Memento mori

Итак, его нет. И она бродит по комнатам в мучительном ожидании и страстной тоске.

И она думала, она могла думать, что хорошо быть одной. Что она принялась бы за работу, поштопала занавески, пересмотрела белье, наверстала бы то, что не было сделано за все это мучительное время. И еще лишний раз она убеждается, что ничего она не в состоянии делать — она только может думать о нем.

При виде каждой вещи в их комнатах у нее точно нож поворачивается в сердце: там он стоял тогда, а тогда здесь, там он делал то. а там это.

Она входит в его комнату. Вот письменный стол, пустой стул и одинокая кушетка, и ей кажется, что сердце ее истекает кровью. Она хватается за сердце, с трудом переводит дыхание и думает о своем чувстве — с чем может сравниться оно?

Но она ни с чем не может сравнить его: она только чувствует. как оно безостановочно сочится из ее открытых ран.

Ах, и все же, как она любит этого человека! Она бросается на пустую кушетку, прижимается к ней лицом и плачет.

И плачет, плачет, как плачет тот, для кого уже нет больше надежды.

Прошло! Прошло! Прошло!

И ничто в мире не может ей заменить того, что́ она потеряла в нем. Если бы ей достались в удел почести и слава, золото и богатство, если бы лучший на свете человек предложил ей свою любовь — она бы отвернулась, она бросилась бы на пустую кушетку, его кушетку, прижалась бы к ней лицом и всё плакала.

И когда она выплакала бы все свои слезы, когда ее сердце стало бы черство и пустынно, она взяла бы за руку своего брата и вместе с ним ушла от мира.

Потому что отныне она должна жить в уединении!

Ах. как она жаждала уединения!

Как дорого, как дорого надо платить за все в жизни. Медленно она научилась этому. Этому медленнее всего.

Легкомысленно она отдалась ему. Легкомысленно она разметала по ветру сокровища любви его, которые он без конца слагал к ее ногам. За это она теперь расплатилась и должна расплачиваться еще. Бог мести был жестокий и взыскательный бог. Неужели его никогда нельзя умилостивить?

Нет, всего, что́ она делала, было мало и всегда будет мало.

Она должна остаться кающейся грешницей до конца жизни. Она должна унизиться еще больше, чем унижена теперь. Если бы она и ушла от жизни со своим братом, рука об руку, она бы и в одиночестве жаждала тех крох, которые он в последнее время изредка бросал ей только из сострадания, и которые она поднимала, полная смирения и благодарности.

Только поздно ночью, все еще плача, идет она в свою спальню и видит там на кровати свое коричневое платье с вычурной отделкой. Она опять прижимает руку к сердцу и с трудом переводит дыхание. Эти тонкие, длинные, вычурные полосы отделки, точно тысячи невидимых рук, которыми зимой, когда она носила это платье, она напрасно, совсем напрасно старалась удержать его.

Теперь было лето, и его не было.

Она снимает с постелей покрывала и складывает их. В ногах постели она находит его ночную рубашку, осторожно берет ее и нежно прижимает к своему сердцу. Она целует ее еще и еще, и на нее падают без конца крупные слезы. Она складывает ее, ласкает ее, как живое существо, как маленького любимого ребенка.

Она раздевается и ложится в свою холодную, узкую постель, прижимается лицом к подушке, закутывается в одеяло и думает о нем.

И она думает даже о том, как странно, что человеческому сердцу может быть так больно, так больно, и оно не разрывается и не умирает от этого.

Когда что-нибудь другое действительно серьезно болит у человека, он умирает, но сердце, сердце...

