? – удивился я.

– Если бы ты знал, чего мне это стоило! Остановило его только одно: я сказала, что деньги из Бельгии вывезла незаконно, и если мы их сейчас продекларируем, то меня могут просто посадить. Он юрист, поэтому хорошо все понимал.

– И, чтобы вы окончательно остались в стороне, предложил купить ресторан на его, а не на ваше имя?

Она просто кивнула. Действительно, что сказать? В этом весь Роман Петрович! Уверен, что название ресторана придумал он сам. Красивая сказка для красивой женщины.

– Симаков-младший попался на вашу удочку? – спросил я.

– Конечно, на нашу, – без колебаний ответила она. – Кстати, все девчонки, благодаря которым я получала солидные деньги, в накладе не оставались. Вот и эта девочка получила столько денег, что смогла спокойно уехать в свой Крыжополь и открыть собственное дело. И про Москву вспоминает только в ночных кошмарах. Как и та, которая подменила драгоценности.

– Это вы к тому, что все концы глубоко под водой? – догадался я.

– К тому самому. Ты ведь за Маринку боишься?

– За кого же еще? – ответил я невежливо.

– Можешь успокоиться, – велела мне гостья. – В таких делах она не участвовала. У нее, как у человека более интеллектуального, были другие задачи. Можно сказать, что работала она с Сергеем, а не со мной.

– Как это? – не понял я.

– Понимаешь, как-то раз мне пришла в голову хорошая идея: объединить наш бизнес. Сергей занимался хакерством и имел определенных заказчиков в этой области. Я подумала: а что, если девчонки, попадая с Вацлавом в дома респектабельных чиновников, будут оставлять там микрофон? Спрос на такую информацию есть всегда! Правда, Вацлав девчонок менял через день, но все равно это были мои девчонки. Сергею идея понравилась.

– Хорошо заработали? – спросил я злобно.

– Столько тебе и не снилось, – ответила Ольга Дмитриевна, смеясь.

Я взялся за сердце.

– Вы представляете, что с вами сделали бы, если б поймали?

– Как ты любишь сослагательное наклонение и неопределенные формы глаголов, – укорила гостья. – Не поймали же! И, если бы не твоя дурочка, мы бы и сейчас... Фу ты, господи, заговорила прямо, как ты... «Если бы...» Ненавижу этот оборот!

– Все прекращается, – сказал я твердо. – Все ваши игры. Вы на пенсии. Понятно?

– Ты, Никита, бываешь удивительно глуп, – нетерпеливо сказала Ольга Дмитриевна, и я невольно икнул. – Все кончилось задолго до того, как ты об этом узнал. Умерло и похоронено. И я спрашиваю тебя: намерен ли ты сообщить обо всем моему мужу? Если да, то я попрошу у тебя дать мне один день. Я сама расскажу ему все. В том числе, и про наш альянс с Мариной и Сергеем. Ну?..

Я задумался. Решение я принял сразу, но меня интересовал только один вопрос.

– Почему вы с Мариной так не любите друг друга? – спросил я. – Что между вами произошло?

Она пожала плечами.

– Абсолютно ничего. Просто я презираю людей, не способных держать под контролем свои эмоции. А она, очевидно, презирает людей, способных это делать.

– Но вы же любите Романа Петровича?

– Конечно! Все, что я делала, я делала только ради него.

Она минуту помолчала и лукаво добавила:

– Сначала...

– А потом вам захотелось игры ума.

– Да.

– Как шахматисту.

– Это называется эллипс, – объяснила Ольга Дмитриевна. – Когда разговор возвращается к тому, с чего начался.

– Тогда прекратим его, – сказал я, вставая. – Я ничего не собираюсь сообщать Роману Петровичу. И вам не советую. Впрочем, решайте сами.

– Это очень благородно с твоей стороны, – мягко сказала моя гостья.

– Более того. Я очень прошу вас обращаться ко мне за помощью, если она потребуется. Вы меня понимаете?

– То есть, ты переживаешь за Маринкину безопасность?

– Только за нее, – согласился я.

