Мама, это ты?

Мама, это ты?

Fjolia (Анна Соломахина)

Глава 1. Полина

Я шла по улицам столицы и не могла сдержать улыбки. Полчаса назад меня приняли на работу в один из самых респектабельных домов города! С ума сойти! Я теперь буду жить в центре Невограда и трудиться на главу департамента культурного наследия нашей страны.

Глава, кстати, несмотря на излишнюю серьёзность и даже сумрачность, оказался вполне приятным мужчиной. Особенно когда озвучил размер моего оклада, а также условия премирования. Список обязанностей тоже выглядел внушительно, но не казался чем-то из ряда вон.

Его даже не смутила моя провинциальность, которая в предыдущем доме, куда я пыталась устроиться, оказалась чуть ли не главным грехом. Ударение я неправильно поставила в паре слов (причём я знала, что можно и так, и так, но у госпожи Таракановой были свои представления о грамматике) и вместо «кофей» «кофе» сказала.

Правда, откуда я знала, что именно «кофе» звучит правильно, потому что так его называют там, где он произрастает, я, хоть убей, не помнила. Помнила только, что грамоте училась в монастырской школе, где после занятий по счёту, письму и чтению мы, сироты, жившие там же шли, помогать по хозяйству.

Монастырь – он большой, работы много, ибо территория приличная: там и кустарники с деревьями, и грядки, и скотный двор. Курятник с двадцатью несушками и парой петухов, вечно конкурировавших за внимание куриц. Десяток коз, как дойных, так и пуховых, и целых три коровы. Бычки опять же, ездовые лошади, кролики и ватага гусей.

В общем, учили нас там всему, в том числе и послушанию. Правда, с последним у меня не особо ладилось, но я тщательно маскировалась. Особенно помогали глазки в пол. Правда, у госпожи Таракановой они не помогли, потому что туфли у меня не по последней моде, а блузка с юбкой и вовсе пятилетней давности…

Чушь собачья, учитывая, что униформу выдают хозяева, а много говорить я ни с кем из высокородных, по сути, не обязана. Я же не компаньонка и не секретарь, даже не гувернантка. Обычная горничная: постель заправить, полы помыть, пыль вытереть, разбросанные вещи подобрать. Да я даже не претендовала на то, чтобы обслуживать хозяйку или её дочерей! Хотя умела и платье подготовить, и причёску красивую сделать, и прочее, и прочее.

Но мало ли, вдруг мои навыки недостаточны для столицы? Поэтому в камеристки я даже не напрашивалась. Собиралась в процессе посмотреть, что да как, по возможности подучиться, а там уже…

В этом доме хозяйки не было. Решение о включении меня в штат принимал мужчина, а ему оказалось без разницы, что моё платье не модного нынче цвета. Он и сам не сказать, чтобы следовал моде. Одежда его была пошита из добротного, тёмного сукна, прекрасно сидела на фигуре (я даже пару раз сглотнула от избытка слюны), но не имела ни трендовых контрастных вставок, ни пышных воланов, которыми сейчас украшали не только грудь, но и запястья.

Жутко неудобная вещь – эти воланы, особенно на рукавах. А по господину Репнину сразу видно, что он – человек конкретный, даром, что искусством занимается. Судя по рельефу его рук и стройным бёдрам, искусством спорта он тоже не пренебрегает. Интересно, чем он занимается? Фехтованием? Плаванием? А то и вовсе – рукопашным боем?

Последнее, правда, не совсем аристократическое занятие, но мало ли.

— Посторонись! — раздался зычный крик позади меня.

Я тут же отпрыгнула в сторону и прижалась к ближайшему дому, буквально сливаясь со стеной. Мимо на бешеной скорости пронесся экипаж, да не простой, а безлошадный. Таких у нас, в Волховицах, откуда я прибыла дюжину дней назад, было всего несколько штук. Один принадлежал главе города, второй его жене. Иногда появлялся и третий, но таинственный обладатель дорогой магической техники всегда ездил с закрытым верхом и затемнёнными стёклами, поэтому, кто там сидит, было не видно.

Но явно какая-то шишка, ведь такое удовольствие стоит немалых денег.

У господина Репнина, как он просил его называть – Олега Степановича – тоже таковой имелся. Я когда шла к воротам, видела, как один из слуг полировал его. Красивый. Экипаж в смысле красивый, слугу я особо не разглядывала. Тёмно-синий, с металлическим блеском и, как мне показалось, ультрамариновой искрой.

Этот же, который сейчас нарушил моё спокойствие, имел ярко-красный цвет. Наверняка женский. Какая-нибудь жена министра в нём сидит, не иначе. Разглядывает свой стильный маникюр, отвечает на звонки по телефону[1] и поправляет шёлковое платье самого модного нынче цвета липохромовой канарейки.

Не знаю, что такое липохромовый, собственно, как и не знала моя предыдущая хозяйка. Но слово это обожала. Проговаривала его медленно, с двумя п и грассированным р на франкский манер.

Мне почему-то от этого было особенно смешно. Каким-то образом я знала, что это должно звучать не так, но объяснить, откуда у меня такое чувство, не могла. Поэтому молчала и улыбалась. Вообще, эти два средства всегда хорошо действуют на людей, главное, не улыбаться слишком сильно, иначе могут заподозрить в чём-нибудь.

Не должен сильно улыбаться тот, у кого не имеется шёлкового платья и собственного экипажа. Ведь у него нет для этого весомого повода! Так считала моя предыдущая хозяйка, правда, распрощались мы с ней по другой причине.

Я вдруг поняла, что больше не могу.

Казалось, что я нахожусь не на своём месте, чего-то мне не хватает. Странная тоска перехватывала сердце, особенно когда я смотрела на младшего сына госпожи Беднохваловой. Озорной мальчуган каждую минуту своего бытия проводил в движении. А если он не бегал, значит, он спал. Или ел, но даже во время такого важного дела, как насыщение, он крутился, вертелся и подпрыгивал на стуле, словно ему туда кнопку подложили.

Я проверяла – обивка была мягка и упруга. Ничего лишнего не наблюдалось.

Началось всё с одной памятной ночи, после того как я упала с высоты (протирала верхние полки в библиотеке, оступилась и встретилась затылком с полом), мне приснился сон, будто бы у меня семья. Для сироты это не сказать, чтобы новость, нам всем периодически снятся родители, сестра или брат, а то и все вместе. Свой дом, о котором мы имели лишь смутные воспоминания. Иные их и вовсе не имели.

Так вот, что касается нового сна – он был о муже и детях. Моём муже и моих детях. Которых у меня отродясь не бывало. Я чувствовала такую любовь, такую потребность обнять их всех, поцеловать, сказать, как я их обожаю, что слёзы выступили на глазах. Из-за них я плохо видела их лица, лишь различала силуэты. Вот мой малыш, совсем недавно родился, ещё на груди кормится. Дочка в пышном платьице с упругими локонами светло-русых волос. И он – высокий мужчина с низким голосом, так и норовивший похлопать меня пониже спины.

Собственно, я не возражала, как и не возражала бы, если бы он сделал ещё кое-что. Поцеловал, например. Он словно почувствовал моё желание, наклонился, я почти разглядела его лицо…

И проснулась.

По щекам текли слёзы, видимо, я плакала не только там, но и наяву. От того, что это оказался всего лишь сон, я заплакала ещё горше, а потом весь день сама не своя была. Хозяйке не понравилось ни то, что я слегла, ни моя истерика. Так она выразилась, хотя я просто лежала и тихо плакала. Она даже припугнула увольнением, если я не прекращу саботаж (сразу видно, что она не особо понимает смысл этого слова), вот только я почему-то не испугалась. Лишь мелькнула мысль, что пора. Отсюда действительно пора уходить.

Куда? Кто ж его знает. Наверное, в столицу, хотя там таких, как я, вагон и два прицепа.

Через пару недель, одну из которых пришлось-таки пролежать в постели, ибо болело всё, а не только затылок, о вагонах я думала исключительно в положительном ключе. Читала новости в газетах, но немного, потому что голова ещё иногда кружилась, а копчик ныл после рабочего дня, поэтому я довольно рано уходила спать. А ещё первое время пошаливала память: я путала имена, не могла вспомнить, где что лежит, но потом всё наладилось. Даже голова болеть перестала.

Однажды, когда выдалась оказия, получилось заглянуть на вокзал. Времени у меня было не много, но я успела рассмотреть его высокие колонны из серого полированного гранита, огромные витражные стёкла, небольшой фонтан посреди главного зала. Приценилась к билетам. От снующей толпы немного кружилась голова, а от пронзительного свиста отходящего поезда я даже вздрогнула – так неожиданно и громко он прозвучал.

Вот один из составов тронулся, стуча колёсами по рельсам, выбросил в воздух клуб едкого дыма. Насколько я слышала, новые поезда работают на небесном электричестве, но этот был старый. А может и комбинированный, мало ли, я не сильно в этом разбираюсь. Разве что в газетах прочту что интересное или услышу, как хозяева обсуждают новости из телевизора.

Они себе его недавно купили, полгода назад. Золотом заплатили! Отдельную комнату для него выделили, даже протирают сами, слугам приближаться к нему строжайше запрещено. Не дай Бог, сломают.

Мы со слугами по очереди в замочную скважину подглядывали, когда господа садились его смотреть. Дивное зрелище: в ящик словно запихали уменьшенных людей, чтобы те сообщали новости, пели песни и даже танцевали. Балет. Я когда увидела, как девушки в странных коротких юбках ходят на пальцах, чуть не упала! И пальцы заныли, словно когда-то чувствовали нечто подобное.

Давным-давно, не в этой жизни.

Через неделю после того, как я узнала, сколько стоит билет до Невограда, наконец-то дозрела до того, чтобы написать своей приятельнице, с которой мы когда-то жили в монастыре. Она, в отличие от меня, сразу попала в столицу, да не простой горничной, а целой помощницей в типографию. Уж больно хорошо она владела языком, никогда не ошибалась в правописании и сочинения писала быстро и интересно.

У меня так не получалось.

Раньше не получалось, сейчас же мне казалось, что не так уж это и сложно, надо только хорошенько сосредоточиться. И мне всё удалось! Я написала письмо быстро и без единой ошибки. Адрес, нашедшийся в записной книжке, выводила особенно старательно, чтобы не допустить даже малейшего шанса на недопонимание. Мало ли, кому какая буква непонятной покажется, кто их, работников почты, знает.

Крайне важно было получить от этой авантюры положительный результат.

Аннушка ответила мне практически сразу. Уже через десять дней я держала в руках конверт, обратный адрес которого говорил, что письмо из самой что ни на есть столицы. Да и имя отправителя имелось. Помолившись, я трясущимися руками вскрыла конверт, ругнулась от того, что случайно надорвала уголочек письма, да так, что даже буквы задела. Глубоко вдохнула, выдохнула, аккуратно расправила письмо, придерживая надорванный край так, чтобы можно было соединить буквы в слова.

Получилось! Ничего критичного не произошло, но за собственное головотяпство хотелось надавать себе по рукам. Потом, сначала – дело.

Глава 2. Начало нового пути

Аннушка писала красиво, что уж там говорить. У меня хуже вышло, но не сравнить с тем, что было в школе. Ну да дело не в форме, а содержании. Впрочем, смысл тоже порадовал: приятельница согласилась мне помочь. Обрадовалась, что я решилась изменить свою жизнь к лучшему. Знать бы ещё, что для меня значит лучшее, ибо кроме неясной тревоги и тяготению к поездам я пока ничего не понимала. Да и как тут понимать? Ну приснилось мне что-то, ну стало тоскливо смотреть на детей, ну раздражает меня моя хозяйка.

Так она много кого раздражает, даже собственного мужа! Камеристку, повара, гувернантку, садовника и прочих.

В целом она неплохая женщина, но иногда на неё что-то находит. Жажда деятельности, что ли. Причём такая, что лучше бы она сидела и банально вышивала.

Татьяна Владимировна у нас любитель всевозможных новшеств. Телефон, телевизор, безлошадная повозка. О последней она пока только мечтает. Судя по настрою мужа, ещё долго ей мечтать, он предпочитает куда более традиционный способ передвижения. И менее затратный.

А ещё она любит выписывать всевозможные журналы, в том числе и заграничные. Каталоги, в которых порой такое вычитает, а потом и вовсе – купит, что не знаешь потом, что с этим делать. В инструкциях она разбираться не любит, а они в основном на франкском или аглицком. Иногда галатском. Поэтому, несмотря на практически всеобщую грамотность (спасибо славной царице Екатерине, начавшей в своё время этот процесс, царствие ей небесное), никто из слуг не мог понять, что с той или иной покупкой делать.

А результат требовали. Порой громко и истерично.

Но это в основном касалось садовника или повара, нам редко прилетало. Но однажды и горничным досталось, когда она заказала новые швабры с резиновыми полосками. Нам было объявлено, что тряпки – это прошлый век, нужно идти в ногу со временем, а не плесневеть. Резинки, по уверению рекламного буклета, были гигиеничнее, проще в обращении и выглядели очень стильно. Не оскорбляли, так сказать, чувство прекрасного.

Так и хотелось ей ответить, чтобы сама ими мыла. Да, так, чтобы дочиста, без разводов и прочего.

Хвала небесам, её супруг услышал те придирки и строгим тоном позвал в кабинет. Вышла она оттуда красная, пылавшая возмущением, но о новомодных швабрах больше не заговаривала. И ничего такого не заказывала. Сказывали, что он ей доступ к банковскому артефакту ограничил, лимит трат урезал до минимума.

Впрочем, что о плохом вспоминать, лучше вспомню, как я приехала в столицу. Это произошло спустя месяц после того, как я получила ответ от Аннушки с приглашением пожить у неё на квартире, пока я не найду работу. Раньше не получилось, хозяйка не могла найти подходящую замену. Точнее, она слишком много хотела за те деньги, которые была готова платить. Это я, сирота из монастырского приюта, многого не просила, а такую попробуй, найди в конце лета, когда выпуск был в мае и все уже разобраны.

Ладно, Бог с ней. Опять я не то вспоминаю.

