Чарльз Стросс


Меморандум Фуллера


(Архивы Прачечной — 3)


∗ ∗ ∗


Памяти Чарльза Н. Брауна и Джона М. Форда.


*МЫ СКУЧАЕМ ПО ВАМ, РЕБЯТА. *


∗ ∗ ∗


БЛАГОДАРНОСТИ


Писатели стоят на плечах других. В особенности я хочу выделить трех авторов, без чьих трудов эта книга не была бы такой, какая она есть: Фердинанда Оссендовского — за его мемуары о событиях Гражданской войны в России; Джеймса Палмера — за его портрет Кровавого Белого Барона; и Энтони Прайса, который дал этой книге скелет.


* * *

Пролог. ТЕРЯЯ РЕЛИГИЮ


МОЖЕТ СУЩЕСТВОВАТЬ ТОЛЬКО ОДНА ИСТИННАЯ РЕЛИГИЯ. КАК ДУМАЕШЬ, Тебе повезло, верующий?


Как и большинство обычных британцев, я когда-то был добропорядочным атеистом старой закалки, свято убежденным, что все эти люди, верящие в ангелов и демонов, сверхъестественные явления и демиургов, в заклинателей змей и говорение на языках, и в то, что миру всего несколько тысяч лет, — просто суеверные идиоты. Это убеждение подкреплялось каждой новой безумной сводкой с Ближнего Востока, каждым нелепым молитвенным завтраком в Белом доме по телевизору. Но потом меня завербовали в Прачечную, и я узнал правду. Лучше бы я оставался атеистом. В этом куда больше комфорта и определённости, чем в Единственной Истинной Религии.


Правда не заставит твоего Младенца Иисуса плакать, потому что, как ни прискорбно, никакого Сына Божьего не существует. Моисей, может, и получил свои скрижали перед завтраком, но дома никого не было, чтобы слушать молитвы жертв Холокоста. Стражи Каабы устроили лучший туристический бизнес на планете, Далай-лама — вовсе не чье-то там перерождение, Зевс ушел на обед, а про неоязычников я вам и говорить не хочу.


Однако же, есть один Бог — огромный, древний и бесконечно могущественный, — и я знаю его имя. Я знаю путь, которым нужно идти, чтобы слиться с этим Богом. Я знаю его тайные ритуалы и правильную форму молитвы, его знамения и предвестия. Я лично изучал древние писания его пророков и последователей, не полагаясь лишь на рассекреченные выжимки из файлов уровня КОДИЦИЛЛ ЧЁРНЫЙ ЧЕРЕП и вводные по ОПЕРАЦИИ КОШМАР ЗЕЛЁНЫЙ.


Я верующий. И, как я уже сказал, лучше бы я оставался атеистом. Вера в то, что я родился в жестокой, равнодушной вселенной, где мое существование — случайный бросок костей, и мне суждено умереть, сгнить и исчезнуть навсегда, была бесконечно утешительнее правды.


Потому что правда в том, что мой Бог возвращается.


Когда он явится, я буду ждать его с дробовиком.


И последний патрон я приберегу для себя.


* * *

ГОДА ДВА НАЗАД ЭНГЛТОН ПРЕДЛОЖИЛ МНЕ НАЧАТЬ ПИСАТЬ МЕМУАРЫ. Тогда это показалось мне полной дичью — чтобы тридцатилетний офицер оккультной разведки тратил служебное время на автобиографию? — но он-то знал, что делает. «Боб, — сказал он своим обычным пугающе-добродушным тоном, голосом, похожим на шуршание сухих листов пергамента, — нравится тебе это или нет, но в твоей толстой маленькой черепушке хранятся ценные институциональные знания, накопленные за годы службы Его Величества Правительству. Если не начнешь сейчас, можешь никогда и не наверстать. А если не наверстаешь, часть институциональной памяти Прачечной может исчезнуть навсегда». Он издал тот свой странный смешок, будто сожалея, что пришлось признать хоть какую-то ценность в моем жалком вкладе. «Ты можешь погибнуть на следующем же выезде, или тебя перевербует враг. И тогда коту под хвост полетят почти десять лет работы».


Затем он ткнул меня носом в устав, где черным по белому было написано, что все сотрудники выше ранга ОСО2 обязаны либо вести секретный дневник, либо периодически обновлять мемуары. Хранятся они под замком, автоматически засекречиваются по всем уровням допуска, действовавшим на описываемый период, и вскрываются только в случае смерти автора, его увольнения или постоянной потери трудоспособности при исполнении.


Знаете что? Я ненавижу писать. Вечно приходится себя отвлекать, отсюда и все эти глупые шуточки. На самом деле работа вовсе не такая уж смешная, если вдуматься. Особенно учитывая, что писать всё приходится либо от руки, либо на допотопной механической машинке Triumph Adler 66 1962 года выпуска, а потом сжигать ленты и копирку в инсинераторе Службы безопасности в присутствии двух свидетелей с высочайшим допуском. Никаких резинок или скрепок, чтобы скреплять листы (хотя бечевка и — о ужас! — традиционный красный сургуч допускаются; и даже не начинайте про то, как трудно его растопить в здании с пожарными детекторами в каждом кабинете). Мои пальцы заточены под редактор Emacs и ноутбук; эта историческая реконструкция офисной работы надоедает до чертиков. Но я отвлекся.


Это история о том, как я потерял атеизм и почему хочу обрести его вновь. Это история о людях, погибших в чужой пустыне под жутким сиянием мертвого солнца, о потерянной любви и об ужасе, от которого я просыпаюсь в холодном поту примерно раз в неделю, вцепившись судорогой в простыни и слюной, текущей по подбородку. Это причина, по которой мы с Мо сейчас не живем вместе, почему моя правая рука толком не работает, и почему я горбачусь допоздна, пытаясь завалить работой дымящиеся обломки собственной жизни.


Это история о том, что случилось с Меморандумом Фуллера, и о начале конца света.


Вы уверены, что хотите продолжать?


* * *

1. ПОЙТИ ПОСМОТРЕТЬ НА СЛОНА


Лето в Англии


ЭТИ СЛОВА ДОЛЖНЫ ВЫЗЫВАТЬ В ВООБРАЖЕНИИ ИДИЛЛИЧЕСКИЕ солнечные деньки; запах свежескошенного сена, старушек на велосипедах, катящих мимо деревенской лужайки к церковной распродаже, чаепитие у викария, хруст быстро пущенного крикетного мяча, ломающего череп бэтсмену, и так далее.


Реальность, конечно, совсем иная.


Ранний летний день, июнь. Я трясусь в переполненном вагоне пригородной электрички с компанией уставших коммивояжеров, возвращающихся в свои спальные районы, и парочкой разъяренных ос, пытающихся просверлить дыру в закаленном стекле. Кондиционер с хомячьим приводом хрипит на грани нервного срыва, на улице плюс двадцать восемь и девяносто процентов влажности, а придурок сзади врубил что-то очень громкое в свои писклявые наушники.


Я уже начинаю жалеть, что выложил пятьдесят фунтов за билет на эту электричку, хоть расходы и компенсируют. Но выбора особо не вижу. Мне нужно добраться из Лондона на авиабазу Косфорд, сразу за Вулверхэмптоном; машины у меня нет, а Прачечная, ясное дело, не будет нанимать для меня вертолет ради несрочной работы. На такси всю дорогу они мне тоже не оплатят. Так что выбор у меня простой: поезд или автобус. По крайней мере, на поезде я избегу трассы М6…


И ещё у меня есть сидячее место с откидным столиком. Я перечитываю инструкции, пока поезд, вздрагивая и подпрыгивая, тащится через выжженную солнцем сельскую местность. Задание невысокого приоритета: расследовать сообщения о жутковатых проявлениях беспокоящего характера, исходящих от одного из фюзеляжей, хранящихся в пристройке ангара Музея Королевских ВВС. В музее полно исторических боевых птиц. Насильственная смерть — вещь для этих мест привычная, и пара-тройка призраков (эхо в информационной подложке реальности) никого бы не удивила. Моя работа — развеять досаждающие проявления, успокоить местных, закрыть дело и так далее. Настолько рутинно и предсказуемо, что обычно я бы послал офисного мальчика на побегушках, но сегодня утром Энглтон по какой-то причине вызвал меня к себе. «Боб, я бы хотел, чтобы ты сам этим занялся, — сказал он, протягивая мне папку. — Проветришься заодно».


«Но у меня запарка!» — запротестовал я, довольно вяло: духота действовала на нервы, да и вообще я не мастер перечить Энглтону. «Мне еще нужно ответить на запрос предложений по структурированной кабельной системе для новой пристройки к подвалу в Блоке D» (не называйте это склепом, правительство не строит склепов, склепы строит испанская инквизиция) «и просмотреть учебный бюджет Клэр. Может, Питер-Фред съездит? Он уже закончил «Экзорцизм-101», пора бы ему и на выезд…»


«Ерунда! — отрезал Энглтон. — Бумаги можешь взять с собой. Я хочу, чтобы съездил именно ты и посмотрел на это лично».


В его глазах вспыхнул предостерегающий огонек; я такое уже видел. «Ага, щас! — ответил я. — Не так быстро!» Я приподнял бровь в ожидании взрыва.


Энглтон старой школы — настолько старой, что я почти уверен, что видел его физиономию на групповом фото времен войны, когда Прачечная была еще малоизвестным отделом УСО, Управления специальных операций, и занималась оккультной разведкой и контрдемонологией. С тех пор, шестьдесят пять лет назад, он не постарел ни на день — обмотай его бинтами, и он мог бы сыграть в ремейке «Мумии». Ледяные голубые глаза с чуть желтоватыми склерами, кожа, как пергамент, слишком долго пролежавший в пустынном буране, сухая, как кость, и вдвое холоднее льда. А уж смех его я бы предпочел никогда больше не слышать. Но я отвлекся. Суть в том, что у Энглтона, несмотря на (или в дополнение к) статусу почетного офисного монстра, есть чувство юмора. Соотносится оно с весельем примерно так же, как его трупоподобная внешность — с Пэрис Хилтон. Но оно есть. (Сердце у него как у юного мальчика: хранится в раке под гробом, в котором он спит.) И тогда я подумал, что он просто подводит меня к шутке.


Но нет. Он медленно покачал головой. «Не в этот раз, Боб». Огонек в глазах погас, сменившись мертвенно-холодной серьезностью: «Пока будешь там заниматься делом, хочу, чтобы ты взглянул на один из других музейных экспонатов — тот, что не в публичной экспозиции. Объясню позже, когда вернешься. Возьми удостоверение. Когда закончишь с заданием по наряду, скажи уорент-офицеру Гастингсу, что я прислал тебя взглянуть на белого слона в Ангаре 12B».


Чего? Я пару раз моргнул, потом чихнул. «Вы меня опять в какую-то рабочую группу заговорить пытаетесь, да?»


«Ты же знаешь, что такие вопросы задавать не стоит, парень», — проскрежетал он, и я отшатнулся: когда Энглтон хоть слегка раздражен, лучше держаться от него подальше. «Введу в курс дела, когда будешь готов. А пока — марш!»


«Ладно». Я изобразил саркастическое приветствие и потопал обратно в свой кабинет, погруженный в раздумья. Подстава, это очевидно: Энглтон готовит меня к чему-то новенькому. Наверное, к очередной игре в бюрократическую «горячую картошку», проверяя, можно ли подловить какого-нибудь бедолагу (я, как назло, еще и отвечаю за всю IT-инфраструктуру департамента), чтобы взвалить на него ответственность за экзорцизм аэростатов или что-то в этом роде.


Вернемся в настоящее. Вагон замедляет ход. Минуту спустя я понимаю, что мы прибываем на главную станцию — Вулверхэмптон, где мне нужно делать пересадку. Я пихаю чтиво обратно в свою сумку (это роман про частного колдуна по найму в Чикаго — ваши налоги, господа налогоплательщики, работают на вас) и иду к выходу.


Воздух на вокзале бьет меня, как горячая мочалка: влажный, липкий, с легким привкусом солярки. Я выдыхаю, спускаюсь на платформу и стараюсь поменьше двигаться, пока ищу путь до Косфорда. Нахожу нужную платформу: унылая бетонная полоса напротив облупившегося деревянного забора. Рельсы ржавые и заросшие, парочка молодых деревьев пытается колонизировать пути; но висячий телеэкран над головой светится и обещает поезд через десять минут. Я делаю неглубокий вдох и сажусь, инстинктивно вжимаясь в тень. Через пятнадцать минут телеэкран по-прежнему обещает поезд через десять минут; тут звонит мобильник. Это Мо.


«Боб!» — её голос всегда звучит так радостно, когда она произносит мое имя; ума не приложу, как у неё это получается, но меня это всегда подбадривает.


«Мо!» Пауза. «Ты где?»


«Я вернулась в офис! Проторчала почти все утро в хранилище, только что прочла твою эсэмэску…» Ту, где я писал, что уехал на денек в Косфорд. Глубинный архив Прачечной находится в бывшем подземном туннеле, там, где солнце не светит и сотовая связь не берет.


«Понял. Я на платформе, жду опаздывающий поезд. В тени градусов под двести, голуби с неба падают от теплового удара, и пива никто не продаст». (Ну, могли бы, если бы я попросил, но…)


«О, отлично! А когда ты вернешься?»


«Поздно вечером где-то, — с сомнением отвечаю я. — В Косфорде буду, по расписанию» — смотрю на врущее табло — «в половине третьего, и думаю, раньше шести не освобожусь. Потом часа три добираться…»


«Это Энглтон тебя услал? Он ведь, да! — Мо из теплой и пушистой мигом превращается в колючку. — Ты что, не сказал ему, что не можешь? Мы же сегодня с Питом и Сэнди ужинаем!»


Я мысленно делаю кульбит, цепляюсь за краткосрочную память и понимаю, что она права. Ужин на четверых, забронирован столик в новом курдском ресторане в Фулеме. Пит учился с Мо в универе много лет назад, он то ли священник, то ли колдун; Сэнди блондинка, преподает сравнительное религиоведение в средней школе. Мо настаивает, что мы должны поддерживать с ними отношения: иметь друзей с нормальными работами, которые ничего не знают о Прачечной, — это наша терапевтическая доза нормальности, чтобы не уплыть слишком далеко от мейнстрима. «Чёрт». Мне стыдно не столько за себя, сколько за то, что подставил Мо… «Слушай, может, сходишь одна, скажешь, что я подойду попозже — я прямо с вокзала приеду? Или отменим?»


Секунда молчания, потом она вздыхает. «У Сэнди не свободный график, Боб, ей завтра уроки вести. Отменяй ты».


«Но у меня нет их номеров…»


Я блефую, и Мо это знает. «Я тебе их сброшу, Боб. Может, в следующий раз запомнишь?»


Вот дерьмо. Она права: моя вина. «Ладно». Настала моя очередь вздыхать. «Потом отработаю. Может, проведем это время вместе…» — Рельсы начинают вибрировать и скрипеть, я поднимаю голову. «Мой поезд! Увидимся? Пока…»


Поезд до Косфорда почти такой же старый, как Энглтон: двери-купе, деревянные перегородки и высокие сиденья, под задницей зловредно тарахтит проржавевший дизель под единственным вагоном. Кондиционер — открытые окна с решетками. Я изнываю в его печной духоте минут сорок, пока он дребезжит и тарахтит по сельской местности, изрыгая синий дым и машинное масло. По пути я украдкой оставляю свои извинения на голосовой почте Пита и Сэнди. Наконец поезд с астматическим хрипом останавливается у станции, выходящей прямо на территорию авиабазы Королевских ВВС; за воротами виднеется скопление ангаров, а на лужайке снаружи мирно обрастают мхом несколько огромных авиалайнеров и транспортников. С облегчением выдохнув, я иду по дорожке к музейной пристройке и направляюсь в главный выставочный зал.


Пора работать…


* * *

А ТЕПЕРЬ ВНИМАНИЕ: ЭТА ВВОДНАЯ САМОЛИКВИДИРУЕТСЯ ЧЕРЕЗ ПЯТНАДЦАТЬ МИНУТ.


Меня зовут Боб, Боб Ховард. По крайней мере, так я называю себя в этих мемуарах. (Истинные имена имеют силу; даже если это всего лишь сила привлекать сверхъестественный аналог спамера, предлагающего «быстрые деньги», я бы предпочел не светиться перед ними, спасибо большое.) И я работаю в Прачечной.


Прачечная — это секретное ведомство британского правительства по делам «магии». Кавычки здесь неслучайны; как сказал сэр Артур Чарльз Кларк, «любая достаточно развитая технология неотличима от магии», так что «магия» — это то, с чем мы имеем дело. Заметьте, это не включает в себя зелья, пентакли, молитвы, жуткое пение, облачение в мантии и остроконечные шляпы или большую часть (но не всю) той атрибутики, что ассоциируется с этим термином в общественном сознании. Нет, наша магия — вычислительная. Царство чистой математики очень даже реально, и… вещи… которые отбрасывают тени на стены платоновой пещеры, иногда можно заставить слушать и внимать, если наставить на них заряженную теорему. Однако это очень опасный процесс, потому что большинство отбрасывающих тени плохо различают понятия обрати внимание и вход бесплатный, шведский стол. Моя должность — прикладной вычислительный демонолог — предполагает очень щедрую пенсионную программу, потому что большинство из нас до неё не доживают.


Раз магия — это раздел чистой математики, а компьютеры — машины, способные выполнять множество математических задач очень быстро, то логично, что большинство настоящих практикующих магов начинали как выпускники компьютерных наук. Прачечная, правительственное агентство по работе с этой дрянью, выросла из побочного продукта деятельности взломщиков кодов Второй мировой войны в Блетчли-парке, тех самых людей, которые построили первые работающие программируемые компьютеры. А внутренняя сторона нашей работы — предотвращение случайных вторжений непостижимых ужасов из-за пределов пространства-времени — в последние десятилетия стремительно растёт. Вы, наверное, заметили, что сейчас вокруг стало больше компьютеров и больше программистов. Угадайте, что это значит? Для Прачечной работы прибавилось!


У меня довольно неловкие отношения с Вулверхэмптоном. Когда я учился в университете в Бирмингеме, я чуть не превратил его в ландшафтный парк по чистой случайности. Пытался разработать новый графический алгоритм. Плоские однородные матричные преобразования в измерения, кишащие ужасными тварями, имеют обыкновение привлекать внимание Прачечной: до меня добрались как раз вовремя — аккурат перед тем, как это сделали безымянные ужасы, которых я собирался ненамеренно призвать в этот мир, — и сделали предложение, от которого я не мог отказаться.


(У Мо история похожая; более того, я участвовал не только в её вербовке, но и в том, чтобы сохранить ей жизнь до этого самого момента. Это было несколько лет назад. Мы с Мо вместе уже… о, около шести лет; поженились почти три года назад, использовав срочную необходимость разорвать поведенческий гейс как предлог сделать то, что мы оба хотели сделать в любом случае.)


Итак, я на базе Косфорд, действующей базе ВВС, где также находится пристройка Музея Королевских ВВС. Здесь хранят то, что не влезло в их северолондонский филиал в Даксфорде. Официально я здесь для осмотра самолета, ставшего источником беспокоящих инцидентов (и для их предотвращения в будущем). А ещё, по наводке Энглтона, я должен заглянуть кое-куда в Ангаре Шесть.


Одна из вещей, которые быстро усваиваешь в Прачечной: большинство людей на британской госслужбе и в вооруженных силах понятия не имеют о твоем существовании. Ты, твоя организация, твоя работа, твоя сфера деятельности — всё засекречено настолько глубоко, что само знание о существовании такого уровня секретности уже является государственной тайной. Поэтому, чтобы помочь мне делать мою работу, я ношу то, что мы смеха ради называем «удостоверением». Это вид идентификации. К нему прилагаются определенные Полномочия. Когда предъявляешь своё удостоверение для проверки при исполнении служебных обязанностей, получатели, как правило, верят, что ты тот, за кого себя выдаешь, на время выполнения этих обязанностей. И не только: ты можешь связать их обязательством хранить молчание. Конечно, попытка использовать удостоверение вне служебных дел обычно привлекает внимание Аудиторов. А привлекая их внимание однажды или дважды, как-то не горишь желанием узнавать, что случится в следующий раз…


Музей ВВС встречает блестящим новым выставочным залом из стекла и стали. Я чеканным шагом направляюсь к стойке регистрации (очереди нет), предъявляю удостоверение и говорю: «Боб Ховард. Я к мистеру Гастингсу».


Седая волонтерша за кассой откладывает вязанье и смотрит на меня поверх бифокальных очков. «Входной билет — пять фунтов», — щебечет она.


«Я к мистеру Гастингсу». Я выдавливаю улыбку и поправляю хватку на удостоверении.


«Это абонемент?» — она выглядит озадаченной.


Чего? Я сую удостоверение ей под нос. «Я договорился о встрече с уорент-офицером Гастингсом, — повторяю я, стараясь, чтобы в голосе не прорезалось раздражение. — Я из Департамента административных вопросов». Это слабый блеф — джинсы и футболка не совсем обычный офисный дресс-код для госслужбы, даже в такую жару, — но я скрещиваю пальцы свободной руки и доверяю своему удостоверению распутать достаточно нейронов в её голове, чтобы донести мысль. «Встреча по поводу, э-э, происшествия в Ангаре Шесть».


Она часто моргает. «Ой, Ангар Шесть\! Это ж надо, не слава богу, там всё пошло наперекосяк после того, как Норман проводил свою инспекцию по охране труда… Там раньше «Уирлуинд» стоял, знаете? Вам нужен Джеффри, верно?»


«Это уорент-офицер Гастингс?» — с надеждой спрашиваю я.


«Ах да». Она отодвигает вязанье одной испещренной пигментными пятнами рукой и другой тянется к телефону. «Джеффри? Джеффри? Тут к тебе пришли! Как вы сказали вас зовут? Мистер Ховарт? Да, прямо сейчас! Он у входа!» Она кладет трубку. «Джеффри подойдет через пару минут, — доверительно сообщает она, — ему нужно сполоснуться».


Я притоптываю ногой и беззвучно насвистываю, оглядывая вестибюль. Надо мной нависает какая-то странная тень; поднимаю взгляд и пялюсь на выпирающий брюшной топливный бак английского истребителя English Electric Lightning, свисающего с потолка, словно гордость и радость безумного моделиста. Притоптывание на мгновение прекращается — если трос лопнет, меня расплющит как жука, — но секундное размышление подсказывает, что это крайне маловероятно. Поэтому я пару минут с тоской глазею на «Лайтнинг». Две ракеты, острые, как бритва, тонкие крылья, огромный беременный живот, полный топлива, и два ревущих мощнейших двигателя, которые когда-то разгоняли его с места до тысячи миль в час меньше чем за минуту. Жизнь была бы намного проще, если бы с нашими противниками можно было разбираться с помощью сверхзвуковой смерти на крыльях, но, увы, с Кадровым Отделом так просто не справиться.


«Мистер Хогарт?»


Я оборачиваюсь. У стойки стоит крепкий мужчина средних лет в синем комбинезоне: песочные редеющие волосы, рыжеватые уставные усы и лицо, изрезанное вопросами. Я подношу удостоверение. «Мистер Ховард, — говорю я. — Столичные прачечные услуги. Полагаю, вы просили о визите».


Он заметно вздрагивает. «Э-э, да, просил…» — он замечает джинсы, футболку и небрежный льняной пиджак, и я вижу, как у него в голове крутятся шестеренки: не самозванец ли я? Затем его взгляд достигает моего удостоверения, и что-то за кулисами его сознания щёлкает, и он становится чуть менее человечным, чем мгновение назад. «…сэр».


«Мне сказали, ваша проблема в Ангаре Шесть. Может, проводите меня? По пути и расскажете».


Я убираю удостоверение в карман. Незачем его поджаривать.


«Прошу за мной, сэр». У него заметный акцент с границы. Он поворачивается и открывает дверь с табличкой ТОЛЬКО ДЛЯ АВТОРИЗОВАННОГО ПЕРСОНАЛА. «Хелен на входе немного тугодумка, — бормочет он, — но она без злого умысла. Понимаете, она помогает тут с незапамятных времен, а мы держимся на волонтерах». Он пожимает плечами. «Думаю, для нее это лучше, чем сидеть в доме престарелых в ожидании смерти…» Он прикрывает за нами дверь, прежде чем сказать что-то еще. «Дрянное дело, этот Ангар Шесть».


«Расскажите. Своими словами», — добавляю я.


«Это еще один «Лайтнинг» — бортовой номер XR727». Он оглядывается через плечо. «Годами стоял в Шестом ангаре, ждали финансирования — планировали восстановить для статической экспозиции в Четвертом зале, когда он будет готов. Это F. Марк 3, модернизированный из F.2A, как тот, что над стойкой». Поверю ему на слово; в модельных номерах я не разбираюсь. «У нас было несколько странных происшествий».


Странных происшествий? «Определите «странные»».


«Пятна инея на полу ангара, таинственные утечки масла — из гидравлических трубок, которые осушили больше двадцати лет назад, когда его сняли с эксплуатации — ничего особо необычного, учитывая, откуда он прибыл, если вы понимаете, о чём я. Но потом случилось то происшествие с Марсией и приборной панелью, и я подумал, что будет нелишним вызвать вас напрямую».


Щелк. В моей мысленной карте встаёт на место очередной фрагмент. Этот запрос пришёл не через ВВС, он напрямую от Гастингса. «Вы уже работали с нами раньше».


«Не совсем…» — он замирает у неприметной двери и достает здоровенную связку ключей. «Но я служил в Эскадрилье, в наземной команде. Попав туда, уже никогда оттуда не уходишь». Щелк. «Они любят поддерживать связь».


Что за эскадрилья? — с досадой думаю я, но боюсь выдать свое невежество. «Расскажите о Марсии», — подталкиваю я, пока он открывает дверь, открывающую очередной сборный туннель между зданиями, на этот раз без окон и душный.


«Волонтер-реставратор планеров Марсия Моран. Двадцать девять лет, отслужила краткосрочную, потом по контракту перешла в отдел техобслуживания BAE Systems после того, как прошёл оборонный обзор — она надежный человек. Была надежным».


Он глубоко вздохнул. «Ей вообще не стоило разрешать работать с приборами кабины XR727. Они у нас в подсобке лежали, под замком и защитой класса два, отталкивающий гейс. Она их даже видеть не должна была. Сразу бы поняла, что это не обычная панель управления полетом и вооружением для F.3. Она не имела квалификации для работы с ней».


Он замолкает, уныло топая по проходу.


«Что с ней случилось?» — повторяю я.


Гастингс покачал головой. «Спросите врачей. Не уверен, что они сами знают; говорят, может, в следующем месяце выпишут, но так же говорили и в прошлом».


Ещё один щелчок. «XR727 был одним из, э-э, самолётов Эскадрильи. Так?»


«Вас не ввели в курс?» Он не выглядит удивлённым. «Сюда, мистер Хьюстон». Я не поправляю его, пока он толкает боковую дверь и выходит в гулкое, мрачное, пещероподобное помещение. «Смотрите сами».


Комната, в которой мы оказались, напоминает авиационный ангар примерно так же, как мавзолей на кладбище — спальню. Освещение тусклое, дневной свет сочится сквозь высокие окна и выхватывает из темноты мумифицированные скелеты полудюжины скоростных реактивных самолетов, разбросанные по залитому маслом бетонному полу. Их расчленённые конечности сложены в стапелях и рамах, внутренности забальзамированы в канопах ящиков с запчастями — терпеливо ожидают воскрешения или, по крайней мере, обратной сборки в некое подобие жизни. Повсюду хлам, ящики с инструментами, ловушки для грызунов, верстаки, заваленные деталями. Ближе всего к двери громоздится фюзеляж «Лайтнинга». Хвоста нет, как и законцовок крыльев и конического обтекателя носовой РЛС, но в целом он цел. Вблизи размеры машины впечатляют: питбуль рядом с чихуахуа старого русского «МиГа» — приземистый, брутальный, созданный для чистой скорости. И огромный — под корнем крыла можно пройти не нагибаясь.


Что-то в нём вызывает у меня глубочайшую тревогу, будто чёрный кот прошёл пол моей могилы, украдкой присел, нагадил и удалился по своим делам, прежде чем кто-то заметил.


«Это планер XR727. По официальным документам, списан в 1983-м. Неофициально… оказался здесь, из-за своей истории: это подмена, он числился в 23-й и 11-й эскадрильях, но они его никогда не видели. Он работал на вас. В Эскадрилье». Я вздрагиваю. В ангаре странно, несообразно холодно, учитывая яркий летний день снаружи. «Он налетал 280 часов по ту сторону, сопровождая белых слонов».


Энглтон упоминал белого слона, не так ли? Я смотрю на тени под брюхом XR727. Бетон испачкан и замаслен подтёками, завитки и линии, несвязанные узлы, которые плывут перед глазами. Дзынь. Последний фрагмент встаёт на место.


«Господи Иисусе, Энглтон», — бормочу я и достаю КПК. Тап-клик-бум — запускаю тауметр, работающий на довольно нестандартной карте во втором слоте расширения. Навожу его на кружащийся ориентированный граф, который натекла фантомная гидравлическая утечка на бетонной плите, и дисплей вспыхивает янтарным.


Я медленно делаю шаг назад от фюзеляжа и подзываю Гастингса. «Не хочу вас пугать, — бормочу я. — Но вы знаете, что ваш самолёт фонит?»


Гастингс печально качает головой. «Логично». Пожимает плечами. «Хотите взглянуть на приборную панель кабины?»


Я киваю. «Просто покажите, где она. Она всё ещё там, где у Марсии случилось происшествие?»


«Я её не трогал». Он указывает на брезентовую ширму, окружённую дорожными конусами с натянутой между ними сигнальной лентой. «Помощь нужна?»


«Боюсь, мне уже ничто не поможет…» Я приближаюсь к конусам, держа КПК перед собой. Тот сразу начинает пищать и завывать. Бочком заглядываю за брезент. Там стоит верстак с грудой чёрных металлических ящиков, свисающими проводами, стрелками и циферблатами, светящимися жуткой синевой — синевой? Светящимися? Проверяю КПК и ругаюсь сквозь зубы. Будь это радиация, я бы уже пятился и натягивал бельё со свинцовой прослойкой; но это не она, просто таумический резонанс, хотя на уровнях, которые обычно не встречаются вне призывной решётки — того, что невежды упорно называют пентаклем. «Забудьте. У вас есть токопроводящая лента? Паяльник? Синий мел?»


«Собираетесь провести экзорцизм», — констатирует Гастингс. «Верно…»


«У меня в бытовке полевой набор для экзорцизма. Эскадрильский выпуск, ревизия третья, всё в сроке годности. Принести?»


«Думаю, это была бы отличная идея», — с чувством говорю я, думая: Полевой набор для экзорцизма? Эскадрильского выпуска? «Кстати, какой номер части был у Эскадрильи?»


Гастинс смотрит на меня. «Триста шестьдесят шесть. Вам что, ничего не рассказали?»


* * *

ВОТ КАК НУЖНО ПРОВОДИТЬ ЭКЗОРЦИЗМ ЗАГАДОЧНОГО РЕАКТИВНОГО ИСТРЕБИТЕЛЯ, ПОСЛЕДНЕЕ ВРЕМЯ ЭКСПЛУАТИРОВАВШЕГОСЯ БОЛЕЕ ЧЕМ НЕСКОЛЬКО СЕКРЕТНОЙ 666-й ЭСКАДРИЛЬЕЙ КОРОЛЕВСКИХ ВВС:


* Можно разобрать планер на составные части путём взрывной декомпозиции, если находишься посреди пустыни и нет соседей в радиусе пары миль.

* Можно нарушить кучу директив по охране труда и возмутить общественность, сбросив его в море — только на мелководье, не хотим же мы злить владельцев, нарушая Бентические договоры — и ждать, пока время (и электролиты) смоют воспоминания.

* Можно отвезти его на специальный сертифицированный участок по переработке опасных отходов в Уэльсе, где есть особая огромная катушка размагничивания именно для этой цели.

* Или, если любишь жить опасно, можно сделать это с паяльником, секундомером, антистатическим браслетом и хорошими беговыми кроссовками на случай, если облажаешься.


Угадайте, что выбирает наш горе-герой?


Послушайте, это же музейный экспонат. Они на деревьях не растут: взрывать и топить не вариант; везти в Уэльс дорого… не влезет в мой бюджет на представительские расходы: слишком много нулей (больше двух). Остаётся антистатик и кроссовки. Так что на моём месте вы что бы сделали?


Я приближаюсь к точке заземления у отсека носовой стойки с величайшей осторожностью: держу один конец антистатика на вытянутой руке перед собой, другой кулак с секундомером за спиной, ноги напряжены, готов бежать. Антистатик — это по сути длинный провод; другой конец прицеплен к зловредному чёрному генератору сигналов, который Гастингс достал из полевого набора — весь бакелит и дрожащие стрелки на циферблатах, как из фильмов ужасов студии Hammer 1950-х. На нём, в центре наспех расчищенного верстака, стоит небольшая, но причудливая диорама: модель самолётика из сувенирной лавки, кроличья лапка, брелок в виде черепа и диаграмма, старательно начерченная токопроводящими чернилами.


Слушайте, это не так спонтанно-суицидально, как звучит. Я теперь никуда без защитного амулета на цепочке, который закоротит призыв третьего класса, а Гастингс надёжно укрыт внутри заземлённого пентакля с геометрией Тота-Либермана — он в полной безопасности, по крайней мере настолько, насколько может быть безопасен дом, не стоящий прямо на линии разлома, готовой выдать землетрясение силой 6 баллов по Рихтеру. Так вышло, что я делаю такие вещи регулярно, примерно раз в неделю. Это примерно так же безопасно, как хорошо экипированному пожарному войти в тлеющий магазин легковоспламеняющихся материалов, чтобы распылять охлаждающую воду на перегревающуюся цистерну с пропаном в углу рядом с главным распределительным щитом. Раз плюнуть, правда — если только кто-нибудь не отключил электричество.


«Вы в центре?» — кричу я через плечо Гастингсу. «В безопасной зоне?»


«Да». Он звучит скучающе. «А вы?»


«Со мной всё будет в порядке». Я не свожу глаз с дела, засовывая штекер на конце антистатика в точку заземления и поворачивая. Я поставил КПК на пол в паре метров и настроил на звуковой сигнал; он пищит, как счётчик Гейгера в тау-поле. Щёлкает каждые несколько секунд, как остывающий чайник. Сам планер, вероятно, безопасен, в отличие от сияющей синевой приборной панели на верстаке, но он представляет собой бóльшую физическую опасность, поэтому я разбираюсь с ним первым.


Я делаю пару шагов назад, затем выпрямляюсь и подхожу к генератору сигналов. На чём я остановился? Ах да. Щёлкаю парой тумблеров — раздаётся громкий звон, почти как колокольный, только слегка фальшивый. У меня от него зубы ноют. «Резонатор размагничивания включён, — произношу я вслух. Продолжая по памяти: — Поле исключения активировано». Беру КПД, запускаю читалку электронных книг и медленно обхожу планер, читая вслух: слова на чуждом языке, не предназначенном для человеческих губ. Генератор сигналов периодически вызванивает. Вот вам и экзорцизм в двух словах: колокол, книга, свеча — хотя свеча строго опциональна, если читаешь с подсвеченного экрана, а колокол — синтезированный тон.


Наконец, протиснувшись между «Лайтнингом» и накрытым брезентом реактивным двигателем на тележке, я оказываюсь там же, где и начинал, у верстака. «Последние слова». Беру микрофон, воткнутый в генератор, щёлкаю переключателем и говорю: «А теперь вали отсюда».


Раздаётся хлопок и синяя вспышка от точки заземления на фюзеляже, а мой КПК издаёт зловещий треск. Затем тау-поле гаснет. «Готово», — говорит Гастингс.


«Похоже на то», — соглашаюсь я, поворачиваясь к нему.


Он смотрит мимо меня. «А как же… — Эй, вы чего…»


И вот тут всё идёт наперекосяк.


Наш горе-герой не позаботился поставить защиту вокруг верстака с заражённой консолью кабины до того, как разобрался с фюзеляжем, потому что думал, что сможет выполнить две работы по отдельности. Но они не отдельные, не так ли? Закон соприкосновения работает: приборы кабины были физически прикручены к фюзеляжу долгие годы, и вещи, долгое время составляющие единое целое, имеют обыкновение реагировать как одно целое.


Что более важно, никто не потрудился рассказать нашему горе-герою, чем именно занималась 666-я эскадрилья Королевских ВВС на своих самолётах. Сопровождение белых слонов. Наш горе-герой всё ещё думал, что имеет дело с простым спонтанным наведением — плохие воспоминания, перепуганный пилот в предсмертном опыте, что-то в этом роде, — а не со вторичной активацией, вызванной чрезмерным воздействием бормочущих неземных ужасов; некромантическим эквивалентом сбора образцов радиоактивных осадков путём пролёта сквозь грибовидные облака.


Но сейчас я занимаюсь постфактум-анализом, так что заткнусь.


Уорент-офицер Гастингс выживает при взрыве, потому что всё ещё находится внутри своего защитного пентакля.


Наш горе-герой выживает при взрыве, потому что носит на шее мощный защитный амулет и, в ответ на оклик Гастингса, повернулся посмотреть на открытую дверь, где стоит маленькая старенькая Хелен с её туго завитыми седыми волосами, сжимая в руках поднос с чаем.


Её рот открыт, будто она хочет что-то сказать, а брови удивлённо подняты.


Я буду помнить выражение её лица очень долго.


Красота, может, и поверхностна, но ужас пробирает до самых иссохших костей, когда жуткое фиолетовое сияние вспышки вспухает, и её глаза плавятся в глазницах, а волосы и одежда рассыпаются в прах, падая вниз и вниз, а я начинаю поворачиваться обратно к фюзеляжу и тянусь к маленькому мешочку на шее, который обжигающе горяч на коже, когда воздух накаляется…


Из генератора сигналов на столе, оставленного без присмотра, доносится диссонирующий звон, затем непрерывный пронзительный сигнал тревоги — сработали предохранители.


Жуткий свет гаснет с хлопком, как лопнувший воздушный шар размером с «Гинденбург».


«Блядь», — слышу я чей-то голос, хватаясь за амулет и чувствуя резкую боль в руке. Яростно моргаю, дёргая, рву тонкую цепочку. В ушах звон, я моргаю снова, вижу повсюду белую пыль — словно снег или густая пыль на полу, налёт коррозии на крыльях самолётов, сложенных в стапелях вокруг меня, белый налёт на верстаках…


«Хелен\!» — кричит уорент-офицер Гастингс, переступая границу своего защитного периметра.


Мне не нужно оглядываться, чтобы понять, что для неё уже слишком поздно, но я всё равно сжимаюсь. Я роняю амулет и хватаю ртом воздух, когда воздух касается ладони и точки на грудине, которая начинает саднить, как развороченное осиное гнездо. В ушах звенит.


Я поворачиваюсь обратно к верстаку с генератором, чтобы проверить КПК на тау-поле. Неприятные сюрпризы приходят по три: Сюрприз номер один — верстак покрыт слоем белой пыли в сантиметр толщиной. Сюрприз номер два — мой КПК отправился к праотцам — он буквально обуглен и почернел, корпус оплавился по одному краю. И сюрприз номер три —


Тонкая, призрачная струйка дыма поднимается из-за (обугленных, естественно) брезентовых ширм вокруг приборов кабины «Лайтнинга» — эпицентра некромантического импульса, только что прокатившегося по ангару, словно взрыв кипящего пропана.


Вот Гастингс, стоящий на коленях и сжимающий помятый стальной чайник, выглядящий так, будто его пескоструили, рыдающий над кучей…


Звон в ушах становится громче, громче, и огромные ворота ангара распахиваются, впуская в склеп луч дневного света и вой сирены аэродромной пожарной машины, но они опоздали.