– Она тебя не заслуживает, – с улыбкой сказала Ольга Дмитриевна.

– Это не вам решать, – ответил я и тоже улыбнулся.

– Насчет ее безопасности можешь не переживать. Самое страшное позади. Юлька могла сломаться и потащить за собой всех нас. Но ты оказался на высоте и вытянул ее почти сухой из воды. Так что теперь все в порядке.

Я похолодел. Действительно, как я не подумал об этом раньше! Юлька знала очень многое, раз ее подсунули Вацлаву. И она, действительно, могла кое-что рассказать. Пускай не все, но одна ниточка неизбежно потянула бы за собой другую. Так, завтра же съезжу в тюрьму и пообещаю ей условно досрочное освобождение. Каким образом? Черт, да просто куплю его, и все! И дам ей деньги на собственную квартиру! Пускай отца туда заберет, если захочет. Кстати, о деньгах...

– Залоговую сумму за Юльку дали вы?

– Конечно! – ответила она сразу. – Представляешь, как мне было обидно, когда в суде Маринка гарцевала вся такая благородная? Хорошо, что я умею отделять дело от рефлексов. Кстати, оплатить работу адвоката тоже обещала я. Сколько я тебе должна?

– Считайте, что вы со мной расплатились откровенностью. Зачем вы отправили к Юльке в тюрьму Романа Петровича?

– Он тебе не сказал? – удивилась гостья. – Затем, чтобы он предложил Юле пожить у нас. Ромочка счел мою идею очень благородной, и, в общем, не ошибся. Мне нужно было, подумать, как ее вытащить. Если бы не придумала, то просто дала бы ей денег, купила новые документы и отправила куда-нибудь подальше. В Чехию, например. Я предлагала такой вариант, но она побоялась, она вообще жуткая трусиха. Марина ей с самого начала предложила смыться, но та билась в истерике над трупом Вацлава и неспособна была соображать... Сейчас я считаю, что все к лучшему. С ее куриными мозгами она бы не смогла долго прятаться. И потом, Юля тебе верила. Да и мне твоя идея очень понравилась, когда она мне ее обрисовала.

– Так что бежать необходимости не возникло.

– Благодаря тебе – нет. Ты отлично поработал.

– Ну, мне тоже помог случай, – признался я смущенно. – Я ведь не знал, что у Юлькиного отца взыграет родительское сердце, и он прибежит в суд с заявлением. Думаю, что это и был решающий довод в ее пользу.

– Не знал? – переспросила Ольга Дмитриевна, и глаза ее удивленно расширились. – А я полагала, что это твой ход. Юлька ведь сама не знала, что Надя ей не мать, а мачеха...

– Вы меня переоценили.

– Да, – согласилась она, вставая. – Вы будете прекрасной парой.

– Мы постараемся.

Она прошла через комнату своей удивительной танцующей походкой и остановилась у дверей.

– Кто бы мог подумать, что все так получится? – задумчиво произнесла она. И добавила:

– Что ж, вот вы и нашли друг друга. Желаю удачи.

– Привет Роману Петровичу, – отозвался я, не в силах ответить ей тем же.

– Я скажу, что мы случайно встретились на улице, – предупредила гостья.

– Хорошо.

– Чуть не забыла!

Ольга Дмитриевна достала из кармана ветровки ключи и протянула их мне. Потом поправила волосы, рассеянно глядя в зеркало, улыбнулась мне на прощание и навсегда ушла из моей жизни. Точнее говоря, из нашей жизни.

Зазвонил телефон.

– Это я, – сказала Маруська. – Вы поговорили?

– Немедленно домой! – велел я. – Ты где?

– Я внизу, во дворе сижу. Просто не хотела вам мешать. Ты на меня злишься?

– Знаешь, – медленно сказал я, удивляясь сам себе, – пожалуй, что нет. Но теперь перед походом в гости я буду обыскивать тебя так, как женщин обыскивают при поступлении в тюрьму.

Маруська расхохоталась.

– Как это? – спросила она сквозь смех.

– Потом увидишь, – пообещал я. И добавил:

– Тебе понравится.