Поезд, довёзший меня до Невограда, был новым, то есть не пыхтел, не выбрасывал клубы дыма, лишь тихо гудел. Внутри царила идеальная чистота, новые скамьи отличались мягкостью и упругостью, на окошках висели клетчатые занавески.

Между скамьями разместились столики, на которых уже стояли кружки со свежезаваренным чаем. На тарелочках лежало печенье, конфеты, а при желании можно было заказать бутерброды, пирожки и даже пирожное. Не поезд, а мечта!

Правда, стоила эта роскошь немало.

Я не стала экономить только потому, что время этого поезда было самое удобное: выезжаешь утром, прибываешь ранним вечером. Ни тебе ночного ожидания на вокзале, ни проблем по прибытии. Видимо, умники, отвечающие за расписание, специально так сделали: хочешь комфорта – плати. А нет, так либо просыпайся в два ночи, или в три, если не сильно далеко до вокзала добираться, либо приезжай в Невоград тоже ночью. Потому что если сесть на поезд в четыре пополудни, а именно тогда отбывает следующий состав после того, на котором ехала я, то и прибываешь ты соответственно – через девять часов. Мне, девушке неопытной и одинокой, такое совершенно точно не подходит.

В принципе, я бы и ночью поднялась, только после десяти вечера у наёмных экипажей двойной тариф. То на то и вышло бы. А ещё бывший хозяин, господин Беднохвалов, неожиданно выдал премию, мол, за неиспользованный отпуск. Я аж оторопела от такого! Видимо, сейчас, после того, как он ограничил покупки своей супруги, денег у него стало куда больше.

Приятно.

А ещё приятнее стало, когда выяснилось, что он распорядился запрячь для меня экипаж, чтобы довезли до вокзала. Не по пути подбросили, а именно отвезли! Я где стояла, там и села, фигурально выражаясь.

— Эй, тетеря, разуй глаза, пока их не потеряла! — громкий крик заставил вернуться в настоящее.

Я огляделась, обнаружила, что чуть не врезалась в огромное стекло, которое несли два грузчика. Ой! А ведь так не только глаз, жизни можно лишиться, если оно разобьётся, а осколки упадут на меня! С другой стороны, как тут разглядеть опасность, когда она прозрачная?

— Простите! — пискнула я.

И сделала два шага назад на всякий случай. По закону подлости тут же врезалась спиной во что-то твёрдое. Жаль то был не столб, по всем ощущениям – человек, явно высокий, возможно военный, уж больно жёстко я приложилась. Обернулась, готовая принести извинения, но встретилась взглядом с такой глумливой рожей, что захлопнула рот и рванула в сторону. Куда? Сама не поняла с перепугу. Главное – подальше от бандита и в то же время не в стекло.

Бежала я недолго, меня рванули за руку и потащили в какой-то грязный переулок. Я даже не подозревала, что в центре столицы может существовать грязный переулок, но он таки был.

Я заверещала. Набрала побольше воздуха и как заорала… в чью-то руку. Вышел невразумительный писк, а потом затошнило, потому что от руки пахнуло далеко не розами.

Фу! Какая гадость!

— Отпусти девицу! — раздался властный голос.

Да такой, что у меня от него мурашки по спине проскакали.

— Не лезь не в своё дело, хлыщ, — отгавкнулся громила. — Шёл своей высокородной дорогой, и дальше иди. Девчонка моя.

У меня внутри всё похолодело. Что значит моя? Я своя собственная и больше ничья! У меня даже документы есть, только в сумочке.

Обо всём этом я возмущённо промычала в грубую дурнопахнущую ладонь.

— Нет, моя, — неожиданно для меня и моего похитителя заявил неожиданный заступник.

Я даже вырываться перестала и попыталась вытянуть шею так, чтобы его разглядеть. Стало любопытно, с чего это он вдруг заявляет на меня свои права? Тоже маньяк, или просто пытается таким образом меня защитить?

Не получилось. Меня держали слишком крепко, согнув в рогалик.

— Пшёл вон, — раздражённо рыкнул громила и полез то ли в карман, то ли ещё куда.

С этого ракурса мне было видно только направление.

— Что за народ пошёл? — в голосе второго неизвестного скользнула брезгливая ленца.

И сразу после его слов я почувствовала, как рука похитителя ослабла. Обрадовалась было свободе, но не успела даже выпрямиться, как упала прямо на землю. Больно! Потому что меня придавило огромным тяжеленным телом.

— Полина, вы в порядке? — обеспокоенно спросил мой спаситель.

И я даже смогла что-то там прохрипеть, потому что тяжесть вдруг исчезла. Миг, и меня подхватывают чьи-то сильные руки, несут куда-то, а я только и могу, что моргать. После удара взгляд не желает фокусироваться, всё размыто, словно я пытаюсь разглядеть сквозь стекло улицу во время сильного ливня.

Стоп, откуда он знает моё имя? И голос кажется смутно знакомым. Не тогда, когда он отдавал команды тому громиле, а сейчас, когда беспокоился обо мне.

— Сейчас, потерпите немного, — успокаивающие интонации подействовали на меня очень странно.

Мне вдруг показалось, что я не просто знаю этот голос, но и… люблю? Да нет, это наверняка от удара о камни мостовой. Сейчас проморгаюсь, и всё встанет на свои места.

Ох, бедная моя головушка! Что-то слишком много в последнее время ей достаётся. Три месяца прошло с того происшествия, не очень-то хочется снова болеть, а то и вовсе – потерять из-за этого досадного случая новоприобретённую работу!

— Савелий, поворачивай обратно, — и снова эти властные интонации, от которых мурашки.

А ещё, кажется, меня усадили в повозку. С этими странными ощущениями и отсутствием зрения я вообще плохо ориентируюсь, но движение почувствовала, и то хлеб. Потом, спустя совсем немного времени меня снова подхватили на руки и куда-то понесли.

— Что случилось, господин? — чей-то мужской голос.

— Да вот, до работы не доехал, пришлось спасать деву в беде. — И снова мурашки по всему телу.

Его прикосновения так горячи, хотя он ничего такого не делает, просто несёт меня. Но, Боже, как это приятно!

— Платье какое-то знакомое, — голос чуть тише, потому что мы куда-то движемся.

Судя по ощущениям в груди, вверх по лестнице. Потом снова по прямой, чей-то сдавленный вздох, явно женский, и вот я снова сижу. Пятая точка отмечает мягкость поверхности, а после того, как меня аккуратно укладывают, то кажется, что я сейчас утону. Мягкая обивка словно затягивает тело в свои объятья, обволакивает спину, кажется, даже немного подстраивается, чтобы мне было максимально удобно.

Как такое может быть?

— Всё хорошо, не волнуйтесь, сейчас я разберусь с вашей проблемой, — звучит успокаивающий голос.

А я действительно волнуюсь. Дыхание перехватывает, очень хочется рассмотреть и обстановку, и, самое главное, собеседника. Но всё расплывается, я могу уловить только общие контуры: окно, стены, тёмное пятно шкафа. Широкоплечий силуэт мужчины.

— Вам лучше закрыть глаза, — продолжает мой спаситель. — Я положу на ваше лицо компресс, а потом вызову врача. После уйду, мне нужно торопиться, ведь я ехал по делам, когда вас увидел. Если придут дети, тоже не пугайтесь, они ничего плохого вам не сделают. Вы ведь им не гувернантка.

Тихий смешок, говорящий о многом.

О том, что он сильно любит своих детей и в то же время прекрасно понимает, что они – те ещё сорванцы. Отчего-то именно от этих мыслей из глаз брызнули слёзы. Сами по себе, я совершенно не собиралась плакать! Наоборот, немного успокоилась и от голоса, и от известия, что скоро прибудет врач.

— Ну, полноте. — Лица коснулась тёплая, немного жёсткая ладонь. — Всё будет в порядке. Я дам вам несколько дополнительных дней прийти в себя и нормально переехать, а сейчас будет немного мокро.

Что? Я не ослышалась?

И тут моего лица коснулось влажное полотно. Оно покрыло всё лицо, отвлекая от разговора. Рука мужчины исчезла, отчего стало тоскливо, но вновь раздался голос, слегка в стороне, видимо, он отошёл.

— Доктор Фромм, добрый день, это Репнин Олег Степанович. Будьте так любезны, подъезжайте ко мне домой, с одной девушкой случилась неприятность. Нападение насильника, но ничего не произошло, я вовремя успел его остановить. — Молчание, какой-то невнятный ответ, и снова он: — она упала на мостовую, ударилась лицом, я наложил регенерирующий компресс с обезболивающим компонентом. Насчёт других повреждений затрудняюсь ответить, но наверняка они есть, потому что бандит упал на неё сверху, когда я его обезвредил. Да, хорошо, счёт можете оставить на столе.

Я лежала и просто обомлевала от неожиданности. Так это мой новый работодатель? То-то мне голос показался знакомым, пусть и не сразу. Теперь понятно, почему он сказал, что я – его. Мы ведь буквально полчаса назад подписали с ним трудовой контракт.

Вот это совпадение!

Хотя, ничего удивительного, что мы с ним встретились, я не успела далеко уйти от дома, в котором мне предстояло теперь жить и работать. Удивительно другое – он пришёл мне на помощь! Выскочил из своей повозки, бросился догонять того верзилу, как-то его обезвредил.

Надеюсь, у него не будет неприятностей с полисменами? Хотя, он же князь, уважаемый человек, глава департамента культурного наследия. А ещё, как оказалось, решительный, благородный и весьма сильный мужчина. Шутка ли, он нёс меня на руках довольно долгое время. А я не сказать, чтобы малышка.

Все сто семьдесят сантиметров роста и полноценные пятьдесят пять килограмм. По утрам пятьдесят три, а после праздничного застолья и пятьдесят семь бывает.

— Полицейское управление? Это князь Репнин Олег Степанович, майор Терлеев на месте? Пригласите его к телефону, я звоню насчёт задержания несостоявшегося насильника, — ворвался в мои размышления голос нового работодателя.

И спасителя.

Я думала, он уже ушёл, но нет, задержался для ещё одного звонка. И правильно, пусть этот изверг ответит за свои гнусности! Даже думать не хочу, что он со мной собирался сделать!

— … записали адрес? Да, всё правильно. — Я вновь прислушалась к князю. — Будет в отключке не меньше часа, я позаботился. Нет, меня на месте не будет, я спешу в департамент. Вечером заеду к вам, дам показания. Нет, пострадавшая подойти со мной не сможет, пусть в себя приходит. О времени её явки я дам знать.

Ух ты, о времени моей явки он даст знать! Чтобы вот так с полицией разговаривать – это надо кем быть? Хотя чему я удивляюсь, он же князь. Какой он там в очереди на престол, я не в курсе, но человек не просто знатный, а древнего правящего рода. Даже странно, что он так быстро согласился взять меня в горничные.

Конечно, я шла не просто так, а через агентство, в котором проверили всю мою подноготную и рекомендации. Их писал господин Беднохвалов, а до него заведующая учебной части монастырской школы, поэтому проблем не возникло. Как я уже говорила, трудности начались на этапе собеседований. Для госпожи Таракановой я оказалась слишком провинциальной, для семьи Оболенских чересчур красивой. Нет, напрямую о красоте мне ничего не сказали, но я и сама догадалась, ибо у меня есть глаза.

Все, кто встретился мне в этом доме, отличались незавидной внешностью, тогда как сама хозяйка блистала. Она сидела в роскошном кресле одетая в не менее роскошное платье, а какой у неё был маникюр… И макияж… Глаза при этом злые, губы сжаты в трубочку – это она так на меня отреагировала. Пробормотала под нос что-то вроде: «Говорила же им о своих особых требованиях».

В общем, всякое случалось за эти неполные две недели, что я пробыла в столице.

Кстати, вот что мне было странно, так это тот факт, что везде я встречалась с хозяевами лично. Слышала, что зачастую в Невограде мелкий персонал на работу принимают управляющие, а то и вовсе – экономки. Ты проходишь испытательный срок, имея от месяца до трёх временный статус, и только потом заключаешь контракт. Тогда-то и происходит разговор с хозяином тет-а-тет, не то что у нас, в провинции.

Может, врали в том кино, которое мы по очереди смотрели в замочную скважину? Каждый день новая серия, всем интересно. Потом, за вечерним чаем тот счастливчик, чья очередь выпала на сегодня, пересказывал, что же в ней произошло. Особенно подробно описывали платья, причёски, внешность и кто на кого и как посмотрел. Кто что сказал и прочее, и прочее.

Кстати, а у Олега Степановича есть телевизор?

Он такой… своеобразный человек. Очень занятой. К тому же вдовец. Вряд ли.

— Полина, лежите спокойно и слушайте рекомендации доктора. — Моей руки неожиданно коснулись.

Так нежно и в то же время твёрдо. Я аж подпрыгнула всем телом, а предательские мурашки выдали меня с головой. Рука князя тут же исчезла.

— Всё, мне пора в департамент, «Сальватор Мунди» меня ждёт. Боже, как Рыбоедов мог на это купиться? Если бы не смерть супруги, я бы никогда не пропустил тот аукцион и не позволил бы ему потратить баснословные деньги на такую жуткую, безвкусную подделку[1]…

Он продолжал ещё что-то говорить, но слов было не разобрать. Видимо, он вышел в коридор. Скоро стало совсем тихо, разве что настенные часы разбавляли тишину своим мерным тиканьем.

Хм, Сальватор Мунди. Что-то знакомое, кажется, мы изучали это в монастыре. Сальватор переводится с древнего языка, как ваза или сосуд, если мне не изменяет память. А вот что такое Мунди… От напряжения затрещала голова, и я отступила. Бог с ним, с этим Мунди, может, я потом что интересное узнаю, а может, и нет. Главное – как можно быстрее прийти в норму и вернуться к Аннушке. Она наверняка беспокоится, ведь мы договорились, что сразу после собеседования я приду к ней в типографию и помогу с разбором писем.