* * *

ДОМОЙ Я ПОПАДАЮ ПОЗДНО, ОЧЕНЬ ПОЗДНО: ТАК ПОЗДНО, ЧТО В ИТОГЕ СПИСЫВАЮ НА РАСХОДЫ ТАКСИ ДО БИРМИНГЕМА, ЧТОБЫ УСПЕТЬ НА ПОСЛЕДНИЙ ПОЕЗД, И ЕЩЁ ОДНО ТАКСИ ДОМА НА ДРУГОМ КОНЦЕ. Ирис, наверное, устроит мне выволочку за это, но буду переживать, когда дойдёт до дела. Бригада экстренного реагирования продержала меня на медпункте пару часов, под наблюдением, но со мной всё в порядке, правда: просто выпотрошен и полон жуткого чувства обречённости, снова и снова прокручиваю в голове яркую фиолетовую вспышку, когда я обернулся и увидел открывающуюся дверь, Хелен, стоящую там мгновение, пока тау-поле на приборной консоли схлопывалось, высасывая жизнь из всего в радиусе пятидесяти метров, что не было заблокировано и экранировано.


(У Ангара Шесть ещё долго не будет проблем с крысами.)


Неэкранированная приборная консоль, запутавшаяся с экранированным фюзеляжем, который я только что экзорцировал. И семидесятилетняя женщина в розовых тапочках, ковыляющая вперёд с подносом и двумя кружками, которые она старательно для нас налила…


Слишком умный, сам себя перехитрил.


Открывая входную дверь, я чувствую, как дом дуется. Включаю свет и вешаю пальто в прихожей, борясь с желанием защитно сгорбить плечи. Это Мо, конечно. Это её дом настолько же, насколько мой — ладно, это наша квартира, двум госслужащим не потянуть дом в Лондоне, даже если они оба на управленческой линейке — и он отражает её настроение. Я отменил встречу с Питом и Сэнди, но Мо я отменить не могу. У неё дуться получается отлично, и это вполне оправданно. Мне правда стоит подняться наверх и извиниться, но когда я наклоняюсь развязать шнурки, то замечаю, что руки у меня трясутся.


Неопределённое время спустя я открываю глаза. Я сижу за кухонным столом с пустым стаканом в руке. Свет за окном как-то изменился.


«Боб?» — Это Мо, в халате, трёт глаза. «Чёрт. Боб», — тон её голоса меняется, смягчается, — «что случилось?»


«Я…» Я прочищаю горло, заставляю воздух пройти через гортань: «Я облажался».


Бутылка «Талискера», стоящая рядом с моей левой рукой, наполовину пуста. Мо смотрит на неё, затем делает шаг ближе и вглядывается в меня. Потом берёт бутылку, вытаскивает пробку и щедро наливает два пальца в мой стакан, благослови её Господь.


«Пей». Она замирает, положив руку на спинку другого кухонного стула. «Мне тоже понадобится?»


«Не знаю. Может быть».


Она идёт к шкафу и достаёт ещё один стакан, прежде чем сесть. Я моргаю на неё, красноглазый и растерянный.


«Говори». Она плеснула себе. «Не торопись».


Я смотрю на кухонные часы. «Час ночи».


«И будет час ночи, по крайней мере, раз в день до конца твоей жизни. Так что говори, если хочешь. Или пей и пошли в постель».


Я отхлебываю виски. «Я облажался».


«Насколько сильно?»


«Я убил случайного человека».


«Слу…» — она застывает со стаканом на полпути к губам. «Господи, Боб». Пауза. «И как ты это сделал?»


Она выглядит потрясённой, но, вероятно, намного менее потрясённой, чем твой супруг выглядел бы, если бы ты признался в убийстве за кухонным столом. (Мо сделана из крепкого теста.)


«Энглтон послал меня на рутинное задание. Только я кое-что упустил и накосячил с подготовкой».


«Но ты всё ещё…» — она прикусывает губу, и теперь выглядит потрясённой; мой слух дорисовывает недостающее слово: жив.


«О, я почти сделал всё правильно, — объясняю я, размахивая стаканом. — Уорент-офицер Гастингс не пострадал. И я здесь». Но потом я снова вспоминаю фиолетовую вспышку, открывающуюся дверь и то, как лицо Хелен состарилось на сто лет за секунду прямо у меня на глазах. «Только чайница открыла дверь в самый неподходящий момент…»


Мо молчит какое-то время, поэтому я делаю ещё глоток.


«Несчастные случаи со смертельным исходом никогда не происходят из-за одной ошибки, — пытаюсь я объяснить. — Нужна целая цепочка идиотизмов, выстроившихся именно так, чтобы поставить точку в конце эпитафии».


«И что ты делал потом?» — тихо спрашивает она.


«Потом? Было уже поздно что-то делать». Я пожимаю плечами. «Я сказал им не трогать место происшествия и вызвал Водопроводчиков. Потом мне пришлось ждать, пока они прибудут, и торчать там, пока они оформляли место и составляли предварительный отчёт и упаковывали тело — это заняло весь вечер. Им пришлось использовать пылесос — от неё осталось меньше, чем поместилось бы в чайную чашку, не говоря уже о реанимационном столе. В документах это прошло как выброс четвёртого уровня, несчастный случай со смертельным исходом, непреднамеренный. Дежурный офицер всё отлично понял, но у меня в десять назначена встреча с кем-то из Оперативного надзора, чтобы заполнить отчёт R60». Официальный рапорт о происшествии. «Потом, наверное, будет расследование».


И махина внутреннего расследования начнёт катиться, надвигаясь на мою задницу, как адская газонокосилка в поисках неподстриженной травинки, но будто я этого не заслуживаю. Я делаю ещё глоток виски, желая утопиться в нём. Я уже убивал раньше, но впервые убил гражданского, случайного прохожего, и у меня нет слов, чтобы выразить, что я чувствую.


«Я собиралась на тебя наехать, — говорит мне Мо, — но… забудь». Она осушает свой стакан, и я понимаю, что, пока я видел этот фиолетовый свет, виски из моего стакана испарился. «Иди в постель».


Я поднимаюсь на ноги, понурив голову. «Лучше не станет».


«Нет».


«Я чувствую себя дерьмово».


«Нет, Боб, тебе нужно поспать».


«Я дерьмо».


«Тебе нужно поспать. Иди в постель».


«Как скажешь».


Я иду за ней наверх. Сегодня был отстой, а завтра, вполне возможно, будет ещё хуже — но это может и подождать.


2. ПЕРСТ УКАЗУЮЩИЙ


Я РАБОТАЮ В НЕПРИМЕТНОМ ОФИСЕ В ЦЕНТРАЛЬНОМ ЛОНДОНЕ, к югу от реки и востоку от солнца — точнее сказать не могу — расположенном над рядом магазинов. Это временное пристанище для нашего департамента, и официально оно называется Новая Пристройка, вероятно, потому что возвели её в 1964-м. Состоит она из трёх этажей безликого бетона шестидесятых, наваленных друг на друга над универмагом C&A и парочкой других скучных магазинов на главной улице, словно плохая химическая завивка на бабушкиной голове; раньше она принадлежала Почтовому ведомству, в те времена. И ничего из того, что вы видите снаружи через окна, на самом деле там нет.


Погода сегодня столь же неприятна, как и вчера, если не хуже — душно и влажно, достаточно тепло, чтобы раздражать, но недостаточно жарко, чтобы предприятия раскошелились на кондиционеры — и к каждому моему вдоху примешивается застоявшийся запах выхлопных газов и бродящего собачьего дерьма. Осы жужжат вокруг переполненных уличных мусорок, когда я ныряю в служебный вход универмага, затем протискиваюсь сквозь фанерную дверь с надписью ТОЛЬКО ДЛЯ ТЕХОБСЛУЖИВАНИЯ ЗДАНИЯ и вверх по бетонной лестнице с облупившимися линолеумными ступенями. (Много людей проходит через эту дверь каждый день, и они не очень-то похожи на сотрудников магазина, но по какой-то причине никто этого не замечает. Или, точнее, они не могут заметить.)


Наверху лестницы ещё одна дверь. Эта уже посолиднее. Защитные чары заставляют мою кожу ползти, а по руке бегут иголочки, когда я толкаю её, но они признают во мне своего, за что я им глубоко благодарен. (Пару лет назад одна банда отморозков решила пойти на таран и украсть офисные компьютеры. О, как же они обломались…)


Я вразвалочку подхожу к ресепшену. «Мне сегодня ничего не передавали?» — спрашиваю Риту.


Рита, которая примерно на год младше моей матери и примерно так же матерински заботлива, как железная дева, с медным удивлением таращится на меня. «Ирис сказала, что хочет тебя видеть, если ты сегодня объявишься!» — объявляет она. «Ты что, на больничном или как?»


«Нет, но, может быть, я заразный».


«Иди ты». Она возвращается к своему браузеру, отшивая меня, и я делаю глубокий вдох и направляюсь в кабинет Ирис.


Ирис — моя (как бы точнее описать наши отношения? Персона из Порлока? Морлок?) последняя по счёту линейная руководительница. У меня их получается примерно по одной в год. Так было не всегда: но Энди перевели в Исследовательский отдел, а до него Харриет и Бриджит, гм, надолго выбыли из строя. Они схлестнулись с Энглтоном и проиграли, по-крупному. В последнее время я вообще-то работаю непосредственно на Энглтона, но Энглтон не числится менеджером в нашей оргструктуре; он ОСОБЫЙ УПОЛНОМОЧЕННЫЙ, а ОСОБЫЕ УПОЛНОМОЧЕННЫЕ слишком важны, чтобы обременять их скучными административными обязанностями вроде надзора за оценкой эффективности сотрудников. Так что, хотя я работаю на него, у меня должен быть фактический руководитель, которому я отчитываюсь, по крайней мере теоретически, и вот тут в игру вступает Ирис. Она занимается моим взаимодействием с Отделом кадров, Бухгалтерией и прочими административными вопросами. Она не знает всего, что я делаю, но знает, что я работаю на Энглтона, и её работа — быть моим номинальным менеджером. И она в этом хороша.


Дверь её кабинета приоткрыта, когда я сворачиваю за угол между приёмной и кофе-станцией: она из тех руководителей, которые с радостью пожертвуют отдельным кабинетом с окном ради внутреннего, позволяющего ей держать руку на пульсе всех, кто входит и выходит из её маленького феодального владения, что должно вам кое-что сказать. Её подход описывается одним из тех неправильных глаголов, свойственных бюрократии: если она вам нравится, она — внимательная, если нет — параноидальная.


«Вы хотели меня видеть, шеф».


Ирис машет мне на стул напротив своего стола. Она откинулась назад, закинув ноги на стол, и зажала трубку между ухом и плечом, бессознательно кивая в такт ритму рассказа невидимого собеседника.


«Да, понимаю. Можете использовать его кабинет, думаю. Когда?.. Через полчаса? Отлично, спасибо. Да, и вам тоже. Пока». Она кладёт трубку, затем нажимает на своём аппарате кнопку перевода на голосовую почту. «Как ты себя чувствуешь, Боб?» — Она выглядит озабоченной.


«Как дерьмо». Я не вижу необходимости — или возможности — притворяться. «Пришёл, потому что нужно подать отчёт».


«Ты уверен, что это разумно?» — Она поднимает подведённую бровь. «Я ведь читала тебе лекцию о презентеизме, помнишь?»


Благослови её Господь, читала: она первый менеджер, который объяснил мне простыми словами, что будет очень недовольна, если застукает меня за отлыниванием от работы под предлогом болезни. (Это же Прачечная; тебя не уволят за то, что ты позвонил и сказал, что болеешь, на самом деле, тебя вообще нельзя уволить: всё, что они могут сделать, — это навесить на тебя скучную работу. В свой первый год я как-то раз взял две недели отгулов, просто чтобы попробовать — в итоге вернулся на работу, потому что мне надоело считать треснувшую плитку на стене в ванной. Мы всё ещё поддерживаем эту бесконечную фикцию, что мы такие же, как любой другой госдеп, помешанные на точном учёте рабочего времени, но это неправда: в Прачечной мы работаем иначе. И Ирис тоже, и, к счастью, она это признаёт.)


Я киваю.


«Отлично, — говорит она бойко, с акцентом настолько чистым, что могла бы работать диктором на BBC. — Итак». Пауза. «Что-то пошло не так вчера, и тебе нужно подать отчёт. Хочешь ввести меня в курс? Чтобы я знала, чего ожидать?»


Чтобы я знала, чего ожидать на языке Ирис означает чтобы я могла прикрыть твою задницу.


«Ага… Я накосячил на рутинном выездном задании от Энглтона». Глубокий вдох. «Один погибший гражданский, при свидетелях — к счастью, единственный прямой очевидец уже подписан под Третью статью». (Третья статья Закона о государственной тайне, регулирующая нашу деятельность, сама по себе засекречена на уровне «Совершенно секретно» согласно условиям Второй статьи, что делает знание о ней неавторизованными лицами преступлением — и мы пресекаем это со всей жестокостью.)


«Я должен заполнить отчёт R60, а потом Оперативный надзор будет рулить процессом. Вероятно, будет расследование. Меня могут отстранить на время его проведения». Как ни странно, говорить об этом с Ирис гораздо легче, чем с Мо.


Ирис несколько секунд смотрит на меня. «Ох ты, бедняга». Кивает сама себе. «Было плохо?»


«Было глупо, — говорю я сквозь зубы. — Глупо, глупо. Если бы я заметил канал запутывания между фюзеляжем и панелью управления или поставил защиту на оба артефакта одновременно, этого бы не случилось. И если бы она открыла дверь на пять секунд раньше или позже, тоже бы… чёрт. Если бы мне сказали, для чего использовали этот фюзеляж, я бы не…» Я замолкаю.


«Прибереги это для Аудиторов, — устало говорит Ирис. Она убирает ноги в ботинках со стола, затем подаётся вперёд. — Тот звонок, который я только что приняла, был от твоего куратора, Боб. Думаю, тебе стоит пойти налить себе чашечку чая или кофе, чего пожелаешь, а потом идти и ждать в своём кабинете. Рабочий день на сегодня отменяется, и если я застану тебя за заполнением табеля или ответами на запросы техподдержки, я лично выпровожу тебя пинками, ясно? Иди, поиграй в игры на Фейсбуке или что-то такое. Я приведу твоего куратора и посижу с вами, пока ты будешь заполнять отчёт R60, чтобы у тебя был свидетель. Если, по-твоему, она будет тебя доставать, дай мне знать, я разберусь. А потом…» — она глубоко вздыхает, — «я оформлю тебе больничный на две недели. Ты не обязан его брать, я имею в виду, я не могу тебя заставить, чёрт возьми, может, ты лучше займёшься лёгкой административной работой и подшивкой документов, чем сидеть дома или съездить на недельку в Йорк — это моё предложение — но тебе давно пора притормозить, и я прослежу, чтобы ты это сделал».


«Но Энглтон…»


«Предоставь его мне, — жизнерадостно говорит она, улыбаясь так, что видны зубы. — Он сделает, как я скажу».


Ого.


Прежде чем я успеваю открыть рот и вставить туда ногу, она добавляет: «Работа Энглтона — наводить тебя на врага, Боб, а моя работа — не дать тебе сломаться. Я отношусь к своей работе серьёзно. Если я скажу Энглтону отступить, он отступит».


Ого. Я как-то не смотрел на это с такой стороны. Мне удаётся кивнуть, затем закрыть рот.


«Почему?» — спрашиваю я.


«Несчастные случаи со смертельным исходом никогда не имеют единственной причины, — говорит она мне, — они случаются в конце целой серии ошибок. Что расследование собирается выяснить — как далеко тянется эта цепочка? И я скажу тебе прямо сейчас: она началась ещё до того, как Энглтон вчера отправил тебя на это задание. Но пока что мне лучше не продолжать. Иди за кофе: у нас обоих впереди тяжёлое утро».


* * *

Я СИЖУ В СВОЁМ КАБИНЕТЕ, ДРОЖА НАД ОСТЫВАЮЩЕЙ КРУЖКОЙ кофе и читая The Register, когда моя дверь открывается без стука. Поднимаю взгляд: это Ирис, что неудивительно, но другой посетитель… «Джо!» — говорю я, вставая. «Сколько лет, сколько зим!»


«Недостаточно долго, при данных обстоятельствах», — говорит она с лёгким подёргиванием. Джо — сокращённо от Джозефина, как в детектив-инспектор Джозефина Салливан, бывшая из Милтон-Кинс, но теперь работающая на нас в Оперативном надзоре. (Это моя вина; с другой стороны, она вообще жива после всей истории с ОПЕРАЦИЕЙ СКОРПИОНИЙ ВЗОР, так что, думаю, эти два факта друг друга компенсируют.) Выглядит немного как Энни Леннокс, если бы та сделала вторую карьеру вышибалой в ночном клубе. «Как ты?»


«Плохо». Оглядываю горы бумаг, запертый сейф для документов, обклеенный карикатурами из Дилберта,сувенирный дартс для офисных кубиков с изображением лица премьер-министра вместо яблочка. «Э-э, я не ждал тебя».


Ирис бросает на Джо косой взгляд: «Вы знакомы?»


«Да». Джо отвечает ей тем же. «Но это не повлияет на меня».


«Ты здесь, чтобы снять с меня показания?» — спрашиваю я.


«Да». На мгновение Джо выглядит измождённой. «Боб, во что ты ввязался?»


«Я принесу ещё один стул». Ирис ловит мой взгляд и выразительно качает головой, выходя за дверь.


«В неприятности. Давно ты работаешь на Оскар-Оскар?»


Джо садится на скрипучий стул без подлокотников и открывает свой дипломат. «Два года уже, — тихо говорит она. — Пожалуйста, скажи мне до того, как мы начнём, пока мы не под присягой, ты сделал это не нарочно?»


Качаю головой. «Клянусь здоровьем и надеюсь сдохнуть, это была честная ошибка».


«Ладно». Глубокий вдох. «Я здесь только чтобы заполнить с тобой бумаги и задать вопросы. Если будет принято решение о проведении расследования, я заявлю о конфликте интересов и отстранюсь. Тебя это устраивает?»


На мгновение среди мрака и страха вспыхивает благодарность. «Честно».


Ирис возвращается, проталкивая в дверь ещё один шаткий офисный стул. (Я ценю это. Большинство моих предыдущих менеджеров послали бы подчинённого сделать это за них; реально впрягаться и делать дело было ниже их достоинства. Я всё ещё делаю заметки о стиле Ирис, хотя прямо сейчас моя карьера не выглядит особенно многообещающей.)


«Вы готовы начать?» — спрашивает Джо.


Киваю.


Джо достаёт блокнот, диктофон, затем своё служебное удостоверение. Она поднимает его, и мой взгляд приковывается к нему, с нарастающей, пронзающей болью во лбу, будто между ушами поселился рой пчёл. «Властью, данной мне именем государства, клятвой служения, которую ты принёс под страхом смерти своей души, я связываю тебя говорить правду, только правду и ничего, кроме правды».


Не прошу и не приказываю, а связываю. Язык распухает, будто у меня аллергическая реакция. Я кое-как киваю.


«Назовите своё имя, звание и дату рождения».


Чувствую, как шевелятся губы, и слышу голос, произносящий это. Ирис внимательно смотрит на меня, её выражение трудно прочесть. Всё в порядке: я чувствую себя комфортно онемевшим. Хочу сказать ей, но мой голос сейчас никак не связан с моим разумом.


«Вчера утром, четырнадцатого июня, вы встречались с Особым уполномоченным Энглтоном в его кабинете. Опишите встречу».


Забавно, я и не знал, что могу запомнить столько деталей. Но гейс вытаскивает это из меня в течение полутора часов, и к концу Джо кривится и морщится, пока её рука паучьими перебежками заполняет страницы отчётного блокнота, стенографируя дословно — я не единственный, чьи мышцы не подчиняются мне, пока действует поле отчёта.


Наконец она снова переводит дыхание. «Есть ли что-то, что вы хотели бы добавить к протоколу?» — спрашивает она, переворачивая новую страницу.


Мой рот снова открывается почти без моего желания: «Да. Мне очень жаль». Челюсть захлопывается слышным щелчком.


Она сочувственно кивает: «Да, полагаю, это так». Закрывает блокнот с отчётом с дёрганьем, произносит: «Отчёт окончен», и выключает диктофон.


Ирис обмякает. Мгновение спустя я делаю то же самое, затем Джо присоединяется к нам. Защитные чары на обложке её папки R60 и диктофоне светятся почти так же ярко, как зачарованная приборная панель в Ангаре Шесть. «Ч-что теперь будет?» — спрашиваю я. Горло саднит.


Джо смотрит на Ирис, которая снова поднимает ту бровь — ту, что может заставить замолчать комитеты или напугать демонов до подчинения.


«Я отвезу это в Оскар-Оскар и сделаю копии под печатью. Одна идёт в Отдел кадров» — я стараюсь не морщиться — «одна — Аудиторам, и одна — в Отдел внутренних расследований. Все остальные участники инцидента проходят через ту же процедуру. Внутренние следователи собирают расшифровки — и спецзаключение коронера о жертве — и передают в Комитет по инцидентам, который расследует и устанавливает причину события».


Облизываю губы. «А потом?»


Джо неловко пожимает плечами. «Если они найдут, что причиной была халатность, они перебрасывают это обратно в HR для административного взыскания. Если припишут злому умыслу, могут поручить Внутренним расследованиям возбудить дело в Чёрных Ассизах, но для этого нужны доказательства реального преступного намерения. А, и они копируют выводы в Отдел охраны труда, чтобы ООТ мог выпустить инструкции по предотвращению повторения. Тем временем Аудиторы получают шанс вмешаться, если что-то привлечёт их жуткое внимание. Но в основном всё так».


Она произносит это с идеальным покер-фейсом.


«А на практике…?» — подталкивает Ирис.


«Вы правда хотите…? Ну, хм». Джо косится на меня. «Я не собираюсь гадать за Комитет по инцидентам, но, судя по всему, это похоже на простую ошибку перегруженного работой сотрудника, которого не полностью проинструктировали и который спешил вернуться к другим обязанностям. Если окажется, что жертва не была уполномочена находиться в Ангаре Шесть, то сотрудник отчасти вне подозрений. Но Господи, Боб\!»


Её самообладание даёт трещину; я понурил голову перед её ужасом.


«Я больше не совершу такой ошибки», — бормочу я, затем пытаюсь проглотить язык.


«Никакой «следующий раз» не будет», — горячо говорит Джо. «О чём ты только думал, Боб?»


«Я не знаю\!»


Ирис встаёт. «Спасибо за уделенное время, мисс Салливан». Она поворачивается к двери, прозрачно намекая Джо, что пора уходить.


«Я ухожу», — защищающимся тоном говорит Джо, вставая. «Увидимся, Боб. Надеюсь, при более счастливых обстоятельствах».


Я киваю, когда она уходит. Ирис снова садится и смотрит на меня, хмурясь. «Что же нам с тобой делать?» — спрашивает она.


«М-м. Я не понимаю?»


«Для начала ты берёшь оставшуюся часть недели выходных, — говорит она, и выражение её лица не оставляет сомнений, что даже думать о спорах бесполезно. — И когда ты вернёшься в следующий понедельник, и ни днём раньше, ты отстраняешься от оперативной работы до конца месяца».


«Но Борису не хватает рук, и Энглтону нужно…»


«Им нужно, чтобы ты был в здравом уме и пригоден к работе и в следующем месяце, — резко говорит она. — И в следующем году. Ты можешь подхватить ту работу с кабелями, которую согласовывал, и рутинное обновление серверов, но никаких вылазок с изгнанием демонов и отстрелом коров до дальнейших распоряжений. Пара месяцев скуки тебе не повредит, и, что более важно, если это снимет стресс с твоих плеч, чтобы ты был менее склонен к ошибкам, я бы назвала это победой. А ты?»


Я морщусь, но киваю.


«Отлично». Она слегка расслабляется. «Ты, наверное, удивляешься, почему я с тобой в белых перчатках. Ну, на случай, если ты не заметил, ты теперь в центре расследования смертельного инцидента. Может, ты выйдешь из него с незапятнанной честью, а может и нет, но это будет держать тебя в стрессе. Когда люди в стрессе, они чаще обычного совершают ошибки, и я не думаю, что ты исключение. Так что я не позволю тебе браться за опасные задания, пока это не рассосётся. Если ты облажаешься и дашь себя убить — говоря как твой линейный руководитель — я последую за тобой до самого ада и отпинаю тебя по серным ямам. Потому что позволить тебе совершать дальнейшие ошибки из-за стресса было бы не только предотвратимой, а значит, бессмысленной тратой — это было бы пятном на моей репутации». В её глазах странный, опасный блеск. «Мы с тобой на одной странице?»


Я снова киваю, чуть менее неохотно.


«Хорошо. А теперь вали домой и предоставь ущерб мне». Она выдавливает напряжённую улыбку, и я готов разрыдаться. «Давай, давай, для этого я здесь. Брысь\!»


Я намёки понимаю: я брысь.


* * *

ИСТИНА, НЕ ТРЕБУЮЩАЯ ДОКАЗАТЕЛЬСТВ: ЗДРАВОМЫСЛЯЩИЙ СОТРУДНИК, ОБЛАДАЮЩИЙ РАССУДКОМ, НУЖДАЕТСЯ В ХОРОШЕМ МЕНЕДЖЕРЕ.


К сожалению, также верно и то, что хорошее управление немного похоже на кислород — оно невидимо, и вы не замечаете его присутствия, пока оно не исчезнет, и тогда вам становится плохо. У Прачечной бессистемный и неэффективный подход к подбору персонала: если вы знаете слишком много, вас призывают. Quid pro quo — нам приходится довольствоваться тем, что есть; следовательно, не стоит удивляться, узнав, что качество нашего менеджмента, как известно, случайно, регулируется лишь крошечным клочком протокола госслужбы, прилипшим к организации, и конвульсивными попытками Отдела кадров замять самые вопиющие безобразия.


Как я уже отмечал, у меня была несчастливая история с менеджерами. Я не командный игрок, дураков не терплю, и не люблю мелкую офисную политику. В обычной корпорации меня бы, наверное, уволили, но Прачечная работает иначе; поэтому меня передают от менеджера к менеджеру, как только они понимают, кто я такой, словно утешительный приз в игре в горячую картошку.


Ирис появилась однажды утром и въехала в угловой внутренний кабинет, который временно освободил Борис — он был в командировке за границей, делал что-то секретное для МИ5 — со своим велосипедным шлемом и фотографией мужа на его «Харлее» в рамке, и книжной полкой, состоящей из «Мифического человеко-месяца» и подборки учебников по математике. Прошла целая неделя, прежде чем она за кофе с датской булочкой сказала мне, что она мой новый линейный руководитель, и не могу ли я что-то подсказать, чтобы облегчить ей работу?


После того как она убрала нашатырь и я смог сесть, я признался, что да, есть пара мелочей, требующих небольшой корректировки. И — кто бы мог подумать? — раздражающие пустяки вскоре исчезли.


С самыми большими моими головными болями Ирис ничего поделать не могла — будучи секретарём Энглтона, я постоянно таскаю его чемоданы, — но она даже умудрилась заставить его немного сбавить обороты в апреле, когда у меня было накладок с двумя одновременными заседаниями координационных комитетов (одно в Лондоне, другое в Бельгии), а он хотел, чтобы я пошёл рыться в хранилище в поисках файла, настолько жизненно важного, что в последний раз его видели в середине 1950-х, слегка погрызенного мышами.


Не знаю, где, чёрт возьми, они её откопали, но, насколько можно судить о менеджерах, она — всё, о чём я мог просить. Я мало знаю о её домашней жизни — некоторые сотрудники Прачечной общаются после работы, другие — нет, и я думаю, она из тех, кто держит личное при себе, — но она производит впечатление менеджера, который отточил свои навыки общения с людьми, управляя большой, шумной семьёй, а не в бизнес-школе. Железная воля смягчена терпением, и она лучше любого священника, которого я когда-либо встречал, подходит для того, чтобы поплакаться в жилетку. Люди, которые на неё работают, на самом деле хотят её радовать.


Что отчасти объясняет, надеюсь, то, что случилось позже — и почему, когда Ирис приказала мне убираться, я поспешил подчиниться.


Но не то, что я сделал по пути из офиса.


* * *

КАБИНЕТ ЭНГЛТОНА НАХОДИТСЯ ВНИЗУ ПО ЛЕСТНИЦЕ И ЗА УГЛОМ, в тупике без окон, который, клянусь, занимает примерочные в задней части универмага M&S напротив C&A — геометрия этого здания у меня никогда не сходилась. Но это неудивительно.


Когда два года назад все мы снялись с якоря и переехали в Новую Пристройку (чтобы освободить место под реконструкцию старого здания Сервис-хауса по какой-то там схеме государственно-частного партнёрства), началась беготня как у кур с отрубленными головами, куча совещаний и, вероятно, несколько инфарктов от стресса из-за сложности переезда. Энглтон не явился ни на одно плановое совещание, игнорировал служебные записки и предпереездные контрольные списки и вопросники, и просто отшил даму из Отдела логистики и переездов, когда та попыталась вломиться к нему в кабинет. Но когда мы добрались до финиша, что бы вы думали? Его кабинет оказался внизу чёрной лестницы в Новой Пристройке, словно он всегда там и был, со своей зелёной эмалированной металлической дверью и всем остальным.


Я мог бы легко пойти домой, не проходя мимо его двери, но не иду. Теперь, когда худшее уже случилось, мной овладело мрачное любопытство. Зачем он послал меня в Косфорд? Что за чушь насчёт белого слона? Меня это будет всю неделю грызть, если я не спрошу этого старого гробожителя, а Ирис велела мне идти домой и расслабляться. Так что я делаю крюк мимо склепа по пути к вратам, так сказать, и собираюсь с духом, чтобы зайти к монстру в логово.


(Вот видите, я обзываю его нехорошими словами. Это чтобы доказать самому себе, что я не боюсь его, как все остальные. Видите? Я не в ужасе!)


Тёмно-зелёная металлическая дверь закрыта, когда я подхожу. Но красный индикатор безопасности не горит, так что я стучу. «Шеф?» — тихо спрашиваю я.


Слышу приглушённый шум, будто что-то очень большое и массивное перебирается в тесном пространстве. Затем хрип, и тяжёлый удар. Я осторожно кладу ладонь на потёртую латунную ручку. «Шеф?» — повторяю я.


Тяжёлое дыхание. «Войдите».


Я с трепетом толкаю дверь.


Кабинет Энглтона кажется размером с приличную чуланную каморку, хотя на самом деле он довольно большой. Все четыре стены от пола до потока заставлены подшивками — не книгами, а папками с микрофишами. В центре комнаты стоит его легендарный стол, оливково-серый монолит, похожий на реликт со времён авианосца Второй мировой; на нём возвышается горбатая махина, как телевизор 1950-х, — типа ридера микрофишей. Только это не он. К ридерам микрофишей не прилагаются органные педали и загрузочные лотки, чтобы заглатывать горы карточек. Стол Энглтона — настоящий Мемекс, единственный, который я видел вне Национального криптологического музея, управляемого АНБ в Мэриленде.


Для тех, кому не нужно знать, Энглтон — просто сухой старикан, который пасёт картотеку в Анализе оккультных материалов и делает кое-что для Отдела по борьбе с одержимостью. Его должность — Особый уполномоченный, что означает не то, что вы думаете: по слухам, это сокращение от Глубоко Жуткий Колдун.


Он почти лыс, подбородок на два размера маловат для его черепа, и куполообразный скальп поблёскивает, как кость: с его иссушенными манерами — как у школьного учителя из 1930-х, мистер Чипс возвращается — люди склонны недооценивать его при первом знакомстве. Эту ошибку они совершают только раз. Выживут они или нет.


«А, Роберт». Он поднимает взгляд от экрана Мемекса, его лицо окрашено бледно-синим светом. «Садись, пожалуйста».


Я сажусь. Стул, реликт холодной войны, сердито скрипит. «Я накосячил».


«Минутку, пожалуйста». Он снова вглядывается во что-то на экране, крутит пару ручек и регулирует нониусную шкалу. Затем поднимает откидную крышку, закрывающую переднюю часть Мемекса, и начинает быстро печатать на стенографической клавиатуре. Бумажная лента выползает и уходит в щель за клавиатурой. Он мгновение изучает её, затем тянется к панели и вытягивает две органные рукоятки. Яркая вспышка и щелчок, и он закрывает крышку над клавиатурой с довольным видом. «Сохранено».


(Мемекс — это электромеханическая гипертекстовая машина, работающая на микрофишах: она капризна, медленна, не имеет достаточной ёмкости хранения и требует много обслуживания. Однажды я спросил его, почему он продолжает ей пользоваться; он хмыкнул что-то насчёт излучения Ван Эка и сменил тему.)


«А теперь, Роберт. Что ты думаешь о слоне?»


«Так до него и не добрался». Качаю головой. «Я же сказал…»


«О Боже». Энглтон выглядит слегка раздражённым; я вздрагиваю.


«Я затем и зашёл сказать; я только что закончил заполнять отчёт R60, и Ирис велела мне взять больничный на неделю. Я случайно убил постороннего человека. Это полный провал».


«Так ты не видел белого слона».


До меня не сразу доходит. «Шеф? Эй? Крупный инцидент со смертельным исходом при выполнении основного задания\! Что такого важного в этом музейном экспонате?»


«Гм-м». Он тянется и щёлкает выключателем: экран Мемекса гаснет. «Я решил, что давно пора ввести тебя в курс дела относительно Эскадрильи».


«Эскадрильи? Это будет 666-я эскадрилья Королевских ВВС, да? Я смотрел в интернете — их расформировали в 1964-м, разве нет?»


Тонкая улыбка Энглтона говорит мне всё, что он думает о всемирной паутине.


«Не совсем. Просто их перебросили для выполнения более высокой миссии».


Я вспоминаю сияющую синим приборную панель, освещающую ангар из-за брезентовых ширм, и содрогаюсь. «Какого рода…?»


«Они часть планов на случай ОПЕРАЦИИ КОШМАР ЗЕЛЁНЫЙ, парень». На мгновение он выглядит раздражённым, будто приближающийся конец света, каким мы его знаем, — мелкое неудобство. «Посторонние», — бормочет он. «И что они только выдумают дальше?»


«Белый слон», — подталкиваю я, но уже поздно.


«Забудь пока об этом, парень, можешь вернуться и посмотреть на него позже». Он смотрит на меня, лицо его ещё больше морщится от беспокойства и раздражения, и на этот раз он действительно смотрит, изучает меня этими беспощадными выцветшими глазами, словно я образец на препаровальном столе. «Хм. Если Ирис сказала тебе взять остаток недели, полагаю, тебе стоит сделать, как она говорит. Посторонний, значит? А что там делала посторонняя?»


«Она была волонтёром в музее — несла нам чай».


Глаза Энглтона сужаются. «Неужели?» Он берёт ручку и блокнот и выписывает на нём список цифр. «Что ж, когда почувствуешь, что готов вернуться к работе, может, спустишься в хранилище и извлечёшь для меня эти документы из мёртвого архива. Думаю, они покажутся тебе очень интересными». Он подписывает записку и пододвигает её ко мне по столу. Ссылки на документы — просто каталожные номера, идентифицирующие файлы по месту на полке, никаких кодовых слов, указывающих на именованные проекты. Типично для Энглтона — быть таким туманным. «И я бы хотел, чтобы ты замещал меня в комитете по КРОВАВОМУ БАРОНУ».


«Ирис переводит меня на лёгкую административную работу», — протестую я.


Энглтон улыбается без тени веселья. «Тогда у тебя будет чем заняться, когда станет скучно», — говорит он. «Ступай\!»


3. ВЕЩИ, КОТОРЫЕ ПУГАЮТ ПРИ СВЕТЕ ДНЯ


Я ВЫХОЖУ ИЗ СЛУЖЕБНОГО ВХОДА В УНИВЕРМАГ C&A НА ГЛАВНУЮ УЛИЦУ, моргая, как сурок, пойманный в свете фар несущегося «Хаммера».


Среда, почти время ланча, тротуары полны покупателей и людей, которым некуда спешить. Стадо автобусов с грохотом проезжает мимо, выпуская облака сернистого биодизеля и бросаясь на велосипедистов. Но я не на работе. Что-то не так с миром, что-то сломалось: в моей душе оборвался провод.


Я начинаю идти.


Не хочу пока домой: это шестьдесят-семьдесят минут на двух автобусах, но потом мне останется только сидеть и пялиться в стены до конца дня. Будь это обычный летний денёк, я мог бы прогуляться по Уондсворт-Коммон — это всего в миле или двух отсюда — но небо затянуто серым, грозящим дождём. Или можно поехать в центр. Съездить на метро до Юстона, посетить Британскую библиотеку. У меня есть читательский билет, и там есть несколько интересных манускриптов, на которые я давно собирался взглянуть, по работе… Нет, я прямо слышу, как Ирис отчитывает меня в глубине сознания, говоря, что не стоит этим заниматься, когда я на больничном.


В конце концов, я дохожу до следующей автобусной остановки как раз вовремя, чтобы увидеть хвост стада, исчезающий за углом, и жду почти десять минут следующую партию автобусов в компании только своего айпода — и парочки студентов, пенсионерки с тележкой на колёсиках и типа дяди Фестера в грязном плаще, который демонстративно ни с кем не встречается взглядом.


Я сижу на верхнем этаже сорок минут, пока мы медленно мигрируем к Виктории, затем выскакиваю и направляюсь в китайский ресторан со шведским столом «всё включено» на ланч. Там, как вы понимаете, яблоку негде упасть, потому что я попал в час пик; но это приятная смена унылой пирожковой за углом от Новой Пристройки. Я выхожу на свет с полным желудком и чуть восстановившимся душевным равновесием. Пытается накрапывать дождь, одинокие капли шлёпают по тротуару и испаряются, не успев слиться в лужи. Я плетусь вместе с туристами, иностранными студентами и прогуливающими работу офисными клерками, пялясь в витрины и чувствуя лёгкую грусть, что-то грызёт меня изнутри.


До меня доходит. Мой КПК\! Ладно, он казённый. Но он готов\! Конечно, у меня есть и дешёвый, глупый мобильник, но я полагался на этот КПК; в нём была вся моя жизнь — контакты и календарь. Да, есть бэкап, но он на моём офисном компьютере, который определённо не ноутбук и которому определённо нельзя идти со мной домой — последнее, что нужно Прачечной, это заголовки вроде «ГОССЛУЖАЩИЙ ТЕРЯЕТ НОУТБУК: ВСЁ НАСЕЛЕНИЕ РАЙОНА ТАУЭР-ХАМЛЕТС СЪЕДЕНО БОРМОЧУЩИМИ УЖАСАМИ ИЗ-ЗА ПРЕДЕЛОВ ПРОСТРАНСТВА-ВРЕМЕНИ» — так что пока я дрейфую без связи. Если бы Мо позвонила мне прямо сейчас, я бы реально не смог позвонить Питу и Сэнди. Караул, кризис\! Ладно, кризис небольшой, но я рассуждаю: зацикливаться на потерянной записной книжке гораздо полезнее для здоровья, чем зацикливаться на ослепительной фиолетовой вспышке и тающем лице…


К тому же, шопинг — это терапия. Верно?


Я достаю телефон и с отвращением смотрю на него. Это дешёвенькая Моторола с предоплаченной сим-картой, и главные её достоинства — она маленькая и по ней можно звонить. Я купил её полтора года назад, когда пошёл слух, что IT-служба грозится навязать нам «Блэкберри» вместе с централизованным рабочим справочником и начать выставлять счета за личные звонки. Слух оказался ложным, но я оставил телефон (и КПК, который я уговорил Энди подписать), потому что вместе они справлялись лучше, чем старый Treo, и к тому же все смартфоны сейчас — полное дерьмо. Это единственная индустрия, где прогресс идёт задним ходом на полной скорости, потому что болтливые массы предпочитают использовать телефоны как автомобильные навигаторы и камеры, вместо того чтобы реально звонить или читать почту.