У входной двери раздается звонок. В ящик опустили письмо. Она быстро вскакивает с постели и бросается к дверям. Письмо от него. Она разрывает конверт и читает, не отходя от дверей, при бледном свете летней ночи. Он пишет красиво и нежно. Он во всем доверяет ей. Он рассказывает о том, что́ разлучило их; говорит, что хотел бы вернуться к ней. Она прижимает письмо к своему бедному сердцу, опускается на колени на голый пол и рыдает. О, то, что́ он все ей говорит, все доверяет ей! Она больше не чувствует себя. У нее нет тела, одна только душа, сжатая, сдавленная, покорная, истекающая кровью от благодарности.

В ее дверь постучали, и она привстает на постели. Где же письмо? Письмо — ее сокровище, ее счастье, покой всей жизни!

Нет, нет, никакого письма не было. Это был только сон.

Она просит ту, что́ постучала к ней, принести ей чаю. Она сейчас придет. Она поднимает сжатые руки к вискам. Мысль о полном одиночестве успокаивает ее сердце и придает сил встать и выйти со спокойным, приветливым лицом к той, что́ постучалась.

Может-быть, она заплатила слишком дорого? Может-быть, она могла бы легче отнестись ко всему происшедшему? Сказать себе самой, что, раз ты такая, как ты есть, то ты и не можешь пересоздать себя?

Нет, это невозможно. Именно потому, что она такая, как он и есть, она должна была страдать, пройти через всю эту боль.

„Время залечивает все раны“. — Да, она хотела бы верить, что эти слова, которые она так часто слышала с самого раннего детства, были на самом деле правдой.

Да, смерть люди переживают. Она сама видела, как умирали ее любимые, и думала, что никогда, никогда в жизни больше, здесь на земле, она не узна́ет радости.

Но смерть — это нечто совсем иное. В ней ты невиновен.

А она, — она несла на своих плечах тяжесть бесчисленных вин.

Нет, пройти через всю эту боль... или умереть на полпути.

Да, умереть, она бы желала этого больше всего. Потому что страдать было слишком ужасно, невыносимо.

Но если она умрет, она никогда больше не увидит его любимого лица, никогда не будет прислушиваться к его шагам на лестнице, никогда больше не почувствует того пьянящего волнения, которое, подобно теплым волнам, разлилось у нее внутри, когда она раз неожиданно встретила его на улице.

Нет, нет! Она не хотела умереть... Страдать, страдать безнадежно. Ни разу не подняв головы к богу мести, который был так жесток и непоколебим, но на лице которого все же покоился отпечаток краткого сострадания. Не он карал людей. Он был только грозным символом вечной, неизбежной истины: „Что́ человек посеет, то и пожнет“.

Она сидит в аптеке и ждет.

Много прошло дней и ночей; она плакала все время.

Вдруг он входит в аптеку. Все забыв, вне себя, она вскакивает и бросается к нему. Мягко, но неприязненно. он отстраняет ее и говорит, чтобы она подумала, где они.

Сейчас же они вместе выходят на улицу. Она не говорить ни слова, как бы оцепенела. Оба молчат.

Затем он говорит:

— Ну вот, теперь ты Бог знает на что похожа. Ты же должна знать и понимать, что теперь я не могу встретиться с тобой так, как тебе этого хочется. Ни слезами, ни страданием, ни настойчивостью нельзя добиться любви. Как плохо ты умеешь нести последствия твоей жизни! Мою любовь к тебе ты сама вырвала с корнем. Я, слава Богу, совершенно счастлив и доволен своею жизнью. Но в отношении тебя — я труп.

Она стоит, готовая к отъезду. Сундуки снесли вниз, и экипаж ждет. Она медленно натягивает левую перчатку и все время, не отрывая глаз, смотрит на него, а он стоит нетерпеливо, засунув руки в карманы, на шаг от нее, в дверях своей комнаты. Тогда она берет его руку в свою правую и говорит с волнением, задыхаясь:

— Да, да, так с Богом, прощай, мой милый, мой единственный. Я знаю теперь одно только: что жизнь в тысячу раз хуже смерти!

— А твой зонтик, отвечает он: — смотри, не забудь его.

— Нет, — говорить она, — и тихо берет зонтик.