Глава 3. Аннушка

Типография, в которой трудилась Аннушка, оказалась просто замечательной. Положа руку на сердце, я бы с удовольствием осталась там работать, но свободной вакансии не имелось. А там так интересно: масса специальных столов с множеством ящичков, за которыми сидят наборщики и готовят печатные формы для оттиска. Вставляют литеры в пазы специальной пластины в обратном порядке, чтобы потом на газете или листовке мы смогли прочесть интересную статью. Например, о том, что совсем скоро откроется новый сезон, первый бал которого состоится в Зимнем дворце.

О, какие в печатных цехах стоят станки! Множество больших и не очень шестерёнок, металлических палок и прочего, чему я не знаю названия, образуют сложный механизм, который и бумагу сам подкладывает как надо, и чернила подаёт из огромного резервуара, и пресс запускает, а потом выбрасывает готовый лист в зону просушки. Позже эти листы складывают, а наутро доставляют во все богатые дома и департаменты. Множество мальчишек-разносчиков буквально на заре уже готовы к тому, чтобы получить тёплую стопку прессы и бежать распродавать её по всем улицам Невограда.

Аннушке повезло – её заприметил сам директор типографии, как лучшую из нашего выпуска. Он сам родом из Волховиц, одна из монахинь – его родная тётка, с которой он ведёт постоянную переписку, а в отпуск обязательно приезжает повидаться. В один из таких приездов она и рассказала ему об одной талантливой ученице, сочинения её показала.

Ему понравилось. А уж когда он узнал, что та скоро выпускается, то сразу же предложил ей место. Сначала простой помощницей, чтобы освоилась, показала себя, потом повысил до наборщика. А сейчас даже свою колонку выделил в газете для дам: «Полезные советы от сердечных и иных хворей» называется.

Забавная она, эта колонка. Я читала её с особой гордостью, когда до нас доходила столичная почта. Потому и решилась написать именно Аннушке, словно эта колонка нас связывала. Она пишет, я читаю. А ещё когда-то мы жили в одной комнате вместе с другими девочками, помогали друг другу, утешали, когда что-то не получалось.

Боялась ли я, что, несмотря на те тёплые слова, которые написала мне Аннушка в письме, она может передумать? Конечно да! Но всё сложилось просто замечательно. В день приезда она специально отпросилась пораньше, чтобы встретить меня на вокзале, поселила в своей небольшой, но уютной комнате, которую снимала в пансионе. Помню, как недовольно зыркнула на меня хозяйка, как намекнула, что мне бы отдельную комнату занять да уплатить за месяц вперёд.

— Посмотрим, какую она найдёт работу, — отвертелась Аннушка. — Вдруг уже через неделю ей надо будет съезжать, помилуйте, какой месяц вперёд?

— А столоваться она где будет? — не отставала настырная хозяйка.

Женщина довольно приятной наружности: в горчичном платье с кринолином, завитыми буклями и кружевном чепце. Образец морали и благопристойности.

— За стол я заплачу, — успела вставить хотя бы несколько слов, пока Аннушка и эту ношу на себя не взяла. — Мне же жалованье выплатили и даже премию дали.

— Потом поговорим, — подруга коротко взглянула на меня, потом на госпожу Богодубскую. — Насчёт столования, Полина, как и я, будет только завтракать и ужинать. Без обеда. И да, мы с вами это уже обговаривали, возможно, вы запамятовали…

Многозначительно замолчав, она развернулась, подцепила мой саквояж и бодро повела меня в свою комнату, пока я снова не сболтнула лишнего.

А лишней оказалась тема денег, до которых Ольга Вячеславовна была страсть как охоча. Вроде бы приличная дама, благообразная, блюдущая порядок в своём пансионе, но лучше было не говорить, какими средствами ты располагаешь.

— Но как же, а если жилец, к примеру, сильно задолжает ей? — удивилась я. — Надо ведь знать, насколько платёжеспособен клиент.

— Достаточно того, что оплата идёт вперёд, — покачала головой Аннушка. — А вот о размере зарплаты, не говоря уже о премии, лучше держать рот на замке. Нет, по комнатам в наше отсутствие она не ходит, но так навязчиво начинает предлагать всевозможные услуги вроде стирки и глажки у её племянницы, заказе одежды у старшей дочери и много чего ещё, что потом не знаешь, как отвертеться. Грубить неудобно, да и цены вроде как приемлемые, но качество…

Она сморщила носик и достала с нижней полки большого, тёмного дерева комода старое застиранное платье. Если абстрагироваться от его состояния, когда-то оно было премиленьким.

— Ему нет и года, — вздохнула она. — Когда шила, ткань выглядела отлично, а вот через несколько стирок стала выцветать и терять форму. Швы опять же так и норовили расползтись, приходилось по вечерам их дублировать, а у меня нет машинки. Даже старенькой, какие были у нас в школе. Помнишь?

— Конечно, помню. — Я с сожалением погладила некогда красивое платье. — Думаешь, тебе ткань плохую подсунули, или это от неправильной стирки?

— Думаю, и то и другое, — вздохнула Аннушка.

Поправила выбившийся из-под шляпки рыжий локон, потом вспомнила, что мы уже пришли, и принялась раздеваться. Сняла летнее пальто, повесила его на крючок позади двери, туда же пристроила кокетливую шляпку. Сняла туфли, пристроив их около входа, открыла двери скрипучего массивного шифоньера и приглашающе махнула рукой.

— Я освободила тебе пару полок и несколько вешалок, располагайся. Переодевайся, я пока спущусь вниз, заплачу Ольге Вячеславовне, сегодня как раз середина месяца, время расчёта за следующий период. За тебя тоже отдам, и не вздумай давать мне деньги! — она строго посмотрела на меня. — Ты не представляешь, как быстро высасывает столица сбережения, особенно когда приезжаешь из провинции.

— Но как же, а если тебе самой не хватит потом? — Я искренне переживала за Аннушку, особенно когда увидела испорченное платье.

— Поверь, в типографии мне платят более чем щедро, я могла бы даже отдельную квартиру снимать, но пока не нашла подходящую. Чтобы и от работы недалеко, и ремонт был нормальным, и цена при этом не заоблачная. А вообще, у меня ухажёр есть, может, даже замуж позовёт, а нет, так и ладно.

Она лихо мне подмигнула, надела удобные домашние туфельки, достала из шкатулки, которую хранила в верхнем ящике комода, деньги и двинулась к выходу.

Голова шла кругом от обилия нюансов, но я взяла себя в руки и принялась разбирать свой саквояж и частично чемодан. Вещей у меня не сказать, чтобы много, ведь большую часть жизни я проводила в форме. Сначала школьной, потом рабочей. На одну из полок легла стопочка белья, пара ночных сорочек и чулки, на второй я разместила более тёплые вещи: колготки, кофту и вязаную домашнюю юбку. Да, на дворе лето, но всегда может случиться прохладный день, поэтому бдительность лучше не терять. На плечики я повесила платье на выход, в котором и прибыла, а также блузку и юбку, которая досталась мне от прошлой хозяйки.

В день небывалой щедрости, то есть в канун Рождества, она одаривала служанок своей одеждой. Разумеется, той, которую уже не носила. Вещи были хорошими, малоношеными и в то же время не особо роскошными, что тоже плюс. Хотя, конечно, никто бы из нас не отказался заиметь одно из бальных платьев, пусть и выйти в нём особо некуда. Разве что дома на праздник надеть.

Дома…

Не было его у меня никогда, если только в самом раннем детстве, о котором я ничегошеньки не помню. Как не помню лица мамы, папы и прочих родственников, ежели таковые у меня имелись. У меня и фамилии-то своей нет, Андреева я. По покровителю монастыря, куда меня подкинули.

Жаль, конечно, что так вышло, но кто знает, что случилось тогда, восемнадцать лет назад? Я попала в монастырь в два года, сейчас же мне исполняется двадцать. Возраст, когда ещё пару лет, и уже перестарок. Впрочем, мне ли переживать на эту тему? Всё при мне: и лицо миловидное, и волосы густые, красивого каштанового цвета с рыжим отливом. Стройная фигура, голубые глаза и даже совесть в наличии.

Осталось только найти мужчину, который пришёлся бы мне по сердцу. К сожалению, пока никто мне особо не приглянулся, хотя не скрою, я многих привлекаю. Были и приглашения на свидание, один раз даже замуж позвали.

Не пошла я. Дура, наверное, вполне приличный, серьёзный был парень – сын хозяина кожевенной лавки. Точнее даже мужчина около двадцати пяти лет. Широкий, румяный, крепкий. Ни в одном месте у меня от него не всколыхнулось и не вздрогнуло.

А без этого ну совсем же тошно. Особенно целоваться.

Вздохнув от своих невесёлых мыслей, я решила, что больше ничего доставать из чемодана не буду. Не по сезону оно, какой смысл это выкладывать? Вот только куда его девать? На антресоль? Но он не пустой, я не смогу его поднять настолько высоко. Мои размышления прервала подруга.

— О, ты уже управилась! — обрадовалась Аннушка, заходя в комнату. — Тогда давай спустимся на ужин, а потом отправляйся в душ. Чемодан в угол пока поставь, потом разберёмся, что к чему.

Нет, и что бы я без неё делала? Наверное, так бы и не решилась уехать, либо, если бы непонятная тоска совсем меня загрызла, попала бы в неприятности. А так в скромном, но чистом пансионе госпожи Богодубской я смогла отужинать, помыться и лечь спать на вполне удобную кровать. Подумаешь, узкая, так мы валетом, как раньше, в холодные зимние ночи, когда даже жарко натопленные печи не особо спасали, особенно когда остывали к утру.

В целом, если закрыть глаза на некоторые неприятные моменты с Ольгой Вячеславовной, всё шло хорошо. Рано утром следующего дня я уже направлялась в агентство «Домашнее сияние», дабы заполнить там анкету, представить все необходимые документы и рекомендации, а также пройти собеседование. Учитывая, что накануне Аннушка напичкала меня уймой советов, как себя подавать и что лучше говорить, а о чём умолчать, чувствовала я себя более-менее уверенной.

Хотя, конечно, в груди теснилось волнение, конечности немного тряслись, но я взяла себя в руки и показала достойной молодой девушкой, которая знает, что к чему.

Хозяйка агентства – дама дородная и почти благородная – строго смотрела на меня поверх окуляров. Цепкий взгляд ясно говорил, что со зрением у неё всё в порядке, а очки то ли для солидности, то ли ещё для чего. Кто его знает, что туда могли добавить? Я слышала, что у тех же полицейских имеются окуляры, благодаря которым они могут видеть оружие, спрятанное под одеждой. Лекари тоже активно используют достижения маготехников, там, говорят, отдельный каталог со всевозможными вариантами.

После длительной беседы, за которую я успела несколько раз вспотеть, похолодеть и даже тихонько икнуть, она выведала у меня буквально всё! Вплоть до того, сколько раз в день я хожу в туалет. Было странно и неловко от таких вопросов, но потом она решила пояснить, для чего ей это нужно.

— Мне надо понять, куда тебя можно отправить, а куда не стоит, — важно проговорила Мариэтта Георгиевна. — В принципе, ты молода, мила и умеешь себя держать. Не особо болтлива, личные сведения пришлось выуживать из тебя с трудом, а о профессиональных качествах ты говорила коротко и по делу. Потому, я подумаю насчёт высоких вариантов.

«Высоких?» — было написано на моём лбу. Вслух спрашивать не стала, меня же похвалили за неболтливость. Хотя на самом деле поговорить я люблю, просто далеко не с каждым, и уж тем более не с этой воистину величественной женщиной, от которой зависит моё трудоустройство.

— В дома высшей знати. Но сначала проверим рекомендации, — на последнем слове она немного нахмурилась. — Жаль, что они от неродовитой фамилии, но монастырь Святого Андрея – это хорошо. Он находится в почёте, сам император благоволит ему, что неудивительно, ведь Святой Андрей – его покровитель.

Это я и без того знала, Андрея Николаевича чтили и поминали в молитвах на каждой службе. Хотя, он же император, его везде поминают, но у нас – особо ретиво. Правда, когда он приезжал в храм (раз в год, как минимум), нас всегда ставили в самый дальний угол, чтобы сильно не глазели. Только самые-самые, которые лучше всех поют на клиросе, удостаивались чести лицезреть его профиль.

Не я. Петь я умею весьма посредственно. Разве что колыбельную могу, но там много голоса и не надо, главное, чтобы от души шло. Ну, да и ладно, что я, императорского профиля не видела? Он, почитай, на каждой монете имеется, выпущенной за последние десять лет.

Под конец беседы хозяйка агентства милостиво угостила меня чаем, чему я очень удивилась. Хотя, возможно, она проверяла мои манеры на поле боя, так сказать. Но чай бы вкусным, за это спасибо. Как и спасибо ей за то, что спустя пару дней она вновь пригласила меня к себе, дабы направить на первое собеседование.

Быстро же она проверила мои рекомендации! Явно пользовалась факсом, а не как я – обычной почтой. Очень удобная вещь: кладёшь в специальную шкатулку письмо, звонишь адресату, и если у него есть аналогичное устройство, присоединённое к телефону, то он его моментально получает. Дорогое удовольствие, нам, простым девушкам, такое точно не по карману.

Собственно, у меня и телефона-то нет.

— Веди себя скромно, глаз не поднимай, на все вопросы отвечай кротко, — инструктировала она меня. — Если не возьмут сразу, не переживай. Госпожа Оболенская – дама строгая, ей сложно угодить. И мой тебе совет: оденься как можно неприметнее. Губы припудри, волосы под чепец убери, никаких новомодных шляпок!

Мне оставалось только удивляться, ведь именно шляпку, как и ещё одно платье мы с Аннушкой совсем недавно для меня приобрели, чтобы выглядеть достойно. Впрочем, после я поняла, в чём был подвох, и даже следование советам не спасло меня от первого провала.

Правда, одной неудачей не обошлось, и ещё несколько раз мне тоже отказывали, в том числе и госпожа Тараканова, которой не понравилось, как я немодно одеваюсь и произношу слово «кофе».

— Я смотрю, ты не особо везучая, — вздохнула хозяйка агентства за пару дней до судьбоносного собеседования. — А ведь я на тебя рассчитывала. Что ж, отправлю тебя по одному адресу, но предупрежу сразу: многого не жди.