Пожалуй, единственный смартфон, который не воняет, как гусиное дерьмо — это Айфон. Но я упорно отказывался вступать в Культ Джобса с тех пор, как впервые увидел этоевангелическое шоу в духе шапито; это воскресило болезненные воспоминания о тренинге для младшего руководящего состава, на который меня отправила покойная и неоплаканная Бриджит несколько лет назад. Ничто не может быть настолько хорошо, даже если характеристики на бумаге выглядят весьма неплохо, верно?


Вы знаете, чем это кончится…


Я провожу час, слоняясь по магазинам мобильной связи, сравнивая характеристики и чувствуя, как мои мозги потихоньку плавятся, что подтверждает то, что я и так знал: все мобильные телефоны в этом году — дерьмо. Затем я позволяю ногам занести меня в салон O2 и поставить перед строго минималистичным выставочным стендом, где галогенные лампы играют лучами света на полированной поверхности Айфона, а над ним сияет ореол чистоты.


«Могу я вам помочь, сэр?» — лучится улыбкой один из продавцов.


«Вон та штука». Мой палец указывает на Айфон, словно притянутый мощным гейсом. «Почём?» (Это единственный вопрос, который имеет значение, понимаете? Я уже выучил его характеристики наизусть.)


«Модель на 64 Гб, сэр? На контракте на восемнадцать месяцев…»


Айфон, я клянусь, улыбается мне: Подойди ко мне, подойди и обрящешь спасение. Соблазнительные изгибы, полированный глиссандо иконок в мультитач-интерфейсе — тот, кто это спроектировал, — интуитивный иллюзионист, — туманно осознаю я, когда мой палец приближается к экрану. — Это как минимум гламур пятого уровня.


Следующая мысль: Не стоило подходить так близко. Но к тому времени я уже на выходе из магазина, сжимая в руках пакет и чек, который говорит, что я пробил в своем банковском балансе дыру, достаточную, чтобы Мо в этом месяце было о чём поругаться, к вящей выгоде акционеров Apple.


Я крадусь домой, поджав метафорический хвост, сжимая свой блестящий новый Айфон как утешительный приз за отсутствие настоящей жизни.


* * *

ЧЕТЫРЕ ЧАСА ДНЯ, ПРОХЛАДНЫЙ ДОЖДЬ ПРИНЁС СВОЙ БУРЛЯЩИЙ груз воды в переполненный жёлоб над кухонным окном, и я сижу за столом с ноутбуком и свежевзломанным Айфоном, когда звонит дверной звонок.


(Вы ведь не ожидали, что я не взломаю айфон, чтобы запускать на нём неподписанные приложения, правда? Это было бы совсем не весело\!)


Я встаю и вразвалочку иду к крыльцу.


«Сюрприз\!» — Это пара знакомых лиц. Пинки держит зонт, пока Брейнс тащит ко мне две пивные бочки.


Я делаю шаг назад. «Эй, в чём дело?»


«Бойся гиков, пиво приносящих». Пинки склоняет голову набок и безумно смотрит на меня, пока Брейнс направляется прямиком к кухне и освобождает место на стойке. «Мы прослышали о твоей оплошности и решили, что тебе может пригодиться компания».


Пинки и Брейнс: бывшие — соседи по квартире из ада, если не из пекла. Я жил с ними в одном доме, в те времена, когда ещё встречался с Мхари. Они — под стать друг другу гики, работающие сейчас в Техподдержке (отдел «Гизмос», директорат «Грязные трюки»). Брейнс занимается железом, Пинки — человеческим фактором и доставкой с изюминкой, и оба ходят на гей-парад в Риджентс-парке каждое лето, хотя им уже и не нужно так открыто демонстрировать свою ориентацию, чтобы сохранить допуск.


Голос из кухни: «Эй, кто впустил сюда эту штуку?»


Я поспешно возвращаюсь внутрь. «Моя. С сегодняшнего дня».


«Моя, прелессссь». Брейнс склонился над моим новым телефоном. «Уже взломал? Я тоже проводил кое-какую оценку этих штук, выглядят многообещающе…»


«Не глупи». Я смотрю на пивные бочки. Он выстроил их рядом с раковиной. «Эй, это же не нитро-прессованные».


«Верно, они каск-кондишинед\!» — гордо говорит Брейнс. «Обычно их нужно оставить на двадцать четыре часа, чтобы выстоялись, после того как воткнёшь кран, но с этим…» — он достаёт из одного водонепроницаемого кармана самодельную коробочку с электроникой, — «можно сократить ожидание до шестидесяти минут».


«Что это?» — замираю я. «Если это временной мультиплексор, должен предупредить: в прошлый раз, когда у нас была такая штука, Мо пришлось забить содержимое холодильника до смерти крикетной битой — она была очень недовольна…»


«Не, это ультразвук». Он включает его, ставя на первую бочку, и я чувствую, как сводит челюсти. Ультразвук-то ультразвук, но есть в нём какие-то низкочастотные гармоники, неприятно напоминающие комара размером с «Боинг-737».


«Выключи, пожалуйста».


Пинки делает с зонтом что-то странное, выворачивая его наизнанку через собственную середину — я удивляюсь: Это правда зонт-лента Мёбиуса? — и он исчезает, остаётся только корявый черенок, который он вешает на внутреннюю дверную ручку. Моргаю. «Чем обязан?»


«Ирис сказала, тебе не помешает компания», — невозмутимо говорит Брейнс, когда мой телефон чирикает и исполняет входящий танец на стойке. Я хватаю его. Сообщение от Мо: НЕОТЛОЖНАЯ РАБОТА ЗАДЕРЖИВАЕТ, НЕ ЖДИ.


На мне может и нет сейчас амулета на шее — я не задержался в офисе достаточно долго, чтобы получить замену тому, что поджарил вчера, — но это не моя единственная защита, и прямо сейчас моя железа «это подстава» пульсирует болезненно. «Это подстава, да? Что происходит?» — я смотрю в сторону прихожей, ожидая, что дверной звонок снова зазвонит и на пороге появятся Борис и Энди вместе с вводными по какой-нибудь безбашенной операции…


«Не глупи, Боб», — чётко говорит Брейнс. «Ирис только что узнала, что твою благоухающую женушку вызвали на происшествие в Амстердам, и она подумала, что кому-то стоит составить тебе компанию сегодня. Святая Мо должна вернуться завтра; а пока мы вытянули короткую соломинку». Он указывает на пиво. «Прям как в старые добрые времена, а?»


«Нет, это не как в старые добрые времена», — фыркаю я. Затем до меня доходит. «Работа в Амстердаме…?»


«Им понадобилась первая скрипка».


«Ох», — говорю я, чувствуя себя очень маленьким.


В браке с Мо есть такая особенность: каждые несколько месяцев её срочно вызывают на неожиданную работу где-нибудь в Европе, в кратчайшие сроки, со скрипкой. По образованию она философ, а по последующей специализации — боевой эпистемолог, она не рассказывает, что происходит в этих поездках; но я держу её за плечи и успокаиваю, когда она просыпается в предрассветных сумерках, дрожа и покрываясь липким потом. Много лет назад, вскоре после нашего знакомства, мы попали в ситуацию, где мне пришлось спасать её от… ну, это было нехорошо, и она, думаю, перекомпенсировала. Скрипка — оригинал Эрика Цана, переоборудованная звукоснимателями гильбертова пространства. На её футляре наклейка чёрным по жёлтому: ЭТА МАШИНА УБИВАЕТ ДЕМОНОВ. И иногда она засиживается допоздна, играя на ней музыку, о которой я не хочу думать.


Я беру телефон и набираю в ответ: НАСЛАЖДАЙСЯ АМСТЕРДАМОМ И БЕРЕГИ СЕБЯ ХХХ. Затем осторожно кладу его, словно он может взорваться.


Теперь у меня появилась причина для беспокойства, что-то, что отвлечёт меня от жалости к себе из-за расследования или от мысленного пережёвывания пустого чувства неправильности, когда я снова и снова вижу тающее лицо Хелен — нечто осязаемо угрожающее, из-за чего можно расстраиваться. Если с Мо что-то случится, я не знаю, что буду делать. Мои родители и старший брат понятия не имеют, чем я зарабатываю на жизнь: они думают, что я просто мелкий госслужащий. То же самое с Мо, только в ещё большей степени — её отец умер, мать — дурочка, а младшая сестра замужем за инженером в Дубае. Мы изолированы, но мы можем довериться друг другу, делать то взаимоподдерживающее дело, которое, кажется, не свойственно многим парам. Мы понимаем проблемы друг друга. А это значит, что сейчас я пью за двоих.


«В холодильнике, на верхней полке слева, есть открытая бутылка вина, — говорю я, вставая и направляясь к шкафу за бокалами. — Вы же не за рулём, парни?»


«Это было бы безответственно, Боб», — трезво говорит Пинки. «Эта та бутылка…?»


«Давай сюда». Я на мгновение замираю, держа бутылку над манящим бокалом. «Борис здесь ни при чём? Вы точно уверены, что это была идея Ирис?»


«Не глупи, Боб», — говорит Брейнс, забирая бутылку (и бокал).


«Борис в этом году в командировке в Мусорке. На, держи. Как насчёт тоста? Смятенья врагам\!»


Я поднимаю бокал. «Каким врагам?»


Он пожимает плечами: «ИТ, Отдел кадров, неумолимый марш времени — любым, каким хочешь».


«За это выпью\!» — говорит Пинки, и я киваю.


Вечер будет долгим, но он и так был бы долгим, и по крайней мере так мне не придётся провести его в одиночном унынии.


* * *

НА СЛЕДУЮЩЕЕ УТРО Я ПРОСЫПАЮСЬ И ОБНАРУЖИВАЮ, ЧТО ВО РТУ ТАКОЕ ОЩУЩЕНИЕ, БУДТО ТАМ КРЫСА УСТРОИЛА НОЧЛЕГ С ЗАВТРАКОМ, а Мо всё ещё нет. Я переворачиваюсь, тянусь к её стороне кровати. Пусто. Рано, но я зеваю, сажусь, затем иду в ванную сменить крысе постельное бельё, прежде чем спуститься вниз. Кухонная раковина полна пустых бутылок, и кто-то оставил Айфон на кухонном столе, включённым в мой ноутбук.


О. Чёрт. Значит, это был не сон.


Я включаю чайник и провожу расчёской по волосам, задаваясь вопросом, можно ли вернуть эту чёртову штуку обратно. Я ведь не активировал её, да? О.


Рядом с ним лежит рукописная записка. Я читаю её с упавшим сердцем: ПРИВЕТ БОБ НАДЕЮСЬ ТЕБЕ ПОНРАВЯТСЯ ПАСХАЛЬНЫЕ ЯЙЦА БРЕЙНС.


Нет, я не могу её вернуть. Пока не выясню, что Брейнс с ней сделал. Роюсь в памяти в поисках намёков на детали, но всё как в тумане. Помню, он что-то говорил об оценочной работе. Господи, он мог засунуть туда что угодно. Не то чтобы Брейнс стал устанавливать секретное экспериментальное рабочее ПО на личный мобильник агента, о нет, но если он думал, что оно выдано мне по работе, это было бы совсем* другое дело.


Включаю радио, как раз когда чайник, дребезжа, закипает и выключается. Достаю из шкафа френч-пресс, засыпаю кофе, заливаю воду и пялюсь на него, словно это ускорит заваривание.


До меня только начинает доходить, что сегодня четверг и меня не ждут — нет, забудьте, меня ожидают не ждать — в офисе сегодня, и я понятия не имею, чем себя занять. Это не похоже на отпуск, тщательно спланированные развлечения на пляже с Мо или даже на выходные, проведённые в обнимку с теликом дома. Это больше похоже на домашний арест. Больничный — совсем не весело, когда ты на нём по указке начальства.


Радио вещает новости: премьер-министр говорит о необходимости школ веры, что-то о встрече Фонда ООН по народонаселению в Нидерландах, идиот-футболист получает идиотское многомиллионное рукопожатие от идиотской футбольной команды… обычный бодрый, беспечный вздор, который мы слушаем, чтобы чувствовать себя частью мира. Сейчас это звучит так, будто пробивается из другого мира.


Я осторожно опускаю поршень френч-пресса — он капризный и норовит выплюнуть горячую кофейную гущу, если сделать не так — затем наливаю себе кружку и сажусь перед Айфоном. Боже, какая же он блестящая. Итак, что же мог натворить Брейнс?


Много времени это не занимает: иконка, похожая на сушилку для белья, — довольно прозрачный намёк, если подумать. Я мычу и тыкаю в неё большим пальцем, и появляется куча новых иконок. Какого хрена…? Я тихо ругаюсь: здесь гораздо больше, чем просто оценочная работа. Тем из нас, кто занимается полевой работой, нужно носить с собой целый набор специализированных программных инструментов — большинству из них не нужно особое железо, им просто нужен процессор общего назначения, способный выполнять кое-какие довольно необычные, интенсивные вычисления, и у нового телефона с этим полный порядок. Это похоже на первую попытку портировать весь Оккультный Комплект Полевых Противодействий (ОКПП) для работы на Айфоне, а это значит, что о возврате в магазин можно забыть, для начала.


Брейнс ненамеренно навалил огромную вонючую кучу на нашу линию безопасности, установив секретное ПО на несанкционированное и неутверждённое устройство. Это просто очевидное недоразумение, и никакого вреда не случилось, и как только я смогу тайком пронести телефон обратно в Новую Пристройку и заставить его стереть эту чёртову штуку до заводских настроек, мы сможем сделать вид, что этого никогда не было; но до тех пор мне придётся носить эту штуку на себе всё время и защищать её ценой своей жизни. Ну, или я могу натравить на него Оперативный надзор — но моей жизни не нужно возбуждение от того, что я буду объектом двух одновременных расследований.


«Господи, Брейнс, — бормочу я. — Ты что, воду пьёшь из-под крана?» Я восхищённо тыкаю в настройки ОКПП. Он проделал тщательную работу по портированию — это почти так же плотно интегрировано, как старая версия, которая у меня была на Treo, до того как её отозвали, потому что она нарушала наше заявление об утилизации опасных отходов.


* * *

ЧЕРЕЗ ПОЛЧАСА МОЯ СТАРАЯ И НЕНУЖНАЯ МОТОРОЛА ЗВОНИТ. Я беру трубку и вижу на дисплее «НЕИЗВЕСТНО». Что означает одно из двух: телемаркетинг или работа, потому что я переадресовал вызовы с несекретного рабочего телефона.


«Да?»


«Боб?» — Это Энди, мой бывший менеджер. Хороший парень, когда не всаживает нож в спину.


«Что стряслось? Ты знаешь, я на…»


«Да, Боб. Э-э, дело в Мо». Я тяжело сажусь. «Она прилетает в Лондон-Сити из Амстердама рейсом KL 1557» — моё сердце снова начинает биться — «и я думаю, что тебе было бы очень хорошо её встретить. Она должна приземлиться около девяти, ты успеешь, если выйдешь в ближайшие десять минут…»


«Что с ней случилось?» Я понимаю, что слишком сильно сжимаю телефон, и заставляю себя разжать кулак. Не хватало ещё разбить эту чёртову штуку до того, как я перенесу на неё свой номер…


«Ничего, — говорит он слишком быстро. — Слушай, просто…»


«Еду\! Еду\! Выволакиваюсь с больничной койки, стеная и хромая в ночной рубашке в аэропорт, ясно?» Оглядываюсь, пытаясь найти ботинки: я скинул их в прихожей вчера вечером. «Ты уверен, что с ней всё в порядке?»


«Не совсем, — тихо говорит он и вешает трубку.


Я одеваюсь и вылетаю из дома как намыленный уиппет, за угол до станции метро, затем поезд до Банка, а потом линия DLR до аэропорта Лондон-Сити, на восточной окраине рядом с Кэнэри-Уорф. В последний момент вспоминаю про Айфон, засовываю его во внутренний карман на молнии своей рыбацкой жилетки. Я уже на платформе DLR, жду поезда, прежде чем понимаю, что забыл побриться. Если Энди меня разыгрывает…


Все сомнения исчезают, когда в десять минут одиннадцатого я приезжаю в зал прилёта и вижу на табло рейс KL 1557 по расписанию через пятнадцать минут. Если она ранена…


Но не будет. По крайней мере, физически. В её работе, если что-то идёт не так, это, скорее всего, смертельно; в лучшем случае она бы занимала палату в реанимации, и я бы уже летел к ней с кучей извинений и дешёвым билетом от Отдела кадров.


Торчать в зале прилёта аэропорта, если ты нервничаешь, — плохая идея. Я чувствую взгляды полицейских на затылке, гадающих, чего это небритый взвинченный тип не может устоять на месте. Минуты и секунды тянутся с ледниковой, бесящей медлительностью. Затем табло прилётов меняет статус рейса на прибыл, и…


Вот она. Выходит из дверей зоны получения багажа в толпе пиджаков, скрипичный футляр через плечо. Веснушчатая кожа, обтягивающая высокие скулы, длинные рыжие волосы убраны с лица, непривычно одета в офисный костюм: это необычно, наверное, городской камуфляж для того, на что её послали. Что-то в её походке или в том, как она держит плечи, говорит мне, что она смертельно устала. Я машу: она видит меня, меняет курс, я двигаюсь к ней, и мы сталкиваемся в глубоких объятиях, заканчивающихся поцелуем.


Через пару секунд она отстраняется. «Отвези меня домой. Пожалуйста». Она звучит… подавленно.


«Энди сказал…»


«Энди — маленький засранец, и мы едем домой. На такси. Прямо сейчас». Она опирается на меня, слегка покачиваясь.


«Мо? Что случилось?»


«Потом». Она делает глубокий, прерывистый вдох. «Сейчас поехали домой».


«Ты дойдёшь?» Она кивает. «Ладно, возьмём такси». Это будет около двадцати фунтов: я не могу позволить себе делать это регулярно. Но забудь о деньгах на данный момент. Если ей слишком хреново, чтобы ехать на метро…


Мы едем домой в тишине, синхронно вздрагивая, когда проезжаем лежачих полицейских и виляем через шумовые полосы, проходя через все эти бесячие дорожные препятствия, которые замедляют скорые и стоят жизней и утраивают цену простой поездки на такси. Я плачу водителю, придерживаю для неё дверь, и вот мы снова внутри нашей прихожей, дверь за нами закрывается, и она приваливается к стене, словно только что пробежала марафон. «Кофе, чай или что покрепче?» — спрашиваю я.


«Кофе». Пауза. «С чем-нибудь покрепче». Спустя мгновение она отталкивается и, шаркая, идёт в гостиную, затем падает на продавленный диван, который нам достался от её сестры Лиз, когда та эмигрировала.


Я быстро возвращаюсь на кухню, довариваю кофе, затем добавляю щедрую порцию кулинарного виски в её кружку. Когда возвращаюсь в гостиную, она всё ещё на диване, её скрипичный футляр лежит на стопке журналов на журнальном столике. Сначала кажется, что она трясётся от беззвучного смеха: потом я понимаю, что она плачет.


Я ставлю кружки с кофе на стол и сажусь рядом с ней. Спустя мгновение она ёрзает, разворачиваясь, и я притягиваю её к своему плечу, чтобы её слёзы стекали по моей шее.


Мо плачет беспомощно, почти беззвучно, останавливаясь каждые несколько секунд, чтобы сделать маленький, всхлипывающий глоток воздуха. Она такая тихая — почти будто боится издать звук. Я нежно держу её и бормочу бессмыслицу над её головой, поглаживая плечи. Я злюсь на собственную беспомощность: я видел её расстроенной раньше, но никогда — такой…


«Что случилось?» — спрашиваю я наконец, когда дрожь сменяется редкими подёргиваниями.


«Тебе не нужно знать». Она шмыгает носом. «Боже, я развалина. Принеси салфетки?» Мы разделяемся, и я иду за чем-нибудь для неё, чтобы высморкаться. Когда возвращаюсь, она сидит прямо, сжимая кружку с кофе и уставившись на камин с кирпичным обрамлением, от которого мы всё собирались избавиться с тех пор, как въехали, глазами как тараны.


Я кладу салфетки перед ней на стол. Она игнорирует их. «Было мокро?» — спрашиваю я.


«Тебе не нужно…» — она слегка вздрагивает, ставит кружку и хватает салфетку. Я замечаю, что её руки в ужасном состоянии, под ногтями засохла красновато-коричневая грязь: территория Джонатана Хоага. Прижав салфетку к лицу, она сморкается один раз, другой: трубный звук. «Это было жутко. Они заставили меня… я, кажется, могу это сказать — Боб, помнишь Водопроводчиков?»


Я киваю. В глубине живота зашевелился страх. «Работа в Амстердаме. Тебя потом закрыли гейсом, да? Было так плохо? Нет, не пытайся рассказывать. Просто сиди здесь».


Она судорожно кивает. «Я не могу об этом говорить». Ударение на не могу. Я встаю. «Я позвоню». Иду на кухню и набираю Энди.


«Алло?» — Энди звучит рассеянно.


Делаю глубокий вдох. «Внимание, я спрошу только один раз: кого мне винить? Тебя? Или того ублюдка Тома из Отдела урегулирования конфликтов? Или кого-то ещё? Потому что у меня тут ситуация».


«Что…» — Энди замолкает. «Боб? Это ты?»


«Мо вернулась из Амстердама, — осторожно говорю я. — Она в таком состоянии, и не может выговориться мне, потому что какой-то кретин из Водопроводчиков слишком туго затянул магический круг. Я не знаю, что там случилось, но она в двух миллиметрах от нервного срыва. Я не могу ей помочь, если ей заблокировали возможность говорить со мной, так что позволь мне объяснить ситуацию простыми словами: ты добьёшься, чтобы гейс ослабили, и она смогла выговориться о том, что случилось вчера, или Прачечной придётся искать замену ценному сотруднику. Нет, двум — нет, трём новым сотрудникам, которые им понадобятся, к тому времени как я разберусь с ответственным. Ясно?»


«Это был не я\!» — Энди звучит потрясённо. «Оставайся на линии. Где ты сейчас, точнее?»


«Я на кухне дома, это зарегистрировано как безопасный дом Лима Три Шесть. Мо была в гостиной, когда я смотрел в последний раз. Тебе достаточно точно?»


«Вероятно…» Я слышу торопливый стук клавиш, клавиатура на столе у его телефона. «Слушай, у тебя нет допуска к этому, и я не могу сделать это по телефону. Обычно у тебя был бы допуск, но это висящее над тобой расследование всё испортило… слушай, я сейчас занят, но я пришлю кого-нибудь немедленно, как только найду живого человека. Продержитесь час?»


«Кого именно ты пришлёшь?»


«Хоть офисного стажёра, если придётся, лишь бы у них была карточка на метро и они могли принести Освободительное Письмо, тебя устроит?»


Я вздыхаю. «Придётся. Только поторопись, а то на следующей неделе у тебя будет нехватка персонала».


Возвращаюсь в гостиную. Мо сидит на диване, неподвижно, точно в той же позе, в которой я её оставил. Я отодвигаю журнальный столик и опускаюсь перед ней на колени. «Мо? Поговори со мной?»


Она смотрит сквозь меня на камин, рассеянно и невидяще. «Не могу», — говорит она.


«Я позвонил Энди. Причина, по которой оно не даёт тебе говорить со мной, — висящее надо мной расследование». Оно — простодушный гейс, который кто-то из Водопроводчиков наложил на всех свидетелей сцены в Амстердаме. «Я пригрозил надрать ему задницу, и он шлёт курьера с Освободительным Письмом специально для тебя». Физический артефакт, который освободит её от гейса. «Он сказал, это займёт около часа, может, чуть больше. Ты продержишься?»


Внезапно она встречается со мной взглядом. «О, слава богу», — говорит она. Затем медленно валится вперёд, как марионетка, у которой только что обрезали нитки.


* * *

ЧЕРЕЗ ТРИДЦАТЬ МИНУТ ЗВОНИТ ДВЕРНОЙ ЗВОНОК. Я наверху, в спальне, сижу с Мо, когда слышу трель. Потребовалось время, чтобы поднять её туда и уложить в постель, подперев подушками и натянув одеяло до подбородка — всё ещё в большей части уличной одежды — и с кружкой кофе под рукой. Её знобит, она в лёгком шоке, но цвет лица начал возвращаться, и десять минут назад она попросила принести скрипку. Она не любит оставлять её без присмотра, и она права — хрен знает, что случится, если кто-то из местных отморозков захочет кирпичом в окно и утащит её, эта штука примерно так же безопасна, как заряженный пулемёт без предохранителя. Так что она лежит на кровати, и Мо держит на ней руку, просто чтобы быть в контакте.


Мы говорим о пустяках, ждём письма. «Уик-энд был бы хорош», — соглашается она.


«Если я найду гостиницу типа «ночлег и завтрак»…»


«В Харрогите? Не дёшево, но тихо и есть где гулять, и недалеко от Восточного побережья».


«Может, Йорк тогда?»


«Йорк, летом? Солнечно, но река воняет…»


Динь-дон.


«Это, наверное, письмо, — говорю я, вставая. — Вернусь через минуту». Я вылетаю за дверь и сбегаю по лестнице через две ступеньки. Быстро, — думаю я с нетерпением, хватаясь за дверную ручку.


Голова заболела. Затем следующая мысль: Забавно. Почему я на полу?


Я смотрю вверх, зрение затуманено, как при мигрени. Дядя Фестер наклоняется надо мной, наставив пистолет с толстым стволом мне в лицо.


«Где же она?» — говорит он.


«А?»


Вообще-то лицо будто расколото. Ублюдок с силой захлопнул дверь у меня перед носом.


Дядя Фестер тычет мне в лоб пистолетом, вызывая яркую металлическую вспышку боли. «Скажи мне сейчас, или я буду убивать вас».


Он похож на безумного дядюшку Нико Беллика, того плохого, с судимостями за избиение детей и сомнительной личной гигиеной, не говоря уже о ярко-красном светящемся прыще посреди лба. И я в полной заднице, потому что не понимаю ни слова из того, что он говорит: но готов поклясться, что видел его или его брата-близнеца на автобусной остановке вчера…


Он взводит курок. Я вижу ствол, огромный и тёмный, и если бы я знал, где мои руки, есть один классный трюк, когда какой-нибудь идиот наставляет на тебя автоматический пистолет на близком расстоянии, ты хватаешь затвор, положив руку сверху на ствол и толкая назад, чтобы не дать затвору закрыться, — отличный шпионский финт, если только ты не лежишь на полу собственной прихожей с одной рукой, зажатой под собой, и кровью, стекающей по лицу.


«Вы говорите по-английски?» — спрашиваю я.


Дядя Фестер выглядит раздражённым. «Где она?»


Я смотрю ему в глаза и чувствую, как леденеют внутренности. Я уже бывал здесь, видел светящихся зелёных червей, клубящихся за мутной гладью его глаз, извивающихся в мутных водах разума, который засосали в место, где человеческое сознание тает, как жир на горячей сковороде…


Сзади раздаётся звук, будто кот размером с автобус взвыл от ярости и презрения к сопернику, осмелившемуся войти на его территорию.


Дядя Фестер (или то, что носит смертную кожу ходячего мертвеца) поднимает пистолет, целясь в лестницу. Моя левая рука выворачивается почти без моего желания, и я толкаю его правую ногу чуть выше лодыжки, пихая изо всех сил в его штаны не думай, что будет, если коснёшься его плоти, потому что это было бы так же плохо, как не сбить его с равновесия, пока он целится в Мо…


И он валится поперёк меня.


Эти твари никогда не бывают слишком хороши в координации такой структуры, как опорно-двигательный аппарат млекопитающих: даже когда они за рулём, они пытаются работать с механической коробкой передач, имея опыт только с автоматом. Его пистолет бахает, странно приглушённо бухая, в то время как вой с вершины лестницы нарастает до выносящей зубы высоты и переполняется в оглушающе резкий аккорд, музыку, ломающую шеи.


Дядя Фестер внезапно обмякает, падая на мои ноги. Раздаётся жуткий вздох и запах, о котором я не хочу думать, когда не-жизнь и одушевлённость покидают его.


«Боб?» — Её голос тихий и испуганный.


«Я в порядке\!» — кричу я. «А ты?»


Пауза. «Проверю». Она спускается по лестнице, подняв инструмент и приготовив смычок, на лице сосредоточенное, бесстрастное выражение, совершенно не вяжущееся с её голосом. Когда она приближается, я вижу струйку крови, выступающую на кончиках пальцев, где она сжимает гриф цвета слоновой кости. За доверие к таким инструментам всегда приходится платить, и она уже глубоко в минусе в банке жизни, её руки паучьи подёргиваются, когда она обыскивает дом комната за комнатой, убеждаясь, что дядя Фестер был один.


Лоб влажный, меня тошнит. Я тянусь, чтобы подняться и закрыть входную дверь, на случай, если любопытный сосед увидит что-то, что может повредить стоимости его дома, и зрение снова затуманивается. Пытаюсь вытереть лицо, и рука становится красной и липкой. Странно, — говорю я себе, в меня никогда раньше не стреляли. Затем всё становится очень туманным и далёким на какое-то время.


4. ПРОМЕДЛЕНИЕ СМЕРТИ ПОДОБНО


БОЛЬНИЦЫ — СКУЧНЫЕ МЕСТА: МОЙ СОВЕТ — ИЗБЕГАТЬ ИХ ВСЕМИ СИЛАМИ, если только вы там не работаете. К сожалению, я не всегда хорош в выполнении собственных советов, поэтому провожу три часа в приёмном покое, собирая голову обратно по кусочкам.


На самом деле, я немного преувеличиваю. Это просто ушиб и ссадина на коже головы: но раны головы кровоточат как бешеные, и они хотели убедиться, что у меня нет сотрясения, перелома черепа или субдуральной гематомы. Потом было около миллиона швов-бабочек, и мне сказали, что, возможно, мне больше никогда не придётся снимать бумажный пакет с головы на людях, но это ничего, потому что меня отпустили домой с Мо и милыми людьми из Водопроводчиков, которые выглядят как массовка из «Матрицы».


Нападение одержимого демоном русского с глушителем — случай необычный, но не исключительный в моей работе; с моей стороны было небрежно не заменить амулет или не проверить глазок в двери, прежде чем открывать. Непростительно не заметить, что посыльный Энди прибыл как минимум на полчаса раньше… но в моё оправдание скажу, что я не ожидал нападения одержимого демоном русского с глушителем. (По крайней мере, предполагаю, что он был русским. Он говорил по-русски, да? У меня есть немного школьного французского: значит, я из Квебека. Таковы опасности индуктивной логики. Это точно была одержимость демоном: вероятно, второго класса, один из мелких ночных кормильцев. Иначе я был бы хуже, чем мёртв.)


Как бы то ни было, суть в том, что такие вещи просто не делаются, по крайней мере, без какой-либо степени предупреждения, особенно с тем, кто взял больничный на остаток недели — я чувствую себя откровенно раздражённым. Это непрофессионально. Мне просто повезло, что Мо поняла, что что-то не так, и схватила свою скрипку вовремя, чтобы вырубить его. Она, может, и бледная и трясущаяся после — чего-то очень плохого, я догадываюсь — но она боец, и её рефлексы такие, каким моим никогда не быть.


Когда мы возвращаемся домой, наш дом уже кишит призраками. Целая команда Водопроводчиков работает, перепрошивая периметральную защиту и нанося знаки исключения на оконные рамы. Энди сидит за кухонным столом, барабаня пальцами, его дипломат открыт, что делает это официальным: ситуация достаточно серьезна, чтобы вытащить начальство с места. «Боб, Мо, рад вас видеть\!» — Он звучит облегчённо, что тревожно.


«Освободительное Письмо». Я скрещиваю руки.


«Оно тебе не нужно». Энди смотрит на Мо. «Нравится нам это или нет, Боб теперь в деле КЛУБА НОЛЬ. По крайней мере, я предполагаю, что это то, что пришло за вами домой…»


«О Боже», — тяжело говорит она и выдвигает стул. «Боб, я правда не хотела…»


«Поздно, что бы это ни было». Я кривлюсь. Всё ещё чувствую лёгкую тошноту, но это в основном отголоски музыки — не сотрясение, просто немного погребальной песни — и мне тоже очень больно за неё. «Энди, что происходит?»


«Энглтон пропал», — говорит он со странной, едва заметной полуулыбкой, будто только что рассказал действительно грязную шутку и гадает, слышали ли вы вообще об извращении, на которое он намекает.


«Энглтон что?» — говорит Мо одновременно с тем, как я открываю рот, чтобы сказать то же самое.


«Он пропал. У вас есть какая-то информация… нет, наверное, нет». У него дёргается щека.


Мо тянется через стол и берёт меня за руку. Я почти не замечаю этого.


Энглтон — это просто краеугольный камень нашего департамента. Да, его положение окутано слухами и дезинформацией — для одних он просто ОСОБЫЙ УПОЛНОМОЧЕННЫЙ, занимающийся скучной и эзотерической работой в Анализе оккультных материалов; для других он участвует в оккультном эквиваленте контрразведки: но правда намного страннее. Энглтон на самом деле разговаривает с Правлением, которого никто во плоти не видел уже сорок лет. Он точильный камень, который оттачивает лезвие меча, которым, как им кажется, размахивают наши политические хозяева, когда говорят нам, что делать: попросту говоря, он крутой. Он не сердце Прачечной — ни один человек никогда не является незаменимым в любом хорошо управляемом агентстве — но он, вероятно, достаточно важен, чтобы, если он действительно пропал, события стали неприятно захватывающими.


«Что случилось?» — спрашивает Мо.


«Он пропустил сегодня утром совещание. Я пошёл проведать его — его не было в кабинете. Через пару часов я столкнулся с Салли Альварес из Бухгалтерии, и она сказала, что он тоже пропустил встречу. Тогда я начал расспрашивать, и выяснилось, что он не отмечался сегодня утром. Никто не видел его с тех пор, как он вчера вечером ушёл домой». Яркий, хрупкий тон Энди напоминает мне тонкий слой краски, нанесённый, чтобы скрыть зловещие трещины в штукатурке, которые со временем расширяются и смещаются…


«Почему ты не позвонил ему домой?» — спрашивает Мо.


«Потому что в его личном деле нет домашнего телефона\!» — Энди безумно ухмыляется. «Нет и адреса, если уж на то пошло, можете себе представить? В Отделе кадров вообще нет никаких контактных данных\! Только банковский счёт и абонентский ящик для корреспонденции».


«Но это…»


«Нелепо?» — улыбка Энди сползает. «Да, я бы так и сказал, но помните, мы говорим об Энглтоне. Вы кто-нибудь видели его вчера?»


Фраза «Да, видел» срывается с губ прежде, чем я успеваю сжать их. Мо бросает на меня испепеляющий взгляд. «Я ничего не скрываю, — говорю я ей. — Нечего скрывать\!»


Энди хватается за это, как за спасательный круг. «Расскажи мне. Всё».


«Особо и рассказывать-то нечего». Я откидываюсь на спинку стула. «Я уже шёл домой, но решил заскочить к нему по пути». Хмурюсь, затем морщусь, когда швы-бабочки на лбу говорят мне не быть идиотом. «Дело в том, что на днях… он послал меня в Косфорд посмотреть кое-что в ангаре…»


«Экзорцизм, который пошёл не так», — перебивает Энди.


«Нет, не экзорцизм — кое-что другое, в музее. Он обычно показывает, а не рассказывает: хотел, чтобы я увидел это, прежде чем он объяснит. Поэтому я заскочил поговорить с ним, потому что в итоге я так и не добрался до Ангара 12B. Он задвинул мне какую-то чушь про эскадрилью ВВС, которую расформировали в 1964-м, какую-то разведывательную часть, и дал мне несколько ссылок на файлы для изучения на следующей неделе. Эскадрилья 666, сказал он. Да, это было косвенно связано, но никак не поймёшь, что у него на уме, пока не проследишь за хлебными крошками, которые он для тебя разбрасывает — ты же знаешь, какой он, ум извилистый, как у трейдера деривативами. Потом он сказал что-то о том, что хочет, чтобы я замещал его в комитете с кодовым названием, что-то вроде КРОВАВЫЙ БАРОН».


«Чёрт. Во сколько это было?»


«Около двенадцати, двенадцати пятнадцати, думаю. Это было сразу после моей встречи с Ирис и Джо Салливан. А что?»


«Потому что он был на ежемесячном совещании Управления по системам сдерживания пандемий, которое длилось с двух до четырёх, по словам по меньшей мере шести свидетелей». Энди выглядит мрачно. «Что бы ни случилось, это был не ты». Он смотрит на Мо. «Во сколько тебе звонил Борис?»


Она вздрагивает и отдёргивает руку от меня. «Около полудня. А что?»


«Хм. Не сходится». Повисшая над ним тень грозит разразиться миниатюрной грозой. «Ты не сталкивалась с…» — он резко дёргает подбородком через плечо: в прихожей один из Водопроводчиков заново наносит кривую Дхо-Нха на стену транспортиром и рейсфедером, полным коллоидного серебра, — «…с этим до того, как, значит, это не то…»


«Чего не то?» — спрашиваю я.


Энди делает глубокий вдох.


«Энглтон пропал, работа преследует людей домой, а русские пытаются вернуть мертвецов в «тайник». Знаешь старую поговорку: дважды — совпадение, трижды — вражеские происки? Что ж, сейчас я думаю, она применима…»


«Наш гость был русским?» — Мо подаётся вперёд.


«Не знаю». Энди выглядит упрямо. «Ты поняла, чего он хотел?»


«Он всё время спрашивал что-то, — вставляю я. — По крайней мере, на двух разных языках, ни на одном из которых я не говорю».


«О, великолепно», — бормочет он. Потягиваясь, качает головой. «День пока что дерьмовый, будет и долгим. Не думаю, что есть шанс на чашечку чая?»


«Конечно — для тебя могу порекомендовать специальные травяные чаи, аконит и волчеягодник, хотя, если настаиваешь, могу заварить «Тетли»…»


«Чай «Тетли» подойдёт». Сарказм Мо пролетает мимо него, что является последним предупреждением, что Энди почти готов сдаться. Пора немного сбавить обороты, может быть, если он заслуживает.


«Я сделаю», — говорю я, вставая. «Итак, дай-ка подумать… Борис ведёт какую-то операцию под кодовым названием КРОВАВЫЙ БАРОН, которая связана с чем-то, происходящим в Амстердаме, для чего потребовалась Мо, и…»


Они оба качают мне головами. «Нет, нет», — говорит Энди, и:


«Амстердам был КЛУБОМ НОЛЬ, — говорит Мо. — Это побочное шоу, и… ты принёс письмо?» Энди достаёт конверт. Она кладёт его в карман. «Спасибо».


«Вообще-то всё сводится к ОПЕРАЦИИ КОШМАР ЗЕЛЁНЫЙ», — тяжело говорит Энди. «Остальные операции — побочные проекты; КОШМАР ЗЕЛЁНЫЙ — вот где всё начинается».


«Да ну?» — небрежно спрашиваю я, хотя эти слова посылают холодок по спине.


«Да». Он невесело смеётся. «Похоже, мы могли работать, исходя из некоторых ошибочных оперативных предположений, — добавляет он. — Ситуация, кажется, ухудшается…»


* * *

ОПЕРАЦИЯ КОШМАР ЗЕЛЁНЫЙ — ЭТО КОДОВОЕ НАЗВАНИЕ КОНЦА СВЕТА.


Вы, наверное, заметили, что у нас с Мо нет детей. У нас даже нет кота, утешительного приза перегруженных городских представителей среднего класса. На это есть причина. Стали бы вы заводить детей, если бы точно знали, что через пару лет вам, возможно, придётся перерезать им глотки ради их же блага?


Мы, люди, живём на дне тонкой лужицы кислородно-азотного пара, прилипшей к поверхности средней каменистой планеты, которая вращается вокруг ничем не примечательной звезды в космосе, являющемся одним из многих. Мы не одиноки. Есть другие существа в других вселенных, других космологиях, которые мыслят, путешествуют и исследуют. И есть пришельцы в бездонных глубинах океанов, и обитатели в красной горячей тьме и давлении верхней мантии, которые страннее ваших самых цветистых галлюцинаций. Они пугающе могущественны, наследники тысячелетий технологической цивилизации; они строили звездолёты и открывали врата времени, когда ваши предки и мои колотили друг друга по голове камнями, решая вечный приматский спор о том, у кого член больше.