— Почему? — я осмелилась подать голос, ибо женщина замолчала.

Сегодня она была особо бледна, и я не смогла с ходу понять: с белилами ли она переборщила или просто плохо спала.

— Да потому, что проблемы с князем Репниным и немалые. Уж больно переборчив. Мы ему с таким трудом гувернантку подобрали, я чуть не похудела. Теперь вот горничные его ни одна не устроила. Посмотрим, может, у тебя получится.

Я усомнилась. Мне вообще в последние дни стало казаться, что я что-то не то делаю. Не туда хожу, не о том думаю. С другой стороны, бросать дело на половине пути я не умела – спасибо монастырской выучке, поэтому, хорошенько выспавшись и тщательно подготовившись, я отправилась к своему новому работодателю. И заключила с ним контракт!

Сейчас, лёжа на мягком диване после всего происшедшего я всё больше не понимала, почему он считался сложным клиентом. Мы обменялись с ним буквально парой фраз, он даже не заглянул в моё резюме, хотя я видела – оно лежало на его столе. Потом и вовсе попросил немного подождать, куда-то вышел, а вернувшись буквально через пару минут, предложил подписать контракт.

Вот так сразу! Даже не спросив, как именно я произношу слово «кофе». А потом, после того как мы распрощались, и вовсе спас. На руках нёс и доктора вызвал.

Может, я всё-таки сплю, и мне грезится несбыточное?

Глава 4. Доктор Фромм и его странности

Прервал мои размышления громкий, слегка надтреснутый голос, который с каждым мгновением приближался, а после и вовсе раздался над самым ухом:

— Так вот эта барышня, которую спас Олег Степанович! Надо же, обычная мещанка, судя по платью.

— Это наша будущая горничная, он только-только принял её на работу, — прокомментировала его слова экономка.

Похоже, эта дородная женщина (нас представили друг другу после того, как я подписала контракт) лично проводила его ко мне, хотя это вовсе не её обязанность. В особняке есть дворецкий, он-то обычно и занимается посетителями.

— Что ж, мне без разницы, кого лечить, лишь бы оплачено было, — хмыкнул доктор Фромм. — Но, согласитесь, странно, что меня вызвали ради обычной горничной, я думал, тут дело касается кого-то более… презентабельного. Такая спешка, такой накал, я мчался на всех парах.

— Вы же знаете нашего господина, после смерти супруги он сам не свой. То собаку в городской дом притащил, то принялся лично горничную нанимать. Я понимаю, когда речь о гувернантке, но тут простая девица.— Снисходительность в голосе экономки мне сильно не понравилась.

Как и вообще сам диалог. Такое чувство, что они меня за человека не считают, разговаривают, словно рядом кот. Он же всё равно ничего не понимает, а если и понимает, то говорить не умеет. И ладно бы доктор, кто его знает, какого он там происхождения, но экономка-то с чего здесь такая заносчивая? Власть над слугами голову вскружила?

С другой стороны, пусть их. Главное, чтобы плохого ничего не сделали, а то и так несладко пришлось.

— Сейчас все так делают, — снисходительно ответил доктор. — Вы разве не слышали о громкой истории, когда экономка наняла каких-то непонятных девиц, которые обчистили особняк князей Разумовских? Никто бы на неё никогда не подумал, ибо у неё был контракт с клятвой, и девиц бы не нашли, если бы не обратились в агентство, чтобы проверить документы.

Ух ты, а я ведь даже не связала то событие со своими мытарствами! Мы его тоже обсуждали за вечерним чаем, дивились наглости той экономки. А я ещё недоумевала, с чего это мне такая честь выпала? Сомнительная, конечно, эта честь, но тем не менее.

— Конечно, слышала, — голос экономки явственно отражал её недовольство от столь скользкой темы. — Были подделаны рекомендации, которые обычно проверяют в агентстве, чтобы наниматели не тратили на это своё драгоценное время. Вот только те девицы лишь сказали, что из агентства, а экономка их «проверила». На этом и прокололась, не думала, что этот нюанс всплывёт. Но одно дело, когда наймом горничных занимается хозяйка дома, а другое – мужчина. Что он понимает в уборке? Ничего! А если она – неумёха? Надо было хотя бы временный контракт заключить на испытательный срок, а он сразу долгосрочный подписал.

— Ну-с, давайте посмотрим, что там с вашей новенькой произошло. — Решил сменить тему доктор.

Судя по тону, рассуждения экономки о том, кто лучше разбирается в уборке, ему явно наскучили. Его слова не расходились с делом: он сорвал компресс с моего лица, причём весьма резко и небрежно. И неожиданно. Я поморщилась от неприятных ощущений. Боли не было, так как лекарство успело подействовать – я лежала довольно долго.

Лежала и молчала, ибо была не в том положении, чтобы спорить насчёт своей квалификации. Не словами нас учили доказывать, а делами.

— Та-ак, ушиб, местами стесалась кожа, глаза… — Он взялся пальцами за мои веки, раскрыл их, заставляя вздрогнуть. — Глаза не пострадали, разве что в одном пару сосудов лопнуло. Ничего, до свадьбы заживёт.

Наконец, он меня отпустил. Я кое-как проморгалась, а потом недовольно уставилась на его усатую физиономию. То ли дело в его противном тоне и в том, что он столь небрежно ко мне отнёсся, то ли и впрямь его лик не имел приятных черт, к тому же окуляры на его глазах отливали жёлтым, делая его взгляд похожим на змеиный. А усы навевали мысли о тараканах.

Брр!

— Что ты смотришь на меня, как революционер на царскую семью? — недовольно пробурчал он. — Чай не во Франкии, тут таких на подходе задавили.

И ехидно ухмыльнулся.

— Что вы такое говорите? — ахнула я. — Я – честная верноподданная его Императорского Величества! Как вам в голову могло прийти такое?!

Чуть не задохнулась от возмущения. Нет, после такого заявления я промолчать не смогла.

— Тс-с, — приложил он палец к губам. — Надо же, какая пылкая. Похоже, неспроста меня так срочно вызвали…

Его взгляд стал таким похотливым, таким липким, что захотелось вскочить и спрятаться от него за диван. Диван отозвался подо мной странной вибрацией, словно поддерживая меня в моём возмущении.

— Полноте, Генрих Маркович, наш хозяин не такой! — вступилась за меня экономка.

Неожиданно. Не думала, что она решит с ним поспорить. И да, вряд ли она именно за меня вступилась, погорячилась я. За хозяина стало обидно, пусть она и сказала совсем недавно, что он сам не свой в последнее время. Похоже, к нему она относится с изрядной долей душевности, несмотря на некоторое недовольство его поспешностью в отношении меня.

— Все мы не такие, пока двери в спальню не закрыли, — подмигнул ей доктор. — Ладно, Бог с ним, надо бы подлечить это прелестное личико.

Захотелось скривиться. Во-первых, от его вида, во-вторых, от боли в боку. Потому что не только лицо пострадало от того падения. Ногу тоже, кстати, неприятно потягивало.

Обращался он со мной весьма бесцеремонно. Не то, чтобы я удивилась после того, каким манером он сорвал с меня компресс, но тем не менее. Еле утерпела, чтобы не вскрикнуть. Держалась, потому что поняла – его резкость намеренная. Человек явно жаждет показать, кто тут главный, и насколько я мелкая сошка по сравнению с ним.

В таких ситуациях главное не поддаваться. Не питать его эмоциями, которые ему подобные любят высасывать из людей. Знаю я таких, у нас наставница по рукоделию вела себя подобным образом. Могла заставить распарывать целый фрагмент узора из-за одной незначительной ошибки. А если ты отказывалась (в конце концов, кого волнует, что ты в паре мест крестик не того цвета сделала?), то она брала ножницы, и тогда могло произойти что угодно. Вплоть до полной порчи вышивки.

Она радовалась, когда ты, глотая слёзы, натягиваешь новый кусок ткани на пяльцы, как твои руки трясутся и не могут вдеть нитку в иголку. И ещё больше насмехалась над твоей неуклюжестью. Поэтому я, несмотря на природную эмоциональность, стискивала зубы и молчала. Терпела, как могла, а потом тайком, когда дежурила на кухне, подсыпала ей в питьё слабительную травку. И радовалась, представляя, как на каком-нибудь уроке вместо того, чтобы издеваться над ученицами, она будет бегать в туалет.

Ну а что, и девочкам хорошо, и у неё организм очищался. Как говорится, совместила приятное с полезным.

Но вообще сдерживаться долго было для меня непросто. Я ведь, по сути, открытый человек, люблю общение, просто жизнь научила, что не стоит раскрывать душу перед теми, кого ты мало знаешь. Да и потом нужно приглядываться к человеку, подмечать нюансы, анализировать. Ведь зачастую за приятным фасадом скрывается неприглядное нутро.

Даже хорошо, что насчёт доктора и экономки я не буду испытывать никаких иллюзий. Они показали себя во всей красе.

— Надо же, с характером, — ухмыльнулся Доктор Фромм, когда я выпила горькую настойку и почти не поморщилась.

Правда, чуть позже всё-таки не смогла сдержаться, потому что он принялся ощупывать мой бок и ногу. Не хотела о них рассказывать, но уж больно они ныли. Да, он противный, но здоровье дороже. К тому же, ничего смертельного он мне не сделает, всё-таки лекарь, а не тот громила, уволокший меня в подворотню. Да и экономка никуда не ушла, видимо, чтобы соблюсти приличия.

Возможно, она не такая уж и вредная, просто обиделась, что с ней не посоветовались. Не позволили проверить мою профпригодность. Вон стоит и даже смотрит с сочувствием, потому что доктор не деликатничает.

— Рёбра нужно будет перевязать, на ногу накладывать компресс, сейчас выдам флакон. — Он наконец-то отступил от меня, снял свои жёлтые окуляры и принялся рыться в лекарском сундучке.

Извлёк сначала парочку приборов, потом добрался до флаконов, два из которых отставил в сторону.

— Вот этим делать примочки на лицо, это для компресса на ногу, — принялся объяснять доктор после того, как записал всё на бумаге. — Повязку на рёбра накладывать несколько дней. По-хорошему, нужен будет повторный осмотр, но это как Олег Степанович решит.

Судя по многозначительной ухмылке, он не особо верил в этот прогноз. Внезапно он задумался. И знаете, когда он ушёл в себя, то даже более-менее прилично стал выглядеть. Не красавец, но и не такой противный.

Вот что с человеком глубокий мыслительный процесс делает.

— А давай-ка я тебе ещё и вот это выпишу, — отмер Генрих Маркович.

И вновь его лицо приобрело то выражение, которое он вряд ли показывал тому же Олегу Степановичу. Да и другим высокородным клиентам тоже, иначе бы вряд ли имел столь обширную практику в высшем обществе.

Я напряглась. Что он такое задумал?

Спрашивать не стала, ибо понимала тщетность, лишь ждала, когда доктор Фромм с предовольным видом напишет что-то на бумаге. Потом с тем же предовольным видом достанет ещё один флакон, поболтает янтарного цвета жидкость, посмотрит на неё на просвет и… уберёт обратно.

— Нет, слишком драгоценно для тебя, — промолвил он.

И тут до меня дошло, что этот врач – самый настоящий пройдоха! Судя по всему, на том листке он написал отчёт о затраченных лекарствах и проведённых манипуляциях. Приподняв голову, смогла заметить, что с левой стороны была прописана колонка цифр, последняя из которых обозначала стоимость этой самой янтарной жидкости.

Нет, ну каков!

С каждой секундой я чувствовала, что закипаю. Посмотрела на экономку, но та равнодушно уставилась в окно, словно ничего-то, кроме деревьев за окном её не волнует.

Чужая. Не из этого дома, дальнего. Должна быть другая.

Странные, непонятно откуда взявшиеся мысли возникли в моей голове. Мелькнул образ сухонькой старушки в старомодном чепце и форменном бирюзовом платье, которое принято носить в доме Репниных. Мелькнул и пропал, оставив после себя головную боль и странное чувство пустоты в районе желудка. Как назло, он тут же заурчал, вызывая усмешку у доктора.

— Хорошее питание – вот что важно при выздоровлении.

И назидательно покачал пальцем.

Потом ловко вывел итоговую цифру, которая даже издалека показалась мне немалой, подписался и поставил докторскую печать. Для этого он извлёк шкатулку с штемпельной подушечкой, отвинтил крышечку с круглой печати, сделал дело, а после довольно крякнул.

Если бы не внезапная головная боль, я бы высказала ему всё, что о нём думаю. Нет, правда, я не знаю, куда подевалось моё благоразумие, но почему-то стало очень обидно, что он вот так обманывает Олега Степановича.

Застонала от бессилия.

От того, что голова так предательски кружится, что ноги не спешат слушаться.

— Всего хорошего, дамы, мне пора, — словно сквозь вату раздался голос доктора. — И покормите её уже, это из-за лекарств у неё.

Врёт. Нет, лекарства действительно требуют хорошего питания, это я знала, но именно сейчас дело было не только в этом. Похоже, та янтарная жидкость мне действительно была нужна, но дали её обычной горничной только на бумаге.

Негодяй!

Обязательно расскажу обо всём Олегу Степановичу!

— Глашка, подь сюды! — гаркнула над ухом экономка. У меня аж в ушах зазвенело. — Поддержи болезную, отведи на кухню да накорми как следовает.

Её просторечный говор, который до этого она умело прятала, царапнул мой слух. Он был тут неуместен, в столичном доме, разве что за городом, в имении…

Додумать мне не дали, богатырского сложения Глашка подняла меня с дивана, обхватила своей большой рукой за талию и с энергией дикого кабана потащила из кабинета, а потом и вовсе вниз по лестнице.

С каждой ступенькой мне становилось всё хуже. Это что за доктор такой, если бросил пациента в предобморочном состоянии? Да еще и счёт бешенный выписал.

Кое-как мы добрались до кухни, где меня усадили на стул, поставили перед носом кружку с молоком, отрезали ломоть хлеба. Голова никак не желала приходить в норму, а вкусные ароматы кухни дразнили мой пустой желудок, заставляя его урчать ещё сильнее, чем до этого.

— Это что ещё за самоуправство? — раздался грозный мужской голос. — Кого сюда привели без моего на то разрешения?

— Не гневись, дядя Михай, новой горничной сплохело после лекарских настоек, — ответила та самая Глашка, которая по силе могла успешно сравниться с ломовой лошадью.

— Ох уж эти докторишки, — проворчал уже не такой грозный голос. — Кого хочешь, в гроб загонят. Ладно, пусть сидит тут, поест. Да только не хлеба – он сейчас в неё не влезет, супа налей да пожиже.

Я чуть не расплакалась от благодарности. Еле сдержала слёзы, а уж когда в мои дрожащие руки сунули ложку, а носа коснулся аромат мясного бульона, растроганно вздохнула.

— Покорми её, что ли, а то сейчас со стула свалится, — снова пророкотал голос, а до меня дошло, что он здесь главный повар, раз командует на кухне. — Но долго не возись, надо ещё кренделей с яблоками навертеть для сорванцов, только Грымзе не говори.

— Конечно, не скажу, — отозвалась большая, но, как выяснилось, сердобольная Глаша, забрала из моих дрожащих пальцев ложку, зачерпнула суп и поднесла к моему рту. — Совсем ребят замордовала: учит-дрючит, запрещает сладкое, а у самой под матрацем кулёк конфет! Я сама не видела, мне в её комнату ходу нет, но Малашка сказывала, перед тем как к жениху своему уехать.

Я аж зажмурилась – какая вкуснота попала мне в рот. Вкус супа был идеальным: наваристым и в то же время не слишком жирным. Явно на куриной грудке варили и капусту припустили на сковородке, прежде чем в кастрюлю сбрасывать. Если это сделал обладатель того низкого голоса, то я готова выйти за него замуж, лишь бы он им меня каждый день кормил!

— Да не жених он уже ей, а муж законный, — поправил её мужчина. — Хорошая женщина, надеюсь, и эта нормальной будет. Хотя, раз хозяин так быстро взял её на работу, а не рассусоливал, как с той гувернанткой, значит чистая душа.

Ой, это он обо мне что ли? Чистая душа. Наверное. Я не знаю, трудно о себе судить, особенно когда хозяйка костерит тебя за головотяпство.

— Хорошо бы, — прогудела Глаша, поднося к моему рту очередную ложку со щами. — Эй, болезная, ты ребятишек любишь?

А вот тут из моих глаз всё-таки брызнули слёзы. То ли виной общее дурное состояние, то ли то, что меня чистой душой назвали, а то ли до моей головушки только сейчас дошло, что дети, о которых упоминал на собеседовании Олег Степанович, оказывается, страдают от излишне суровой гувернантки.

Скорее всего, всё вместе подействовало.

— Ну, началось бабье болото, — недовольно пробурчал мужчина. — Корми давай её да в комнату потом сведи. Бывшую Малашкину. Пусть полежит, отдохнёт, а мы пока кренделей навертим.

И так мне захотелось попробовать этих самых кренделей, что я ещё пуще заревела. Ей-богу, как маленькая. Даже стыдно стало, но ничего-то я поделать с собой не могла.

Глава 5. Князь Репнин

Князь Репнин Олег Степанович

Из дома я выскакиваю, словно за мной гонится стая ос, и тому имеется целых две причины: Рыбоедов со своим Сальватором Мунди и новая горничная. И если насчёт картины всё сложно, но понятно, то Полина меня обескураживает.

Выбивает из колеи.

То, что я бросился ей на помощь, когда проезжал мимо и увидел нападение – это нормально. Я бы с любой женщиной так поступил, потому что видел последствия подобного рода нападений. Было дело – приходилось по долгу службы, пусть я возглавляю вовсе не судебный департамент. В общем-то, до некоторого момента я даже не понимал, кого именно спасаю. Только догнав того мерзавца, осознал, что уже видел сегодня это розовое платье с кружевной отделкой, как и сумочку в форме цветка.

Нападавшего я нейтрализовал быстро, благо, давно занимаюсь рукопашным боем. Да, среди аристократов это немодно, но зато эффективно. Один точный удар в нужное место, и враг повержен. Жаль, что и девушка пострадала, причём по большей части из-за меня – я не догадался продумать траекторию её падения. Мало того, что она упала, так её ещё и этот верзила придавил.

Балбес! Расслабился. Более полугода не практиковался в реальных условиях, так только, грушу поколачивал в комнате для спорта. И то после некоторого перерыва – до этого были срочные дела. Надо бы возобновить тренировки с Мастером, а то привык только бить, не оглядываясь ни на кого.

Дева притягивала. Своей деликатной красотой, чем-то неуловимо интригующим. То ли дело во взгляде, то ли в жестах, которые мне показались знакомыми. Но решение о принятии её на работу было принято вовсе не поэтому. Перед тем, как пригласить её в свой кабинет, я активировал один прибор, с помощью которого можно определить, насколько человек искренен, даже если тщательно это скрывает. Что он вообще собой представляет, пусть без подробностей, но хотя бы в общих чертах. Склонен ли к девиантному поведению, воровству, насилию. Очень удобно, кстати, и не надо тратить магический резерв, который нужен для работы. Особенно сегодня.

Полина Андреева оказалась чудо как хороша. И это я сейчас не о внешности, а о шкалах Рихтера – создателя этого самого прибора. Буквально все показатели оказались просто идеальными! Разве что эмоциональная составляющая немного сбоила, но то можно списать на волнение. Стоит ли дальше объяснять, почему я тут же подписал с ней годовой контракт, минуя стадию предварительного соглашения? И без того моя чуйка говорила, что ни в коем случае нельзя её упускать, а тут ещё и прибор подтвердил.

Жаль, что защитный браслет, который носят все мои домочадцы и работники, не выдал сразу, тогда к ней никто бы не смог даже прикоснуться с недобрыми намерениями. Моя оплошность – я не потрудился проверить, заряжен ли он, ибо не предполагал, что уже сегодня приму решение. И вот он результат – девушка пострадала, причём довольно серьёзно.

Надеюсь, доктор Фромм быстро поставит её на ноги. Он известный врач, опытный, моя супруга к нему обращалась, когда болела. Сам я здоров, как бык, потому что потомственный маг, а вот Катерина… Жена была из более простой семьи мелкопоместного дворянина, сильного дара у неё не имелось. Но это не мешало мне любить её всем сердцем!

После того, как она погибла, в доме стало холодно и пусто. Одиноко, пусть я каждую свободную минуту провожу с детьми. Они унимают ту боль, что разрывает моё сердце, но лишь на время.

Надеюсь, Полина своей теплотой и искренностью смягчит обстановку в доме, а со временем и вовсе заменит экономку. Та женщина неплохая, но я вызвал её из загородного поместья лишь на время, оставив там одного управляющего и штат вышколенных слуг. Пришлось пойти на эту меру после того, как предыдущая экономка слегла от горя. Катерину она любила не меньше меня, да и в годах она, давно пора на пенсию. Это мы не хотели с ней расставаться, уж больно славная и в то же время хваткая была старушка.

А вот Полина – вовсе не старушка. Напротив, она молодая, красивая девушка с таким притягательным взглядом, что я не выдержал – коснулся её. Хотел успокоить, показать, что о ней позаботятся, а потом не мог оторваться. Пальцы закололо, так захотелось погладить не только её щеку, но и провести по губам, спуститься к шее, ощутить биение пульса…

Еле сдержался. Достал чистую салфетку, пропитал её эликсиром для экстренной помощи при ранениях, положил на лицо. Да, вот так правильно, а ещё правильно позвонить в полицию и врачу. А потом срочно ехать в департамент, дела мои никто не отменял.

Открываю глаза, которые до этого закрыл, вспоминая Полину, вижу ту самую улицу, на которой совсем недавно случилось нападение. Хорошо, что сегодня солнечная погода, верх автомобиля был открыт, и я смог выпрыгнуть из него, не тратя времени на дверь. А ведь мог замешкаться, упустить преступника, не успеть вовремя.

Кстати, странно, что на улице в тот момент не стояло полисмена. И потом, когда я нёс Полину к автомобилю, тоже. Всё же это одна из центральных улиц города. Сколько раз я по ней ездил, всегда видел постового, который неизменно отдавал мне честь. Вот и сейчас он на месте, подносит руку к козырьку форменного картуза, так и хочется крикнуть ему: «Где ты был?».

Сдерживаюсь, потому что нет в этом смысла. Майор Терлеев уже оповещён, в том числе и о том, что полисмена во время неприятного происшествия на месте не оказалось. Точное время тоже указано.

Автомобиль дёргается – кажется, мы на что-то наехали. Надеюсь, это не живое существо. Водитель ругается сквозь зубы, но не слишком громко. Мальчик лет восьми вопит на тротуаре, рядом с ним гувернантка изо всех сил удерживает его, чтобы тот не рванул мне под колёса.

— Мой самокат! — верещит пацан. — Они наехали на мой самокат!

Усмехаюсь, ибо дома у меня такой же непоседа растёт, только раза в два поменьше. Видимо, он катнул его на дорогу, или бросил посреди проезжей части, сам же побежал по своим детским делам. Сложно это всё. Дети, которых, с одной стороны любишь, с другой, боишься слишком избаловать. Проблемы, что создают они буквально на каждом шагу, за которые вроде бы и поругать надо, но язык не поворачивается. Потому что без Катерины всё не то, и Людмила с Павлушей особенно остро это чувствуют.

Наши озорные дети, которым я, вопреки здравому смыслу, разрешил привезти из поместья в городской дом собаку. Взрослую. Той породы (а ей ни много ни мало, а около четырёх тысяч лет), которая охотится на медведей, оленей, лосей. В ней больше от волка, чем от собаки, а ещё её не заставишь силой служить, она подчиняется только при большой любви. И такая любовь между ними есть, раз уж тот позволяет на себе кататься, пусть и с переменным успехом для Павлуши. Уж больно непоседлив пёс, на его спине трудно удержаться, но с каждым разом у сына получается всё лучше и лучше.

Пусть хотя бы от собаки получают любовь, раз уж с гувернанткой не повезло. Генриеттой Марковной, будь она неладна.

Я бы никогда не взял её на службу, если бы не безвыходное положение. Выбрал из нескольких зол наименьшее, всё же хорошую гувернантку трудно найти. Даже через агентство, которое проверяет всю подноготную. Самому возиться со звонками на предыдущие места работы попросту нет времени, а на службу выходить надо. Я и так там не был более трёх месяцев, накопилась такая тьма дел, которую я вот уже целый квартал разгребаю, в том числе и дело Рыбоедова.

Когда-то всеми домашними делами занималась Катерина, до того, как погибла полгода назад. В том же происшествии задело и тогдашнюю гувернантку. Та, правда, выжила, но до сих пор лечится. Долго лежала в больнице с переломами и ожогами, сейчас на водах в санатории. Вообще она рвалась выйти на работу, но я не позволил. Не хочу, чтобы на мне лежала вина за хромоту хорошей женщины. Пусть сначала оправится, пройдёт все процедуры, и тогда вернётся к своим обязанностям.

Тогда-то я и распрощаюсь с Генриеттой Марковной на веки вечные. Жду не дождусь этого дня!

Пока я размышлял, самокат уже убрали из-под колёс, и мы снова трогаемся. Трясу головой, чтобы отвлечься, настроиться на рабочий лад. Тянусь к портфелю, достаю бумаги, чтобы пробежаться по лживым строкам италийской экспертизы Сальватора Мунди. Этого художественного недоразумения, недостойного даже сравнения с картинами великого Леонардо.

— Лучано Драги, старый пройдоха, — хмыкаю я, скользя по витиеватой подписи главного хранителя музеев Ватикана.

И одного из самых влиятельных экспертов Европы. Представителя «чёрной аристократии», которая просочилась даже в Ватикан. Ещё сто лет назад такое было бы немыслимо, но всё меняется в этом мире. Теперь в верхах кого только не встретишь, и я сейчас не о происхождении говорю, а об умственном развитии и моральных качествах. Одарённости в области магии опять же, хотя тут вопрос, на какую должность человек претендует. А ведь решение такого уровня экспертизы может как возвысить, так и убить. Вспомнить того же Бронислава Особинского, которому я делал независимую экспертизу.

Мелкий дворянин, не из древних родов, занявшийся производством косметики и случайно наткнувшийся на шедевр, гуляя с супругой по заштатной выставке на просторах Европы. Кажется, его жена была довольно известной пианисткой, пока не уехала вслед за мужем поднимать производство. Если мне не изменяет память. Сам Бронислав, помимо технического, имеет и искусствоведческое образование.

В общем, оба в достаточной мере разбираются в произведениях искусства. Потому решение о покупке одной прелюбопытнейшей картины было принято ими незамедлительно, а потом они показали её мне.

Специально приехав для этого в Невоград.

До сих пор по моей коже идут мурашки, стоит вспомнить тот портрет. В нём чувствуется невероятная сила, а также видна старая техника. Техника великих времён, когда к живописи, скульптуре и прочему применяли вполне конкретные критерии, а не то, какое безобразие творится сейчас в современном искусстве. На некоторые «шедевры» без слёз не взглянешь. Перекреститься тоже не помешает.

А ведь всё началось с импрессионистов, парней, которых стоит искренне пожалеть. Юные художники, упившись абсентом, от которого плыло зрение, посещали галлюцинации, а цветовосприятие искажалось, писали картины. Много и упоённо. Потом от избытка туйона в организме они скоропостижно умирали в расцвете лет, а их картины вдруг резко вырастали в цене. И то было вовсе не случайно.

Впрочем, не будем об этом, те парни были вполне себе, особенно если сравнивать с новомодными «художниками», лучше вернёмся к тому портрету. После того, как я закончил экспертизу – от меня требовалось определить время и место её написания, проверив технику, состав и состояние материалов, а также магический компонент, Бронислав поведал мне некоторые моменты своих собственных изысканий. И это было потрясающе! Удивительно, насколько цепким оказался его взгляд, насколько сильна аналитика.