Но Глубоководные и Хтонии — пыль под ногами древних рас, так же как и мы, нахальные кузены бонобо. Древние расы… древни. Предположительно, они колонизировали нашу планету ещё в докембрийскую эру. Но не утруждайте себя поисками их реликвий — континенты с тех пор поднимались и опускались, сама атмосфера изменила плотность и состав, луна вращается втрое дальше, и, короче говоря, они ушли.


Но древние расы — пыль под многоугольными придатками мёртвых богов, которые…


Вы перестали читать абзаца два назад, да? Признайтесь: вам скучно. Так что я просто перейду к сути: у нас большая проблема. Масштабы проблемы определяются вычислительной плотностью и геометрией. Магия — это раздел прикладной математики, в конце концов, и когда вы обрабатываете информацию, вы создаёте волны в платонической ультраструктуре реальности, которые могут усиливаться и подпитывать…


Если говорить прямо, на этой планете слишком много людей. Более шести миллиардов приматов. И мы думаем слишком громко. Наш мозг — это нейрокомпьютеры, невероятно сложные. Чем больше наблюдателей, тем больше квантовых странностей наблюдается и тем больше несоответствий проникает в нашу реальность. Странность уже выходит на макроуровень — и выходила десятилетиями, как вам мог бы сказать любой последователь Форта. Очень скоро мы пересечём критический порог, который, в сочетании с продолжающимся дрейфом нашей солнечной системы через звёздное соседство, где само пространство истончено, сделает вероятным то, что некоторые спящие агентства пошевелятся в своём многовековом сне и заметят нас.


Нет, мы не можем отменить ОПЕРАЦИЮ КОШМАР ЗЕЛЁНЫЙ, разбив все наши компьютеры и вернувшись к бумаге и карандашам — если бы мы это сделали, наша потрясающе эффективная логистика доставки продуктов «точно вовремя» полетела бы к чёрту, и мы бы все умерли с голоду. Нет, мы не можем отменить ОПЕРАЦИЮ КОШМАР ЗЕЛЁНЫЙ, устроив быструю ядерную войну и поджарив парней с самыми большими членами — массовая смертность имеет последствия, которые могут быть использованы для тех же целей, как на своей шкуре обнаружило Аненербе-СС.


ОПЕРАЦИЯ КОШМАР ЗЕЛЁНЫЙ — это демонологический эквивалент цепной ядерной реакции. Человеческие умы равны ядрам плутония. Собери их слишком много в слишком маленьком месте, и они начнут слегка нагреваться. Перейди порог внезапно и резко — и они нагреются сильно. И древние боги проснутся, учуют запах шведского стола и приготовятся набить брюхо.


Наша организация была сформирована как организация оккультных контрмер Британской империи во время борьбы с нацизмом, но она продолжает существовать и по сей день, служа схожей цели: защищать нацию от целого списка смертельных метаприродных угроз, кульминацией которых является выживание в условиях ОПЕРАЦИИ КОШМАР ЗЕЛЁНЫЙ. Великобритания в хорошем положении: развитая страна, преимущественно городская (что означает, что её жители находятся в компактных, обороняемых городах) с почти нейтральным размером населения (без горячих точек) и самыми совершенными в мире системами наблюдения. Если вам кажется, что последнее десятилетие Великобритания сползала в оруэлловский кошмар, опутанная камерами на каждом углу, вы правы — но на это есть причина: оборонительная сеть MAGINOT BLUE STARS и её камеры-василиски SCORPION STARE полностью развёрнуты, готовы отслеживать и уничтожать первые вспышки. Есть и другие, менее очевидные оборонительные меры. Наш бюджет в последнее время растёт; вы когда-нибудь задумывались, почему на улицах так много полицейских фургонов с камерами?


ОПЕРАЦИЯ КОШМАР ЗЕЛЁНЫЙ приближается, и она будет чрезвычайно опасной. Это угроза бóльшая, чем глобальное потепление, пик нефти и холодная война вместе взятые. Мы можем не дожить до света в конце туннеля, когда мы наконец выйдем из рокового стечения обстоятельств и зловещие звёзды закроют глаза, и реальность вернётся в норму. Выживание далеко не гарантировано — оно может даже не быть вероятным. Но одно можно сказать наверняка: мы сделаем всё возможное.


* * *

ТЕМ ВЕЧЕРОМ, ПОСЛЕ ТОГО КАК ВОДОПРОВОДЧИКИ МОДЕРНИЗИРОВАЛИ НАШУ ЗАЩИТУ, А ЭНДИ ЗАКОНЧИЛ ВЫПИТЫВАТЬ ИЗ НАС ИНФОРМАЦИЮ И УШЁЛ, Я ЗАКАЗЫВАЮ ЕДУ ИЗ ИНДИЙСКОГО РЕСТОРАНА — на этот раз тщательно проверив глазок, прежде чем открывать дверь, — затем удаляюсь наверх с Мо, бутылкой односолодового виски и коробкой очень дорогих шоколадных конфет, которые я приберегал для такого вечера. Я смертельно устал, лицо пульсирует вокруг швов-бабочек, и я чувствую себя невыразимо старым. Мо… чувствует себя лучше, чем раньше, чего бы это ни стоило.


«На». Я протягиваю ей коробку Booja-Booja, садясь на край кровати и стягивая носки.


«Ой, не стоило бы… ты сигнализацию включил?»


«Ага».


«Ты уверен?»


Остальная одежда собирается в кучу поверх носков. «Поверь мне, любой грабитель, который рискнёт сунуться сегодня ночью, получит сильнейший шок в своей жизни». Сильнейший, потому что после этого у него закончится жизнь, в которой можно получать шоки. «Помни, что нужно отключить её, прежде чем ступить на лестницу. Или открывать окна».


«А если дом сгорит…»


«А если дом сгорит, да». Я подпихиваю подушки под изголовье кровати. «Мы здесь в безопасности, настолько, насколько это возможно». Что не так уж много, если бомба, которую сбросил Энди, окажется правдой, но я не собираюсь напоминать ей об этом сейчас. Я откидываюсь назад. «По чуть-чуть?»


«Не откажусь. Как насчёт смерти от шоколада?»


«Звучит заманчиво».


С минуту мы молчим; я наполняю два стакана, Мо пробирается в коробку с посыпанными какао лакомствами. Вскоре мы обмениваемся дарами. Снаружи идёт дождь: стук и шлёпанье воды по стеклу смешиваются с отдалённым шумом колёс по мокрой дороге, но внутри нашего утеплённого пузыря пригорода с центральным отоплением мы изолированы от мира.


«Кстати, я ведь не поблагодарила тебя?» — спрашивает она.


«За что?»


«За то, что собрал осколки, накричал на Энди за меня, был милым, всё такое. За то, что просто существуешь, если уж на то пошло».


«М-м». Я ставлю стакан. «Спасибо тебе. За то, что спасла мне жизнь сегодня днём…»


«…но если бы ты не выбил у него ноги из-под него, он бы застрелил меня…»


«…он сначала собирался застрелить меня\! Ты видела, где…»


Мы замолкаем, глядя друг на друга в обоюдном неверии и непонимании.


«Как мы здесь оказались?» — спрашиваю я её.


«Не знаю». Она хмурится, затем протягивает мне коробку с шоколадными конфетами.


«Выбери одну».


Я выбираю что-то похожее на то, что вышло не с того конца ежа, только пахнет лучше. «Зачем?»


«Давай посмотрим… эта конфета уникальна в этой коллекции, верно? Давай представим жизнь как коробку шоколадных конфет. Все они уникальны. Пусть каждая конфета будет, ну, значимым событием. Всё, что мы можем сказать о любой конфете до того, как съесть её, — что она была выбрана из медленно уменьшающегося набора конфет, с которыми мы ещё не сталкивались. Но есть одна общая черта…»


«Теоброма какао», — говорю я, засовывая её в рот и жуя. «Ммм».


«Да. Теперь пусть Теоброма какао обозначает определяющие характеристики нашей реальности. Мы не знаем точно, какой будет следующая конфета, но ожидаем, что она будет коричневой и божественной на вкус. Но предыдущие конфеты, которые мы съели, сузили поле выбора, и если, скажем, мы избирательно выбирали хрустящие пралине, мы можем обнаружить, что столкнулись с неожиданной полосой мягких начинок…»


«Я думал, мы берём наугад?»


«Нет; мы выбираем их — без карты меню — но мы можем выбирать их на основе внешнего вида, ты со мной? Мы можем выбирать входные данные, но не выходные результаты. И у нас уменьшается массив вариантов…»


«Какую конфету ты выбрала в Амстердаме?» — спрашиваю я.


Она кривится. «Полынь. Или, может быть, Amanita phalloides». (Бледная поганка, так называемая, потому что у людей, называющих ядовитые грибы, нет чувства юмора: она в форме шляпки, и ты умираешь, если съешь её.)


«Ты готова поговорить об этом?»


Она делает глоток Lagavulin. «Ещё нет». Её губы дёргаются в слабейшем призрачном намёке на улыбку — «Но просто знание того, что я могу выговориться, когда нужно…» — она вздрагивает, затем внезапно опрокидывает в себя содержимое стакана одним глотком.


«Ты веришь Энди?» — спрашивает она через некоторое время.


«Хотел бы я, чтобы не приходилось». Я замолкаю. «Ты имеешь в виду, об, об…»


«Об ускорении».


«Ага, об этом». Я снова замолкаю на мгновение. «Я не уверен. Я имею в виду, он говорит, что это вышло из работы доктора Форда в Исследовательском отделе, с использованием аналитических методов для наблюдения за смещением в стохастических последовательных наблюдениях на широко разнесённых площадках, и Майк Форд не из тех, кто ошибается». Хитрый и тонкий, с извращённым чувством юмора — и умом, достаточно острым, чтобы резать алмазы, это наш добродушный доктор Форд. «Я бы с удовольствием послушал, что команда Кантора по глубоковременным исследованиям в Сент-Хильде об этом думает, но подозреваю, что для разговора с ними о текущей работе нужно подняться аж до Красного ряда — их поместили в песочницу не просто так». В основном, чтобы сохранить рассудок всех остальных: это команда из не менее чем четырёх колдунов уровня ОСОБОГО УПОЛНОМОЧЕННОГО, работающих над одним исследовательским проектом более тридцати лет. Они стали более чем слегка странными на этом пути. Просто разговор с ними, а затем слишком глубокие размышления об их ответах могут подвергнуть вас риску развития синдрома Кранцберга, ужасной энцефалопатии, которая обычно поражает людей, проводящих слишком много времени за размышлениями о символической магии. (Карта становится территорией; думай слишком много о неправильных теоремах, и не удивляйся, если внепространственные сущности начнут выедать микроскопические куски твоего серого вещества.)


«Я хочу увидеть сырые данные Форда, — задумчиво говорит Мо. — Кто-то должен хорошенько их проработать в поисках артефактов».


«Ага».


Она ставит стакан и водружает на него коробку с шоколадом. «Если ускорение реально, у нас осталось всего несколько месяцев».


И вот в чём загвоздка. То, что обнаружил Форд — как сказал нам Энди — это ускоряющийся разрыв в вероятностной ультраструктуре пространства-времени.


Если он существует (если доктор Форд прав), первым признаком будет то, что это усилит эффективность всех наших таумургических инструментов. Но дальше темп будет быстро нарастать. Он предсказывает фазовый переход, как груда плутония, которая решила перейти от обычной критичности — состояния управляемого ядерного реактора — к мгновенной критичности — внезапному нежелательному выбросу энергии, наполовину между нормальной ядерной реакцией и ядерным взрывом. Никто этого раньше не предсказывал: мы все ожидали, что ОПЕРАЦИЯ КОШМАР ЗЕЛЁНЫЙ включится с хлопком, а не с переходом длиной в недели, взрывом, а не расплавом. На несколько дней мы станем богами — прежде чем это разорвёт стены мира в клочья и впустит кошмары.


«Надо бы наилучшим образом использовать то время, что у нас осталось», — размышляет она вслух.


Я ставлю стакан и поворачиваюсь на бок, лицом к ней. «Да».


«Иди сюда», — говорит она, протягивая ко мне свободную руку.


За окном дикая тьма скребётся в наш хрупкий пузырь света и тепла, игнорируемая и временно забытая в нашем приматском неистовстве. Но её время придёт.


* * *

НА СЛЕДУЮЩЕЕ УТРО МЫ ПРОСЫПАЕМ СЯ, ПО ОБОЮДНОМУ СОГЛАСИЮ, ПОЗДНО, ЗАТЕМ ВАЛЯЕМСЯ ПО КУХНЕ ЗА ПОЗОРНО ЗАТЯНУВШИМСЯ ЗАВТРАКОМ. Мо смотрит на меня, сонная, с удовлетворением, поверх пустой тарелки. «Мне это было нужно». Виноватый взгляд на пустую коробку из-под яиц рядом со сковородой на плите: «Моя талия не согласна, но желудок говорит «плевать».»


«Пользуйся, пока можно». У меня планы на выходные, включающие продувание недельной зарплаты на вещи, которые нам могут и не понадобиться: бурый рис, чечевица, консервированная фасоль, баллоны с походным газом. Я могу освободить для них место в нашем урезанном шуточной погребе, если выкину ржавый велосипед и кучу другого хлама, занимающего место… «Я подумывал зайти в офис сегодня днём».


«Но ты взял больничный», — указывает Мо.


«Ага, в этом и проблема». Я снова наполняю кружку кофе из френч-пресса.


«После того, что сказал Энди, я думаю, стоит хотя бы заглянуть в кабинет Энглтона. Посмотреть, не замечу ли я чего-то, что все остальные упустили, пока след не остыл. И мне нужно взять несколько файлов, чтобы было что почитать на выходных».


«Ты не приносишь работу домой». Она скрещивает руки, внезапно становясь упрямой.


«Такая мысль даже не приходила мне в голову». Я разыгрываю карту невинного выражения, и она отвечает мне мрачным взглядом. Я сдаюсь. «Извини, но мне также нужно кое-что почитать».


«Ты не приносишь работу домой\! У нас всё равно нет сертификации».


«Есть — со вчерашнего дня это объект второго уровня безопасности», — указываю я. «Я не приношу домой ничего секретного, просто архивные материалы из хранилища. У них гриф «конфиденциально», но они такие старые, что почти готовы получать пенсию. Строго исторический интерес, только и всего».


«М-м». Она поднимает бровь. «Зачем?»


«Энглтон…» — я сглатываю, — «когда он посылал меня в Косфорд, он забыл сначала дать мне вводную. Но он дал мне список для чтения».


«Охренеть можно». Она выглядит раздражённой, что хороший знак. Но затем её взгляд уходит в сторону, и я понимаю, что я ещё не отделался. «А это что?»


«Это?» — ярко спрашиваю я, подавляя импульс пискнуть о чёрт. «Похоже на картонную коробку».


«Картонную коробку с картинкой айфона на ней», — медленно говорит она.


«Она пустая», — спешу я заверить её.


«Ясно». Она берёт свой кофе и делает глоток. «Будет ли правильно с моей стороны думать, что она пустая, потому что раньше в ней лежал айфон? Который сейчас, о, не знаю, у тебя в кармане?»


«М-м. Да».


«О, Боб. Ты что, не знаешь, что такое хорошо?»


«Это был как минимум гламур четвёртого уровня», — говорю я защищаясь, сопротивляясь желанию сгорбить плечи и прошипеть прелесссть. «И мне всё равно нужен был новый телефон».


Она вздыхает. «Почему, Боб? Твой старый телефон начал вонять или что-то в этом роде?»


«Я оставил свой КПК в Ангаре Шесть в Косфорде, — указываю я. — Он слегка обгорел по краям, и у меня нет места для половины контактов на мобильнике».


«Значит, ты купил айфон, вместо того чтобы доставать Ирис, чтобы она подписала замену КПК».


«Если ты обязана так ставить вопрос… да».


Мо закатывает глаза. «Боб провалил спасбросок против блестящего со штрафом −5. Боб получает 2к8 урона по кредитке — сколько же он стоил? Ты вернёшь его, если я как следует надавлю на чувство вины? Летают ли свиньи?»


«Я рассматривал такую возможность, — признаю я. — Но потом пришёл Брейнс и кое-что установил».


«Брейнс установил…»


«Он работает над портированием ОКПП на платформу айфона на работе. Думаю, он решил, что мой телефон — служебный… Мне нужно отнести его в офис и заставить его стереть всё, прежде чем я даже подумаю о возврате, иначе Аудиторы вздёрнут нас обоих за причиндалы». Я слегка вздрагиваю, но Мо явно отвлеклась.


«Погоди. Они портировали ОКПП на айфон? Как это выглядит?»


«Я покажу…»


Через пятнадцать минут я уже еду в офис, без блестящего. Мо всё ещё сидит за кухонным столом с остывшей кружкой кофе, во власти поля искажения реальности Айфона, тыкая в иконки-желейки с выражением беспомощной заворожённости на лице. У меня ужасное предчувствие, что единственный способ заслужить прощение — купить ей такой же на день рождения. Такова жизнь в семье гиков.


* * *

НА САМОМ ДЕЛЕ, У МЕНЯ ЕСТЬ ПРИЧИНА ИДТИ НА РАБОТУ, О КОТОРОЙ Я НЕ ХОЧУ РАССКАЗЫВАТЬ МО.


Поэтому, как только я останавливаюсь в своём кабинете и заполняю заявку на номера файлов, которые Энглтон нацарапал мне на том клочке бумаги — мы не можем добраться до хранилища напрямую сейчас, оно в пятидесяти метрах под стройплощадкой, которой является Сервис-хаус, но есть два ежедневных забора и доставки — я направляюсь вниз по коридору, через переход и вверх по лестнице в Службу безопасности.


«Гарри у себя?» — спрашиваю я парня в синем костюме за стойкой. Он читает послеобеденный Metro и выглядит скучающим.


«Гарри? А кто спрашивает?» — он садится.


Я достаю удостоверение. «Боб Ховард, при исполнении. Я хочу поговорить с Гарри — или, если его нет, с тем, кто занимается выдачей, — о личных средствах защиты».


«Личных сред…» — он вглядывается в моё удостоверение: затем его глаза перестают косить, и он резко меняет отношение. «О, вы один из них. Понял. Подождите здесь, сэр, мы вас быстро устроим».


Вопреки распространённому мнению, не существует такой вещи, как «лицензия на убийство». И уж точно секретные агенты не носят с собой огнестрельное оружие для самообороны. Я, например, даже не люблю оружие — я имею в виду, с ним весело, если всё, что ты хочешь, — это делать дырки в бумажных мишенях в тире, но для их реального предназначения, спасать твою задницу в критической ситуации, нет: это не входит в мой список весёлых занятий. Меня учили не отстрелить себе ногу (и я регулярно практиковался с тех пор, как случилась та история на Сен-Мартене), но я чувствую себя намного безопаснее, когда не ношу оружие.


Однако два дня назад мой основной защитный амулет сгорел в гражданском инциденте со смертельным исходом, вчера меня навестил убийца-зомби с Дзержинской площади, и теперь у меня тупая боль в полисе страхования жизни, подсказывающая, что пора вооружаться. Что в моём случае означает, по сути, зайти к Гарри, что означает…


«Боб, сынок\! И как оно у тебя? Подружка разбила тебе голову?»


Гарри Лошадь — наш штатный оружейник. Он выглядит как массовка из фильма «Долгая страстная пятница»: выпирающий из-под ремня живот, который постоянно пытается сбежать, редкие седые волосы и пиратская чёрная повязка на глазу. В прошлый раз, когда я его видел, он объяснял тонкости ухода и кормления «Глока 17» (на котором мы стандартизировались, чёрт возьми, из-за плохо продуманного требования об унификации боеприпасов и запчастей с СО19); я ответил, показав ему, как разделывать медузу (то, в чём у меня, к сожалению, слишком много опыта).


Я прихожу в себя после хлопанья по спине и выпрямляюсь: «Нормально, Гарри. Ну, типа того. Мой амулет сгорел пару дней назад, и у меня повышенная готовность — был инцидент…»


«…Как я вижу по твоей голове, сынок, так что ты думаешь, что тебе нужно бронироваться. Проходи сюда, давай посмотрим, что мы можем тебе подобрать». Он рывком открывает внутреннюю дверь и втаскивает меня в свою маленькую мастерскую…


Помните сцену в «Матрице»? Когда Нео говорит: «Нам нужно оружие», и белый фон превращается в нечто среднее между аэропортом Хитроу и подсобкой оружейного тира? Временный офис Гарри в зоне безопасности на Третьем этаже Новой Пристройки немного похож на это, только тесный и освещённый голой шестидесятиваттной лампочкой накаливания под присмотром маленького и очень сонного паука.


Гарри снимает со стены что-то, похожее на М16 на стероидах, и берёт барабанный магазин размером с небольшую автомобильную шину. «Могу я заинтересовать тебя автоматическим дробовиком Atchisson AA-12? С переключателем режимов одиночный/автоматический? Берёт двадцатизарядный барабан с патронами двенадцатого калибра магнум, и у меня есть особая загрузка специально для подавления паранормальных проявлений — чередование стабилизированных оперением гранат FRAG-12, патронов с белым фосфором и патронов с цельной серебряной картечью размера 000, каждый шарик микрогравирован Литанией Кхар-Неш — прямо по твоей части, сынок». Он передёргивает затвор на AA-12 с лязгом, похожим на засов врат ада.


«Э-э, я думал о чём-то немного поменьше? Что-то, что я мог бы носить скрытно, не выглядя так, будто провожу противотанковые ружья в автобусе?»


«Неженка». Гарри вешает AA-12 обратно на стойку и тщательно убирает барабанный магазин в ящик. Я вижу, что он гордится своей новой игрушкой, которая, судя по звуку, определённо снесёт любого незваного гостя прямо с моего порога — и садовую дорожку, и тротуар, и соседей напротив в доме 27, и их задний сад в придачу. «Так скажи мне, что ты на самом деле хочешь?»


Это сигнал к делу. «Во-первых, мне нужно получить новый защитный амулет четвёртого класса, сертифицированный, личный, безопасный для ношения 24/7». Я замолкаю. «Я также хочу взять РС, третьей категории с посеребрённым основанием и подходящим чехлом. И…» — я беру себя в руки. «Я послушаю твоего совета на счёт следующего, но я подумывал взять личное защитное огнестрельное оружие — у меня есть сертификат на «Глок» — и коробку патронов. Я не буду носить его постоянно, но оно будет храниться дома для отражения непрошеных гостей».


«Тебе не нужен «Глок», чтобы избавиться от жильцов, сынок». Он замечает моё выражение. «Была проблема?»


«Ага, попытка физического вторжения».


«Хм. Кто ещё будет иметь доступ к оружию?»


Я тщательно подбираю следующие слова: «Дом — объект второго уровня безопасности. Единственная другая жительница — моя жена. У доктора О'Брайен нет сертификата на огнестрельное оружие, но у неё есть другие компетенции, и она знает, что не надо играть с чужими игрушками».


Гарри тщательно обдумывает свои следующие слова: «Я не хочу давить на тебя, Боб, но мне нужно больше, чем твоё слово. Учитывая, что это для тебя и восхитительной Доминик — передавай ей привет — я думаю, мы можем достаточно прогнуть правила, чтобы подогнать, но мне нужно будет поставить амулет на скобу спускового крючка».


«Аму… Как?» — Это для меня ново.


«Новая техника, которую разработали умники из Кью-Проектов: они берут каплю твоей крови и настраивают скобу так, что единственный палец, который пройдёт в неё, — твой». Его голос понижается до доверительного шёпота. «Конечно, это не помешает плохим парням отрезать тебе палец и использовать его, чтобы нажать на спуск; но им придётся забрать пистолет и палец, прежде чем они смогут застрелить тебя им. Скажем так, это больше для того, чтобы пистолеты не гуляли на публике, чем для того, чтобы твоя жена не прикончила тебя в припадке ревности».


Я закатываю глаза. «Ладно, с этим я могу жить».


Он оживляется: «Также мы можем сделать его невидимым и бесшумным».


«Чего… Эй\! Ты хочешь сказать, у вас есть реальное скрытое ношение?»


Он подмигивает мне.


«Ладно, я бы этого тоже хотел. М-м. При условии, что оно будет невидимым не для меня. И, э-м, кобура тоже. Невидимый пистолет в видимой кобуре был бы несколько неудобен…»


«Он будет невидим для любого, у кого нет удостоверения, сынок, или деньги назад».


«А мою страховку жизни вы тоже оплатите, если это не так и какой-нибудь умник наведёт на меня команду СО19?» (Одна из причин, по которой я не хочу носить пистолет на публике, заключается в том, что лондонская полиция придерживается политики абсолютной нетерпимости к ношению оружия кем-либо ещё, и хотя их спецподразделения официально не придерживаются политики стрельбы на поражение, вы попробуйте найти бразильского сантехника, который работает по вызову во время террористической угрозы в наши дни.)


«Думаю, мы можем это подтвердить, да». Гарри звучит забавно. «Это всё?»


«На сегодня да». Новый амулет для себя, Рука Славы на случай, если понадобится быстро и стратегически отступить, и пистолет, чтобы держать дома и носить на людях, если совсем прижмёт. Чего ещё можно желать крайне обеспокоенному шпиону? А, знаю. «У вас есть сигнализация?» — спрашиваю я.


«Я думал, ты был твёрдо настроен на домашнюю оборону своими силами». Гарри на мгновение выглядит презрительно, затем задумчиво. «Дела ещё не настолько плохи, да?»


«Могут быть». Я засовываю руки глубоко в карманы и стараюсь выглядеть как можно мрачнее. «Могут быть».


«Ого». Лоб Гарри морщится ещё сильнее. «Слушай. Может быть проблема: ты берёшь РС и пистолет, а твоя благоверная со своей скрипкой — это же целый арсенал, да? Теперь, если бы я выдавал сигнализацию, скажем, той милой миссис Томпсон из Отдела кадров» — я вздрагиваю, — «проблем бы не было, потому что она и её муж, и их никчёмный сын не сертифицированы для боя и не отличат приёмник от затвора, даже если защемят ими пальцы. Верно? Но позволь мне просто предположить: допустим, я выписываю сигнализацию тебе, ставлю тебя и твою жену в список наблюдения, и плохой парень приходит к твоей двери. Вы с доктором О'Брайен уходите в глухую оборону, и вы активируете сигнализацию, и, будучи собой и женой, вы даёте сдачи не хуже, чем получаете. Через тридцать секунд команда наблюдения выходит на вас и врывается. В пылу боя, в пылу боя: откуда команде знать, что стреляющие изнутри твоего дома — это ты и твоя жена? Что, если вы ушли через заднее окно? Вот так и случаются дружественные огни, сынок. Думаю, тебе стоит ещё немного поразмыслить над этим».


«Ладно». Я оглядываю компактный арсенал. «Наверное, ты прав».


У нас есть тревожная кнопка, она входит в комплект, которым нас оснастили Водопроводчики; но сигнализация такого рода, о которой я говорю, — портативная, личная, носимая на теле, и список тех, кто их носит, ограничен — такое прикрытие требует больших вычислительных затрат — и если ты в списке наблюдения и нажимаешь тревогу, просыпается «СКОРПИОНИЙ ВЗОР» и начинает искать тебя. И всех, кто может тебе угрожать. Не хотел бы я нажать эту кнопку случайно, поверьте мне.


«Один амулет, одна РС и магический пистолет невидимой кары +2. Ещё что-то нужно знать?»


«Ага. Возвращайся через час, и я подготовлю все бумаги для подписи. РС и амулет я могу отдать, как только получу твою подпись; пистолет займёт немного больше времени». Гарри пожимает плечами. «Всё, что могу, нормально?»


«Ты чемпион». Я прощаюсь и ухожу. У меня есть и другие дела, прежде чем идти домой.


* * *

Я НАПРАВЛЯЮСЬ К КАБИНЕТУ ЭНДИ, КОГДА МЕНЯ ПЕРЕХВАТЫВАЕТ ИРИС.


«Боб\! Что ты здесь делаешь? Я же велела тебе взять неделю выходных?» — Она звучит слегка раздражённо и немного запыхавшись, будто бегала в поисках меня. «Эй, что у тебя с головой?»


Я пожимаю плечами. «Кое-что случилось».


Она выглядит обеспокоенной. «В мой кабинет».


Я уклоняюсь: её кабинет — её территория. «Слушай, Мо вернулась из… одной работы… в разобранном состоянии, очень напуганная. Потом эта работа пришла за ней домой, и это уже полномасштабная паника…»


Её глаза сужаются. «Насколько плохо?»


«Настолько плохо». Я указываю на ряд швов-бабочек на голове, и она морщится. «Ты слышала что-нибудь о… об активизации деятельности неаффилированных агентств в Лондоне на этой неделе?»


«В мой кабинет», — говорит она очень твёрдо, и на этот раз она не шутит.


«Ладно».


Оказавшись внутри, она запирает дверь, включает красную лампу «НЕ БЕСПОКОИТЬ», затем опускает жалюзи на стеклянном окне, позволяющем ей видеть коридор. Затем поворачивается ко мне. «Какие кодовые слова тебе известны?»


«Меня утвердили для КЛУБА НОЛЬ» — она резко вдыхает, — «и ОПЕРАЦИИ КОШМАР ЗЕЛЁНЫЙ. Не говоря уже о MAGINOT BLUE STARS, но Гарри Лошадь не дал бы мне сигнализацию без твоей подписи на бланке заказа. И Энглтон только что сказал мне замещать его по КРОВАВОМУ БАРОНУ, хотя меня ещё не вводили в курс».


«Ого. Немало». Она настороженно смотрит на меня. «Энглтон много взваливает на твои плечи». Для кого-то настолько младшего по званию, — оставляет она невысказанным.


«Да». Я пристальнее смотрю на неё: волнистые каштановые волосы, сейчас неприбранные и начинающие серебриться у корней, гусиные лапки тревоги в уголках глаз, беспокойство в её позе, говорящее о том, что она намного занятее, чем хочет мне показать. «Твоя очередь».


«Погоди, сначала — что случилось вчера?»


«Энди был с Водопроводчиками на зачистке; это должно быть в сегодняшнем утреннем отчёте о событиях за ночь».


«Это было…» — её глаза расширяются. «Ты? Активное вторжение и нападение сущности третьего класса, отражённое агентами? Эти швы, это было то?»


«Ага». Я плюхаюсь на её стул для посетителей без приглашения.


«Они пытались изменить мои черты лица: было близко. Я пришёл сегодня, чтобы взять личные средства защиты, но также чтобы спросить, какого чёрта происходит? И эта история с Энглтоном…»


«Ты видел его позавчера».


«Да». Я замолкаю. «Он всё ещё пропал? Верно?»


Она кивает.


«Ты хочешь, чтобы я осмотрел его кабинет? На случай, если он что-то оставил?» Ирис фыркает. «Нет». Я думаю, она плохая лгунья. «Но если ты что-то знаешь…?»


«Мне не нравится, когда меня держат в неведении». Переходить на резкость с человеком, который является моим номинальным руководителем, неумно, я знаю, но на данный момент у меня заканчивается самообладание. «Мне кажется, что прямо сейчас происходит куча довольно плохих вещей, и это пахнет вражескими происками». Я повторяю Энди. «Кто бы ни был врагом в данном контексте. Ладно, продолжай играть в игры, меня это устраивает — кроме того, что это не так, правда, потому что одна из этих игр только что пришла за моей женой домой и пыталась убить её. Нас». Я указываю на ряд швов-бабочек на лбу, и, к её чести, она морщится. «Помни, это чего-то стоит».


«Ты доказал свою точку зрения, — тихо говорит она, садясь за свой стол. — Боб, если бы это зависело только от меня, я бы сказала тебе — но это не так. Завтра, правда, состоится заседание комитета, и я подниму твои вопросы. Спроси меня снова в понедельник, и я, вероятно, смогу ввести тебя в комитет по КРОВАВОМУ БАРОНУ и, по крайней мере, добавить в список рассылки по КЛУБУ НОЛЬ. А пока, если не возражаешь против моего вопроса — что именно Гарри тебе выписал?»


«Он сейчас оформляет». Я перечисляю. «Нам также модернизировали домашнюю безопасность, на случай повторного визита, хотя думаю, это маловероятно. Теперь мы настороже, так что я ожидаю, что любые повторные действия произойдут на публике: для них это рискованнее, чем было, но сейчас дом — мёртвая зона, так что если им так нужна Мо, им придётся делать это на улице».


«Ой-ой». Она откидывается на спинку стула и кладёт одну руку на клавиатуру компьютера. «Слушай. Если ты действительно уверен, что хочешь сигнализацию, я подпишу заявку. Но… то, что сказал Гарри? Послушай его. Это не обязательно то, что тебе нужно. Пистолет — ну, у тебя есть сертификат. Сертифицирован». Она морщится от исковерканного языка, который мы вынуждены использовать. «Ладно. Просто держи его вне поля зрения публики и не теряй. Что касается остального…»


Она выдыхает. «Было увеличение количества встреч в публичных местах, проводимых тремя младшими атташе из российского посольства, за которыми наши уважаемые коллеги из Мусорки» — она имеет в виду Службу безопасности, в просторечии известную как МИ5 — «следят уже некоторое время. Трудно точно сказать, на какую организацию работает данный конкретный дипломат с тайными связями, но сначала они думали, что это кураторы из ФСБ. Однако у нас есть недавние указания на то, что они на самом деле работают на кого-то другого — вероятно, Тринадцатое управление. Мы не знаем точно, что происходит, но они, кажется, что-то ищут или кого-то».


«А потом было дело в Амстердаме», — подталкиваю я.


Ещё один острый взгляд. «У тебя не было допуска к этому».


«Энди раздобыл Освободительное Письмо для Мо». Я смотрю прямо на неё в ответ, блефуя. Танец я расскажу тебе свои секреты, если ты расскажешь мне свои — утомительная профессиональная вредность в этой работе.


«Ну, да, тогда». Блеф срабатывает — и то, что её амулет сказал ей, что я говорю правду об Освободительном Письме. «Амстердам, КЛУБ НОЛЬ, был косвенно связан».


«Так что у нас всплеск активности в Нидерландах и Великобритании — в остальной Европе тоже?» — предполагаю я. «Помнишь, я участвовал в совместных совещаниях по связям».


«Я не могу комментировать дальше до завтрашнего заседания руководящей группы». И мой блеф рассыпается. «Я сказала тебе всё, что могла сказать без официального разрешения, Боб. Забери свои причиндалы, закончи свои дела и иди домой на выходные. Это приказ\! Я поговорю с тобой в понедельник. Надеюсь, к тому времени новости будут лучше…»


5. ЗАБЛУДИВШИЙСЯ В КОМИТЕТЕ


Я ВОЗВРАЩАЮСЬ К ГАРРИ, ЗАБИРАЮ СВОЁ СНАРЯЖЕНИЕ, ЗАТЕМ САЖУСЬ НА АВТОБУС ДОМОЙ, и каждые несколько минут у меня чешутся плечи, когда мы проезжаем мимо полицейской машины. Да, мне по закону разрешено носить «Глок» и его принадлежности, которые спят в моём рюкзаке в чемоданчике с кодовым замком. Пистолет и его зачарованная кобура, как предполагается, должны быть невидимы для любого, у кого нет удостоверения Прачечной; но я поверю в это, когда увижу. К счастью, автобус не штурмует вооружённая команда СО19, проводящая случайную проверку на наличие невероятного оружия. Я без происшествий добираюсь до дома, распаковываю пистолет и кладу его на каминную полку в спальне (прямо слева от моей стороны кровати), затем спускаюсь вниз, чтобы разобраться с ужином и Мо.


Наступает пятница, а затем и выходные. Я регистрирую Айфон: он требует имя, и Мо предлагает окрестить его (если это уместное слово) НекрономиПодом. Её отношение сменилось на собственнический интерес, если не на откровенную похоть — чёрт, придётся покупать ей такой же.


Мы вообще не обсуждаем работу. К нам не вламываются зомби, не стреляют, не взрывают и никак иначе не беспокоят, хотя сын-подросток наших соседей проводит добрую часть субботнего вечера, так громко играя «I Kissed a Girl», что мы с Мо чуть не подрались из-за насущного вопроса о том, как лучше ответить. Я выступаю за Einstürzende Neubauten через Динамики Судного Дня; она — сторонница Шёнберга через Скрипку, Убивающую Монстров. В итоге мы сходимся на вежливом голосе разума, доносимом до ушей его родителей. Думаю, мы, должно быть, стареем.


В субботу утром выясняется, что у нас заканчиваются продукты. «Почему бы не заказать доставку из Tesco онлайн?» — спрашивает Мо. Я провожу бесполезный час, сражаясь с их веб-сервером, прежде чем признаюсь себе, что мое причудливое сочетание плагинов Firefox, фильтров безопасности и брандмауэров (не говоря уже о работе в операционной системе, которую программисты крупного ритейлера не узнали бы, даже если бы ткнули в неё вилкой) делает это несколько непрактичным — к тому времени мы уже пропустили последнюю доставку, так что, похоже, нам придётся выйти и смело встретить мир пешком. Поэтому я осторожно цепляю невидимый «Глок» к поясу в первый раз, натягиваю самый мешковатый пиджак, чтобы прикрыть его, и мы с Мо отправляемся в путь.


Антиклимакс. Когда мы тащимся домой из супермаркета, нагруженные пакетами, я начинаю слегка расслабляться: даже когда мой пиджак зацепился за переднюю часть тележки самоубийственной бабули, никто не заметил оружия и не начал кричать. (Это Англия XXI века, родина истерии по поводу ручного оружия: они не вежливы, они просто не ожидают увидеть пистолет.) «Кстати, — нервно замечает Мо, пока мы ждём перехода через главную дорогу, — тебе не кажется, что правую руку лучше держать свободной?»


Я сканирую окрестности на предмет дикой сверхъестественной живности: «Если мне понадобится рука, сумки переживут».


«Тогда не кажется ли тебе, что лучше нести сумку с хлебом и сыром в этой руке, а не молоко и банку маринованных огурцов?»


Я тихо ругаюсь, пытаюсь переложить сумки и безнадёжно их запутываю, как раз когда загорается зелёный человечек. Мы беззащитная парочка на протяжении всей нашей панической перебежки через переход. «Надо было всё-таки настоять на сигнализации», — ворчу я.


«Разберёмся в понедельник, — рассеянно говорит Мо. — Смотри под ноги, дорогой».


В воскресенье у нас запланирован обед с моими родителями, что означает полчаса на метро через пол-Лондона, а затем дребезжание далеко в пригород на пригородной линии, обслуживаемой автобусной компанией, известной своей ненавистью и презрением к пассажирам поездов. Я надеваю кобуру, на этот раз держа правую руку свободной, а Мо тащит свой скрипичный футляр. Наши поезда не подвергаются нападению драконов, террористов-смертников или хтонических тентаклевых монстров. Честно говоря, учитывая качество послеобеденной беседы, это не является положительным моментом. Лицо Мо приобретает то же бесстрастное выражение, что и у раздражённого дракона Комодо, когда мама отпускает обычную нелепую (и бестактную) шутку о том, что неплохо бы услышать топот маленьких ножек. Нам, по необходимости, не разрешено обсуждать нашу работу в присутствии гражданских, так что у нас мало у нас малоаргументов в запасе для ответного удара— они всё ещё думают, что я работаю в компьютерной поддержке, а Мо — какой-то статистик. К тому времени, когда мы извиняемся и уходим, я думаю, что в будущем, возможно, лучше оставлять пистолет дома во время визитов к родителям.


«Насладился овощами?» — спрашиваю я клубящийся вихрь молчания рядом со мной, когда мы идём обратно по улице к железнодорожной станции.


«Я думала, ты их сейчас поджаришь».


«Извини, я струсил».