В процессе своих исследований он обнаружил, что на ряде скульптур шестнадцатого века, созданных руками Бенвенуто Челлини, в том или ином виде присутствует лик мастера. До него эти факты были неизвестны, что особенно ценно. Собственно, портрет, найденный им на той захудалой выставке, и есть автопортрет этого самого Бенвенуто[1]. Личности весьма примечательной для своего времени, оставившей огромный след в культурном наследии нашего мира. И не только культурном, но об этом лучше молчать.

Тайная часть мироустройства известна лишь высшему кругу. Многие трясутся над этими старыми традициями, порой даже не понимая до конца, что они означают. В отличие от меня, ведь я не просто высококлассный искусствовед, я – посвящённый. Обладатель силы, знаток древностей, которые скрывают порой такое, что никогда не должно всплыть наружу.

Похоронено, запечатано, забыто.

Не всеми, разумеется, ибо знание – сила! Потому что если что-то будет забыто всеми, есть риск повторить ошибку. Но как меня порой от этих тайных знаний воротит – не передать словами! Как и воротит от Лучано Драги, который пытался уничтожить Бронислава, ибо тот отказался преподнести ему в дар бесценный портрет. Собственно, имел на это полное право, учитывая, какова истинная цена этого шедевра, стоит только признать его подлинность.

Не признали. Проигнорировали. Сделали вид, что нет его, а Особинский – обычный делец, коих тьма тьмущая. Фабрику ему подожгли, ну да Бронислав не сдался. Насколько я знаю, ему с трудом, но удалось выправить положение. Более того, мы с ним планировали в присутствии прессы максимально аккуратно, дабы по минимуму повредить полотно, снять задник картины, чтобы весь мир узрел подпись мастера. Правда, мне пришло предупреждение, чтобы я не связывался с этим делом, если не хочу последствий. И было очевидно, что руки росли от того самого Драги.

После получения того самого письма Катерина и погибла – попала в аварию.

Даже родовая защита не смогла её спасти – так много было повреждений. Не только механических, но и термических…

Потому что энергокристаллы и прочие элементы аккумулятора закоротило. Условия, для того, чтобы произошёл взрыв, должны были случиться уникальные: соприкосновение веществ, которые не должны соприкасаться, а потому максимально изолированы, попадание воды на наполненные небесным электричеством кристаллы. Повреждённые кристаллы, а для этого требуется о-очень сильный удар под определённым углом.

Слишком много совпадений, не находите ли?

Взрыв прогремел так, что слышно было как минимум половине города. Счастье, что детей в автомобиле не было, их оставили плавать в бассейне с инструкторами. Павлушу в малышовой группе, а Людмилу в начальной. Сами же дамы поехали к модистке за платьями. Катерина иногда брала гувернантку по таким вопросам, поскольку та отличается отменным вкусом. К счастью для той, у неё имеется ещё и феноменальное везение, потому что, в отличие от моей жены, её задело куда слабее.

Но это если сравнивать, конечно. Так женщина пострадала очень сильно.

Меня словно выключили после этого из обычного мира. Отправив детей после похорон в загородное поместье, три месяца я буквально рыл носом землю – искал виновных происшествия. До Драги почти дотянулся, потому что он стал первым в списке подозреваемых. Не он. Просто совпадение. Роковое для меня и моей семьи. Пьяный парень за рулём, сын князя Разумовского, младшенький. Просто юный балбес, который тоже погиб в той аварии.

Разумовский старший, кстати, помогал мне в расследовании. Выдал все его контакты, мы вместе выясняли, с кем именно он общался, вёл переписку, и прочее, и прочее. Ничего не скрыл, разве что попросил избежать публичной огласки, ибо помимо официальной любовницы мы обнаружили пару тайных любовников на содержании. А мужеложество в Российской Империи не приветствуется, хотя, что скрывать – имеется в немалом количестве. В основном среди пресытившихся всевозможными удовольствиями аристократов, в особенности тех, кто по Европам любит часто ездить. Масса карточных долгов, запасы опия и марихуаны нас не особо удивили, а вот членство в тайном клубе приверженцев вампиризма повергло Разумовского в культурный шок.

Выражался он при этом, что характерно, не очень культурно, зато витиевато.

Вообще, вот уже двести лет как настоящих вампиров официально изничтожили. Может, конечно, где-то кто-то и схоронился, но жил и творил свои непотребства тайно, тщательно заметая следы. Здесь же юные и не очень отпрыски аристократических семей пытались возродить графа Дракулу. Нашли старинный манускрипт, который я изъял и закрыл в тайном отделе императорского хранилища, привезли из Трансильвании земли с его могилы и даже каким-то образом умудрились выкрасть одно из украшений Влада Цепеша. Проводили чёрные мессы и даже практиковали питие крови юных девственниц.

Без особого результата, храни нас всех Господь, клыки ни у кого из них не выросли, а те, которыми они щеголяли на своих тайных сборищах, оказались искусственными. Бессмертия тоже никто не обрёл, головы основателей и самых активных членов «опчества» прекрасно отделились от их тел и никаких признаков посмертной деятельности не предпринимали. Я лично контролировал проверку последствий.

Как вы поняли, клуб мы разгромили в пух и прах.

В прессу эти сведения не просочились, казнь была тайная, но тряхнуло многих. Император в этом плане суров – остальных жаждущих бессмертной жизни он отправил на рудники. Не посмотрел ни на фамилии, ни на возраст. Правда, некоторые успели вовремя сбежать за границу, но обратно им точно нет дороги. Более того, отцы семейств были вынуждены вычеркнуть их из родовых списков, если не хотели опалы для всего рода.

К слову, до сих пор тайная канцелярия ведёт расследование, подала заявление на экстрадицию преступников, а ещё шерстит всех и вся, потому что рыба гниёт с головы. И если у того же Разумовского головой, с которой началось гниение его младшенького, оказался двоюродный брат, то насчёт других имелись вопросы.

Я уже вспоминал, что мир высшего дворянства – тот ещё серпентарий, особенно если копнуть поглубже. Впрочем, плохое, как и хорошее, встречается везде. Во всех слоях. Я, как глава департамента культурного наследия имею массу примеров как одного, так и другого. И да, зачастую приходится рисковать жизнью, пусть мой департамент и не относится к военным. Потому что произведения искусства – это те ценности, ради которых совершаются крупные преступления. Они стоят на одной планке с драгоценными металлами, кристаллами, технологией и магией. А всё потому, что эта отрасль является идеальным способом вложения средств.

Настоящие произведения искусства с каждым годом только дорожают. Возможно, они не принесут ту массу прибыли, как то же развитие технологий, но и рисков практически нет. Если только не случится порча или ограбление. Ну да это к любой материальной ценности можно отнести.

Впрочем, я отвлёкся от Лучано Драги, которого подозревал в отдаче приказа относительно моей супруги. Сейчас с Сальватором Мунди этот старый зарвавшийся хрыч попался, да так, что вряд ли сможет отмыться. Осталось всё подготовить, причём не только независимую экспертизу поддельной картины, но и почву для адекватного принятия, чтобы вынести результаты на широкую публику.

Или не вынести, будем действовать по ситуации. В любом случае безнаказанным тому не уйти.

Да, работа предстоит сложная, но вполне выполнимая. Потому что если с Особинским они ещё могли что-то предпринять, то с Рыбоедовым шутки плохи. Этот человек слишком богат и влиятелен, а ещё достаточно жесток. И он не простит такого обмана, пусть за ним стоит хоть сам Папа Римский.

Что вряд ли, конечно. Просто кое-кто заигрался. И последствия этой игры будут куда более серьёзными, чем после «искусствоведческой ошибки». Думаю, многие головы полетят, и в первую очередь Лучано Драги.

Глава 6. Знакомство с детьми

Полина Андреева

Проснулась я от того, что моё лицо кто-то активно слюнявил. Попыталась отвернуться, но сил на полноценный поворот не наблюдалось. Так только перекатила голову с одной стороны на другую, отчего слюнявить мне стали затылок и левое ухо.

— Акита, ну ты чего? — раздался недовольный детский шёпот. — Она же чужачка.

С этим трудно было не согласиться, я действительно здесь пока чужачка. Хм, Акита, какое-то знакомое слово… Кажется, так называется довольно редкая порода собак, только там ещё какой-то хвост есть. Дополнительное слово.

— Глупый пёс, он её почти разбудил! — проворчала девочка.

Да, сейчас я окончательно поняла пол говорившего ребёнка.

— Не ругайся на него, он – умный! — возразил ей, кажется, мальчик. — Он никогда не стал бы лизать плохого человека. Вспомни, как он Генриетту Марковну норовит укусить.

— Да, эту грымзу никто не любит, — согласилась девочка и чем-то захрустела.

Да так аппетитно, что у меня непроизвольно заурчал желудок.

Собака, к счастью, перестала неистово меня лизать и куда-то утопала. Судя по шуршанию подола и хихиканью, пыталась выпросить лакомство у девочки.

— Полина, хочешь угощенье? — раздался шёпот прямо в моё обслюнявленное ухо.

У меня мурашки побежали по рукам, а уж когда мягкая маленькая ладошка коснулась моего плеча, в меня словно энергии впрыснули. Я открыла глаза, проморгалась, повернула голову обратно, заодно вытирая собачью слюну о подушку.

— Ух ты, какая красивая! — воскликнул симпатичный, лет трёх-четырёх мальчик.

Его голову покрывали тёмные вьющиеся волосы, широко распахнутые карие глаза с любопытством взирали на мою скромную персону, вокруг приоткрытого рта налипло множество крошек.

Крендели с яблоками! Точно! Об этом говорил повар, когда я пыталась прийти в себя, сидя за кухонным столом. Вот только немного подзабыла, как его имя.

— Да, и вправду, — протянула девочка, подозрительно глядя на меня.

Её лицо обрамляли светло-русые кудряшки, глаза же казались бирюзовыми. То ли они такие сами по себе, то ли дело в бирюзовом платье, на котором порхали розовые и золотистые феи. Образно выражаясь, конечно, просто рисунок такой на ткани.

— Я не выдам вас Грымзе, — вспомнила, как выражались на кухне о чрезмерно строгой гувернантке. — И от кренделя не откажусь, если есть ещё, конечно.

Улыбнулась. С каждым мигом мне становилось всё лучше и лучше. Один вид этих детей вызывал во мне бурю позитивных эмоций, разве что сердце немного кольнуло, когда девочка сменила подозрительность на улыбку и подала мне вожделенный крендель. Он одуряюще вкусно пах молоком, печёными яблоками и корицей, а уж когда я его надкусила… не смогла сдержать довольного стона.

Нет, этот повар – просто настоящая мечта! Как он готовит! Посмотреть бы на него нормально, а то в прошлый раз всё плыло перед глазами.

— Вкусно? — азартно спросил мальчик, подпрыгивая от избытка энергии на месте. — Дай мне ещё!

Он протянул свою ручку сестре, та достала ещё один крендель из корзинки и отдала ему. Сама тоже потянулась за новым. Собака явно жаждала приобщиться к дегустации вкусностей, отчего её хвост с утроенной силой вилял, а изо рта текла слюна.

— Эй, пёсель, иди сюда, — позвала я собаку шёпотом и протянула небольшой кусочек.

Того уговаривать долго не надо, он мигом подскочил ко мне, ударившись грудью о кровать, и одним движением языка смёл угощение. Заглотил, не особо жуя, и вновь уставился таким пронзительным взглядом голодающего страдальца, что я тихонько рассмеялась.

— Людмила! Павел! — раздался чей-то грозный голос из коридора. — Скоро ужин, нужно привести себя в порядок и переодеться!

Аристократы, что с них возьмёшь. У них действительно принято переодеваться к каждому приёму пищи и не только. У нас в провинции с этим попроще, хозяйка меняла наряды лишь дважды в день, если никуда не выезжала, конечно.

Дети хитро переглянулись, потом искоса посмотрели на меня, мол, не выдам ли? Я кивнула, что в деле. Тогда Людмила поставила корзинку со сдобой на тумбочку возле моей кровати, сама же ринулась к шкафу. Павел сначала дёрнулся за ней, но потом, видя, что собака забилась под кровать, нырнул туда же.

Чувствую, пыли они там насобирают…

Это же не хозяйские покои, а комната обыкновенной горничной, причём, которая какое-то время пустовала. Здесь явно не делали ежедневной уборки.

Только все затаились, как дверь начала открываться, являя мне довольно эксцентричного вида даму. Строгое платье под голо коричневого цвета, тугой воротничок, от одного вида которого захотелось сглотнуть, словно именно мою шею он сдавливает. Кожаный ремень перехватывал талию так туго, что я удивлялась, как она вообще может дышать. Единственное, что позволила себе эта дама в качестве украшения – это полоски тонкого молочного кружева на стойке воротника и манжетах.

Фигура её имела такое сложение, при котором ни в коем случае нельзя было использовать в крое окороковидный рукав. Он делал её плечи ещё шире, чем они были, отчего узкие поджарые бёдра напоминали мужские.

Впрочем, разглядев лицо, я поняла, что не это её главная проблема. Черты были резкие, подбородок и нос выдавались вперёд, говоря о сильном характере. И без того тонкие губы сурово поджаты, а когда она увидела меня, лежащую на кровати с кренделем в руках, вовсе сложились в куриную гузку.

М-да, на месте детей я бы не то, что шевельнуться, дышать в своём укрытии остереглась, лишь бы она меня не заметила.

Впрочем, я не ребёнок, хоть и ослаблена после всего происшедшего, поэтому неспешно села, а потом и вовсе встала, придерживаясь за край тумбочки. Выпрямила спину и изо всех сил старалась не пошатнуться от слабости в ногах.

— Прошу прощения? — Разумеется, то была фигура речи, прощения мне у неё просить было не за что.

— Нофая корничная, я так полагаю? — надменно выговорила Грымза, ясно продемонстрировав, что честно заслужила своё прозвище.

Она окинула меня таким презрительным взглядом, особенное внимание уделив рогалику в руках и крошкам на полу, которые оставили после себя дети, что я поняла: меня прокляли. Вот так сходу и насовсем.