Она вздыхает. «Тебе не нужно извиняться за своих родителей, Боб. Они в конце концов переживут это».


«Они не знают». Я оглядываюсь через плечо. «Мы могли бы, знаешь. Ещё есть время. Если хочешь».


«Время, чтобы вместить всю боль и страдания воспитания малышей, чтобы они были достаточно взрослыми, чтобы оценить весь этот ужас? Нет, спасибо».


Мы уже обсуждали это раньше, несколько раз: возвращались к ситуации, чтобы оценить обновления. Нет, мир, в котором мы работаем, не подходит для того, чтобы обрекать на него любимого ребёнка.


«К тому же не тебе же проходить через первую беременность почти в сорок».


«Уж точно не для того, чтобы угодить им».


Мы идём обратно к станции в мрачном молчании, пара за тридцать, вышедшая на воскресную прогулку; никому из наблюдающих не нужно знать, что мы злы, вооружены и высматриваем неприятности.


Для местных грабителей это, вероятно, очень хорошо, что они всё ещё отсыпаются после субботнего похмелья.


* * *

ПОНЕДЕЛЬНИК НАСТУПАЕТ ЯРКИМ, ЖАРКИМ И РАННИМ, И Я ПРОСЫПАЮСЬ С РАДОСТНЫМ СОЗНАНИЕМ ТОГО, ЧТО МОГУ ВЕРНУТЬСЯ НА РАБОТУ, и никто не прикажет мне идти домой. Я переворачиваюсь, чувствую прохладное углубление на матрасе — продолжаю переворот и сажусь, с облегчением, не на той стороне кровати.


Мо, очевидно, встала уже давно: когда я нахожу её на кухне, она вяло зачерпывает ложкой йогурт и корм для хомяков. Я занимаюсь френч-прессом. На ней то, что я считаю её костюмом для собеседований. «Что случилось?» — спрашиваю я.


«Нужно выглядеть соответственно для выездной встречи». Она хмурится. «Как думаешь, это выглядит деловито?»


«Очень». Она выглядит так, будто собирается лишить меня права выкупа закладной. Я рассыпаю кофейную гущу по всей столешнице, досыпаю коричневую субстанцию в кофейник и добавляю кипяток. «Что за встреча?»


«Нужно встретиться с человеком по поводу скрипки. Консервация».


«Консервация…?»


«Они на деревьях не растут, знаешь ли». Хмурость расслабляется. «Это не что-то обычное вроде Страдивари. У нас на учёте три, но всего было сделано двенадцать, и все они недоступны по той или иной причине. Парочку разбомбили во время войны, три числятся пропавшими без вести — предположительно, потеряны во время внепространственных вылазок — а остальные принадлежат другим агентствам или коллекционерам, до которых нам не добраться. Отдел оперативных активов ищет поставщика, который мог бы сделать ещё, но это оказывается чертовски сложно. Никто точно не уверен, в каком порядке Цан наносил свои перевязи; а что касается материала, из которого она сделана, одно только владение необходимыми запасами, вероятно, нарушает Закон о человеческих тканях 2004 года, не говоря уже о куче других законов».


«Ой». Я смотрю на потёртый скрипичный футляр, притулившийся в углу рядом с мусорным ведром для вторсырья. Вот в чём проблема с оборонной политикой, основанной на оккультном оружии: те, кто делает магические мечи, редко заморачиваются сертификацией качества BS 5750, требуемой государственными закупочными комитетами. «Так что ты делаешь?»


«Везу свою скрипку через весь город, чтобы эксперт мог её осмотреть». Она доедает свою миску с хлопьями. «Реставратор, очень дорогой, очень эксклюзивный. Легенда такая: я работаю на один из крупных аукционных домов, и нас попросили оценить её стоимость — не смотри на меня так, они постоянно так делают, для вещей, в которых у них нет собственных специалистов. Мне нужно пойти, потому что наши две другие скрипки заняты, и я не выпущу эту из виду…» Она смотрит на кофейник. «А ты что планируешь?»


«Нужно пойти к Ирис после её утреннего совещания, а там посмотрим». У меня дёргается щека, когда я разливаю две кружки кофе. «Нужно почитать кое-какие файлы. Энглтон велел мне замещать его в комитете. Плюс эта структурированная кабельная система в Блоке D, о которой нужно беспокоиться. Гламурная жизнь секретного агента, когда он на самом деле не спасает мир… Я тут подумал, насчёт той истории, которую рассказал Энди — не хочешь разобраться? Проверить анализ доктора Форда на вшивость?» Я заканчиваю вопрос медленно, стараясь не думать слишком много о последствиях.


«Ты читаешь мои мысли». Она добавляет молоко в свой кофе, помешивая. «Не то чтобы все остальные в Исследовательском отделе, имеющие отношение к КОШМАРУ ЗЕЛЁНОМУ, не будут делать то же самое, но никогда не знаешь. Думаю, я зайду к Майку сегодня днём, если у него будет время». Она смотрит на меня, широко раскрыв глаза. Они сине-зелёные, я заметил; забавно, обычно я не обращаю внимания на её глаза. «Ты в порядке?»


Я киваю. «Просто немного несобран сегодня».


«Мы оба». Она выдавливает маленький смешок в качестве разговорной пунктуации. «Ну, мне пора». Она делает слишком большой глоток кофе и морщится. «Извини, что опять оставляю тебя с мытьём посуды».


«Ничего страшного, у меня есть лишний час». Какой смысл появляться раньше заседания руководящей группы Ирис? «Береги себя».


«Постараюсь». Она берёт сумочку и скрипичный футляр и направляется к двери, цокая каблуками. «Пока», — и она уходит, выглядя больше как бухгалтер, чем как боевой эпистемолог.


Я еще немного вожусь, затем одеваюсь (джинсы, футболка, кобура и льняной пиджак — моя работа не предполагает общения с клиентами в данный момент, и я ненавижу галстуки) и собираюсь выходить. В последний момент вспоминаю про НекрономиПод, спящий (но не мёртвый) рядом с ноутбуком. Хватаю его вместе с обычным телефоном и направляюсь к автобусной остановке.


* * *

«ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ НА КРОВАВЫЙ БАРОН, — ГОВОРИТ ИРИС, ПРОТЯГИВАЯ МНЕ ПЕРЕРАБОТАННУЮ КАРТОННУЮ ПАПКУ С ГРИФОМ «СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО» НА ОБЛОЖКЕ. — У тебя есть два часа, чтобы ознакомиться с содержимым до дневного заседания команды в понедельник».


Она ярко улыбается, бросая её мне на стол, прямо поверх архивной коробки, полной пыльных бумаг, которые я только что подписал, благодаря маленькому человечку с тележкой, который совершает два ежедневных рейса в хранилище. «Будет экзамен. С другой стороны, я отдала твои файлы по структурированной кабельной системе Питеру-Фреду, а заседание комитета по повышению осведомлённости о безопасности электронной почты в среду отменено из-за болезни — Джеки и Вик, по-видимому, страдают с обоих концов и, как ожидается, не появятся до следующей недели — так что у тебя есть немного свободного времени».


«Спасибо». Я стараюсь не застонать. «Постараюсь не слишком переживать из-за того, что Питер-Фред запортачит разводку».


«Не волнуйся». Она неопределённо машет рукой. «Кабели в следующем году в любом случае будут отданы на аутсорсинг».


Это привлекает моё внимание. «На аутсорсинг?» Я понимаю, что кричать, возможно, передаст совершенно неверное сообщение о моей пригодности к возвращению на работу, и умеряю голос. «Есть четыре, нет, пять, нет — несколько, очень веских причин, почему мы делаем свою собственную разводку, начиная с безопасности и заканчивая безопасностью. Я правда не думаю, что отдавать это на аутсорсинг — хорошая идея, если только это не тот вид аутсорсинга, который на самом деле является инсорсингом в Отдел F через субподрядчика для удовлетворения наших требований к ГЧП…»


И это ещё десять минут потрачено впустую, введение Ирис в курс одной из мелочей моей работы. Не её вина, что она не знает, где проходит граница между рутиной техподдержки и протоколом ОБ, хотя она быстро схватывает, когда я объясняю склонность сущностей класса G3 путешествовать по кабелям Cat 5e и есть канцелярских работников, не говоря уже о том, как легко плохой парень мог бы воткнуть сетевой сниффер в нашу магистраль и провести атаку «человек посередине» на наш сервер аутентификации, если мы позволим случайным кабельщикам разгуливать под половицами нового здания.


Наконец она оставляет меня одного, и я открываю обложку КРОВАВОГО БАРОНА и начинаю читать.


* * *

ЧЕРЕЗ ПОЛТОРА ЧАСА Я ПОЛНОСТЬЮ ПЕРЕПУГАН ТЕМ, ЧТО ПРОЧИТАЛ — настолько, что пару раз приходилось откладывать папку, когда я ловил себя на том, что снова и снова перечитываю одно и то же предложение с нарастающим неверием. Это приносит некоторое облегчение, когда Ирис снова стучит в мою дверь. «Выходим», — говорит она. «Идёшь?»


Я трясу папкой в её сторону. «Это безумие\!»


«Добро пожаловать в обезьянник, держи банан». Она постукивает по своим наручным часам. «Комната 206 через четыре минуты».


Я тщательно запираю дверь — файлы, которые я запросил из хранилища, не секретны и выше, но всё равно было бы профессионально неловко, если бы кто-то на них наткнулся — и набрасываю краткую защиту на дверь. Она вспыхивает фиолетовым, затем гаснет, подключаясь к ведомственной охранной парасфере. Я спешу к лестнице.


Комната 206 этажом выше, с настоящими окнами и реальным видом на главную улицу, если открыть пыльные жалюзи. Там стоит конференц-стол и куча не очень удобных стульев (чтобы люди не засыпали на совещаниях), а также различные дополнения: древний оверхед-проектор, кафедра со сломанной микрофонной стойкой и пара выцветших плакатов по безопасности 1950-х годов: «Ваш коллега — крот КГБ, безымянный ужас из-за пределов пространства-времени или подозреваемый гомосексуалист? Если да, звоните 4-СЛУЖБА БЕЗОПАСНОСТИ\!» (Подозреваю, что Пинки снова упражнялся в своём причудливом чувстве юмора.)


«Присаживайся». Ирис подмигивает мне. Я принимаю её приглашение, как дверь открывается и появляются ещё трое участников. Шону я узнаю по предыдущим встречам в оперативных рабочих группах — она навязчиво-шотландская, склонна к полноте и обладает резкой манерой обходить бюрократические препятствия, что не особенно располагает вставляться на линию её огня. Кажется, она имеет какое-то отношение к Восточноевропейскому отделу. «Это Шона Макдональд, — говорит Ирис. — А это Викрам Чоудхури и Франц Густаффсон, наш связной из AIVD — Отдел G6». Франц достаточно дружелюбно кивает, и я пытаюсь скрыть своё удивление. Для Нидерландов имя необычное, но я случайно знаю, что его отец был датчанином. В прошлый раз, когда я его видел, он, я был уверен, направлялся в палату с мягкими стенами до конца своих дней после того, как высидел на один слайд PowerPoint слишком много на одной встрече в Дармштадте. Волоски на затылке встают дыбом.


«Мы встречались, — осторожно говорю я».


«Правда?» — Франц с интересом смотрит на меня. «Это интересно\! Тебе придётся рассказать мне об этом позже».


Ой. Значит, они смогли спасти только часть его.


«Позвольте представить Боба, Боба Ховарда, — говорит им Ирис, и я киваю и выдавливаю безликую улыбку, чтобы скрыть ужас.


«Мистер Ховард — ССО 3 и совмещает должности нашего специалиста по IT-безопасности и личного помощника доктора Энглтона. Было принято решение добавить его в эту рабочую группу». Я замечаю переход на пассивный залог; а также несколько обеспокоенных взглядов вокруг стола, от Шоны и Густаффсона. «Он также — это одно из тех совпадений, о которых я говорила ранее — случайно женат на Агенте CANDID».


При этом имени Густаффсон бросает все притворство бесстрастности и пялится на меня так, будто у меня только что выросла вторая голова. Я киваю ему. Какого чёрта? У Мо есть собственное кодовое имя? Предположительно для зарубежных заданий, таких как работа в Амстердаме, но всё же…


«Боб. Не будешь ли ты так добр резюмировать для нас своё понимание предыстории КРОВАВОГО БАРОНА?»


О, Господи. Я прочищаю горло. «У меня было всего полтора часа с материалами дела, так что я могу ошибаться». Чёрт, прекрати оправдываться. Это только выставляет тебя слабаком. «КРОВАВЫЙ БАРОН, по-видимому, является комитетом по наблюдению, которому поручено… ну. Холодная война никогда по-настоящему не заканчивалась, не так ли? Слишком много заинтересованных сторон со всех сторон, которые хотят, чтобы она продолжала тлеть. И результат таков, что российский шпионаж, направленный против Запада, растёт с 2001 года. Мы как-то забыли, что для того, чтобы разжечь восточно-западную грызню между Российской империей и Западной Европой, не нужен коммунизм — на самом деле, коммунизм был отвлекающим манёвром. Отсюда нынешние газовые войны и экономический шантаж».


Ирис морщится. (Я морщусь внутренне: если бы у вас были наши счета за отопление прошлой зимой, вы бы тоже морщились.) «Хватит о макро-картине, если вы не возражаете. Что насчёт микро-картины?»


«Активность ФСБ в Лондоне неуклонно растёт с 2001 года». Я пожимаю плечами.


«Убийство Литвиненко, тот неловкий случай с женой-приманкой в Москве в 2005-м, дипломатические высылки; старое противостояние всё ещё тлеет под поверхностью. Но КРОВАВЫЙ БАРОН для меня нов, признаю».


Я смотрю на папку на столе передо мной. «В общем, есть организация. Мы не знаем их настоящего обозначения, потому что никто, кто хоть что-то о них знает, никогда не перебегал, и они не разговаривают с незнакомцами, но люди называют их Тринадцатым управлением — не путать с оригинальным Тринадцатым управлением, которое было переименовано в Пятое управление ещё в 1960-х. Мерзкие типы — они отвечали за мокрые дела, мокрые дела.


Нынешние носители этого имени, по-видимому, отделились от КГБ ещё в 1991 году, когда КГБ реорганизовали в ФСБ. Они независимое крыло, во многом похожее на нас».


Прачечная изначально была частью УСО, ещё во время Второй мировой войны; мы — та часть, которая продолжила существовать, когда УСО официально расформировали после окончания боевых действий.


«Они — российское ОККУЛЬТНОЕ агентство, занимающееся демонологией и оккультной разведкой. В основном они сидят дома, и их деятельность предположительно сосредоточена на внутренних вопросах безопасности. Но в последнее время наблюдается огромный всплеск — беспрецедентный — зарубежной активности. Сотрудников Тринадцатого управления замечали посещающими публичные архивы, прочёсывающими библиотеки, посещающими аукционы исторических памятных вещей и контактирующими с лицами, подозреваемыми в наличии связей с бывшим головным агентством ещё до конца реальной холодной войны. Они сосредоточились на Лондоне, но также заметны в Таллинне, Амстердаме, Париже, Гданьске, Улан-Баторе… список не имеет никакого очевидного смысла».


Я сглатываю. «Это всё, что у меня есть, но там есть ещё кое-что, не так ли?»


Все смотрят на меня, кроме Густаффсона, который наблюдает за Ирис. Она кивает. «Это общая картина. Викрам?»


Чоудхури с любопытством смотрит на меня. «Мистер Ховард заменяет доктора Энглтона в этом комитете?»


Я чуть не проглатываю язык. Ирис выглядит смущённой. «Доктор Энглтон в настоящее время недоступен, — говорит она ему, бросив на меня предупреждающий взгляд. — Есть кадровые вопросы. Мистер Ховард его замещает».


О, Иисусе. Матрёшки внутри матрёшек — члены комитета, которых не ввели в курс дела, русские секретные демонологи, холодная война 2.0. Во что я ввязался?


«О Боже». Чоудхури кивает, успокоенный. «Позвольте выразить мои соболезнования». У него перед собой толстая папка; он постукивает по её содержимому, выравнивая его мелкими, суетливыми движениями. Его костюм чёрный и блестящий, как у консультанта из EDS в старые времена.


«Итак. Мы отслеживали ряд интересных финансовых аспектов деятельности КГБ. Похоже, они тратят деньги как воду — мы запросили информацию по IBAN-транзакциям и кредитным картам мобильных агентов, которых мы идентифицировали, и хотя они не разбрасываются деньгами на глупые предметы роскоши, они определённо накручивают мили для часто летающих пассажиров. Один из них, агент Курчатов, умудрился налетать полмиллиона километров только за последние девять месяцев — мы полагаем, что он курьер высокой пропускной способности — как пример. И они участвуют в торгах на аукционах по продаже наследства. Общая картина их деятельности сосредоточена на памятных вещах, связанных с Гражданской войной в России, в частности, на бумагах и личных вещах наследников лидеров Белого движения, но они также интересовались документами и предметами, относящимися к Argenteum Astrum, который есть в нашем списке наблюдения — BONE SILVER STAR — наряду с документами, касающимися западных оккультных групп довоенного периода. Алистер Кроули, естественно, всплывает как старая монета, но также и профессор Мадд, который вызвал янтарную тревогу. Норман Мадд».


Памятные вещи времён Гражданской войны…? Меня посещает неприятная мысль, но Викрам выглядит так, будто собирается продолжать. «Что особенного в Мадде?» — спрашиваю я.


Чоудхури выглядит раздражённым. «Он был профессором математики и оккультистом, — говорит он, — и он знал F». Легендарный F — первый директор разведки Прачечной, подчинявшийся сэру Чарльзу Хэмбро на Бейкер-стрит, 64 — штаб-квартире Управления специальных операций. Упс. Он склоняет голову набок: «Если вы не возражаете…?»


Я качаю головой. «Извините. Я новичок в этом». Какой чувствительный… «Продолжайте, пожалуйста».


«Конечно. Похоже, что Тринадцатое управление проявляет необычный интерес к владельцам памятных вещей, связанных с покойным бароном Романом фон Унгерн-Штернбергом, завоевателем Монголии, буддийским мистиком и лидером Белого движения. В частности, они, кажется, пытаются отследить предмет или предметы, которые агент S76 извлёк из Ревеля в Эстонии по поручению нашего старого друга F». Чоудхури выглядит самодовольным, как будто это отступление в область, которая для меня является тарабарщиной, должно быть поучительным. «Есть вопросы?» — спрашивает он.


На этот раз я держу рот на замке, ожидая, не чувствует ли кто-то ещё себя таким же не в теме, как и я. Ждать долго не приходится. Шона, благослови её Бог, прёт напролом: «Да, у меня есть вопросы. Кто этот барон Роман фон Штауффенберг или как его там? Когда он был — он недавно умер?»


«Унгерн-Штернберг умер в сентябре 1921 года, расстрелян большевистским расстрельным взводом после того, как солдаты Троцкого захватили его». Чоудхури снова постукивает по своей папке, выглядя строгим. «Он был очень плохим человеком, знаете ли\! У него была привычка сжигать документы. И у него был человек по прозвищу Чайник, который следовал за ним повсюду и душил людей, которыми Барон был недоволен. Полагаю, нам всем не помешал бы такой, ха-ха». Он не замечает — или ему всё равно — испепеляющего взгляда Ирис. «Но, ах да, он был одним из тех русских оккультистов. Он обратился в буддизм — монгольский буддизм, довольно кровавой секты — но поддерживал связь с членами одной теософской группы-откола, с которой столкнулся, когда был направлен в Петербург. Очевидно, они не остались там после революции, но Унгерн-Штернберг должен был знать своих товарищей в штабе генерала Деникина и, возможно, знал F, благодаря своим оккультным связям. И, э-э, антисемитизму».


Он выглядит страдающим. У всех разведывательных агентств есть скелеты в шкафу: у нас это наш первый директор разведки, чьи фашистские симпатии были известны и лишь едва перевешивались его патриотизмом.


«Какое это может иметь отношение к текущим событиям?» — явное недоумение Шоны отражает моё собственное. «Что они ищут?»


«Это интересный вопрос, — говорит Чоудхури, выглядя обеспокоенным. Он смотрит на меня, его выражение лица нечитаемо. «Мистер Ховард, возможно, мог бы нам сказать…»


«М-м. Что?»


Моё замешательство, должно быть, так же очевидно, как и у Шоны, потому что Ирис вступает в разговор: «Боба только что ввели в курс дела — доктор Энглтон не счёл нужным проинструктировать его раньше».


«О Боже». Чоудхури выглядит так, будто проглотил жабу. Живую. «Но в таком случае нам действительно нужно поговорить с доктором…»


«Вы не можете». Ирис качает головой, затем снова смотрит на меня. «Боб, мы — комитет — попросили Энглтона расследовать связь между Унгерн-Штернбергом, F и нынешним всплеском активности КГБ». Она смотрит обратно на Чоудхури. «К сожалению, его в последний раз видели в среду вечером. Теперь он официально в самоволке, и ведётся поиск. Это случилось той же ночью, когда Агент CANDID завершила операцию КЛУБ НОЛЬ. На следующее утро на CANDID и мистера Ховарда было совершено нападение сущности третьего класса, и я не верю, что это совпадение, что в то же утро агента Курчатова видели посещающим российское посольство в Кенсингтон-Палас-Гарденс — и вечерним рейсом он улетел обратно в Москву.


Позвольте мне говорить прямо: все признаки указывают на то, что Тринадцатое управление внезапно начало вести очень опасные игры на нашей территории. Если культисты, которых закрыл КЛУБ НОЛЬ, окажутся фронтом для Тринадцатого управления, тогда мы должны предположить, что КЛУБ НОЛЬ связан с КРОВАВЫМ БАРОНОМ — и это превращает его из вялого конкурентного тактического анализа в нечто гораздо более приоритетное для нас. Они обычно не безрассудны, и они больше не продвигают старую идеологическую повестку — они не стали бы действовать так открыто ради краткосрочной выгоды — так что нам нужно выяснить, что они делают, и положить этому конец, прежде чем кто-то ещё пострадает. Да, Боб? Что такое?»


Я опускаю руку. «Это может прозвучать глупо, — слышу я свой голос, — но никто не думал о том, знаешь, спросить их?»


* * *

Я НЕ ОСОБЕННО СИЛЁН В ИСТОРИИ.


Когда я учился в школе, я отказался от этого предмета, как только смог, сразу после того, как сдал выпускные экзамены. Казалось, что это всё об одном чёртовом короле за другим, или об одной войне за другой, или о куче социально-исторической ерунды о том, каково было жить ткачом в восемнадцатом веке, чей сын сбежал с пряхой по имени Дженни, или религиозным фанатиком шестнадцатого века со странным именем и фетишем сжигать ведьм. Нудное дерьмо, другими словами, нулевой релевантности для современной жизни — особенно если ты планируешь учиться и работать в области, которая была более или менее изобретена из цельного куска в 1933 году.


Проблема в том, что можно игнорировать историю — но история не обязательно проигнорирует тебя.


История, оказывается, повсюду вокруг нас. Сервис-хаус — где раньше была моя кабинка — это куда Прачечная переехала в 1953-м. До этого он принадлежал Министерству иностранных дел. До этого мы работали на чердаке над китайской прачечной в Сохо, отсюда и название. До этого…


Прачечной официально не существовало.


Прачечная была создана в военное время из соображений целесообразности, вызвана к жизни пятистрочной служебной запиской с заголовком ДЕЙСТВОВАТЬ СЕГОДНЯ, подписанной Уинстон Черчилль. Она была адресована различным людям, включая отставного генерал-майора и иногда информатора МИ6, чей сомнительный статус, вероятно, был решающим фактором в том, чтобы уберечь его задницу от интернирования вместе с остальным сочувствующим нацистам руководством Британского союза фашистов — наряду с его теневыми связями с оккультистами и математиками, его несомненным гением как тактика и теоретика военного искусства и нюансированными отчётами его политического офицера, который решил, что его патриотизм имеет более высокий приоритет, чем его политика. Этим человеком был F: генерал-майор Дж. Ф. Ч. «Костлявый» Фуллер. Он уже почти полвека в могиле и, несомненно, вращался бы в ней достаточно быстро, чтобы претендовать на углеродные кредиты как экологически чистый источник энергии, если бы мог видеть нас сегодня во всём нашем многоэтническом антидискриминационном великолепии.


Но кому какое дело?


В этом-то и заключается главный вопрос.


До Прачечной всё было немного запутанно. Можно заниматься магией вручную, без компьютеров, но магия, выполняемая ритуально без участия конечных автоматов в цикле — вычислительных машин, другими словами — имеет тенденцию быть бессистемной, ненадёжной, неконтролируемой, склонной к нежелательным побочным эффектам и трудной для повторения. Она также имеет тенденцию играть с причинностью, логической последовательностью событий, самым тревожным образом.


На протяжении веков мы непреднамеренно переписывали нашу историю, будущие колдуны распутывали хаос и пришпиливали события мёртвой рукой последовательности — всегда стремясь к более стабильному основному состоянию, потому что хаос нестабилен; энтропия — великий враг магии. Когда древние писали о богах и демонах, они вполне могли записывать свой реальный жизненный опыт — или они могли выпить слишком много грибного чая: у нас нет способа узнать.


Скажем так, историческим записям не всегда можно доверять, и двинемся дальше.


С другой стороны, ненадёжность никогда никого не останавливала от использования той или иной технологии — просто посмотрите на Microsoft, если не верите мне.


В течение девятнадцатого и начала двадцатого веков учёные тьмы систематизировали и изучали оккультизм со всем рвением, которое могли привнести викторианские таксономисты. Было написано много ерунды; Елена Блаватская, благослови Бог её хлопковые носочки, невероятно полезно замутила воду, как и Анни Безант, и Кришнамурти, и множество других.


А потом были те, кто подошёл слишком чертовски близко к истине: если бы Г. Ф. Лавкрафт не умер от рака кишечника в 1937-м, с ним пришлось бы что-то делать, если вы простите мне сослагательное наклонение. (И это было бы грязно, очень грязно — будь старина ГФЛ сегодня, он был бы тем типом, который пишет в блогах и email и сидит в RSS-ленте у всех, как гигантский мутант-сплетник.)


А потом были те, кто сидел верхом на истине, если бы у них хватило ума её увидеть — Деннис Уитли, например, работал этажом ниже в Отделе дезинформации в УСО и регулярно обедал с парой штабных офицеров, которые работали с Аланом Тьюрингом — с самим человеком, не с анонимным гением под кодовым именем, который сейчас занимается чем-то в охраняемом крыле Дурдома. К счастью, Уитли не узнал бы реальное паранормальное происшествие, даже если бы оно укусило его за задницу. (На самом деле, заглядывая в пыльные маниловские папки, я не совсем уверен, что издатель Денниса Уитли не был на зарплате у Отдела дезинформации после войны, если вы понимаете, о чём я.)


Но я отвлёкся.


Во время холодной войны нам было очень выгодно, что коммунисты всегда были ужасны в обращении со сверхъестественным.


Для начала, иметь идеологию, которая явно отрицает существование невидимого небесного папочки, — это некоторый недостаток, когда дело доходит до усвоения идеи о кошмарных бессмертных пришельцах из других частей мультивселенной, учитывая, что НБП в прошлом идентифицировались как боги (подтип: древние). Во-вторых, вините Трофима Лысенко за развращение способности их научного факультета справляться с новыми открытиями, противоречащими принятой политической доктрине. В-третьих, вините Политбюро, которое в 1950-х посмотрело на зарождающуюся IT-индустрию, подумало «инструменты капиталистических стяжателей прибыли» и заклеймило компьютерные науки как некоммунистические.


Ближайшие результаты: они вышли на орбиту, используя ручные калькуляторы, но полностью провалили всё, что требовало теории сложности, автоматического доказательства теорем или жертвенных козлов.


Но это было тогда, а это сейчас, и мы имеем дело не с Союзом Советских Социалистических Республик, мы торгуемся с Российской Федерацией. (Когда мы не пытаемся спастись от конца света, то есть.)


Русских больше не тянет назад невидимая рука Ленина. Их население с энтузиазмом принялось за богомолье и взлом, их официальная правительственная идеология — «слава начальнику», и Москва — место номер один на планете, куда идти, если хочешь арендовать ботнет.


В наши дни в их зарубежных операциях преобладает прагматичный и драчливый настрой. Их правящая сеть, силовики, играют в Большую Игру больше не по идеологическим причинам, даже если они вышли из КГБ до времён хаоса: они намерены снова сделать Россию великой и заодно урвать солидный банковский счёт, и они играют жёстко, потому что злы на то, как их вышвырнули с доски в 1990-е — сослали в мусорный ящик истории, обобрали олигархи и одурачили иностранные банкиры.


И так, к настоящему моменту. Вся Западная Европа — и куча далёких форпостов за её пределами — в настоящее время кишит солдатами КГБ. Больше не чопорные, одетые в серое попечители советской шпионской мифологии, они бывают разных форм и размеров, но у них есть две общие черты: снег на ботинках и кровь в глазах. И если они ищут что-то, связанное с нашим основателем, и развёртывают сверхъестественное оружие на нашей территории…


Нам нужно знать, почему.


6. КРАСНАЯ КАПЕЛЛА


ДАВАЙТЕ ВРЕМЕННО ОТВЛЕЧЁМСЯ ОТ РАБОЧЕГО ДНЕВНИКА ВАШЕГО ПОКОРНОГО СЛУГИ, чтобы рассмотреть совсем другое дело: зарисовку уличной жизни в центре Лондона. Я сам не был свидетелем: так что это, до некоторой степени, работа творческого воображения.


Представьте себе сцену: переулок недалеко от лондонского Пикадилли, невероятно оживлённый торговый район, забитый с обеих сторон сетевыми магазинами модной одежды и универмагами. Даже в аллеях полно бистро и бутиков, всё прибрано, чтобы привлечь прохожих. Пешеходы толпятся на тротуарах и выплёскиваются на проезжую часть, но автомобильное движение здесь лёгкое — спасибо плате за въезд в центр — и медленное — спасибо лежачим полицейским.


Вот идёт рыжеволосая женщина, элегантно одетая в чёрную юбку, пиджак в клетку «гусиная лапка», туфли на среднем каблуке. В одной руке она держит скрипичный футляр, на лице — выражение терпеливого раздражения под слоем макияжа: возможно, музыкантша, направляющаяся на репетицию. Она выглядит слегка не в своей тарелке, неуютно чувствуя себя, пока лавирует между парой горланящих офисных работников, «гламурными мамочками», толкающими детские коляски размером с луноход, скейт-панком в дредлоках и попрошайкой в хиджабе. Она пересекает тротуар на Глассхаус-стрит, переходит дорогу между перегревающимся BMW X5 и чёрным кэбом и сворачивает на Шафтсбери-авеню.


Где-то в кишащих аллеях за Чаринг-Кросс-роуд есть узкий музыкальный магазинчик, в витрине которого, пустой, кроме стойки с пожелтевшими нотами и коллекции слегка потускневших медных духовых инструментов. Женщина останавливается перед стеклом, по-видимому, разглядывая ноты. На самом деле она использует витрину как зеркало, проверяя улицу позади себя, прежде чем положить руку на дверную ручку и толкнуть. Её аккуратно подстриженные ногти гладко покрыты эмалью цвета переспелого винограда; на кончиках пальцев видны мозоли.


Где-то в глубине магазина звякает колокольчик, когда она входит.


«Добрый день?»


Одну сторону магазина занимает прилавок, стекло в старой дубовой оправе, тянущийся к задней части помещения, за занавеской из бусин. Тощий и преждевременно состарившийся тип с водянистыми глазами, одетый консервативно, как гробовщик, выходит из-за нитки бус и неодобрительно моргает на неё.


«Мистер Дауэр? Джордж Дауэр?» — Женщина натянуто улыбается ему, сжав губы, чтобы скрыть зубы.


«Имею эту честь, да». Он смотрит на неё так, будто желает, чтобы она ушла. «У вас назначено?»


«Как ни странно, — женщина засовывает руку в чёрную кожаную сумку и достаёт бумажник, который раскрывается, демонстрируя карточку, — да. Кэсси Мэй, из Сотбис. Я звонила вчера?» Карточка в тусклом искусственном свете отливает странным переливчатым блеском.


«О да\!» — Его выражение лица заметно проясняется. «Да, конечно\! Работы по реставрации, если я правильно понимаю…?»


«Возможно». Женщина поднимает свой скрипичный футляр над стеклянной витриной, затем осторожно опускает его. «Наш клиент попросил нас получить предварительную оценку, а также осведомиться о стоимости некоторых необходимых реставрационных работ для инструмента аналогичного производства, который в настоящее время хранится в неудовлетворительном состоянии — он слишком хрупкий, чтобы его перемещать». Она снова лезет в сумку, и когда вынимает руку, в ней конверт. «Прежде чем осматривать инструмент, я хотела бы, чтобы вы подписали это соглашение о неразглашении». Она достаёт из конверта тонкий документ.


Мистер Дауэр удивлён. «Но это всего лишь скрипка\! Даже если это раритет…» — он тупит. «Разве нет?»


Женщина молча качает головой, затем протягивает ему бумаги.


Мистер Дауэр быстро просматривает первую страницу, затем поднимает взгляд на неё. «Это не из Сотбис…»


«Если кто-нибудь спросит вас, кто я и почему я здесь, вы скажете им, что я Кэсси Мэй из аукционного дома Сотбис, осведомляюсь об оценке». Она не улыбается. «А теперь прочтите документ и подпишите его».


Почти против своей воли глаза мистера Дауэра возвращаются к документу. Он быстро просматривает его, бормоча под нос, переворачивая три страницы. Молча он достаёт ручку из внутреннего кармана пиджака.


«Не так». Женщина предлагает ему одноразовую стерильную иглу. «Сначала вы должны взять кровь. Затем подпишите этой ручкой». Она терпеливо ждёт, пока он прижимает палец к игле, морщится и трёт перо ручки о подушечку большого пальца. Он не жалуется на необычную просьбу и, кажется, не замечает, как она достаёт маленький контейнер для острых предметов из офисных принадлежностей и тщательно складывает документ обратно в конверт. «Хорошо. Властью, данной мне, я связываю вас обязательством молчания под страхом наказаний, указанных в этом документе. Вы понимаете?»


Мистер Дауэр смотрит на футляр со скрипкой так, будто его оглушили. «Да», — бормочет он.


Женщина, называющая себя Кэсси Мэй, отщёлкивает застёжки крышки скрипичного футляра и раскрывает его перед ним.


Мистер Дауэр смотрит внутрь футляра десять долгих секунд, едва дыша. Затем он вздрагивает. «Простите», — говорит он, поспешно закрывая рот рукой. Он поворачивается и, спотыкаясь, выходит через занавеску из бусин. Несколько секунд спустя она слышит звук рвоты.


Женщина терпеливо ждёт, пока мистер Дауэр не появляется снова, выглядя бледным. «Вы можете закрыть это», — говорит он ей.


«Если хотите». Она пожимает плечами. «Я так понимаю, вы уже видели такое раньше».


«Да». Он снова вздрагивает, его взгляд расфокусирован. Кажется, он смотрит вглубь себя, на внутренних демонов. «Что я должен сделать, чтобы вы забрали это?»


«Вы дадите мне письменное заключение». У неё есть другой лист бумаги, на котором короткий список пунктов. «Как я уже сказала, предварительная оценка стоимости ремонта такой… реликвии. Образец в полграмма, вырезанный из трупа другого идентичного инструмента. Все необходимые материалы предоставляет заказчик. Если вы сможете оценить природу связей, скрепляющих его, мои работодатели хотели бы иметь возможность их воспроизвести».


Он смотрит на неё. «От кого вы? Кто вас послал?»


«Я из правительственного ведомства, отвечающего за то, чтобы такие инструменты не попадали в ваш магазин. К сожалению, есть время для обычного бизнеса, а потом… ну. Вы сможете это сделать?»


Мистер Дауэр смотрит на стену позади неё. «Если я должен».


«Хорошо. Если вы приложите свой счёт к отчёту, я прослежу, чтобы он был оплачен незамедлительно».


«Когда вам нужен отчёт?» — спрашивает он, встряхиваясь, словно пробуждаясь ото сна.


«Прямо сейчас». Она подходит к двери и переворачивает табличку на ЗАКРЫТО.


«Но я…» — он сглатывает.


«Я обязана оставаться в пределах досягаемости от инструмента всё время. И убрать его из вашего помещения, когда вы не работаете над ним». Женщина не улыбается; на самом деле, её выражение лица слегка тошнотворно.


«Зачем? Чтобы я не украл его?»


«Нет, мистер Дауэр: чтобы он не убил вас».


* * *

Я СНОВА В СВОЁМ КАБИНЕТЕ ПОСЛЕ ЗАСЕДАНИЯ ПО КРОВАВОМУ БАРОНУ. Комитет постановил, что я должен попытаться влезть в шкуру Энглтона (ха-ха, смешно); кружка с кофе остывает на коврике для мыши рядом с моим капризным старым HP, пока я сижу здесь, опустив голову на руки, беззвучно стону и жалею, что не уделял больше внимания на уроках истории, а не пялился на затылок Зои Маккатчеон и думал о… давайте не будем об этом. (Шестнадцатилетний парень: сами догадаетесь.) Вся эта русская муть меня окончательно запутала — почему мы не можем вернуться к беспокойству об Аль-Каиде или педофилах в интернете, или о чём там обычно зациклены спецслужбы?


На моём столе лежит стопка пыльных маниловских папок. Энглтон сказал, что они интересные, прямо перед тем, как пропасть, и если это не преднамеренная подсказка, я съем свои штаны. Он скользкий старый… и я бы не удивился, если бы он имел в виду что-то значительное, чёрт бы его побрал. Но всё, что у меня есть, — это список наспех нацарапанных номеров ссылок на файлы, указатели на места хранения документов на полках в хранилище — ничего такого простого, как имена файлов, конечно, это было бы ценной информацией для врага. Как же это похоже на Энглтона.


Я беру первую папку и открываю её. Внутри лежит мятое, потрёпанное и много раз сложенное письмо, написанное от руки на бумаге странного формата. Я вглядываюсь в выцветшие каракули, пытаясь разобрать хоть что-то. «Господи, шеф, что за хрень…?» К счастью, у меня есть сканер с автоподатчиком документов. Я осторожно скормливаю хрупкие страницы компьютеру, по одной за раз, выкручивая программу на максимальное разрешение. На первой странице я получаю приличный высококонтрастный скан — есть немного ореола, похожего на бледные каракули, проступающие насквозь, будто автор пытался что-то вымарать — и увеличиваю. Сначала разбираю дату: 11 октября 1921 года. Затем запускаю программу распознавания рукописного текста и откидываюсь на спинку стула. Через некоторое время она готова, и я могу читать.


СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО: S76/45


Дорогой Джон,


Прежде всего, привет из Ревеля\! Искренне надеюсь, что это письмо застанет тебя в более мягком климате, нежели эстонская осень, которая за последнюю неделю вступила в свои права по-настоящему. Передавай, пожалуйста, мои наилучшие пожелания Соне.


Полагаю, ты уже получил известия по телеграфу о казни Даурского Зверя в прошлом месяце. По всем рассказам, ему устроили настолько справедливый суд, насколько красные вообще могли, и если даже десятая часть обвинений, выдвинутых против него, правдива, то я не вижу, какой у них был выбор, кроме как расстрелять его. Я уделял особое внимание сообщениям, просачивающимся из Сибири о бандах Семёнова, и Унгерн-Штернберг был, безусловно, худшим из дурной компании. Это было зверское дело, и плохой конец для совершенно плохого парня, и, возможно, нам стоит поблагодарить красных за то, что избавили нас от этого монстра.


Однако его смерть оставляет без ответа некоторые вопросы. Я решил навестить его родителей — не отца, а его мать и её мужа, Софи Шарлотту и барона Оскара фон Гойнинген-Гюне. Они живут в Ерваканте, и хотя погода ужасна — снег уже лежит толщиной в четыре фута на земле — я смог устроить визит на выходные.


Как тебе, вероятно, известно, род Унгерн-Штернбергов страдает безумием; отец барона Теодор — когда-то страстный геолог-любитель, известный своим интересом к необычным окаменелостям — и по сей день находится в санатории. Насколько я могу судить, Софи Шарлотта сильно пострадала от близости к нему, ибо он деградировал, пока они ещё были женаты; об этом трудно заводить разговор, особенно в свете печальной участи её сына, и поэтому я не стал её тревожить, а делал наблюдения косвенно.


Имение Гойнинген-Гюне — это роскошный особняк, который украсил бы любую состоятельную семью в любой стране. Зимой он предстаёт перед миром сказочным обликом, его крутые крыши и башенки мирно покоятся под снежным покрывалом, островком спокойствия посреди мрачного хвойного леса. Но это сказка из собрания братьев Гримм, а не тот бескровный и приглаженный вариант, которым пыталось воспитать нас поколение наших родителей\! Это замок немецкой аристократии, потомков тевтонских рыцарей и слуг Российской империи до недавних потрясений, лишивших их объекта верности. И это имение, урезанное в размерах благодаря декретам Рийгикогу о земельной реформе и правах крестьян на плоды своего труда.


Мы с Евгенией гостили у Гойнинген-Гюне в прошлые выходные, якобы для того, чтобы написать хвалебную статью для Guardian о справедливом урегулировании в уезде Рапла, который не видел столько волнений и преследований бывших правителей, как другие районы: я распустил слух, что мы также хотели бы посмотреть окрестности и поговорить с некоторыми местными помещиками о недавних переменах. Статус Guardian как английской газеты перевешивает её политическую репутацию в глубинке: у меня не было недостатка в корреспондентах, в основном из разряда «Возмущённый из Колчестера», столь знакомых нам по письмам в редакцию.


В воскресенье днём, после обязательного утреннего посещения часовни — очень лютеранской в той манере, что свойственна балтийским территориям, с мрачной пляской смерти и резной черепной геральдикой над голыми деревянными скамьями, и нужно ли добавлять, неотапливаемой даже зимой? — у меня появилась возможность поболтать с бароном, и после двух-трёх рюмок шнапса всплыла тема Блудного Сына.


«Он всегда был для меня разочарованием, а для своей матери — испытанием, — изрёк Оскар Гойнинген-Гюне. — Этот последний позор — лишь последняя капля… к счастью, последняя — на костре его порочности». В этот момент он глубоко вздохнул. «Я пытался вбить в него здравый смысл, когда он был молод, знаешь ли. Но он всегда был диким. Пошёл в отца, а потом было это помешательство на шаманизме, как та бессмысленная чушь, которой Теодор донимал мою жену до того, как она с ним развелась».


«Чушь?» — спросил я, копая глубже. Я намекнул, косвенно, что меня просили подготовить колонку о его приёмном сыне, но я отказался из уважения к недавно понесённой утрате.


Оскар фыркнул. «Не мой сын, — с холодной решимостью сказал он, — не сделал бы того, что сделал этот зверь. Он писал нам письма, знаешь ли, хвастался этим\! Казнил пленных четвертованием — привязывал их конечности к упругим молодым деревьям. Массовые повешения, закалывания, расстрелы. Говорил, что выложит дорогу на Москву комиссарами и евреями, посаженными на кол через каждые пару ярдов — небесам известно, я сам не жалую жидов, но он поклялся убить их всех, очистить Россию и восстановить крепостное право. Можешь в это поверить? И была другая, тёмная муть. Совершенно отвратительно».


Я спросил, что он сделал с письмами.


«Я их сжёг\! — возмущённо сказал он. — Все, кроме пары, которые Софи отказалась мне отдать. У меня не хватило духу лишить её… ну. Воспоминаний». Он погрузился в угрюмое молчание на несколько минут, но встряхнулся с помощью свежего стакана. «Были ещё окаменелости его отца, знаешь ли. Думаю, именно тогда началось загнивание».


«Окаменелости?» — спросил я.


«Странные штуки, никогда ничего подобного не видел. Думаю, Софи оставила их в комнате мальчика. Он играл с ними, когда был малышом, знаешь ли. Я заставал его, смотрящим на эти штуки. Думал, он вырастет геологом, как его папаша, что было бы не так уж плохо по сравнению с тем, кем он стал».


Зная о твоих интересах и узнав, что его мать на самом деле сохранила комнату Блудного Сына — нетронутой\! Словно ожидая возвращения сына\! — я воспользовался возможностью заглянуть внутрь в надежде получить некоторое представление о его характере.


(ПРИЛОЖЕНИЕ: 8 выцветших чёрно-белых фотографий неправильных кусков камня, расколотых по плоскостям излома. Большинство кусков, по-видимому, сланец, хотя трудно сказать наверняка. Окаменелости напоминают некоторые другие образцы, указанные под кодовым названием: ANNING BLUE SKULL.)


Думаю, мы и раньше видели подобные экземпляры, не так ли? «В те дни по Земле ходили великаны…»


Я наведу косвенные справки, чтобы выяснить, возможно ли приобрести коллекцию окаменелостей детства Романа фон Унгерн-Штернберга для нации и (если возможно) коллекцию писем его матери. Я также попытаюсь организовать повторный визит, хотя сейчас это вряд ли возможно до весенней оттепели. (Шато Гойнинген-Гюне довольно изолировано, и в хорошем обществе зимой не путешествуют: преждевременный визит привлёк бы нежелательное внимание.) А пока я буду зимовать в Ревеле и использую свободное время, чтобы дальше исследовать дело Кровавого Белого Барона и тайну, которую он обнаружил во дворце Богдо-хана.


Твой преданный друг,


Артур Рэнсом


* * *

ЖЕНЩИНА, НАЗЫВАЮЩАЯ СЕБЯ КЭССИ МЭЙ, ТЕРПЕЛИВО ЖДЁТ, сидя на табурете без спинки за античным кассовым аппаратом в магазине Джорджа Дауэра и наблюдая за владельцем, который занят в мастерской за занавеской из бусин (которую она отодвинула, чтобы обеспечить себе хороший обзор).


Задняя часть магазина не такая, как она ожидала. Она бывала в мастерских мастеров музыкальных инструментов раньше, нюхала клей и свежеструганное дерево, воск и лак. Она также знакома с другими музыкальными специальностями, с генераторами сигналов и коммутационными панелями, усилителями и фильтрами, гулом и горячим металлическим запахом перегруженных усилителей. Мастерская Дауэра не похожа ни на одну из них. В ней есть некоторые черты ювелирной мастерской или часовой ремонтной — но она не совсем похожа ни на одну из них. Сейчас лето, но воздух нехарактерно холоден, и не от кондиционера: он спёртый, и есть слабый запах склепа, будто что-то умерло под половицами.


Дауэр надел пару белых хлопчатобумажных перчаток реставратора и повесил на шею диктофон. Он держит скрипку цвета слоновой кости на расстоянии вытянутой руки, будто не хочет держать её слишком близко, бормоча в микрофон: «Толщина обечайки С варьируется от 3,2 до 5,5 миллиметра; как и в случае с правым нижним изгибом, этот материал, по-видимому, является пластичным и жёстким, хотя при рассмотрении с 6-кратным увеличением видна характерная губчатая структура энхондрального окостенения…» Он сглатывает, словно его тошнит — и не зря. (Инструмент действительно сделан из кости, обработанной и модифицированной, чтобы придать ей жёсткость и резонанс, схожие с горным клёном. Обработки, изменяющие материал таким образом, применяются, пока его донор ещё жив, и причиняют мучительную боль.) Вглядываясь в фиброоптический зонд, конец которого вставлен в одно из эфов скрипки: «Верхний блок, по-видимому, вырезан из тела и малого рога os hyoideum; большой рог оторван способом, обычно указывающим на смерть от удушения…»


Дауэр, возможно, подозревает, но женщина знает, что материалы, использованные для создания этого инструмента, были извлечены из тел не менее двенадцати невинных, чья преждевременная смерть считалась необходимой частью процесса. Прежде чем стать узкоспециализированным мастером инструментов, Дауэр учился на хирурга. Он чувствителен, обучен видеть то, что лежит перед глазами: большинство людей не распознали бы истинный ужас инструмента, увидев лишь белую скрипку. Поэтому женщина пришла сюда, сверившись с файлами в поисках списка подходящих экспертов.


После почти трёх часов Дауэр выдыхается, но его работа почти закончена. Женщина теперь смотрит на часы с растущим беспокойством. Наконец, наконец, он убирает смычок в углубление и закрывает крышку футляра, защёлкивая замки. Он отступает и педантично стягивает перчатки, затем бросает их в мусорное ведро, стараясь не касаться их заражённой внешней поверхности голой кожей. Наконец он выключает диктофон. «Я закончил», — ровно говорит он.


Женщина встаёт, разглаживает складки на юбке и кивает. «Ваш письменный отчёт», — говорит она.


«Я напишу его после того, как пообедаю. Вы сможете забрать его после четырёх, сегодня днём…»


Она качает головой. «Я не вернусь». Засунув руку в сумку, она достаёт ещё один конверт. «Распечатайте одну копию вашего отчёта — и не больше — и положите её в этот конверт. Затем запечатайте его и отправьте по почте». На конверте нет адреса. «После того как вы это сделаете, вы должны уничтожить свои записи. Стереть файлы в текстовом процессоре, сжечь ленты, что угодно. Вы будете нести ответственность, если ваш отчёт просочится».


«Но там нет…» — он берёт конверт. «Вы уверены?»


«Если вы отправите этот конверт по почте, утром содержимое будет у меня на столе», — говорит она ему, глядя на него бледно-зелёными глазами, беспокойными, как штормовой прилив.


«Я не хочу больше никогда видеть эту штуку», — говорит он ей.


«И не увидите».


«Но вы хотите знать, как делать ещё…»


«Нет». Её лицо гладкое, как гипс, словно любой намёк на человеческие эмоции может расколоть поверхность её глазури. «Я хочу доказать моему начальству, что цена слишком высока».


«Разве это не очевидно?»


«Не учитывая масштаб угрозы, с которой мы столкнулись. Требуются отчаянные меры; я просто считаю, что эта — слишком отчаянная. До свидания, мистер Дауэр. Надеюсь, мы больше никогда не встретимся».


* * *

НАЗАД В ОФИС:


*Фотография первая:*


Большой кусок сланца, лежащий на столе рядом с деревянной мерной линейкой. Согласно линейке, он двадцать дюймов в высоту и (можно вывести с помощью линейки) восемнадцать дюймов в ширину. Расколотый по плоскости, он обнаруживает хорошо сохранившуюся окаменелость того, что кажется морской звездой класса Asteroidea.


При ближайшем рассмотрении с окаменелостью что-то не так. Хотя она обладает характерной пятилучевой симметрией, каждый кончик щупальца выглядит тупым, как будто обрубленным. Более того, тело не показывает признаков радиальной сегментации — оно цельное, создавая эффект, более похожий на поперечное сечение плода окры, или, возможно, гигантской иглокожей — морского огурца.


*Фотография вторая:*


Ещё один большой обломок камня, на этот раз обнажающий частично расчленённую и окаменевшую конечность молодого СИНЕГО АИДА…


*Фотография третья:*


Она в куче, которую Боб только что сбросил на пол.


Я тру глаза и тихо рычу: «Да пошло оно всё в жопу\!» Искушение начать прыгать вверх-вниз и кричать почти непреодолимо, но мой кабинет через гипсокартонную перегородку граничит с кабинетом одного легко отвлекаемого компьютерно-фобного руководителя проекта, и в прошлый раз, когда я пробил стену кулаком, он заставил меня прийти и расставить все его стикеры с диаграммами Ганта в правильном порядке под угрозой отправки на курсы по критическому анализу путей. Что крайне несправедливо, на мой взгляд — если линии на диаграммах Роскилла не сходятся, всё, что происходит, — проект выходит за рамки бюджета: никто не будет съеден или не сойдёт с ума (если только Аудиторы не решат вмешаться) — но с ним не поспоришь: бывший военный лётчик, думает, что управляет страной.


Уже почти слишком поздно для ланча, и всё, что мне удалось выяснить пока, — это то, что у F было много интересных корреспондентов в Прибалтике, не говоря уже об огромной и не совсем рациональной неприязни к большевикам. (Хотя, надо сказать, он был немного не в себе и во многих других отношениях.) С другой стороны, этот Рэнсом, похоже, был с головой на месте. Журналист, очевидно, но переписывающийся с полковником из Военного министерства? И его переписка в итоге оказалась в архивах Прачечной? Это довольно показательно. А эти фотографии…\! У Романа фон Унгерн-Штернберга явно было трудное детство, если его идея коллекционирования окаменелостей включала реликвии древних рас. Неудивительно, что папа закончил в дурдоме, а мама сбежала со скучным обычным сквайром без сомнительных хобби.


Я смотрю на стопку файлов: девять чёртовых штук, коричневые маниловские конверты с датами и грифами секретности, нацарапанными спереди, под знакомой кривой геометрии Дхо-Нха Внутренней охранной сиглы («прочтёшь это без разрешения — и твои глазные яблоки расплавятся», или что-то в этом роде на одном из простейших енохианских метаязыков). Они идентифицированы номером, используя систему, которую мы называем Математический кодекс — четырёхзначные квады, прямо как IP-адреса (и разве это не значительное совпадение, учитывая, что архивы Прачечной предшествуют интернету на тридцать лет? Хотя хранилища Прачечной используют десятичную систему как родной формат, а не два шестнадцатеричных разряда, теперь, когда я думаю об этом: означает ли это, что их оригинальные числовые программы были написаны для управления двоично-десятичными примитивами?) — без какого-либо общего смысла, кроме того, что они уникальны в индексе…


Девять папок.


Я роюсь на столе в поисках оригинальной бумажки, которую дал мне Энглтон. Там было десять файлов, верно? Десять наборов цифр? Я не могу найти записку, чёрт возьми, но я знаю, где я ввёл запрос на выдачу документов. Бужу компьютер и вызываю журнал транзакций. Ага, десять запрошенных файлов.


Я заглядываю под стол. Потом за стол. Потом в круглую мусорку, на всякий случай. Пересчитываю папки, проверяя внутри, на случай, если недостающий файл попал в другую.


Девять папок. Дерьмо.


Вы когда-нибудь просыпались в холодном поту, с липкими ладонями и прилипшей к пояснице одеждой? Сердце колотится, даже когда вы сидите? Во рту пересохло, как в могиле?


Я крутой, жёсткий, закалённый полевой агент (ага, конечно). Я в Прачечной почти десять лет. Я встречался с бормочущими ужасами из других вселенных, был психически запутан с богиней-рыбой-серийным убийцей, преследовался зомби, был заключён в тюрьму миллиардером-маньяком, и я даже пережил внимание Аудиторов (когда был молод, глуп и не знал, что к чему). Но я никогда не терял секретный файл, и мне никогда не хочется, чтобы это случилось впервые.


Я заставляю себя сесть и закрыть глаза на то, что кажется часом, но на самом деле чуть меньше двух минут по часам на экране компьютера. Когда я открываю глаза, проблема всё ещё здесь, но пот начинает высыхать, и паническое чувство отступает… пока что. Так что я опускаюсь на колени и начинаю подбирать фотографии, перебирая их, пока не убеждаюсь, что они у меня все по порядку, а затем кладу их в правильный конверт и очень осторожно кладу стопку на свой стул.


Я беру стикер и переписываю номер с лицевой стороны конверта. Затем повторяю, восемь раз, для остальных конвертов. Затем я ищу по столу, пока — ага\! — не нахожу исходный паучий почерк Энглтона, цифры плывут перед глазами, как экзотические рыбки.


Десять номеров. Я прохожу по ним, сверяя файлы, которые у меня есть, пока не определяю номер недостающего. 10.0.792.560. Отлично.


Я вызываю заявку и ищу 10.0.792.560. Точно, она там. Значит, я заказал его, но его нет в моём кабинете. Двойное дерьмо. Я ныряю в файл транзакций, ища свой запрос: Выполнили ли его? О. О, чёрт. ДОКУМЕНТ НЕ НАЙДЕН НА УКАЗАННОЙ ПОЛКЕ.


Я почти падаю в обморок с облегчением, но заставляю себя взять трубку и набрать номер стойки регистрации. «Алло? Архив?» Голос на том конце женский, рассеянный, слегка скрипучий и полностью человеческий — за что я благодарен: не все сотрудники архива теплокровны.


«Привет, это Боб Ховард из Оперативного отдела? В четверг я запросил выдачу архивных документов, десять мёртвых файлов. Я просматриваю их сейчас, и одного не хватает. У меня есть номер файла и пометка: ДОКУМЕНТ НЕ НАЙДЕН НА УКАЗАННОЙ ПОЛКЕ. Не могли бы вы сказать мне, что это значит?»


«Это значит… — она звучит раздражённо, — что библиотекарь не смог найти ваш файл. Они искали там, где он должен был быть, а его там не было».


«О. А есть прямая привязка между номером ссылки на документ и конкретной полкой?»


«Да, есть. Вам на самом деле следовало бы использовать кодовые названия и индекс на случай, если файлу присвоили новый номер, знаете ли. Иногда такое случается. У вас есть для меня кодовое слово? Я могла бы поискать его для вас…»


«Извините, мой коллега просто дал мне список номеров ссылок на документы, — объясняю я. — А он, э-э, заболел. Так что я пытаюсь выяснить, что пропало. Я беспокоился, что файл отправили и он затерялся, но если он пропал в хранилище, полагаю, это просто означает, что его переименовали. Или он записал не ту ссылку. Или что-то в этом роде». Я ни на секунду не верю в последнее — Энглтон ни за что не ошибётся в номере файла — но я не хочу, чтобы какой-нибудь любопытный библиотекарь совал нос в моё расследование. «Пока». Я кладу трубку и откидываюсь на спинку стула, размышляя.


Давайте посмотрим: Энглтон работал над КРОВАВЫМ БАРОНОМ. Когда я вернулся в офис, он дал мне список из десяти файлов для чтения, а затем пропал. Это совпадает с всплеском активности русских, включая заметную готовность применять крайние меры. Девять файлов прибыли из хранилища, и они оказались нудными вводными, косвенно относящимися к исторической стороне расследования КРОВАВОГО БАРОНА. Десятого файла нет на полке. Всё, что у меня есть, — это номер, а не название.


Думаю, пришло время для неофициального расследования…


* * *

ТЕМ ВРЕМЕНЕМ, ВОЗВРАЩАЯСЬ К ИСТОРИЧЕСКОЙ РЕКОНСТРУКЦИИ:


Почти шесть часов, когда мистер Дауэр заканчивает печатать свой отчёт.


Он потерял счёт времени, его голова заперта внутри мыслей о вскрытии инструмента. Он читал о подобных вещах раньше. Их конструкция приписывается глухонемому немецкому скрипачу в Париже в начале 1920-х, но никто на самом деле не строил такой, пока жуткий доктор Мабузе не заказал целую струнную секцию у одного берлинского мастера инструментов в 1931-м. (Неудивительно, что мастер инструментов процветал при последующем режиме, но был казнён после скорого суда следователями СМЕРШ в 1946-м.) Этот конкретный инструмент попал на Запад в багаже возвращающегося американского солдата, был переоборудован электрозвукоснимателями в 1950-х и после впечатляющей серии несчастных случаев был приобретён коллекционером-затворником в 1962-м — по мнению некоторых, фронтом для британского правительственного ведомства, которое, как вопрос государственной политики, не любило видеть такие инструменты в чужих руках.


Он боится думать, что предвещает его появление. С другой стороны, молодая женщина, которая принесла его ему — мистер Дауэр считает всех в возрасте до пятидесяти «молодыми» — казалась трезво оценивающей его смертоносность.


Он брезгливо вздрагивает, когда последняя из пяти страниц описания через один интервал выползает из струйного принтера. К ней прилагаются полдюжины контактных листов с фотографиями, включая его фиброоптическое исследование внутренностей инструмента, и счёт чуть более чем на две тысячи фунтов. Он встряхивает стопку страниц вместе и аккуратно скрепляет их скрепкой из ящика стола. Затем они отправляются в конверт, который дала ему женщина, называвшая себя Кэсси Мэй. Он облизывает клапан и запечатывает его, затем, в порыве любопытства, включает лампу для проверки подлинности, которую держит у кассового аппарата, и рассматривает её в ультрафиолете. Ничего не проявляется: на ней нет ни одной из УФ-флуоресцентных точек, которые Почтовое ведомство печатает на конвертах для контроля маршрутизации.


Если «Кэсси Мэй» думает, что сможет извлечь немаркированный конверт из почтовой системы, пусть попробует, по мнению мистера Дауэра. Он возвращается к компьютеру и удаляет свою работу, затем вздыхает и смотрит на часы. Без пяти шесть закрытие: нет смысла держать магазин открытым дольше. Он встаёт и потягивается, выключает компьютер и проходит через сокращённую версию своей обычной процедуры закрытия; нет смысла сдавать содержимое кассы (его выручка до визита женщины едва составляла мелочь). Он надевает пальто, переворачивает свою кружку для кофе вверх дном на сушилке, выключает свет и открывает входную дверь.


Женщина ждёт его. Она улыбается. «Вы закончили свой отчёт?» — спрашивает она.


Мистер Дауэр кивает, сбитый с толку. «Я собирался отправить его по почте, как вы просили». Он хлопает по карману пальто.


«Я спешу. У нас срочное дело. Если вы не возражаете…?» — Она нетерпеливо смотрит на него.


«Конечно». Он достаёт конверт и протягивает ей. «Мой счёт вложен».


«Вам не нужно беспокоиться об этой стороне дела». Она засовывает конверт в свою чёрную лакированную сумочку и улыбается.


«Полагаю, что нет. Вы, люди, в конце концов всегда платите свои долги».


«Да, можете быть в этом абсолютно уверены».


Он поворачивается обратно к двери и возится со связкой ключей. Поэтому он не видит, как она достаёт из сумки пистолет с глушителем, подносит его к затылку и выпускает один патрон в его мозжечок. Пистолет издаёт мало звука — просто щелчок затвора — но когда она стреляет, глушитель, навинченный на ствол, покрывается инеем от прозрачной жидкости, воздух, соприкасаясь с ним, сжижается, охлаждаясь почти до абсолютного нуля. Мистер Дауэр валится лицом вперёд на дверь. Рука женщины следует за ним вниз с абсолютной точностью и выпускает второй патрон в верхнюю часть его черепа, но это излишне: он уже мёртв.


Она оглядывается зелёными глазами, глубокими, как священные сеноты, глазами, в которых чувствительный свидетель мог бы увидеть извивающихся светящихся червей. Но нет чувствительных свидетелей, чтобы видеть сквозь гламур: просто обычная толпа после работы, спешащая по своим делам на лондонских улицах. На мгновение её лицо мерцает, маска сползает — её внимание напряжено, разрывается на множество направлений, чтобы эффективно поддерживать иллюзию — но затем она замечает и берёт себя в руки. Она убирает холодный пистолет обратно в сумку. Затем, повернувшись на одном шпильке, она уходит прочь от трупа: просто ещё одна профессиональная женщина, возвращающаяся с работы домой. Никто не был свидетелем убийства, и пройдёт двадцать минут, прежде чем проходящий полицейский осознает, что пьяный, спящий в дверном проёме, уже никогда не встанет.


7. ПИВО И ЧАЙ


МОЖНО СКОЛЬКО УГОДНО ПЫТАТЬСЯ ВЛЕЗТЬ В ЧУЖУЮ ШКУРУ, но проку не будет, если он носит сандалии. Или, что ещё хуже, если у него целый стеллаж обуви, а нужной пары как раз и не хватает. Тут проблема курицы и яйца, или, точнее, подошвы и стельки, и я не собираюсь решать её, сидя в своём кабинете. И уж точно я не решу её, крича в переговорную трубу гномам, погребённым в хранилище, — всего две ходки в день.


С другой стороны, если пойти и посмотреть на чужие следы, можно найти что-то новое. И вот, движимый духом исследования, я отправляюсь на дело — взломать кабинет Энглтона.


Так получилось, что Энглтон официально объявлен пропавшим. А я его помощник, ученик, мальчик на побегушках. В более параноидальной рабочей обстановке меня могли бы заподозрить в том, что это я его того… увёл — не приведи господь и береги патроны. Но Энглтон считается настолько грозной силой, что… ну, скажем так, это маловероятно. Кроме того, мы обычно не играем в политические игры, сняв перчатки. (Бывают исключения, такие как покойная и неоплаканная Бриджит; но они именно что исключения. Суровая реальность такова, что все настоящие игроки могут превратить доску в дымящуюся воронку на карте. Что обычно заставляет их действовать осторожно.)


Крадучись мимо окна кабинета Ирис, я на цыпочках прохожу мимо кофе-станции и ныряю в чёрный ход, через противопожарные двери, за угол, вниз по пожарной лестнице, и наконец замираю перед невзрачной зелёной металлической дверью. По пути я никого не встречаю, но никогда нельзя быть уверенным — есть камеры, есть Служба внутренней безопасности, и если совсем не повезёт — есть ночные сторожа. В конце концов, это спецслужба. Какой бы неряшливой и пыльно-эксцентричной она ни казалась временами, не стоит воспринимать всё как должное, если ты задумал что-то нехорошее.


Я достаю НекрономиПод и включаю его. На меня весело светят иконки: Сафари, Ютуб, Рогатый Череп, Настройки, Кровавые Руны, Сообщения, Древний Знак — ну, вы знаете этот интерфейс. Кровавые Руны запускают детектор чар, показывающий обычные опции. Навожу камеру на дверь и смотрю в блестящий экран. Точно, в дополнение к фирменному Визжащему Разуму Энглтона кто-то коряво начертил Смертоносного Попугая Лэнгфорда с симпатической связью на счётчик веб-статистики, чтобы отслеживать со своего ноутбука, скольким вторженцам он снёс головы. Тьфу, до чего техника дошла? Я на секунду замираю, меня посещает неприятная мысль, и я трижды проверяю дверную раму, затем потолок над входом, затем другую сторону коридора, на всякий случай — но нет, ничего. Это уровень откровенного дилетантизма, так что вместо того, чтобы нейтрализовывать Попугая, я достаю токопроводящий карандаш и набрасываю точку останова, а затем список исключений с одним пунктом — сигнатурой моего нового амулета. Визжащий Разум и так меня хорошо знает. Три минуты спустя я убираю телефон, кладу руку на дверную ручку, поворачиваю и толкаю.


Кабинет Энглтона: здесь водятся монстры. Молчаливый и холодный, он служит домом для призраков войны, гораздо более холодной, чем та, о победе в которой невежественная публика думала в 1989 году, — комната, стены которой от пола до потока заставлены картотечными ящиками, стол из орудийной стали с органными педалями и телетайпной клавиатурой, увенчанный капюшоном ридера микрофишей — молчаливое сердце разведки, замершее, больше не отбивающее сигналы для номерных радиостанций за железным занавесом. Я почти ожидаю увидеть паутину по углам, почуять запах застарелого сигаретного пепла тысячи напряжённых ночей под арктическим небом в ожидании бомбардировщиков.


Я встряхиваюсь. В этой комнате история лежит толстым слоем, как зимний снег: я могу утонуть под её лавиной, если не возьму себя в руки. И потом, Энглтон был здесь — в своём кабинете, я имею в виду, не на этом самом месте — до холодной войны. Я видел фотографию 1942 года, сам он улыбается в камеру, и визуально он не старше (и не моложе), чем сегодня. Открытый вопрос, насколько он был вовлечён в оккультные дела правительства до Второй мировой. Как далеко в прошлое он уходит? У Отдела кадров нет его домашнего адреса, что само по себе показательно. Интересно…


Прежде чем сесть за его стол, я снова прохожусь по стенам, полу и потолку с НекрономиПодом. Точно, некоторые из картотечных ящиков заминированы смертоносными на вид магическими сетями — не корявой дилетантской рукой вандала снаружи, а начертанными паучьим почерком Энглтона, сложные дуги и символы, связывающие архаичные декларации и чудовищные вероятностные матрицы. Со временем я мог бы их реконструировать и, возможно, пробраться внутрь, но, зная шефа, там, скорее всего, ничего, кроме нитрида йода на направляющих ящиков и сюрприза со слезоточивым газом: он твёрдо верил, что самое ценное должны храниться в его голове — или в её придатке, той штуке в зелёном металлическом столе.


Мемекс…


Надо понимать, что, хотя я читал о таких машинах, я никогда в реальности не пользовался ни одной. Это важная часть истории вычислений, просочившаяся в публику как мысленный эксперимент в Atlantic Weekly в 1945-м; большинство читателей решили, что это забавно-прогрессивная идея, но вряд ли осознавали, что несколько таких штук действительно построили на деньги, тайно выделенные под Манхэттенский проект. Шедевр электромеханической инженерии в лучшем её проявлении, не говоря уже о чудовищной сложности, каждый Мемекс стоил как бомбардировщик B-29 — и содержал в шесть раз больше движущихся частей, большинство из которых собрано часовщиками. Только когда в 1987-м на Apple Mac появился HyperCard, что-то подобное добралось до широкой публики.


Я полагаю, что Мемекс Энглтона — единственный, который до сих пор работает, не говоря уже о повседневном использовании, и сказать, что для его поддержания требуется чёрная магия, не будет преувеличением. Я приближаюсь к креслу с чрезвычайной осторожностью, и не только потому, что абсолютно уверен: он принял меры, чтобы любой, кто сядет в него без его разрешения и нажмёт большую красную кнопку, больше никогда в жизни не нажал ни одной кнопки (и жизнь эта будет, мягко говоря, короткой); он знает, как пользоваться этой штукой, но если я её сломаю или прожгу прокладку головки блока цилиндров или что-то такое и он вернётся, то единственная обувь, в которой я буду в безопасности, — это луноходы НАСА (да и то не факт).


Я отодвигаю деревянный стул от Мемекса — крошечные колёсики взвизгивают, как агонизирующие грызуны, по изношенному линолеуму — и осторожно опускаюсь в потрескавшееся кожаное кресло. Дубовые подлокотники отполированы до гладкости под моими ладонями там, где его ладони давили на них десятилетиями. Я хватаюсь за массивные бока стола и подтягиваюсь вперёд, пока мои ноги не ложатся на педали. Напротив меня, на дальнем конце стола, расположена наклонная стеклянная полоска, а в ножном пространстве загорается свет, когда мои пятки касаются упора: это перископ, дающий мне обзор на пальцы ног и буквы на тыльной стороне каждой педали. Я поворачиваю орудийную башню ридера микрофишей к себе, кладу НекрономиПод на стол и нажимаю кнопку включения.


Раздаётся щелчок смыкающихся реле, а затем по машине пробегает гудящая вибрация. Легко забыть, что, хотя она весит больше тонны, средний её компонент весит меньше двух граммов: только на шестерни ушло два месяца продукции крупнейшего часового завода Америки. Я смотрю в капюшон круглого экрана с чем-то вроде благоговения. Обработанные с субмикронной точностью, но менее мощные, чем древний 68EC000 в моей стиральной машине, эти устройства были становым хребтом Отдела анализа разведданных Прачечной в конце 1940-х. Они как паровоз или каменный топор: то, что они устарели, не делает их менее выдающимся достижением или менее пригодными для своей цели.


Экран загорается — не как ЖК-монитор и даже не как старая электронно-лучевая трубка, а скорее как старинный кинопроектор.


НАПИШИТЕ ИМЯ ПОЛЬЗОВАТЕЛЯ.


Момент истины: я осторожно печатаю ногами БОБ, затем трачу бесполезную минуту в поисках клавиши «Ввод», пока не понимаю, что на уровне моего левого колена торчит рычажок в форме весла — как ручка на механической пишущей машинке. Подталкиваю его.


Щелчок изнутри стола, и надпись исчезает, сменяясь картинкой с гербом организации. Затем появляются новые слова, прокручиваясь снизу экрана и слегка подрагивая:


НАПИШИТЕ УРОВЕНЬ ДОПУСКА.


Какого чёрта? Я мучительно набираю КРОВАВЫЙ БАРОН и коленом толкаю рычаг возврата. (С ножной клавиатурой что-то странное: потом до меня доходит, что её урезанный набор символов означает, что это, вероятно, система кода Бодо. Что логично. Старше ASCII…)


Экран через пару секунд гаснет до белого, затем в поле зрения вплывает кровавая сигнатура. Она меня не убивает, но неприятное ощущение, будто пустота просвечивает затылок моей черепушки, заставляет меня ёрзать в кресле. Рядом с ней какой-то искривляющий взгляд завиток кажется знакомым, будто он привязан к моей душе.


НАПИШИТЕ: ЕЩЁ ЖИВ? Д/Н:


Стуча коленями, я печатаю Д (ВОЗВРАТ).


ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ, БОБ, ВЫ АУТЕНТИФИЦИРОВАНЫ.


Если вы читаете это сообщение, значит, меня нет. Добро пожаловать в сапоги мертвеца: надеюсь, они не жмут. Вы один из четырёх человек, имеющих доступ к этой машине (и по крайней мере двое из них мертвы или умирают от К-синдрома).


Вы можете: читать все файлы, не помеченные префиксом Z, искать все файлы, не помеченные префиксом Z, и распечатывать любые файлы с префиксами от A до Q.


Вы не можете: читать или искать файлы с префиксом Z. Распечатывать файлы с префиксами от S до Z. Разбирать или подвергать обратной разработке этот инструмент.


ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ: ЛЕТАЛЬНЫЕ ПРОТОКОЛЫ ПРИВОДЯТСЯ В ИСПОЛНЕНИЕ.


НАПИШИТЕ: ПЕРЕЙТИ В ГЛАВНОЕ МЕНЮ? Д/Н:


Это Энглтон. Он не блефует. Я записываю эти уровни допуска в телефон, затем, с сомнением, печатаю Д.


На самом деле я видел и более хреново спроектированные пользовательские интерфейсы. Есть там некоторые чудища, которые называют себя персональными медиаплеерами, но… я отвлёкся. Мемекс — чудо простоты и хорошего дизайна, если помнить, что управляется он ножными педалями (кроме ленточного перфоратора), дисплей — это ридер микрофильмов, и на экране одновременно не может отображаться больше десяти пунктов меню. В отличие от ранних цифровых компьютеров, таких как Manchester Mark One, вам не нужно быть Аланом Тьюрингом и отлаживать чистый машинный код на лету, светя фонариком на голый фосфорный экран памяти; вам просто нужно уметь печатать на клавиатуре Бодо обеими ногами (без клавиши удаления и с летальным возмездием за некоторые опечатки). Здесь нет ничего и близко столь же враждебного, как VM/CMS для хакера UNIX. У меня просто жутковатое чувство, что Мемекс читает меня и в тишине выносит молчаливый приговор. Так что я трачу полчаса на чтение краткого руководства, а затем…


НАПИШИТЕ: КАКОЙ ДОКУМЕНТ ПОЛУЧИТЬ:


Я нахожу педаль переключения режимов, толкаю Мемекс в режим ввода чисел и печатаю:


НАЙТИ 10.0.792.560


НЕ НАЙДЕНО.


НАПИШИТЕ: КАКОЙ ДОКУМЕНТ ПОЛУЧИТЬ:


Дерьмо. Пробую снова.


НАЙТИ ИНДЕКС.


Слышен гул и лязг изнутри стола. Ага\! Через несколько томительных секунд появляется новое меню.


НАПИШИТЕ: ВВЕДИТЕ КОД НОМЕРА ДОКУМЕНТА:


НАЙТИ 10.0.792.560


Ещё больше гула и короткая пауза. Затем экран очищается, показывая всё, что Мемекс знает о пропавшем файле:


ЗАПИСЬ В ИНДЕКСЕ ДОКУМЕНТОВ:


НОМЕР: 10.0.792.560


НАЗВАНИЕ: МЕМОРАНДУМ ФУЛЛЕРА


ДАТА СДАЧИ: 6 ДЕКАБРЯ 1941


МЕСТО ХРАНЕНИЯ: ХРАНИЛИЩЕ 10.0.792.560


СТАТУС КОПИИ: ЗАПРЕЩЕНА


ГРИФ: СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО, ДОПУСК Z


СРОК ДЕЙСТВИЯ: НЕ ИСТЕКАЕТ


КОДОВЫЕ СЛОВА: ЧАЙНИК, БЕЛЫЙ БАРОН, ОПЕРАЦИЯ КОШМАР ЗЕЛЁНЫЙ


СМ. ТАКЖЕ: Z-ЭНГЛТОН, Z-ПРОТОКОЛЫ КАЗНИ, Z-ОКОНЧАТЕЛЬНЫЙ ВЫХОД


КОНЕЦ ЗАПИСИ


СОВ. СЕКРЕТНО: S76/47


Дорогой Джон,


Ещё раз привет из Ревеля. Надеюсь, ты простишь моё отсутствие энтузиазма; здесь, в январе, стоит невыносимый холод. Я думал, что знаю, что такое зима (Москва зимой способна внушить любому невольное уважение к Морозу), но это просто неописуемо. В Эстонии мало железных дорог, а те, что остались после перемирия, находятся под военным контролем, чтобы отпугнуть любые мимолётные фантазии, которые могли бы прийти в голову товарищу Троцкому в свободное время. (Я уверен, что нас не снова не вторгнутся, по крайней мере, пока он не закончит умиротворять Сибирь, но вряд ли можно винить господина Пийпа за его осторожность.)


У меня есть совершенно неожиданный повод написать тебе — подарок судьбы, который только что просунул голову в моё слуховое окошко\! Это был такой подарок судьбы, что было бы безумием не заглянуть ему в зубы, но я осмотрел его коренные, и уверяю тебя, что кобыла, хоть и в годах, является не кем иным, как тем, кем кажется: а именно, убитой горем матерью Блудного сына, о котором мы говорили в нашей предыдущей переписке.


Похоже, мои сочувственные расспросы произвели на мадам Хойнинген-Хюне большее впечатление, чем я думал. Наступила краткая оттепель в тех лютых холодах, что мы недавно переживали, и, желая посетить столицу на пару недель, она воспользовалась этим. Сейчас она даже восседает в нашей гостиной, где Евгения её развлекает.


А коллекция окаменелостей Блудного сына?


«Заберите их\! — воскликнула она. — Оскар сказал мне, как они заинтересовали вас; может быть, вы знаете в Лондоне куратора, который найдёт им лучшее применение? Мерзкие вещи, я не хочу помнить о сыне по ним\!» Её человек, который тащил тяжёлый ящик от самого Рапла до Ревеля, мог только искренне согласиться. Итак, они уже в транспортном сундуке, ожидают более тёплой погоды, прежде чем я отправлю их вам морем.


Мадам Хойнинген-Хюне — чувствительная душа, и её жизнь была омрачена семейными трагедиями, от срыва и заключения первого мужа в лечебницу до смертей двух маленьких дочерей, а теперь и до участи, постигшей её сына (как бы он её ни заслуживал). Она мало интересуется политикой и является тем, чем кажется: дочерью барона фон Вимпфена из Гессена, женой барона Оскара фон Хойнинген-Хюне, преданной семейной дамой. Почему её жизнь вращается в этом водовороте невыразимой трагедии, от неё полностью ускользает, как и природа её привилегированного воспитания и шаткое положение прусской аристократии в Прибалтике — но ей уже под шестьдесят, она дитя прошлого века и просто не в состоянии приспособиться к ледяным ветрам перемен, дующим по всему миру.


«Он часто писал мне о своих страхах и сомнениях», — сказала она, показывая мне пачку писем. Думаю, ей нужно было разделить свою боль, боль матери за сына, последнюю любовь и поддержку любого мужчины, каким бы грубым он ни был. «Видите ли, по наклонностям он был глубоко религиозен, но, к несчастью, это принесло ему много боли. Я считаю виноватыми шаманских восточных мистиков — мерзких азиатов\! И евреев». Её аристократические ноздри раздулись. «Если бы они не разожгли эту позорную революцию, он бы и не подумал восставать против правительства». (Такие настроения распространены среди здешней аристократии; они нездорово отождествляют себя с покойным царём.)