Уф, хоть бы она не догадалась, что крошки не мои! Я ведь на постели до этого лежала, то есть крошила именно туда. Кстати, надо будет потом всё перетряхнуть. Не в моих привычках кушать в постели, просто рогалики так умопомрачительно пахли, что я не устояла.

— Полина Андреева, — представилась я, сделав лёгкий книксен.

Всё же у неё выше статус, чем у меня. Обычно в гувернантки идут обедневшие дворянки, в том числе и заграничного происхождения. Судя по лицу и акценту, эта явно относилась к немчурам. Интересно, как её по паспорту зовут?

— Генриетта Марковна фон Шпицберген, — холодно представилась женщина, подтверждая мои догадки. — Гувернантка их сиятельств, где бы они сейчас ни были.

Она вопросительно изогнула бровь, видимо считая, что я должна угадывать её вопросы с полунамёка. В принципе, я с этим справилась, но подавать вида не спешила. В конце концов, меня пока никому не представляли в новом статусе, кроме экономки. О детях сказали, но официально не знакомили. И вообще, у меня потрясение, а возможно и сотрясение, потому молчим и таращим глаза.

— Кхм, сразу видно – провинциалка, — буркнула себе под нос Генриетта, выдавая тот факт, что она, несмотря на весь свой снобизм, кое-что обо мне уже вызнала. Правда, я с трудом представляю её, снизошедшую до беседы с экономкой или поваром, не говоря уже о Глаше, потому можно смело подозревать её в подслушивании. Да, скорее всего, так и есть. Ведь обедает она вместе с подопечными, как и проводит с ними большую часть времени.

Наверняка считает ниже своего достоинства даже в кухню лишний раз заглянуть, чуть что, горничных вызывает. Даже по такой мелочи, как принести детям по стакану молока перед сном. Надеюсь, традиционное печенье она им не запрещает, ведь даже у нас в приюте его давали, пусть оно и не отличалось большой сладостью. Зато молоко было вкуснейшее – парное, только-только процеженное после вечерней дойки.

— Вы случайно не видели двух детей и собаку? — вырвала меня из приятных воспоминаний Грымза.

Лицо её окончательно перекосило, отчего я даже обеспокоилась, не судорога ли это. Мало ли, всякое в жизни бывает. У нас одна из монахинь, сильно озлившись на нерадивых учениц, так и осталась кривой. Ходила потом, смирение тренировала, епитимию несла, но так и осталась такой. Мне было даже немного жаль её. По сравнению с учительницей по рукоделию, она была ещё очень даже ничего. Так только, покрикивала изредка, когда мы некачественно полы мыли или пыль не везде протирали, но разве то плохо? Заслужили. Зазря она и голоса не повышала, не то, что эта Марковна, как там её? Гризелла? Горгона? А, Генриетта.

— Что вы, я всё время лежала здесь и приходила в себя после нападения, — я снова вытаращила глаза, мол, вот те крест, век мороженки не есть.

— И сдобой баловались, всё с вами понятно, — хмыкнула Грымза.

Развернулась на каблуках, вышла, наконец, из моей комнаты и демонстративно громко затворила дверь. Не хлопнула, но звук был сильным.

Я выдохнула и тут же осела на постель. Голова немного кружилась, но в целом я чувствовала себя неплохо. Ох, лишь бы эти непоседы раньше времени шебуршать не начали, вдруг она услышит?

— Сидите тихо, пусть она уйдёт подальше, — проговорила я вполголоса.

Молчание мне было ответом. Молодцы! Хоть и мелкие, а соображают.

Лишь спустя минуту покрывало, закрывавшее просвет между полом и кроватью, зашевелилось. Сначала появился любопытный собачий нос, следом детская пятка, а потом на свет выбрались два пыльных существа, которых страсть как захотелось хорошенько помыть под душем.

— Спасибо, что не выдала, — раздался тихий голос Людмилы, которая тоже вылезла из своего укрытия.

В отличие от сотоварищей, она имела куда более чистый вид, разве что волосы разлохматились и платье немного помялось.

— Пожалуйста, зайцы, вот только что вы теперь делать собираетесь? — Аккуратно встала, шагнула к Павлуше и начала отряхивать его некогда белую рубашечку.

Собака с самоочисткой прекрасно справлялась сама – энергично встряхнулась, щедро поделившись подкроватной пылью со всеми нами. Я не выдержала – громко чихнула.

— Будь здорова! — синхронно ответили детки.

И так это трогательно прозвучало, так по-доброму и… знакомо, что сердце защемило. Я даже руку к груди прижала, боясь, что оно сейчас не выдержит.

— Спасибо, — пролепетала я слегка онемевшими губами.

Покачнулась, но не упала – оперлась о стол.

— Ты не переживай, мы сейчас тихонечко проберёмся к себе, переоденемся и явимся к Генриетте Марковне, — затараторила Людмила. — Мы прятались, чтобы она нас с крендельками не застукала. Скоро ужин, опять будет эта полезная еда, — оба ребёнка, не сговариваясь, скривились.

— Меня от неё тошнит, — пожаловался Павлуша. — Она почти без соли, противная, бр-р!

— Странно, ваш повар так роскошно готовит, — недоумённо протянула я. — Сегодня был просто потрясающие щи!

— Да, щи – это вку-усно! — мечтательно вздохнули дети. — И каша по утрам ничего. А вот на ужин мы едим либо паровые котлеты из моркови, либо отварную рыбу, а на гарнир гадкое пюре из брокколи. Видите ли, на ночь жирное есть вредно.

— Только молоко перед сном и спасает, — вздохнул Павлуша.

— И тайные вкусности, — вторила ему Людмила. — Их бы после ужина есть, а не до, чтобы противный вкус заглушить, но потом не получается – Грымза следит. А вот с прогулки легко сбежать и спрятаться.

— Но что же Олег Степанович? — недоумённо спросила я.

— Папа всё ест и даже не спрашивает, — вздохнул Павлуша.

—Это он после мамы… — девочка гулко сглотнула, — в общем, он сам не свой.

— Да, он даже не замечает, что ест! Просто кладёт еду в рот и жуёт, — поддакнул брат.

— Раньше мама занималась составлением меню, а сейчас гувернантка. Правда, дядя Михай не даёт нам пропасть, но всё это так странно.

Я задумалась. Памятуя своего бывшего работодателя, я понимала, что мужчины порой не особо заморачиваются на тему еды. А уж когда у человека такое горе… С другой стороны, все эти новомодные диеты категорически не нужны детям, по крайней мере таким, как эти два сорванца. Да у них ни грамма лишнего жира!

Как же они учиться будут, если им белка не будет хватать? У меня даже есть сохранённая вырезка из газеты, где один врач популярно объясняет, что к чему. В пух и прах разносит новомодное вегетарианство, а над сыроедением и вовсе глумится. И я с ним согласна по всем пунктам, потому что питание должно быть нормальным!

— Эх, когда уже мама вернётся? — вздохнул Павлуша, прерывая мои мысли.

— Эй! — остановила его Людмила, сделав большие глаза.

— Да ей-то можно рассказать, она своя, — отмахнулся мальчик от сестры.

— Не слушайте его, он просто маленький, ничего пока не понимает, — принялась тараторить Людмила. — Ему иногда то одно кажется, то другое.

— Неправда, ты тоже видела маму! — обиженно воскликнул Павлуша. — Она к нам обоим приходила во сне, говорила, что приглядывает, а ещё обещала обязательно вернуться!

Меня взяла оторопь. Почему-то я сразу ему поверила. Одной из причин стали испуганные глаза Людмилы – в них я прочла то, что она не решилась высказать вслух. Она тоже видела такой сон и верила в него. Просто боялась признаться.

Бедные, бедные дети! Им так одиноко сейчас. Возможно, неупокоенный на тот момент дух матери и приходил к ним, но прошло уже достаточно много времени. Я не знаю сроков, но точно больше сорока дней прошло, а значит она вознеслась. Хотя, конечно, всякое может быть, любовь к детям могла привязать дух к земле, но зачем такое обещать? Хотя, возможно, это просто их потаённое желание, в которое они поверили.

— Я вам верю, — губы сами проговорили за меня, несмотря на то, что в голове роились сомнения. — Я бы на её месте никогда не смогла бросить таких очаровательных детей.

Сказала, а у самой дыхание перехватило. В голове словно застучали маленькие молоточки, я прижала пальцы к вискам…

— Вот видишь, а ты говорила! — радовался Павлуша.

Собака тоже радовалась и зачем-то тянула меня за подол, только Людмила молчала. И хорошо, а то и так шумно, особенно у меня в голове.

— Ладно, нам пора, надо торопиться, чтобы успеть привести себя в порядок, — подала голос Людмила.

Она взяла брата за руку, шикнула на собаку и двинулась в сторону двери. Я же на деревянных ногах пошаркала к постели. Стоило двери закрыться, как я без сил рухнула на довольно мягкую перину и почувствовала, как потекло из носа. Поднесла руку, вытерла влагу… кровь. О, Боже, да что со мной происходит вообще? Меня же неплохо подлечил этот доктор Фромм! Да, янтарную настойку зажал, но в целом я чувствовала себя неплохо после сна. Слабость была, но не до такой степени, чтобы из носа пошла кровь.

Нет, тут, похоже, дело в другом. У меня конкретно болит голова, причём не в первый раз. Это всё из-за того, что я уже второй раз головой ударилась за последнее время. А сейчас я сильно разволновалась за ребят, вот и снова накатило. Надо успокоиться. И поесть. А ещё каким-то образом добраться до Аннушки, ведь она наверняка волнуется. Время вечер, а я так и не появилась в типографии, где мы договорились встретиться после собеседования.

Поэтому надо отдышаться, собраться с силами и пойти на кухню. Вдруг мне перепадёт того восхитительного супа? А ещё стоит попросить Олега Степановича воспользоваться телефоном, чтобы позвонить в типографию. Даже если Аннушка оттуда к тому времени уйдёт, ей всё равно передадут весточку обо мне. Возможно, даже гонца домой пошлют, там полно мальчишек ошивается, которые газеты разносят.

С этой мыслью я прикрыла глаза, принялась нарочито медленно вдыхать и выдыхать. Перед внутренним взором сам собой нарисовался пёс, с которым мы сегодня успели довольно тесно познакомиться. Пушистый, игривый, непоседливый.

Родной.

В голове вдруг всплыло, что это редкая порода, привезённая из страны восходящего солнца. Полуволк-полусобака, охотится на крупных животных, а ещё эту породу разводят некоторые аристократы, в том числе и князь Репнин.

Акита-ину. Я вспомнила, как звучит вторая часть названия! Вот только, кажется, я никогда в своей двадцатилетней жизни не разбиралась в экзотических породах. Ни собак, ни кошек, ни прочей живности. В монастыре у нас жили самые обыкновенные животные, а на уроках биологии мы больше по вершкам учили. В такие тонкости не вникали.

Честное слово! Клянусь всем, что у меня есть!

Но как? Откуда я могу это знать?

Мои судорожные размышления прервал стук в дверь.

— Полина, это Олег Степанович, можно войти? — раздался обеспокоенный голос моего нового хозяина.

— Да-да, — пролепетала я.

Думала, что не услышит меня, но нет, отворил дверь, шагнул внутрь.

— Как вы себя чувствуете? — в его голосе явственно слышалось сочувствие, отчего почему-то захотелось плакать.

Сжала руки, поджала пальцы на ногах, но сумела сдержаться!

— Боже, да на вас лица нет! — воскликнул он. — Что-то случилось? Доктор Фромм недостаточно хорошо вам помог?

Я покачала головой, но потом резко вспомнила, что да, имел место обман, потому согласно закивала.

— Он… — сглотнула, потому что в горле резко пересохло. — Он написал одно лекарство в конце, но на деле не дал его.

Олег Степанович нахмурился. Поднёс лист бумаги, который, как оказалось, был зажат в его руке, принялся перечитывать записи доктора.

— Серьёзно? — заломил бровь, отчего сердце испуганно сжалось.

Он мне не поверил? Собственно, можно было этого ожидать. Кто я, и кто доктор? Горло словно стиснула ледяная рука, я с трудом могла дышать.

— Это просто возмутительно! Я обязательно с этим разберусь. И вызову другого врача. А ещё я шёл вас спросить, не нужно ли сообщить кому-то из ваших близких, что вы останетесь здесь на ночь? Я знаю, что вы – сирота, это написано в анкете, но наверняка есть кто-то, с кем вы живёте, общаетесь.

А вот теперь я не выдержала. Слёзы покатились градом, из горла вырвался судорожный всхлип, а потом я сама не заметила, как потеряла сознание.

Глава 7. Рыбоедов

Князь Репнин Олег Степанович

Рыбоедов Константин Сергеевич развлекался, как мог. Когда я вошёл (каюсь, опоздал), то застал его в прелюбопытнейшей ситуации: он сидел на кожаном диване в моём кабинете, надев на глаза фиолетовые окуляры, и разглядывал полотно. Что он собирался увидеть в современной шуточной картине а-ля «Поцелуй» Густава Климта прибором для анализа слоёв – непонятно. Жена подарила мне её около года назад, более того, заставила повесить в рабочем кабинете, чтобы я мог отвлечься, улыбнуться, вспомнить, что искусство – оно разное бывает. В том числе и юмористического толка.

— Какая занятная картинка, — проговорил мой клиент, поднимаясь на ноги, но не отводя взгляда от полотна. — Вот только я так и не понял, как пользоваться этими штуками.

Он снял, наконец, окуляры, тут же зажмурился от светового контраста, подал их мне.

— Благодарю, Константин Сергеевич, — принял окуляры, которые были мне нужны кровь из носу.

Мои сломались, причём в самый неподходящий момент. Я кинулся было их купить, но в наличие тех не оказалось. К счастью, на тот момент Рыбоедов как раз находился в моём кабинете, а к ещё большему счастью, выяснилось, что у него есть целый арсенал всевозможных окуляров для искусствоведческих изысканий. Купил как-то по акции весь набор, кажется, за полцены. Пользоваться, правда, не умел, но пытался строить из себя эксперта.

— Это подлинник или копия? — Кивнул он на поддельного Климта

Я еле сдержался, чтобы не ухмыльнуться.