«А во что он верил?» — спросил я. «Из любопытства…»


«О-о — он вбил себе в голову обратиться в мерзкую смесь восточных суеверий\! Ничего такого честного и арийского, как теософия. Он подцепил эти грязные верования в Монголии, почти десять лет назад, когда путешествовал. Он встретил колдуна, как говорят, человека по имени Богдо-гэгэн…» — она долго распространялась об этом.


«Не возражаете, если я почитаю его письма о религии?» — спросил я её, и, короче говоря, она согласилась. Теперь у меня не только коллекция окаменелостей Унгерн-Штернберга, унаследованная от отца, но и его сохранившиеся письма — те, что он посылал матери. И они очень интересны.


Прилагаю мой (признаюсь, несовершенный) перевод избранных отрывков из его писем 1920 года; оригиналы отправлю отдельно от окаменелостей. Тем временем настоятельно рекомендую вам подтолкнуть ваших коллег по Ордену начать поиски пропавшего Чайника.


Ваш покорный друг,

Артур Рэнсом


НАСТАЁТ МОМЕНТ В ЛЮБОМ КОНТРРАЗВЕДЫВАТЕЛЬНОМ РАССЛЕДОВАНИИ, КОГДА НУЖНО СТИСНУТЬ ЗУБЫ, ПРИЗНАТЬ, ЧТО ТЫ В ТУПИКЕ, ПРИЗНАТЬ ПОРАЖЕНИЕ И ВАЛИТЬ ДОМОЙ ЗА КИТАЙСКОЙ ЕДОЙ НА ВЫНОС И ТЕЛИКОМ НА НОЧЬ. Потом высыпаешься (кроме ночной изжоги от перебора с соусом) и просыпаешься, посвежевший и воспрянувший, готовый снова сражаться с…


Бред.


Я кое-чего добился: теперь я знаю, что пропавший файл называется Меморандумом Фуллера (что путём гигантского скачка индуктивной логики — надеюсь, я не слишком забегаю вперёд — позволяет мне заключить, что это меморандум Фуллера, Ф. или о нём). Он был сдан в архив в 1941-м, был абсолютно сверхсекретным, жги-не-читай ещё шестьдесят пять лет назад, и имеет отношение к ОПЕРАЦИИ КОШМАР ЗЕЛЁНЫЙ. И он пропал. Этих трёх фактов было бы достаточно, чтобы заработать язву желудка промышленного масштаба, если бы это была моя вина. К счастью, это не моя вина. Всё, что мне нужно, — найти Энглтона, и я уверен, что он всё объяснит, а также объяснит, какого хрена это всё связано с КРОВАВЫМ БАРОНОМ.


Это не так срочно. А вот китайская еда на вынос, с соусом или без, — срочно, иначе я помру с голоду на задании. Идти домой и заниматься сладкими, приятными, качественными делами с Мо тоже срочно, иначе она подаст на развод по причине пренебрежения. И не сойти с ума в ожидании выводов следственной комиссии тоже срочно, иначе я окажусь без работы, и тогда меня поставят заведовать той ручной тележкой, полной пыльных файлов. Так что я встаю, потягиваюсь, нажимаю кнопку выключения на Мемексе и покидаю логово Энглтона.


Ненадолго задерживаюсь в своей собственной кроличьей норе, просматриваю электронную почту, отвечаю на пару пустяковых раздражителей (нет, я больше не отвечаю за структурированную кабельную систему в Блоке D; да, я всё ещё привязан к комитету по международным стандартам общего аутсорсинга и приобретения, за грехи мои прошлой жизни; нет, у меня нет лицензии на Microsoft Office для рабочего стола, потому что мой рабочий ПК — зона, свободная от Microsoft, по соображениям безопасности — и не хотите ли картошечки фри с этим?). Сканер закончил переваривать все эти пыльные письма от Артура к Джону; я скидываю PDF-ы на НекрономиПод, затем хватаю рюкзак и зонт и направляюсь домой. Ирис нет в её кабинете, когда я прохожу мимо окна, а Рита на ресепшене свалила пораньше — затем я смотрю на часы и не верю своим глазам. Без двадцати семь. Дерьмо. Мо меня убьёт, — думаю я, спускаясь по главной лестнице быстрым шагом и вылетая пулей через служебный выход.


Это Лондон. Саут-Бэнк, к югу от центра, к северу от Тутинга и к западу от Уондсворта (ну да, можно и так составить) — пригородная главная улица Британии. Ранний вечер, на улицах всё ещё полно народу, но большинство магазинов уже закрыто. Тем временем пабы наполовину заполнены той самой упоротой публикой, что ходит пить по понедельникам после работы. Я поворачиваю налево, идя к ближайшей станции метро: до неё минут пятнадцать, но в такое время ждать автобуса нет смысла.


Это Лондон. Худшее, что обычно может случиться, — это нападение с ножом с целью грабежа, и я стараюсь изо всех сил не выглядеть лёгкой добычей, поэтому мне требуется пара минут, чтобы понять, что за мной хвост. Вообще-то, доходит только когда трое из них берут меня в коробочку: в этот момент отрицать бесполезно. Я проходил обязательный курс по уклонению и побегу, не говоря уже об «Уличной смекалке-101»; я просто не ожидал, что это понадобится здесь.


Двое из них — крепкие, молчаливые типы в чёрных кожаных байкерских куртках поверх белых футболок и джинсов. У них короткие щетинистые светлые волосы и такие мышцы, которые получаешь, проходя курс подготовки спецназа — не качки: скорее триатлонисты. Они подходят сзади и топают по бокам, слишком близко. Третий, видимо, их начальник, мужчина средних лет в мешковатом итальянском костюме, расстёгнутый ворот рубашки говорит о том, что он уже не на службе и на личном времени. Он скользит чуть вперёд и слева от Громилы №1, когда я смотрю в сторону. Он подмигивает мне. «Пожалуйста, следуйте за мной», — говорит он.


Я смотрю направо. Громила №2 идёт в ногу со мной, шаг в шаг. Он смотрит на меня, как полицейская собака с перерезанными голосовыми связками. Я мельком вижу его глаза и поспешно отвожу взгляд. Дерьмо.


«Кто вы?» — спрашиваю я, язык пересох и заплетается, пока господин Мешковатый Костюм замирает в дверях паба «Лягушка и Туретт».


«Можете звать меня Панин». Он слабо улыбается. «Николай Панин. Это не моё настоящее имя, но сойдёт». Он указывает на дверь. «Пожалуйста, позвольте мне купить вам выпить. Уверяю вас, мои намерения честны».


Мой амулет зудит; тем не менее я не склонен ставить на него свою жизнь. Панин, кто бы он ни был, игрок: его определение «честности» может не включать в себя возможность отпустить меня живым, но он вряд ли начнёт что-то посреди паба с вечерней публикой. «Не возражаете, если качки останутся снаружи? — спрашиваю я. — Полагаю, они не пьют».


«Нет». Он щёлкает пальцами и говорит что-то двум ревенантам. Они расходятся, занимая позиции по обе стороны улицы перед пабом. «После вас», — говорит он, жестом приглашая меня войти.


Если бы я был Джеймсом Бондом, сейчас бы я выхватил скрытый пистолет, застрелил обоих здоровяков между глаз, взял Панина в захват и выбил из него ответы, орудуя пистолетом как дубинкой. Но я не Джеймс Бонд, и я не хочу провоцировать дипломатический инцидент, нападая на второго военно-морского атташе и пару охранников посольства или футболистов, или кем они там (не говоря уже о том, чтобы вызвать расследование убийства, которое заставит Водопроводчиков проводить гигантскую и дорогостоящую операцию по заметанию следов, что вылетит из моего ведомственного бюджета и доведёт Ирис до бешенства). И потом, все знают, что пытками не добьёшься полезных ответов, полезные ответы получаешь, заставляя людей доверять тебе.


(Почему бы не поговорить с ними? — спросил я на комитете.

(Потому что мы можем нечаянно сообщить им то, чего они ещё не знают, — сказал Чоудхури, уставившись на меня с минуту так, будто у меня выросла вторая голова.

Ну нахрен такой подход, как я уже говорил.)


Так что я позволяю Панину купить мне пинту. «Кстати, вы не против, если я отправлю жене эсэмэску, что задержусь?» — спрашиваю я.


«Если считаете необходимым, но обещаю, что займу у вас не больше получаса».


«Спасибо». Я благодарно улыбаюсь и выхватываю НекроноимПод и набираю сообщение: «ПЬЮ ПИВО С НАЧАЛЬНИКОМ ДЯДИ ФЕСТЕРА, БУДУ ПОЗДНО». Панин протягивает фиолетовый талон на выпивку, и это даёт нужный эффект: деньги и две пинты переходят из рук в руки. Он несёт их к маленькому столику в глубине паба, и я следую за ним. Помощники Панина меня напугали, но, похоже, это будет дружеская беседа, хоть и в крайне необычном понимании дружелюбия. Я держу обе руки на столе. Не стоило бы давать спецназовцам неправильное представление — у меня такое чувство, что даже дробовика Гарри AA-12 может не хватить, чтобы остановить их.


«За здоровье, дом и счастье», — провозглашает он, поднимая стакан.


«За это и выпьем». Мой амулет не подталкивает меня, когда я подношу напиток к губам. «Итак. Полагаю, вы хотели поговорить?»


«М-м, да». Панин, отхлебнув, ставит стакан. «У вас есть какие-нибудь зацепки, где это?»


«Где что?» — осторожно спрашиваю я.


«Чайник».


«Чай…» — я делаю ещё глоток эля. — «Ник?» В тех письмах ведь что-то было о чайнике, да? Что-то Чоудхури говорил на совещании, может быть?


«Он пропал». Панин звучит нетерпеливо. «Ваши люди его потеряли, да?»


Я решаю прикинуться дурачком. «Если какие-то чайники и пропали, думаю, Хозчасть занимается этим… А почему вы спрашиваете?»


«Вы, англичане\!» — на мгновение Панин выглядит раздражённым, затем быстро берёт себя в руки. «Чайник пропал, — повторяет он, как очень медленному ученику. — Он пропал с прошлой недели. Все его ищут: мы, вы, противник…\! Вы были его последними хранителями. Пожалуйста, умоляю вас, найдите его? Ради всех нас, найдите его, пока не те люди не завладели им и не заварили чай».


Записанный на бумаге, этот диалог мог бы звучать комично, но из уст Панина, с его мягкой, чеканной дикцией, он не был комичным вовсе.


Я вздрагиваю. «Чайник Унгерн-Штернберга не мог просто так затеряться по случайности», — предполагаю я.


Реакция Панина застаёт меня врасплох: «Идиот\!» Он с отвращением откидывается на спинку стула, поднимает стакан и делает глубокий, неуважительный глоток. «Вы сейчас рыбачите».


Чёрт, меня раскрыли. «Боюсь, что так. Давайте начистоту? Я знаю, что он пропал, но это всё, что я знаю. Но вот что я вам скажу: если вы расскажете, что случилось в Амстердаме в прошлую среду и почему это пришло за моей женой в четверг, я буду очень признателен».


«Амстер…» — Панин захлопывает рот со щелчком. «Ваша жена не пострадала, надеюсь?» — спрашивает он с нервной заботой.


«Потрясена». Но не взболтана. «Вторженца… приписали вашим людям, вы знали об этом?»


«Неудивительно». Панин делает пренебрежительный жест рукой. «Они так поступают, знаете ли. Чтобы мутить воду».


«Кто? Противник?»


Панин снова одаривает меня тем взглядом, каким смотрят на дружелюбного, но глупого щенка, в третий раз за день нагадившего на ковёр. «Скажите мне, мистер Ховард, что вы знаете?»


Я вздыхаю. «Не так много, похоже. Меня прикомандировали к комитету, который пытается выяснить, почему ваши ребята сейчас наращивают рейтинг на eBay, будто завтра не наступит. Я пытаюсь справиться с неприятной домашней ситуацией, а именно с тем, что работа пришла за моей женой. Мой начальник отсутствует, и я пытаюсь собирать осколки. Если вы думали, что сможете вытрясти из меня полезную информацию, боюсь, вы ошиблись шпионом. Я могу рассказать вам больше, чем вы когда-либо хотели бы знать о структурированной кабельной системе для четвёртого подвала нашего нового штабного здания, но о пропавших чайниках меня в список срочного оповещения не включили».


«Понимаю». Панин выглядит мрачно. «Что ж, мистер Ховард, многие бы вам не поверили, но я — верю. Так что вот моя карточка». Он протягивает мне белую визитку — чистую с обеих сторон, но из очень высококачественной льняной бумаги. Она заставляет кончики пальцев покалывать. «Если будет что обсудить, звоните».


Я кладу её в нагрудный карман. «Спасибо».


«Что касается чайника, он был уже не тот после того, как Унгерн-Штернберг извлёк его с алтаря Богдо-гэгэна».


Он изучает моё лицо. Я стараюсь не дёргаться. Я уже слышал эти имена раньше. «Я буду держать глаза открытыми», — заверяю я его.


«Уверен, что будете, — серьёзно говорит он. — В конце концов, в интересах всех, чтобы чайник вернулся в своё законное ведомство». Он осушает свой стакан. «Уверен, мы ещё увидимся», — говорит он, вставая.


«Пока». Я поднимаю стакан ему в спину, когда он поворачивается к двери, ссутулив плечи.


СОВ. СЕКРЕТНО: S76/47 ПРИЛОЖЕНИЕ А


Дорогая матушка,


Приветствую тебя из Урги\! Я приветствую тебя как Хан Штернберг, Выдающийся Процветающий Государственный Герой Монголии, первый военачальник и генерал Живого Будды и Императора Монголии, Его Святейшества Богдо Джебцзун-Дамба-хутухты\! Великие события, кровавая битва, героическая борьба и славная победа вознесли меня на порог моей судьбы, наследника империи Чингисхана. В Монголии весна, и я уже очистил эту землю от большевиков, террористов и недочеловеков; скоро мои армии начнут марш на Санкт-Петербург, чтобы восстановить благословенного князя Михаила на его законном троне и очистить Матушку-Россию от разврата революции и грязных выродков, отвернувшихся от святого царя.


(Как только я восстановлю царя, считаю своим долгом вернуть те земли, которые были украдены у Империи, включая нашу родину. Надеюсь, ты доброжелательно отнесёшься к тому, что я сниму ярмо анархистской тирании с шей истинной аристократии Эстонии, когда приду очищать Прибалтику и восстанавливать справедливую власть монархии над зарвавшимися поляками.)


Завоевание Урги представляло для меня значительную проблему, и я опишу её тебе. Урга лежит в долине между холмами, вдоль берегов реки Тул. Когда я осадил её, река замёрзла; но выродившиеся китайские оккупанты построили траншеи, баррикады и проволочные заграждения вокруг Верхнего Маймачена…


[Длинное описание осады Улан-Батора, 1920 год.]


А вот что любопытно:


Когда мы штурмовали дворец Богдо-гэгэна, чтобы освободить Живого Будду от его китайских похитителей, бой был ожесточённым: после освобождения Его Святейшества мои люди осуществили тактическое отступление. Но как только его превосходительство оказался в безопасности, когда я отдал приказ о главной атаке на китайскую армию, оккупировавшую город, я выделил надёжного человека — моего прапорщика Евгения Бурдоковского, которого люди называют Чайником, — чтобы охранять казну от мародёров. Печально, но красные и вредители повсюду, и в эти вырожденческие времена свиньи, с которыми мне приходится работать — отбросы и дезертиры некогда великой армии — так же склонны к бандитизму и преступлениям, как и склонять выю перед моей праведной властью. Бурдоковский — крепкий малый, казак: мощный и широкогрудый, с маленькой курчавой русой головой и узким лбом. Он всегда делает то, что я прошу, что есть благословение, и если есть человек, которому я доверил бы стоять на страже сокровищницы, то это он.


Во время оккупации Чайник поставил своих шестнадцать человек охранять с примкнутыми штыками вход в большой зал, где хранятся сокровища и дары пятисот монастырей. Это удивительное место, музей чудес, неизвестных во всей Европе. Там есть библиотека с полками, посвящёнными рукописям на множестве языков, и есть сундуки, полные янтаря с берегов Северного моря, резные моржовые и слоновые клыки, кольца с сапфирами и рубинами из Китая и Индии, необработанные алмазы размером с кончик пальца, мешочки с золотой нитью, полные жемчуга, и боковые комнаты, заставленные футлярами со статуями Живого Будды из всех драгоценных материалов под солнцем.


Чайник — один из самых послушных моих офицеров, но, пока я восстанавливал порядок в городе и выкуривал остатки вражеской сволочи в пустыню, прошло несколько дней, прежде чем я смог вернуться с Богдо-гэгэном, чтобы осмотреть его сокровища. За это время, боюсь, он опозорился. Чайник не украл сокровища Будды, иначе я бы повесил его так же высоко, как любого другого негодяя; но он праздно просматривал библиотеку, и боюсь, то, что он сделал, может в конечном итоге обернуться худшим.


Там, как ты можешь себе представить, свитков и книг несметное множество, и среди них есть самые удивительные произведения колдовства и пророчества, какие только можно вообразить. Все многочисленные адские муки, уготованные для душ, предающихся грехам плоти, задокументированы и даже проиллюстрированы в мельчайших, можно сказать, порнографических деталях. Именно к этим трудам и привлекло Чайника его сладострастное воображение.


Неясно, когда именно Чайник нашёл свиток, но через два дня после падения дворца его сержант с ужасом обнаружил его лежащим на полу библиотеки, бессвязно кричащим и сжимающим в пухлых руках скомканный фрагмент писания. Согласно другим свидетелям, которых я допросил со тщанием, Чайник проявлял и другие признаки расстройства: кровотечение из глаз, стоны, хватался за живот.


Его уложили в лазарет под присмотр доктора Клингенберга, который был склонен усыпить Чайника, чтобы избавить его от этих страданий, но возобладало более мудрое решение, и мои казаки продолжали за ним ухаживать, пока он не начал приходить в себя на следующий день, бормоча на языках и временами завывая: «Иейя\! Иейя\!»


На третий день, как раз когда я возвращался во дворец, говорят, Чайник сел в постели и спросил: «Какой сейчас год?» Когда ему ответили, что 1920-й, он рухнул в глубокий обморок. И хотя теперь он вернулся к своим обязанностям, он не тот, что прежде. В нём появился холодный интеллект, которого раньше не было. Раньше он был верным, но ограниченным животным: не думал о завтрашнем дне. Теперь он предугадывает мои приказы с жуткой эффективностью, организует подчинённых ему людей на любой случай, проявляет непогрешимую способность вынюхивать шпионов — более того, он начал меня тревожить, тем более что я обнаружил в нём другие качества. Обычно война опускает хорошего человека до уровня животного, но в моём опыте ещё не бывало, чтобы она поднимала такого, как прапорщик Бурдоковский.


Следовательно, я хотел бы попросить тебя об одолжении, дорогая матушка.


С этим письмом я отправляю копию того буддийского писания, которое так повлияло на разум Чайника. Оно написано на архаичном диалекте баргу-бурятского. Я слышал, что профессор Сарториус из Школы мёртвых языков в Берлине имеет некоторый опыт в материалах такого рода, и я был бы глубоко признателен, если бы ты могла переслать ему документ и заказать перевод за мой счёт\! Это дело, которое я крайне неохотно доверяю кому-либо из моих политических соратников, ибо они постоянно плетут интриги, и я уверен, что многие считают, будто я балуюсь чернейшим колдовством; мне бы не хотелось отдавать им в руки такой зажигательный боеприпас. Умоляю тебя не осквернять свои драгоценные глаза содержимым этого свитка, ибо он проиллюстрирован столь гнусными и непристойными диаграммами, что я был бы готов сжечь его, если бы не тот эффект, который он, кажется, оказывает на читающих его\! Но именно по этой причине мне срочно нужно получить совет учёного мужа, который мог бы сказать мне, кем становятся те, кто читает этот фрагмент. Итак, я вверяю его твоим нежным рукам.


Твой любящий сын,

Генерал барон Унгерн фон Штернберг


8. КЛУБ НОЛЬ


Я ПОПАДАЮ ДОМОЙ ЧЕРЕЗ ПОЛТОРА ЧАСА, СМЕРТЕЛЬНО УСТАВШИЙ, ОБАЛДЕВШИЙ И ВЗБЕШЁННЫЙ. Денёк в офисе, мягко говоря, не задался: сбивающая с толку вводная по российской оккультной деятельности в Западной Европе, старый знакомый, который меня больше не узнаёт, обнаружение, что Меморандум Фуллера пропал, а теперь ещё и откровенно пренебрежительное отношение Панина к моей неосведомлённости. У меня такое чувство, что все кусочки пазла уже у меня в руках, если бы только я мог понять, где они лежат — наверное, затащились под диван невидимым котом, судя по моей удаче.


Уже за восемь, когда я поворачиваю ключ в замке, провожу левой рукой над защитой и вваливаюсь в прихожую. На кухне горит свет, и стоит приятный запах — Мо, кажется, жарит курицу. «Привет\!» — зову я.


«Я наверху\!» — она не звучит раздражённо, что обнадёживает.


Я бросаю куртку и взлетаю по лестнице через две ступеньки. Дверь в ванную открыта, она отмокает в ванне, в неимоверном количестве зелёной пены и в какой-то грязевой маске, так что смахивает на существо из Чёрной лагуны. «Ты получила мою эсэмэску?» — спрашиваю я.


«Да. Кто этот Аддамс, о котором ты писал?»


Я оторопело моргаю: «Что?.. А, чёрт». Качаю головой. «Неважно». Очевидно, она не умеет читать мои мысли, иначе бы там, в пабе, ещё до того, как я сделал первый глоток пива, уже стоял бы кирпич от стрелков из полка художников. «Я всё порчу», — признаю я.


«Ты…? Хм. Спорим, у меня день был скучнее».


«Скучнее — может быть, но бесполезнее — вряд ли».


Она фыркает и пускает в меня горсть пузырей. «Я проторчала большую часть утра и дня, сидя на деревянном табурете и слушая, как выгоревший шестидесятилетний эксперт бормочет в диктофон. Потом пришлось бежать на встречу. После этого я заглянула в офис, но Майка там не было, так что я поехала домой. Купила цыплёнка свободного выгула в Уэйтроуз; он сейчас в духовке. Надеялась, что ты захочешь приготовить что-нибудь на гарнир?»


«Я могу». Я смотрю на ванну. «Ты долго?»


«По крайней мере полчаса. Я поставила курицу до того, как поднялась сюда; загляни к ней через минут пятнадцать».


Я бы предпочёл провести это время здесь, с ней, но я отличаю приказ от просьбы: изображаю приветствие. «Кстати, — говорю я, стараясь, чтобы это звучало непринуждённо, — меня загрузили работой Энглтона по КРОВАВОМУ БАРОНУ, и я немного путаюсь. И мне никто не прислал вводную по другой работе, той самой… ну, ты знаешь. На прошлой неделе».


Она молчит почти минуту. Потом вздыхает. «В шкафу, за тарелками и посудой, в глубине стоит бутылка бордо. Открой её, пусть подышит».


«Ладно. Эм, извини». Я пятясь выхожу из ванной, оставляя её пытаться восстановить тёплый, ароматный пузырь, который я только что проткнул.


Я чищу и варю картошку, потом заталкиваю её в форму для запекания, проверяю курицу, режу морковку, и овощи почти готовы, когда Мо спускается вниз в халате, с полотенцем на голове. «Вкусно пахнет, — замечает она, затем скептически смотрит на мою картошку. — Хм». Она перехватывает инициативу; я достаю тарелки и наливаю два щедрых бокала вина. Уже позже, чем я думал, и я действительно очень голоден.


Еда и вино успокаивают желудок и душу; ни один из нас не является особо искушённым поваром (хотя Мо гораздо более экспериментальна, чем я), но мы можем есть то, что готовим сами, что уже хорошо, и через полчаса мы методично уничтожили половину небольшой жареной курицы и противень запечённых овощей, не говоря уже о большей части бутылки вина. Мо выглядит довольной, пока я заталкиваю тарелки в посудомойку и сортирую отходы. «Ты хотел узнать, что было в четверг», — говорит она, глядя на остатки в своём бокале.


«Я постоянно натыкаюсь на людей, которые ожидают, что я знаю». Я иду искать другую бутылку, чтобы открыть. «Игнорировать это я не могу».


«Насколько ты знаком с Клубом Ноль?»


«Не знаком». Я достаю штопор и принимаюсь за пино нуар.


«О». Пауза. «Извини, но… ты уверен, что не знаешь?»


«Чего не знаю?» — раздражённо спрашиваю я, соскабливая пластиковую крышку с бутылки. «Мы в зоне известных неизвестных или неизвестных неизвестных?»


«Они известны, ещё как». Она качает головой. «Гребаные культисты».


«Куль…» — до меня не сразу доходит. «Это Клуб Ноль?»


Она кивает. «Он самый».


Культисты. Они как тараканы. Мы, люди, невероятно тонко настроены эволюцией на поиск совпадений и причинно-следственных связей. Это очень полезный талант, уходящий корнями в суровые деньки на саванне (когда заметить, что у водопоя есть следы льва, а потом пропал кузен Угг, а сегодня снова следы льва, и никто ещё не пропал — такое могло спасти шкуру). Но как только мы разработали продвинутые средства против львов, вроде каменных топоров и языка, это превратилось в наше тайное проклятие. Потому что, видите ли, когда мы замечаем совпадения, мы предполагаем, что за ними стоит разумный деятель — и вот так мы создаём религии. Природа творит странные вещи, значит, ею управляет сверхъестественное. В тучах сверкает молния: Зевс снова мечет свои перуны. Все мрут от чумы, кроме этих странных типов со своим диковинным богом, которые моются каждый день: должно быть, злое колдовство. И так далее.


Предрасположенность к религии имеет свои преимущества, но это настоящая ахиллесова пята, если твоей цивилизации угрожают безмерно могущественные чужеродные ужасы. У нас есть богатый репертуар приматоморфного поведения, включающий стремление прислуживать большому злому альфа-самцу и склонность полагать, что любой интеллект, более умный или злобный, чем мы, стоит на вершине иерархии. Наконец, у нас полно тёмных религий. Последователи Кали или Миктлансиуатль, или других личин богини смерти. Определённые сектантские осколки миллениалистского христианства, верящие, что Откровение Иоанна Богослова — это чёрная пропаганда, и что Сатана восторжествует. Странные ереси, отпрыски альбигойцев, возводящие свою родословную к тайным ячейкам, поклонявшимся Ариману в подвалах дворцов Персидской империи. Другие группы, менее знакомые: синкретические ереси, порождённые причудливыми столкновениями искателей тайных знаний с последователями тибетских демонических князей. И, конечно, крылатые кальмароподобные боги, хотя мне трудно поверить, что кто-то в наши дни относится к этому серьёзно.


Конкретные их верования не важны. Важно то, что если ячейка или ковен, или приход, или как там они, заполучат в руки настоящий ритуал призыва, то штуки на другом конце оккультного телефона не будут привередливы к тому, как их называют, главное, чтобы сообщение было «время жрать».


Я глубоко вздыхаю. «Что это был за культ на этот раз?»


«Богатые американские экспаты». Она глубоко вздыхает.


«Американские? Но разве Чёрная палата…»


«Они и пальцем не пошевелили». Её голос повышается. «Вместо этого, Мусорка получила неохотный сигнал от ФБР, что кучка чокнутых мормонов из тусовки «каждая сперма священна» планирует устроить большой взрыв на саммите Фонда народонаселения ООН в Гааге на прошлой неделе. В Америке это же не считается терроризмом в этом десятилетии, если они стреляют в докторов или забрасывают коктейлями Молотова клиники планирования семьи, знаешь?»


Я даю ей немного побурлить, пока вытаскиваю пробку из бутылки вина и доливаю остатки первой бутылки в её бокал. «Как это попало к нам?»


«Болтовня и перекрёстные помехи». Она осушает свой бокал и пододвигает его ко мне. «Это не обычные богобоязненные, у них есть послужной список». (История криминальной деятельности, иными словами.) «Мусорка и Пончик оба следят за ними. Они предупредили голландскую AIVD, что хорошо, но потом забыли включить в цепочку нас, что было совсем не хорошо. Что в итоге привлекло наше внимание, так это когда наблюдатели из AIVD, которые следили за сотней килограммов хлората натрия и бикфордовыми шнурами, которые они накопили, заметили каталог церковной утвари и белых козлов. Свободная Церковь Вселенского Царства…»


«Свободная Церковь чего?»


Мо делает большой глоток вина. «Свободная Церковь Вселенского Царства. Официально они премиллениальные диспенсационалисты с парочкой дополнительных извращений, подтип: абсолютно безумные и раздираемые противоречиями; о, чёрт. Согласно их линии партии, Иисус был просто примером для подражания, и у всех нас есть способность спасти себя самих. Кто будет спасён, предопределено от начала времён, их работа — нести воинствующую Церковь каждому на планете огнём и мечом, и, э-э, это быстро усложняется, в бесконечно убывающих эпициклах безумия. Клянусь, доктринальные различия между некоторыми из этих раскольнических церквей фрактальны… В любом случае, ключевой момент, который тебе нужно уяснить: они против контроля рождаемости. Очень против контроля рождаемости, с оттенком ускорения Второго пришествия путём приведения большего числа душ на Землю, чтобы Иисус наконец не смог игнорировать их страдания — Никаких ассоциаций не вызывает? ?»


«Ты хочешь сказать, они фанаты ОПЕРАЦИИ КОШМАР ЗЕЛЁНЫЙ?»


Мо энергично кивает. «Они загипнотизированы. То, во что они верят, не имеет смысла с точки зрения традиционной христианской теологии, не говоря уже о реальной логике. Это потому, что внешняя церковь — лишь прикрытие для кое-чего ещё более странного. Члены, за которыми мы следили, находились под воздействием очень жуткого морока, четвёртого уровня или выше — я не уверена».


Я содрогаюсь. Я знал кое-кого с мороком третьего уровня. Мужчины умирали за возможность переспать с ней, стоило ей только мизинцем пошевелить — часто буквально. Теологический эквивалент… не хочу думать об этом. «Значит, Амстердам…?» — подталкиваю я.


«Четверо из них уже были там. Ещё трое прилетели за неделю до этого; поэтому и началось полноценное наблюдение за инцидентом. AIVD сначала думали, что это подготовка к кампании взрывов клиник абортов. Но потом пастор купил пару белых козлов, и до них дошло, и они перебросили это на Франца и его друзей, которые попросили нас подключиться».


«Козлы…»


«Козлы, жертвенные, призывные, для этой цели. Наблюдатели так увлеклись слежкой за складом взрывчатки, что никто не заметил инструменты для работы по металлу и распятия, или тот факт, что они арендовали лишённую сана лютеранскую часовню тремя месяцами ранее и пригласили своего епископа с летучим визитом. Только во вторник они сложили два и два и поняли, что на самом деле происходит. Вот тогда они и вызвали меня».


Она выглядит мрачной и одинокой, сжимая бокал с вином, будто это единственный источник тепла в мире.


«Бомба была отвлекающим манёвром. Оказывается, работали две ячейки, одна из которых — внешняя церковь — не знала, что их подставили как прикрытие. Другая ячейка, те, у кого был козёл и призывная решётка в склепе часовни, они были реальными оперативниками, посвящёнными в истинную веру. Они были готовы открыть врата к… к…» — Она сглатывает. Я сажусь рядом с ней и беру её свободную руку в свою. «Я ненавижу эти твари», — жалобно говорит она.


«Там были не только козлы, да?» — осторожно спрашиваю я. «Козлы были подготовкой к чему-то другому».


«Часовня была прямо рядом с детским садом», — говорит она и замолкает.


Мерзость — это всё, что я могу сказать на это, так что я держу рот на замке и легонько сжимаю её руку, пока она не почувствует себя готовой продолжать.


«Мы подключили группу специалистов по нечеловеческим угрозам и полицейскую антитеррористическую группу, которые готовились оцепить район. Проблема в том, что было после обеда, и район был оживлён; последнее, что хочется делать, — это проводить антитеррористическую операцию рядом с детским садом, когда родители приходят забирать детей. Это зона, богатая целями, и это привлекает журналистов, как мух на выгребную яму. Так что мы собирались отложить до вечера. Но потом мониторы в командно-штабной машине потеряли звук с жучков, и я начала улавливать вероятностные возмущения в районе часовни, и откладывать стало слишком рискованно. Солдаты пошли внутрь, и я последовала за ними. Это было неприятно».


«Что они…?»


«Они построили призывную решётку на алтаре. И они установили большую окружность с геодезической линией, направленной прямо на… на детский сад через дорогу». Она снова сухо сглатывает. «Они начали с козлов как с разминки. Но там была бездомная женщина, и они использовали её как, как…» — Мо давится, потом вытирает губы. «Кишки. Верёвки и мотки, и клубки… большую окружность из человеческих кишок, всё ещё соединённых с жертвой». Ей не просто тяжело глотать: она пытается не вырвать.


«Прекрати». Я пытаюсь отпустить её руку. «Тебе не нужно продолжать».


«Мне нужно». Она сжимает кулак вокруг моих пальцев и смотрит на меня. «Они распяли её, знаешь? Микрофоны записали их молитвы ранее: Я есмь путь и истина и жизнь; никто не приходит к Отцу, как только через Меня — они понимали это буквально. Не знаю, почему мы не слышали криков, думаю, они, может быть, сначала дали ей успокоительное. Я надеюсь, они… они сделали это». Это слабая надежда; боль сама по себе является источником силы. Но я не напоминаю ей об этом. Её трясёт сейчас: «Врата были открыты, Боб. Мне пришлось пройти через них».


Моя Жанна д'Арк. Я спас Мо однажды, много лет назад; ирония, настоящий смех, в том, что она оказалась сильнее и выносливее меня. Нырнул бы ты в дымящиеся кишечные врата в дыру, пожирающую душу, вооружённый только скрипкой, вырезанной из костей кричащих жертв? Она нырнула. И она держалась потом, хранила невозмутимость, пока я содрогался и нервничал из-за, по сути, производственной травмы. Иногда полезно расставлять свои проблемы по шкале, но прямо сейчас я бы предпочёл этого не делать, потому что я провожу сравнение прямо сейчас и понимаю, что я настолько мелок, что мне стыдно.


«Твари в телах культистов уже сожрали лицо той светловолосой учительницы и большую часть её левой ноги, — серьёзно говорит мне Мо, — но мальчик-сомалиец всё ещё кричал, так что мне пришлось идти за ним».


Я чувствую, как к горлу подступает тошнота: «Слишком много». Я плескаю вино в свой пустой бокал и делаю слишком поспешный глоток. «Господи, Мо…»


Господь, очевидно, был не тем словом; она встаёт и кое-как добирается до двери, направляясь в ванную, прежде чем сгибается пополам и извергает пропитанные вином остатки ужина на пол.


Я добираюсь до раковины, достаю пластиковый таз и чистящие средства, затем приношу ей стакан воды из-под крана. «Прополощи и выплюнь», — говорю я, держа таз у её рта.


«Гребаные боги, Боб…»


«В постель. Сейчас же».


«Мы убили тех тварей, но, но маленькая девочка с косичками, я смогла вынести её голову, но было уже слишком поздно…»


Она плачет теперь, и всё выходит наружу, все уродливые детали потоком, как разверзшаяся штормовая канализация, извергающая десятилетия боли и кровавого дерьма и мочи, и я несу её наверх как могу и закутываю под одеяло. И она всё ещё плачет, хотя судорожные рыдания становятся реже. «Спи и помни, — говорю я, касаясь её лба. — Помни, всё кончено». Я снимаю с шеи свой амулет и вешаю ей на шею. «Команда: лёгкая амнезия второго уровня, восемь часов БДГ-сна, мастер-код, завершить». Затем снова касаюсь её лба. «Всё кончено, Мо, теперь ты можешь отпустить это».


Когда я спускаюсь убирать, я слышу, как она начинает храпеть.


* * *

УБОРКА РВОТЫ И ОТПРАВКА ОСТАТКОВ УЖИНА В МУСОРКУ И ПОСУДОМОЙКУ ЗАНИМАЕТ МЕНЯ МИНУТ ДЕСЯТЬ, но, к сожалению, недостаточно, чтобы избежать прокручивания в мысленном взоре всего, что сказала Мо. Я не могу с собой поделать. Я сам проходил через подобное дерьмо. Бывали ситуации, когда ты просто продолжаешь идти, продолжаешь продираться, потому что если остановишься, то уже не начнёшь снова: но, несмотря на это, эта история была особенно ужасающей.


Думаю, дело в участии гражданских; я более или менее способен позаботиться о себе, и Мо тоже, но начальная школа… Не хочу об этом думать, но не могу остановиться, потому что именно туда мы все идём, когда стены реальности рухнут и мёртвые боги зашевелятся в своих склепах. Это ввело меня в теологическое расположение духа, и я ненавижу это.


Позвольте мне попытаться объяснить…


Я обычно стараюсь избегать похорон: они меня злят. Я знаю, цель похорон — обеспечить утешение и чувство завершённости для скорбящих; и я в принципе согласен, что это в целом хорошо. Но стандартный пакет обычно идёт со священником, и когда они начинают нести чушь о том, как дядя Фред (умерший в шестьдесят два года от ужасной опухоли мозга) покоится в любящих объятиях Иисуса, эффект на меня оказывается не тот, чтобы заставить меня любить моего создателя: мне хочется бить его по лицу снова и снова.


Я дитя Просвещения; меня воспитали в мысли, что моральные и этические стандарты универсальны и в равной степени применимы ко всем. И эти ценности нелегко совместить с той разновидностью религии, которая предполагает Творца. По моему мнению, всемогущее существо, которое создаёт вселенную, где мыслящие существа размножаются, стареют и умирают (обычно в агонии, в одиночестве и страхе) — это космический садист. Следовательно, я гораздо предпочёл бы отбросить теологию и религиозные верования как суеверный мусор. Моё представление об утешительной системе верований — это стандартный английский атеизм… вот только я знаю слишком много.


Видите ли, мы действительно развились более или менее случайно. И наш маленький уголок вселенной существует 13,73 миллиарда лет, а не 5000 лет. И в проблеме боли нет никакого всемогущего, всеведущего невидимого папочки. Пока всё хорошо: я живу свободно в равнодушном космосе, а не заперт в часовом механизме, построенном космическим садистом.


К несчастью, правда на этом не заканчивается. Твари, которых мы иногда называем Древними богами, — это чуждые интеллекты, развившиеся на своих собственных условиях, невообразимо далеко и давно, в зонах пространства-времени, обычно не связанных с нашими, где правила другие. Но это не значит, что они не могут дотянуться до нас и коснуться. Как говорил тот человек: любая достаточно развитая технология неотличима от магии. Любой достаточно развитый чужой интеллект неотличим от Бога — подтип злого монотеистического садиста. И Древние… не дружелюбны.


(Видите? Я же говорил, что лучше бы я оставался атеистом\!)


Я нажимаю кнопку на посудомойке, выпрямляюсь и смотрю на кухонные часы. Скоро половина одиннадцатого, но я совершенно не сплю и полон мрачной экзистенциальной ярости. Не хочу идти в постель; могу потревожить Мо, а ей сейчас действительно нужно выспаться. Так что я на цыпочках поднимаюсь проведать её, посещаю ванную, затем снова спускаюсь вниз. Но это оставляет меня перед выбором: сидеть на кухне, пропахшей хлоркой, или в гостиной, пропахшей кислым страхом. Я не могу вынести бессмысленности телевизора или утешения книги. Я чувствую беспокойство. Так что я цепляю на пояс кобуру, натягиваю куртку и выхожу прогуляться.