— Конечно, подлинник! — не покривил душой ни разу.

Это действительно не копия. Скорее качественный шарж на признанного гения, так как вместо девушки одно из юных, но очень талантливых и не обделённых чувством юмора дарований написало кота. Белого, толстого, с недовольно прищуренным глазом[1].

Собственно, наш кот так же недовольно щурится, когда дети его тискают. Правда, после того, как мы привезли в городской дом собаку, он вообще старается не появляться на нашем пути. Но кто же его спрашивать будет, хочет он общаться с собакой или нет? Дети умудряются его отловить, посадить на Акиту и старательно катать.

Пёс, что характерно, даже не пытается его укусить. Разве что заслюнявить до смерти. Видимо, всё дело в детях, которые в нём души не чают, а он, соответственно, в них. Даже кота готов катать, впрочем, основные объекты охоты у этой породы куда более крупные, чем банальный кот, будь он хоть трижды упитанным.

Что касается картины, то, несмотря на её шуточный характер, прорисована она качественно, а местами даже гениально. Не стыдно в кабинете главы департамента культурного наследия повесить. А вот за Рыбоедова немного стыдно, но то испанский стыд, потому что он, похоже, принял это за истинного Климта.

— Марго бы понравилось, она любит котиков, — многозначительно проронил Константин Сергеевич.

Я нахмурился. Не понравился мне непрозрачный намёк в его голосе.

— Это подарок Катерины, не продаётся, — ответил вежливо, но непреклонно.

Рыбоедов, который, разумеется, был в курсе моей семейной трагедии, отступил. Даже прощения попросил, после чего мы взялись за дело: он достал этого своего Мунди (так и хотелось произнести неприличную ассоциацию, но я сдержался), аккуратно развернул упаковку, демонстрируя, что принёс именно то, что требовалось. Я в свою очередь вынул из портфеля копии документов, которые он прислал мне по факсу. Поля так и пестрели от пометок.

— Мне потребуется около недели, чтобы тщательно исследовать все аспекты. — Я старался не смотреть на картину, чтобы не ужасаться лишний раз. Мне и фото с аукциона хватило, чтобы понять главное – это подделка. Нет, я буду более чем тщательно исследовать сие произведение, но предварительно выпью валерьяночки. — Хорошо, что вы заранее мне копии отправили, я успел хорошенько их изучить.

— И что вы можете сказать? — Рыбоедову явно не терпелось узнать как можно больше.

При том при всём его лицо выражало массу противоположных по спектру эмоций. Губы сжимались от досады, ведь его жестоко обманули, и в то же время в серо-зелёных, слегка опухших глазах мелькала надежда: а вдруг это всё-таки Леонардо? Всё же это не только финансовые, но и репутационные потери. Никому не хочется выглядеть идиотом, особенно тогда, когда находишься на вершине. Причём не просто так, а пройдя путь на эту самую вершину не самым лёгким путём.

Выгрызая зубами, расталкивая соперников локтями, ставя им подножки, порой получая не менее жестокие оплеухи в ответ. Непростая судьба у этого бастарда, которого никак не желали принимать прочие родственники. После смерти отца ему пришлось много потрудиться, чтобы всё-таки получить наследство. Причём дело, насколько я помню, было не столько в деньгах (их Константин и сам неплохо зарабатывал), сколько в титуле и земле.

Ему пришлось даже в тюрьме какое-то время сидеть, после чего он был оправдан в судах трёх инстанций (клевету его «родственничков» раскрыли, несмотря на их усиленные старания сделать всё шито-крыто) и смог вернуть себе честное имя. Слегка подмоченное, но при таких миллиардах и доставшемся в жестокой борьбе титуле это было уже несущественно.

— Не хочу раньше времени вас огорчать, предварительный результат могу сообщить через три дня, — ответил максимально аккуратно. — Могу только гарантировать, что сделаю всё максимально качественно и объективно.

Морщины на лбу Рыбоедова немного разгладились. Нет, он не успокоился, но отступил, а потом и вовсе ушёл, внеся задаток. Я же остался наедине с Сальватором, дери его за ногу, Мунди.

Отнёс его в мастерскую, которая была защищена от всех видов катаклизмов и вариантов проникновения. Накапал в стакан с водой валерианы, выпил, закурил сигару.

Пристрастился к этой пагубной привычке после смерти Екатерины. До этого не употреблял, разве что до брака. А всё жена! Говорила: целоваться с тобой не буду, пока этой гадостью изо рта несёт. Она у меня была не из робких, знала себе цену. Тем и взяла. А ещё умом, красотой, обаянием…

Внутренней силой.

Не магической, той было совсем немного у неё, но духовной. И душевным теплом.

Закашлялся.

Эх, надо бросать эту дрянь, пока совсем не привык!

Выбросив сигару недокуренной, я накинул рабочий халат, мысленно приравняв его к костюму ассенизатора. Перчатки на руках, набор окуляров аккуратно лежит в специальном ящичке по левую сторону стола. Прочие инструменты. Справа ручка и кипа разлинованных листов для заполнения. Лично форму разрабатывал, чтобы было максимально удобно фиксировать данные.

Ну что, приступим-с…

Домой я ехал с особым удовольствием. Картину, разумеется, оставил в мастерской, ибо та укреплена на совесть. Дом мой тоже крепок, более того, имеет некоторые дополнительные функции, поскольку род наш древний и всегда славился сильными магами. В иные комнаты никто попасть не сможет, только я и Катерина. Дети пока ограничены, иначе не миновать там бардака.

Сальватор Мунди, так называемый «Спаситель мира», радовал меня безмерно. Той самой тихой радостью, когда с каждым шагом анализа ты понимаешь, что был чертовски прав. Да, холст оказался старый, того периода, когда творил Леонардо. Задник, опять же, характерная манера написания прозрачной сферы. Она-то и смущает, ведёт к мысли о да Винчи, его любви к кристаллам и мастерскому изображению оных. Именно этот фрагмент картины сбивает с толку. Но в целом мазки-то другие, нет той глубины, того объёма, что присущ произведениям Леонардо. Этот прямолинейный анфас, который мастер всячески избегал.

Это больше похоже на ученическую работу молодого художника, пока только осваивающего технику перспективы и светотени[2]. Возможно, то ученик самого Леонардо, на работе которого он написал этот кристалл, чтобы показать технику? Сложно сказать, этим я займусь в последнюю очередь, ибо работы очень много. Успеть бы уложиться в срок!

Но самое главное я увидел: под верхним поздним слоем краски всё печально. Да, в экспертизе, подписанной Драги, говорится, что картина прошла реставрационные работы, и поздний слой краски оправдан, вот только в фиолетовые окуляры я чётко видел, что под ним. И не будь я сильным магом, более того, посвящённым, мог бы и не продраться сквозь всё то, что намалевали реставраторы. Краску-то они использовали далеко не простую…

Да, всей этой обнаглевшей арт-картели настанет если не конец, то начало конца. Потому что Рыбоедов. И Особинский, кстати. Надо только будет охранные браслеты детей и персонала усилить, дом опять же подпитать. Да, сегодня ночью увеличу настройки приёмного шпиля небесного электричества. Эх, грозу бы в ближайшее время!

Нет, хорошо всё-таки родиться в княжеской семье. В нашем особняке, как и в загородном поместье, имеются свои собственные установки по приёму небесного электричества. Резервуары для его хранения опять же. Очень удобно, особенно когда центральные приёмники сбоят.

В простую погоду электричество накапливается из атмосферы постепенно, ну а в грозу можно заполнить резервуары для стратегических запасов. Особенно это важно в больших производствах, а также магических академиях. Последние тоже активно его используют, причём не только в бытовом плане, но и на профильном факультете электромагов.

За начало нашего технического прогресса стоит поблагодарить Ломоносова, много работавшего над этой темой и создавшего «громовую машину»[3]. Конечно, со временем её усовершенствовали, но основу заложил именно он. Примерно в то же время был ещё Франклин, который тоже внёс большой вклад, ну а после Никола Тесла окончательно доработал этот вопрос.

Я засунул руку в карман, нащупал там заряженный браслет для Полины. Сам даже не заметил, как автоматически прихватил его из дома, а на работе уже зарядил. Интересно, она всё ещё в доме или уже пришла в себя и уехала? Кстати, совсем забыл, надо будет позвонить в полицию, сказать, что прибуду туда после девяти. Потому что вечер с детьми – это святое.

Вот только я и подумать не мог, что ждёт меня этим самым вечером отнюдь не игра с Людмилой и Павлушей…

Первым делом я спросил Фёдора, нашего дворецкого, о Полине. Он сказал, что той за обедом стало плохо, и её отправили в ту самую комнату, где она и будет жить вместо уволившейся горничной. Хм, знать бы ещё, где она находится. Я как-то не отслеживал, кто из прислуги какие именно комнаты занимает. Поэтому сначала прошёл в кабинет, взял там отчёт доктора Фромма, присвистнул, но отказываться платить, конечно же, не собирался.

Вызвал экономку.

— Олег Степанович, ужин будет подан через десять минут, — отчиталась полная женщина, входя в кабинет.

Она кинула быстрый взгляд на лист, который я продолжал держать в руках, нервно сжала подол платья.

— Что-то случилось? — мигом отреагировал на её эмоции.

Напрягся. Она тоже напряглась, что о-очень мне не понравилось.

— Да новенькая эта… — она запнулась, полные щёки окрасил румянец, а руки разжали подол и сцепились друг с дружкой. — Хилая она какая-то. Чуть что, сразу в обморок, а ещё я не знаю, умеет ли она нормально работать.

Хм, так вот оно в чём дело! Не знает она…

— Зато я знаю, — резче, чем собирался, ответил я. — у Полины Андреевой прекрасные рекомендации из монастыря, где она росла и училась, а также с предыдущего места работы.

Экономка, явственно услышав моё недовольство, втянула шею в плечи. Испуганно взглянула на меня и снова потупила взор. И я успел заметить, что в нём был не только страх, но и несогласие.

Ничего, смирится. В конце концов, я не обязан пояснять прислуге причины своих решений. И вообще, городской дом точно не для неё, в поместье куда больше объём работы, там некогда дурью маяться. А ещё в городе нужно тоньше мыслить.

— Проведи меня к ней, — приказал я, не собираясь больше тратить время на этот разговор.

Стоило открыть дверь и увидеть бледное лицо Полины, меня охватило сильное чувство. Захотелось подойти, дотронуться до тонкой руки, спросить, что случилось. Сам не знаю, почему, но дверь я закрыл прямо перед носом экономки. Решил не впускать сюда эту женщину. Пусть идёт, занимается своими непосредственными обязанностями, а не зыркает исподтишка.

— Как вы себя чувствуете? — Сделал шаг в сторону Полины, второй...

Остановился. Сердце сжалось, когда я увидел, как она судорожно стискивает кулачки, как пытается сдержаться, чтобы не… заплакать? Что вообще здесь произошло, пока меня не было?

Озвучил свои вопросы, упомянул доктора Фромма, отчего Полина, начавшая было отрицательно качать головой, резко кивнула.

— Он… — она запнулась, судорожно сглотнула. — Он написал одно лекарство в конце, но на деле не дал его.

Нахмурился. Принялся искать глазами тот самый последний пункт, который, кажется, был самым дорогим, если мне не изменяет память…

Не изменяет. Действительно самое дорогое лекарство из использованных.

— Серьёзно? — я глазам своим не мог поверить. — Это просто возмутительно! Я обязательно с этим разберусь. И вызову другого врача. А ещё я шёл спросить, не нужно ли сообщить кому-то из ваших близких, что вы останетесь здесь на ночь? Я знаю, что вы – сирота, это написано в анкете, но наверняка есть кто-то, с кем вы живёте, общаетесь.

Не знаю, какое из моих слов вызвало столь бурную реакцию, но девушка внезапно разрыдалась. Да так искренне, так судорожно… Я не выдержал – двинулся к ней, сам не зная, что буду дальше делать, но не успел ничего предпринять. Полина потеряла сознание.

Что, чёрт возьми, происходит? Я прекрасно помню все показатели по шкале Рихтера! У девушки нет склонности к истерикам без серьёзных на то причин. Что с ней тут сделали?

Я бросился вон из комнаты, добежал до кабинета, перескакивая сразу через две, а то и три ступени лестницы, снял телефонную трубку и принялся звонить доктору Фромму. Тот, как назло, не отвечал, отчего моя злость всё больше росла. Как он посмел обмануть меня?

— Приёмная доктора Фромма, — раздался, наконец, мелодичный голос.

— Позовите Генриха Марковича к аппарату, это князь Репнин, — выдал ровно, чтобы раньше времени никого не напугать.

Разговор начал тоже ровно, поинтересовался, как всё прошло, удивился большой сумме, особенно касательно последнего препарата. Выслушал пространные пояснения докторишки, а после едко выдал:

— Поразительно, насколько люди считают себя безнаказанными, когда гадят тем, кто ниже их по социальной лестнице. — На том стороне провода раздался судорожный кашель. Я сделал паузу, подождал, когда меня вновь смогут нормально слышать, продолжил. — Вероятно, вы думали, что девушка постесняется рассказать мне правду, побоится, что я ей не поверю, а то и вовсе, расторгну контракт.

— Я не понимаю, о чём вы говорите! — оскорблённо воскликнул доктор. — Это клевета! Я – профессионал, у меня репутация!

— Что же вы ей не дорожили, когда Полину обслуживали? — Несмотря на клокочущую в груди ярость, голос мой оставался холодным.

А ещё я старательно отслеживал малейшие нюансы его интонаций, чтобы уловить нужные нотки.

— Да эта девка… — он вновь закашлялся, видимо, сдерживаясь, чтобы не допустить грубых слов, всё же с князем разговаривает. А потом, старательно сдерживая эмоции, выдал: — Она очень плохо себя чувствовала, несмотря на лекарства. У неё кружилась голова, взгляд и вовсе фокусировался через раз. Вероятно, ей что-то показалось, а то и вовсе привиделось в галлюцинациях. Спросите вашу экономку, она присутствовала при осмотре и лечении, наверняка сможет подтвердить мои слова.