Может, лето, но уже темно, и горят фонари. Я иду по лиственному тротуару между аккуратно подстриженными живыми изгородями и спящими машинами, припаркованными бампер к бамперу. Покрытые лишайником стены и потрёпанные мусорные баки окрашены застоявшимся оранжевым светом, отражённым от облаков. Вдалеке урчит traffic, пульсирует грузом неспящего города. Там и сям видны освещённые изнутри окна, где играют теневые кукольные представления телевизионных галлюцинаций. Я сворачиваю за угол, спускаюсь под старый железнодорожный мост, затем налево мимо закрытой гаража на задворках улицы. Коты крадутся в безлунных сумерках с нервной скрытностью; запах ночной пыльцы смешивается с горьким привкусом дизельных частиц в горле. Я иду сквозь ночь, завёрнутый в свою злость, и по пути думаю:


Энглтон пропал. Почему? И куда? У него нет нигде дома, по данным Отдела кадров; нет жизни. Что ж, это не сюрприз. Хватка Энглтона за обычную человечность всегда казалась мне слабой — идея, что есть четырёхсотлетний каменный коттедж в какой-то деревне и миссис Энглтон, хлопочущая, развешивая бельё на верёвке в заднем саду, просто не работает для меня. Он выходит за рамки обычного монашества человека, женатого на своей работе; он никогда не берёт отпуск, он всегда в офисе, и потом, та фотография. (Может, он унаследовал её от Дориана Грея?) Итак, пусть это будет Зацепка №1, что что-то не так. Энглтон никогда ничего не делает случайно, так что либо что-то гнило в датском королевстве, либо он пустился в авантюру, о которой не счёл нужным никому рассказать.


Я поворачиваю направо, перехожу главную дорогу — тихую в это время ночи — затем вдоль и налево по переулку, который вьётся между рядами высоких заборов задних садов. Трава растёт под трухлявыми, посеребрёнными деревянными оградами и вокруг мусорных баков; здесь бетонный двор, где кто-то припарковал разваливающийся фургон, его окна заиндевели в городских сумерках.


Меморандум Фуллера пропал. Что бы в нём ни было, это до сих пор горячая картошка спустя семьдесят с лишним лет. Энглтон интересовался им, и КРОВАВЫМ БАРОНОМ, и этой новой историей о том, что ОПЕРАЦИЯ КОШМАР ЗЕЛЁНЫЙ наступит скорее, чем предполагалось.


Пункт: Почему русские рыщут вокруг? И что Панин имел в виду, говоря о поисках Чайника? Он ведь не может говорить о психованном денщике Унгерн-Штернберга, верно? Я кое-что проверил. Чайник был убит собственными взбунтовавшимися войсками Унгерн-Штернберга в 1921-м, прямо перед тем, как они выдали барона комиссарам Троцкого. По крайней мере, мятежники сказали, что застрелили его. Если бы он сбежал в сибирский лес один, могли бы они состряпать какую-то липу…?


Я поворачиваю направо, на узкую тропинку. Она ведёт к тихой велосипедной дорожке, ограждённой буками и каштанами, растущими на крутых насыпях с обеих сторон и изредка освещаемой отдельными фонарями. Когда-то, десятилетия назад, здесь была железная дорога, одна из многих пригородных линий, закрытых во время сокращений Бичинга — но это была не пригородная линия. (Я наткнулся на неё вскоре после того, как мы переехали в этот район, и она привлекла моё внимание настолько, что я провёл небольшое расследование.)


Некрополь-сервис ходил от вокзала Ватерлоо до огромного кладбища Бруквуд в Суррее; билеты продавались двух классов — в один конец и обратно. Это один из его притоков, тихий ручей, впадающий в великую реку мёртвых. Сегодня велосипедисты используют его, чтобы объезжать оживлённые главные дороги по пути в центр. Однако он необъяснимо непопулярен у послерабочих спортсменов, и левая полоса принадлежит мне одному, пока я иду, всё ещё пережёвывая то, что знаю и чего не знаю.


Клуб Ноль и Мо. Кто послал дядю Фестера? Я вижу три варианта: Панин и его друзья, культисты, которых она была послана нейтрализовать, или какая-то третья сторона. Рассуждая сверху: Панин — профессионал, и можно ожидать, что он обычно играет по правилам. Посылать зомби на порог офицера на службе иностранного государства дома просто не принято; это не по-деловому, и кроме того, как только начинаешь посылать убийц, чтобы убрать оппонента, нет гарантии, что их убийцы не окажутся лучше твоих. Причина, по которой великие державы обычно не ввязываются в убийственные войны, в том, что это уравнивает шансы. С другой стороны, культисты, подобные преступникам из Клуба Ноль, гораздо более склонны к таким вещам. Убийство и терроризм — сиамские близнецы: инструменты для аутсайдеров и групп давления. Так что мои деньги на то, что дядя Фестер был эмиссаром от культистов, которых AIVD вызвали Мо нейтрализовать… если только не замешана третья фракция, перспектива, которую я нахожу слишком пугающей, чтобы обдумывать.


Велосипедная дорожка сужается и уходит глубже в свою выемку. Фонари здесь реже, и многие не горят. Слыша шуршащий, семенящий звук позади, я оглядываюсь, и что-то мелькает в кустах между огнями — похожее на собаку, с большим пушистым хвостом. Городская лиса? Может быть: я не разглядел морду или уши. Городские лисы — не проблема (если ты не кот), а вот одичавшие собаки — дело другое. Я продолжаю идти в сумерках. Лондон тёплый и влажный летом, но здесь, внизу, почти промозгло-холодно, и есть слабый запах чего-то вроде канализации, сладковатый и слегка гнилостный. Я перехожу на медленный бег трусцой, пытаясь обогнать вонь.


У меня нарастает тревожное чувство, что я упустил нечто критически важное. Я пёр вперёд, в упряжке и под стрессом, полагая, что кризисы, с которыми я пытаюсь справиться, независимы. Но что, если это не так? — спрашиваю я себя. Что, если исчезновение Энглтона связано с поисками Паниным Чайника, что, если Меморандум Фуллера хранит объяснение, что, если культисты знают, что мы ближе к порогу Конца Времён, чем мы думаем, и пытаются нарушить равновесие или, возможно, украсть…


Треск сухих веток под деревьями позади меня. Нечеловеческое, задыхающееся дыхание сопровождает топот четвероногой погони. Оранжевое натриевое сияние утекает прочь, уступая место иной темноте. Деревья нависают, цепляясь друг за друга иссохшими руками, костлявыми, как жертвы концлагерей. Тонкий туман на уровне ног скрывает асфальтовую дорожку, и мой желудок сжимается. Я бегу не по пригородному Лондону; я бегу по призрачному полотну Некрополитен-линии, и адские гончие на моём хвосте, а я оставил свой защитный амулет Мо и я гребаный идиот. Дерьмо, дерьмо, дерьмо.


Что бы ни было той тварью позади меня, она всего в нескольких секундах. Моё сердце уже неприятно колотится от бега трусцой через час после ужина — охренеть как глупо — но, хотя я на девяносто процентов уверен, что за мной следит нечто, сравнимое с вышеупомянутой адской гончей, и мне следовало бы просто застрелить его и задавать вопросы позже, у меня есть ещё более гадкое чувство, что оно следит за мной для кого-то или, того хуже, подгоняет меня.


При мне: пистолет, Рука Славы и «Айфон». Так что, конечно, я достаю телефон, открываю флип-чехол, смахиваю блокировку и разворачиваюсь, поднимая камеру и нажимая на иконку скалящегося черепа.


В моём безумии есть метод, и мой преследователь не безмозглый — я вижу мелькнувшие летящие бёдра и пушистый хвост, когда он прыгает с дорожки в деревья с испуганным «тяв\!»


Экран вспыхивает красной, оскаленной пастью, пялящейся на меня, и мои волосы встают дыбом, когда телефон и мои кончики пальцев охватывает бледно-голубое пламя. Бледный огонь, как его называли. Я быстро возвращаюсь на главный экран и тыкаю другое приложение: диагностику. Увидев, что оно показывает, я тихо ругаюсь и открываю ещё одно, которое выводит на экран вращающийся каркас пятимерного тессеракта, отчаянно пытаясь создать вокруг меня защиту. Собако-тварь прячется, и полосы тумана отступают от моих ног, так что я засовываю телефон в карман — он всё ещё работает — и выхватываю пистолет. Затем поворачиваюсь обратно к тому пути, которым шёл.


Эмулятор, работающий на телефоне, — жалкая замена настоящей защите, и он продержит её ровно столько, сколько батарея сможет питать его крошечный электронный мозг на полную мощность, но вооружённый и защищённый — это первый шаг к выживанию, и теперь я вижу опасность, в которой нахожусь, с ледяной ясностью. Второе приложение, на которое я смотрел, было тауметром, и мне следовало следить за ним с самого начала, когда я шёл, — оно зашкаливает. И всё потому, что я иду по Некрополитен-линии. Если вы хотите создать линию ley, какой источник силы может быть лучше, чем накопленное горе и печаль миллионов скорбящих, не говоря уже о разлагающихся жизнях трупов, которые по ней путешествовали? Я должен был предвидеть это — но я обычно пользуюсь этой велодорожкой как коротким путём к станции метро и обратно, при свете дня.


Я почти уверен, что за мной следят культисты. Когда я уходил из дома, я был просто зол, но теперь я реально взбешён. Это те ублюдки, которые убили кучу детсадовцев и их учителей, подвергли Мо ужасам — и теперь они охотятся на меня. Вопрос только в том, преследуют они меня или подгоняют?


Я продолжаю идти, замедляя бег до быстрого шага, всматриваясь вперёд. Я держу пистолет наготове двумя руками, у груди, полагаясь на чары невидимости, чтобы казалось, будто я просто держу правую руку левой. Туман на уровне земли клубится и сворачивается вокруг пары полупрозрачных параллельных рельсов цвета старых костей, лежащих на постели из эфемерных шпал. Деревья извиваются и сплетаются надо мной, хватаясь друг за друга, умоляя и моля. Вдали я слышу странные звуки — призраки рыданий, глубокие голоса, интонирующие что-то, слов, которые я не могу разобрать.


Я уверен, что всё это очень жутко, но когда реальность начинает подражать второсортной компьютерной игре, ты понимаешь, что плохие парни переборщили с пудингом. Какой-то мудак накладывает на меня морок, надеясь напугать. Это такая тактика, которая, возможно, сработала бы, будь я чуть менее циничен или будь у них достаточно воображения, чтобы сделать это, ну знаете, ужасающим, или что-то в этом роде. К счастью для меня, они, кажется, не улавливают разницы между фильмом Сэма Рэйми и стоянием у больничной койки отца, пытаясь набраться смелости выключить аппарат ИВЛ. Так что тот факт, что они посылают мне улюлюканье и туман, обнадёживает извращённым образом.


(Я, правда, начинаю сомневаться в версии с культистами. Вероятность наткнуться на две разные ячейки этих ублюдков в один месяц исчезающе мала; и если эта ерунда — послание от той же группы, что пыталась перекроить ландшафт центра Амстердама на прошлой неделе, они определённо прислали команду Б.)


Я снова ускоряю шаг, и как раз тогда слышу скребущий звук с насыпи слева, и каждый волосок на моей шее встаёт дыбом одновременно.


Я разворачиваюсь, вытягивая руки перед лицом и просовывая указательный палец в спусковую скобу, когда эта тварь с грохотом и шумом съезжает по склону выемки в безумном броске ко мне, рычание ненависти и голода звучит органной нотой глубоко в её груди, и у меня есть время подумать: Ненавижу гребанных собак, как раз когда она прыгает на меня.


Я нажимаю на спуск дважды, целясь ниже того места, куда смотрю — я не могу отвести взгляд; я вижу вспышку оскаленных клыков и исступлённого языка, безглазую и жуткую, выше любой собаки, которую я мог вообразить — и раздаётся звук, похожий на шлепок ладони по куску сырого мяса, когда пистолет беззвучно отдаётся в руку. Я прыгаю в сторону, когда она врезается в шпалы там, где я только что стоял, воя от боли и щёлкая своими огромными челюстями по собственному плечу.


Это не собака. Собаки не бывают чёрными, как дыра в пространстве, и их мускулатура и сочленения подчиняются нормам млекопитающих — эта тварь выгибается неправильно, кусая и дёргаясь, и у меня возникает смутный отголосок памяти, который говорит, что я должен очень бояться прямо сейчас. Но мне не страшно. Я начал с того, что был зол, и теперь я просто взбешён до крайности. Поэтому я подхожу к бьющемуся телу, опускаю прицел к затылку и кричу: «Покажись немедленно, или собачка получит\!»


Слышен низкий смешок. «Отдай нам Чайник, и мы оставим тебе жизнь, смертный».


Смертный? Да, это точно команда Б, наверное, в мантиях с перевёрнутыми распятиями или что-то в этом роде. Они — оккультный эквивалент террористов-смертников, которые выкладывают свои исповедальные видео на YouTube за две недели до того, как узнают на собственном горьком опыте, что попытка взорвать себя лепёшками не даст ничего, кроме повода для полиции похлопать себя по плечу и заверить публику, что всё под контролем. «Выйди, чтобы я тебя видел», — требую я.


Псарь на земле скулит в агонии. Это действует мне на нервы, пробивая баррикаду моей решимости — затем я замечаю краем глаза, что плечо, из которого я вышиб кусок размером с кулак, шевелится и пенится, тёмные трубочки втягиваются внутрь с рваных, разлохмаченных краёв. Дерьмо. Если это то, что я думаю, то, призвав её, команда Б откусила больше, чем может прожевать — и я тоже. «У тебя пять секунд, — добавляю я. — Она не умрёт, но будет реально зла. И я думаю, пятьдесят на пятьдесят — обвинит она меня или тебя».


«Неужели ты действительно веришь, что можешь безнаказанно стрелять в одну из Гончих, смертный?»


Я засёк местоположение Пустозвона. Твой типичный идиот из команды Б — либо религиозный фанатик, выросший на проповедях, изрыгающих бред на английском семнадцатого века, либо подражатель, пересмотревший слишком много хорроров. Я ставлю на второе. Делаю шаг назад — случайный контакт с этим конкретным видом собачки примерно так же безопасен, как лизнуть третий рельс в метро — затем быстро сую левую руку в карман и бормочу слово команды, чтобы зажечь Руку Славы, вытаскивая её из кармана.


Конечно, Рука загорается мгновенно, но её мизинец застревает в подкладке кармана и вырывается с мерзкой вспышкой — запах палёного льна, ещё одно, что можно поставить в вину этому злорадному засранцу. Я делаю длинный шаг в сторону, затем ещё один, держа сморщенную кисть на вытянутой руке в сторону. Глок оттягивает руку, немея, — ничего похожего на Браунинг, но я не смогу держать это вечно.


Второй голос верещит позади бьющейся Гончей, примерно там, где я стоял пять секунд назад: «Эй, он куда делся?»


(Звучит… туповато. Назовём его Прихвостень №1.)


«Блядь\!» — Это Пустозвон. Звучит взбешённо. «Мы его упустим\! Всевышний будет недоволен\!»


«Я вижу путь». Третий голос, женский, холодный и сдержанный. Может, она игрок из команды А, приставленный присматривать за клоунами. (Пусть будет Прихвостень №2, пока не докажет обратное.) «Ты иди…»


Ни один план не переживает встречи с врагом — особенно когда враг невидим, в пределах слышимости и делает заметки — но ещё более важно то, что ни один культист не переживёт физического контакта с одной из Гончих. Пёс гибели бьёт лапой по земле, и его спина выгибается, когда с ним случается тот припадок, которого я ждал с тех пор, как всадил в него развеивающий патрон. Что является невезением для Прихвостня №1, который оказался на пути одной жестокой, с когтями лапы. Он издаёт короткий булькающий крик, но мёртв ещё до того, как звук достигает меня: это просто воздух, выходящий из лёгких трупа и проходящий через гортань на выходе. Каждая мышца его тела сокращается одновременно со странным хрустом, когда суставы вылетают, а связки рвутся, в спазматическом брейк-дансе, заканчивающемся кучей рядом с Гончей.


Я не жду, что они сделают дальше — я карабкаюсь по сухой земляной насыпи, двигаясь по диагонали между стволами деревьев.


«Мы его упустим\!» — зовёт Прихвостень №2 высоким, звенящим голосом. «Запасной план\!» Ладно, она повышена до Хозяйки. Я на мгновение думаю, что она приказывает Пустозвону отступить, но затем слышу второй по-настоящему леденящий душу звук этого вечера — безошибочный лязг передёргивания затвора помпового дробовика.


Я бросаюсь плашмя на склон насыпи и перекатываюсь на спину, всё ещё сжимая Руку Славы и пистолет, когда две фигуры в балахонах на дорожке поднимают оружие и поливают огнём мимо друг друга, прочёсывая велодорожку сверху вниз. Они поднимают гулкий рёв, от которого закладывает зубы в голове: они не целятся, они просто распыляют облака картечи на уровне пояса. Я примерно в двух метрах выше по насыпи и в двадцати метрах от них. Задержав дыхание, смотрю на Руку Славы в левой руке. Пальцы горят ровно — у меня есть, может быть, три-четыре минуты невидимости. Шансы два к одному, дробовики против пистолета с глушителем, с двадцати метров? Не очень. Я мог бы, наверное, взять их — наверное, но мне пришлось бы бросить Руку Славы, и если бы я не уложил обоих первыми двумя выстрелами, я бы дал выжившему вспышку от среза, чтобы целиться. С дробовиком, давайте не забывать.


Гребаные культисты из команды Б. Если бы это была команда А, они призвали бы что-то экзотическое и смертоносное, чтобы натравить на меня — что-то, что у меня был бы шанс изгнать. Но команда Б стояла в конце очереди в тот день, когда Всевышний раздавал смертельные заклинания, так что они просто палят из дробовиков.


Десять выстрелов спустя — ощущение, будто мне десять раз подряд захлопывали дверью по голове — они опускают оружие. «Он свалил», — говорит Пустозвон.


«Ясно. Уходим». Голос Хозяйки настолько ледяной, что его можно сдавать в аренду как кондиционер. «Филип мёртв. Всевышнему это не понравится. Предоставь говорить мне, если дорожишь жизнью».


«Но не можем ли мы…» — ноет Пустозвон.


Я не слышу, что он говорит дальше, потому что Хозяйка произносит что-то голосом, который странно искажается, когда она говорит: и затем дыра в воздухе открывается и закрывается, и их там больше нет. Гончей тоже нет. Она исчезла, забрав труп Прихвостня №1 обратно туда, откуда приходят Гончие. Морок тоже исчез: внизу велодорожка снова нормальная — просто ещё один деревенский пригородный переулок, освещённый светом уличных фонарей, отражённым от ночных облаков надо мной.


Я неконтролируемо вздрагиваю с минуту. Затем осторожно гашу пальцы Руки Славы, убираю пистолет в кобуру, спускаюсь обратно на тропинку и отряхиваюсь.


Они охотились не за Мо: они охотились за мной. Они знали, где меня найти, и хотели знать о Чайнике. Один раз — случайность, но два раза — вражеская деятельность, а значит, пора работать.


9. НОЧНАЯ СМЕНА


ИДТИ В ОФИС ПЕШКОМ — НЕ ТО, ЧТОБЫ Я ЧАСТО ПРАКТИКОВАЛ, потому что это занимает около трёх часов, но мне не нравится идея, что сеть «СКОРПИОНИЙ ВЗОР» сможет меня отследить. Поэтому я иду по велодорожке ещё полкилометра, снова зажигаю Руку Славы и бегом возвращаюсь почти туда, откуда пришёл, затем выхожу на боковую улицу. Делаю два поворота, перелезаю через забор в чей-то задний двор, прежде чем гашу Руку, затем выхожу как ни в чём не бывало, расправив плечи и подняв подбородок.


Автобусная поездка в нерелевантном направлении уносит меня ещё на десять минут дальше от офиса — затем снова в переулок, и пора снова зажигать Руку для быстрого километра. Наконец я её тушу и ловлю другой автобус, который останавливается достаточно близко к Новой Пристройке, чтобы я мог дойти от остановки.


Я чеканным шагом подхожу к затемнённому служебному входу универмага C&A, набираю свой код и прикладываю пропуск. Дверь щёлкает, и я вхожу. Внутри полная темнота, и в мраке я слышу беспокойное шарканье кого-то из ночной смены. Я поспешно вытаскиваю удостоверение, чтобы меня не сожрал мрак: спорить с ночными сторожами совершенно бесполезно, если только у тебя нет бензопилы или бейсбольной биты.


«Бр-р-р-р…»


«Дай мне фонарь», — рявкаю я. Удостоверение — штука хорошая, оно испускает слабое, перламутровое свечение, но если выкрутить яркость на максимум, у заклинания подсветки будут неприятные побочные эффекты. (Почему в кино всё выглядит так, будто волшебникам легко зажечь свет? Тусклое свечение и бледный огонь — это пожалуйста, но есть причина, по которой мы тут пользуемся люминесцентными лампами.)


«—ает?» — жалобно спрашивает он.


Вспыхивает фонарик, и я вижу сморщенное лицо его владельца. «Давай сюда». Я забираю фонарик, стараясь держать удостоверение между мной и швейцаром. Кажется, это Фред из Бухгалтерии, но, если так, он в последнее время не в лучшей форме; он умер несколько лет назад, и не все здесь получают роскошное обслуживание по методу Джереми Бентама. В основном Отдел кадров просто договаривается, чтобы кто-то из нас засунул их в призывную решётку и подселил одного из пожирателей в ночи (слабые, минимально разумные эффлоресценции чужеродной воли, которые могут анимировать труп и управлять им ровно настолько, чтобы толкать швабру или пугать незваных ночных посетителей до усрачки). Я слышал, это экономит на похоронах. «Стой здесь и забудь, что я проходил. Приказ».


Я поднимаюсь по лестнице, оставляя остаточный человеческий ресурс пожирать любых неосмотрительных культистов из команды Б, которые были настолько глупы, чтобы проследить за мной. Уже за полночь, они совершают регулярные обходы, так что я держу удостоверение наготове и молюсь, чтобы батарейка в этом куске пластика продержалась до моего кабинета. Я храню там нормальный фонарь, «Мэглайт», который будет работать как надо, когда придёт время посетить логово Энглтона и перетрясти те файлы сверху донизу. К счастью, кусок пластика выдерживает, я впускаю себя, щёлкаю светом, закрываю дверь и с облегчённым вздохом падаю за свой стол.


«Долго же ты добирался, парень».


За время, которое требуется мне, чтобы отклеиться от потолка и вернуть пистолет в кобуру, Энглтон усаживается в моё кресло для посетителей, складывая свои нескладные конечности вокруг себя, как долговязый чёрный паук. Скелетообразная, безрадостная усмешка говорит мне, что я влип, ещё до того, как я открываю рот.


«Я ждал здесь три ночи подряд. Что тебя задержало?»


Я закрываю рот. Затем открываю и снова закрываю пару раз, для практики. Наконец, когда я доверяю себе заговорить, я произношу одно слово: «Культисты».


«Три дня, парень. Полагаю, ты что-то узнал?»


«Минуту». Моя паранойя растёт. Я достаю телефон и смотрю на него через камеру. ПРОЗОРЛИВЕЦ говорит мне, что передо мной действительно мой начальник, который выглядит всё более раздражённым. Я прячу блестяшку. «Ладно. Сначала: Меморандум Фуллера пропал, русские взбудоражены, культистыбьются в истерике, и все хотят знать о Чайнике. О, и кто-то в Исследовательском отделе говорит, что ОПЕРАЦИЯ КОШМАР ЗЕЛЁНЫЙ не заставит себя ждать пару лет, а наступит через несколько недель или месяцев в лучшем случае. Что я упускаю?»


Энглтон холодно смотрит на меня. «Ты упускаешь шпиона, парень».


«Ш…» — я чуть не проглатываю язык. «Шпиона?»


«Да: Хелен Лэнгхорн. Семьдесят четыре года, вдова флайт-лейтенанта Адриана Лэнгхорна, давний житель Косфорда, работающая волонтёром в музее неполный день. Познакомилась с мужем, когда служила в Женских вспомогательных ВВС в 1963-м. Весьма интересная профессия для неё, учитывая, что она также была капитаном Российской армии и нелегалом ГРУ, внедрённым в Великобританию в 1959-м, когда ей едва перевалило за двадцать».


Я издаю нечленораздельный булькающий звук. «Но она… ангар… она не была… она не могла…»


Энглтон ждёт, пока я выдохнусь. «Многоугловые — не единственные враги, с которыми когда-либо сталкивалась эта страна, парень. Некоторые из нас помнят». (Ему-то хорошо говорить — мне было около десяти, когда холодная война закончилась\!)


«Основное задание Хелен Лэнгхорн не закончилось просто потому, что Советский Союз распался. Внешне её полезность снижалась много лет, после того как её муж не добился повышения, лишив её доступа к людям и базам; когда ей стукнуло шестьдесят без каких-либо долгосрочных перспектив, её списали. Это один из рисков, связанных с долгосрочными нелегалами — вся их жизнь может быть маргинализирована одной-двумя неудачными и непредсказуемыми ошибками. Вероятно, в Британии есть ещё пятьдесят таких, как она — отставные банковские менеджеры и жёны неудавшихся политиков, подстригающие свои живые изгороди и грезящие о революции, которая их подвела. Или, возможно, они принимают это с радостью, счастливые больше не быть пешками на шахматной доске. Но в любом случае, карьера Хелен, похоже, пережила краткое второе цветение в последние несколько лет».


«Но она…» — я беззвучно хлопаю челюстью, — «…она была почти в маразме\!»


«Была ли?» — Энглтон поднимает скептическую бровь. «Она сидела за стойкой регистрации в музейной галерее, едва ли в двухстах метрах от Ангара 12B, где планер 004 разбирают на запчасти, чтобы поддерживать лётную годность остальных трёх белых слонов. Ты можешь считать это не более чем совпадением, но я так не думаю».


«Вы так и не сказали мне, что это за чушь с белыми слонами…»


«Я ожидал, что ты выяснишь сам, парень». Затем Энглтон делает то, чего я абсолютно никогда не ожидал увидеть: он устало вздыхает.


«Шеф?»


Энглтон откидывается на спинку стула. «Расскажи мне о Шевалине», — просит он.


«Шевалин?» — хмурюсь я. «Разве это не какая-то программа ядерных ракет шестидесятых или семидесятых, что-то в этом роде?»


«Шевалин». Пауза. «В 1960-х, когда Гарольд Вильсон договорился с Ричардом Никсоном о покупке ракет «Поларис» для Королевского флота, молчаливо предполагалось, что британское ядерное сдерживание должно быть просто достаточным, чтобы долбить Москву, пока щебёнка не запляшет. В течение 1970-х Советский Союз начал строить вокруг Москвы систему противоракетной обороны. Примитивную по современным меркам: ракеты-перехватчики с ядерными боеголовками — но это сделало бы британские «Поларисы» устаревшими. Поэтому в течение 1970-х сменявшие друг друга правительства консерваторов и лейбористов провели программу модернизации боеголовок, заменив исходные разделяющиеся боеголовки MRV на куда более сложные боевые блоки MIRV, оснащённые ложными целями и способные поражать две цели вместо одной. Проект назывался «Шевалин»; он стоил миллиард фунтов в те времена — когда миллиард был настоящими деньгами — и кабинету министров даже не сказали».


«Миллиард фунтов? Без надзора?» — я быстро моргаю. Нас подвергают внезапным проверкам канцелярских принадлежностей, вплоть до скрепок.


«Да». Энглтон улыбается могильно. «Мы помогали обеспечивать секретность, так что им было относительно легко потратить лишние двести миллионов фунтов в 1977-м, чтобы сохранить производственные линии «Конкорда» в Филтоне и Бристоле открытыми ещё на время, достаточное для выпуска четырёх дополнительных фюзеляжей для Королевских ВВС», — безмятежно говорит Энглтон. «Водопроводчики проследили, чтобы потом никто ничего не вспомнил».


«666-я эскадрилья Королевских ВВС летала на Конкордах?»


«Летала, — поправляет меня Энглтон. — Дальняя разведывательная оккультная модель, не та ядерная версия, которую изначально запрашивали ВВС в 1968-м. Возможно, ты не знаешь, но прототип 002 был построен с узлами крепления для бомбоотсека, прежде чем проект забросили; Командование бомбардировочной авиации хотело заменить парк «V-сил» флотом сверхзвуковых бомбардировщиков, способных нести ядерные ракеты «Блю Стил» до Москвы, но флот выиграл жеребьёвку. Вместо этого ВВС получили разведывательную версию, с местом для шести демонологов-сверхштатников и оптической скамьёй, чтобы открывать врата, через которые им нужно было лететь».


У меня начинает болеть челюсть от всех этих беззвучных циклов открывания-закрывания. «Вы меня разыгрываете».


Энглтон качает головой. «Эскадрилья базировалась в Филтоне и Хитроу, летала в ливрее «Британских авиалиний» — перемещения самолётов объяснялись как чартерные рейсы, и они носили бортовые номера фюзеляжей «БА», которые в это время проходили техобслуживание. Они выполняли одну миссию в неделю, вылетая на запад над Атлантикой. Дозаправлялись от танкера VC-10, затем сверхштатники открывали врата, и они делали скоростной бросок через Мёртвое плато, прежде чем снова открыть врата домой и приземлиться в Филтоне для дезактивации и экзорцизма. Всё это в КОДИЦИЛЛ ЧЁРНЫЙ ЧЕРЕП. Доступ к которому у тебя есть, кстати».


Я встряхиваюсь и делаю глубокий вдох. «Позвольте убедиться, что я правильно понял. Вы говорите, что у Королевских ВВС есть эскадрилья чёрных «Конкордов», которые они сейчас держат в ангаре на авиабазе Косфорд? Хелен Лэнгхорн была бывшим советским шпионом, которая по счастливой случайности — для её работодателей — оказалась в положении, позволяющем в них копаться? Что она и сделала, с результатами, которые…» — я содрогаюсь, снова вспоминая: фиолетовая вспышка, лицо, сморщивающееся и сжимающееся вокруг резких линий черепа. «И теперь Тринадцатое управление рыщет вокруг?»


«Очень хорошо\! Мы сделаем из тебя профессионального параноика ещё до пенсии». Энглтон кивает, с неохотным одобрением.


«Конкорд». до меня не сразу доходит. «Но ведь их же сняли с эксплуатации, верно?»


«Это, безусловно, осложнило легенду. Теперь они летают только по ночам, и если кто спрашивает, говорят, что это американские B-1B. Большой бомбардировщик с четырьмя двигателями и форсажными камерами — гораздо более хлипкое прикрытие, и авиаспоттеры и конспирологи держат Водопроводчиков в тонусе, но мы не можем пренебрегать наблюдением за Мёртвым плато. Если тварь в пирамиде шевельнётся…» — он делает резкий, рубящий жест ребром ладони.


«Мёртвое плато? Тварь в пирамиде?» — понятия не имею, о чём он говорит, но звучит зловеще.


«Ты проходил через врата в иное место». Я вспоминаю мир во власти вечной зимы, где реки жидкого воздуха текли по долинам льда под луной, изрезанной ликом Гитлера. «Есть другие, более постоянные, иные места. За некоторыми мы должны наблюдать непрерывно. Тот мир… молись, чтобы никогда его не увидеть, парень, и молись, чтобы спящий бог в пирамиде никогда не проснулся».


Я склоняю голову из стороны в сторону, пытаясь вытрясти невидимую жижу, забившую мозг. Думать здесь трудно, будто воздух, наполненный сгустившимися испарениями государственных тайн, мешает рассуждать…


«Шеф. Почему вы здесь? Все думают, вы пропали, в самоволке без обратного адреса».


Энглтон скалится скелетообразной улыбкой. «Отлично. Пусть так и думают».


Мои глаза уже жжет от перенапряжения и недосыпа, но я всё же умудряюсь их закатить. «Большая проблема: вы только что подставили меня. Можете дать причину не сдавать вас команде КРОВАВОГО БАРОНА — кроме как «потому что я так сказал»?»


«Конечно». Он выглядит всё более, тревожно, довольным. Во что я вляпался на этот раз? «Ты сохранишь это в тайне, потому что, когда кота нет, мыши могут играть, и одна из этой конкретной кучи мышей, похоже сливает информацию, и я ставлю на неё ловушку. Ты, кстати, приманка».


«Я…»


«И чтобы подогреть их интерес к тебе, у меня есть для тебя маленькое поручение».


«Всё, с меня хватит…»


«При условии, что ты хочешь поймать мразь, ответственную за инцидент в Клубе Ноль в Амстердаме».


«…гребаные культисты… правда?»


«Да, Боб». У него хватает такта не выглядеть слишком самодовольным. «А теперь заткнись и слушай, будь хорошим мальчиком».


Он кладёт на мой стол тонкую служебную записку, а поверх неё — маленький пластиковый пакетик. Я щурюсь на него: он пуст, кроме скрепки.


«Вот что я хочу, чтобы ты сделал…»


СОВ. СЕКРЕТНО: ЧАЙНИК БАРОН ТАЙБЕРН


От: Фуллера, Прачечная


Кому: 17F, Отдел военно-морской разведки


Дорогой Иэн,


Надеюсь, у тебя всё хорошо (и передавай мои наилучшие пожелания твоей матери, да пребудет её нос подальше от оперативных дел).


Ты спрашивал о Чайнике.


После смерти Бурдоковского в 1921-м Отдел Q определил, что прета, упомянутый во Фрагменте Штернберга, вернулся на шесть стезей, и если его можно будет призвать обратно и подселить в подходящего носителя, его можно будет принудить к службе государству. Учитывая масштаб сил, которыми обладает эта конкретная сущность, это считалось желаемой целью; однако его перерождение требовало, чтобы мы предоставили голодному призраку нового носителя. Очевидно, это создало им головную боль; так что какой-то светлый ум в конце концов придумал обратиться в Министерство внутренних дел. Соответствующий запрос был подан в 1923-м.


Из-за выборов 1924 года и последующих потрясений и кризисов запрос был рассмотрен на министерском уровне только в 1928-м, когда премьер-министр и министр внутренних дел согласились, не без долгих споров, санкционировать использование ритуала как альтернативный метод смертной казни в одном-единственном случае. Я не имею права разглашать личность того убийцы — он в любом случае заплатил высшую цену — но после того, как была объявлена его казнь через повешение, его перевезли в секретное место. Не кто иной, как мистер Гиллис, работавший под клятвой строжайшей секретности, был нанят, чтобы изменить черты лица жертвенного сосуда, дабы никто из прежних знакомых не узнал его. Затем был проведён Ритуал Голодного Призрака, церемония настолько мучительная, что я бы не хотел быть призванным провести её снова.


Я не буду утруждать тебя утомительной последовательностью препятствий, которые судьба бросала нам после того, как мы призвали Чайника. Научить его говорить, и ходить, и снова пользоваться человеческим телом было крайне утомительно; например, первые шесть месяцев нам пришлось держать его в смирительной рубашке и с кляпом, чтобы он не сожрал свои пальцы и губы. Почти год казалось, что мы совершили ужасную ошибку и просто загнали приговорённого убийцу в объятия безумия. Однако в начале 1930-го Чайник начал общаться, а затем и извлекать фрагменты воспоминаний покойного — говоря как по-русски, так и по-английски, языку, с которым сосуд был незнаком. Вскоре после этого он также начал проявлять заметные способности в более эзотерических областях математики и демонстрировать признаки того чудовищного, холодного интеллекта, который так тревожил барона фон Унгерн-Штернберга.


Когда комитет по Чайнику получил разрешение на реинкарнацию прета, сразу стало понятно, что нам нужно будет привязать его к нашей службе. Унгерн-Штернберг мог ублажать его постоянным потоком жертв, но правительство Его Величества в мирное время не было так хорошо обеспечено. (Если бы мы получили добро на разборки с социалистами, всё было бы иначе; но бесполезно плакать над пролитым молоком.) Следовательно, с 1928 по 1930 год мы неустанно работали над новой моделью гейса, или привязки — такой, которая может сдерживать не только человеческую душу, но и пожирателя оных. Я избавлю тебя от кровавых подробностей, но в апреле 1930-го мы впервые провели ритуал привязки, и было продемонстрировано, что Чайник находится под нашей полной властью. Он подчинился неохотно, и я с сожалением сообщаю, что смерть доктора Зомерфельда в том году — приписанная в его некрологе в Таймс апоплексическому удару — была лишь одной из частей тяжёлой цены, которую мы заплатили.


Привязав Ангра-Майнью, теперь нужно было индоктринировать его и обучить сходить за истинного англичанина. С этой целью мы устроили его преподавателем математики в Шерборн, где он был зачислен в Лайон-хаус как мастер. Каждая частная школа в Англии кишит учителями, которые не совсем в своём уме из-за опыта, полученного на фронте, и мы пришли к консенсусу, что более мелкие чудачества Чайника не привлекут чрезмерного внимания, в то время как с крупными (такими как прискорбная склонность пожирать души) можно будет справляться с помощью нашего гейса.


Я вышел из комитета по Чайнику с моей официальной отставкой со службы в 1933-м. Я не сталкивался с Чайником снова до 1940 года и моей реактивации в этой крайне необычной роли.


Сегодня Чайник почти неузнаваем. Когда мы взялись превращать монстра в англичанина, мы преуспели слишком хорошо. Он урбанистичен, остроумен, обладает дьявольским, но хорошо скрываемым чувством юмора и совершенно лишён безжалостности голодного призрака, который вселился в прапорщика Евгения Бурдоковского в Улан-Баторе все те годы назад. Шерборн сделал свою обычную работу — превращение дикарей в слуг империи — и проделал её с нашим тщательно созданным учителем так же основательно, как с любым готтентотом из родных графств.


Боюсь, наша первоначальная цель — приковать голодного призрака к службе государству — увенчалась лишь относительным успехом: относительным, потому что мы преуспели слишком хорошо. Чайник искренне верит в честную игру, в честь и служение и все прочие идеалы, которые мы цинично отвергаем на свой страх и риск. К сожалению, это делает его менее полезным для текущей задачи. Мы (колеблюсь это говорить) перевоспитали демона по своему образу и подобию, или, точнее, по образу того идеала, которому нас учили поклоняться. Мы были бы дураками, если бы отменили эту работу сейчас: этот прета знает нас слишком хорошо. Мы захватили его однажды, но в следующий раз нам может не так повезти.


Несмотря на бесполезность для нас как Пожирателя Душ, Чайник не лишён ценности. Я привлёк его к работе в этой новой организации, где, полагаю, мы сможем использовать его с пользой, сохраняя незаметное наблюдение. Нам всегда пригодится голодный призрак, обладающий тревожным гением в тёмных искусствах, скрытый под урбанистической кожей англичанина. Он понимает, что нами движет, разделяет — благодаря годам принуждения и индоктринации — наши цели, и у него жуткое чутьё на характеры — я полагаю, он может быть весьма полезен комитету «Двойной Крест» в выявлении вражеских шпионов. Но если ты думаешь использовать его как оружие, я бы посоветовал тебе подумать ещё раз: я не уверен, что гейс, или индоктринация Чайника, выдержат, если позволить ему раскрыть всю свою силу. Чайник — это ружьё, из которого можно выстрелить лишь раз — а потом оно взорвётся у тебя в руке.


Подписано: Дж. Ф. К. Фуллер


Я НЕ БУДУ ОБЪЯСНЯТЬ, КАК Я ПОПАЛ ОТСЮДА ТУДА: ПРОСТО ПРИМИТЕ КАК ДАННОСТЬ, ЧТО СЕЙЧАС ДЕСЯТЬ УТРА, Я ВСЁ ЕЩЁ В ОФИСЕ (но звонил Мо полчаса назад, убедиться, что с ней всё в порядке), я не брился и не спал, а через пять минут начинается совещание по КРОВАВОМУ БАРОНУ. На рабочем столе у меня играет Amarok («Drowning in Berlin» на бесконечном повторе, потому что мне нужен пульсирующий ритм, чтобы не уснуть), и я проглотил файл КОДИЦИЛЛ ЧЁРНЫЙ ЧЕРЕП, который оставил мне Энглтон, а затем увяз в куче нудной бумажной работы к сегодняшнему утреннему заседанию. Я страдаю от жестокого когнитивного диссонанса; время от времени ты думаешь, что разобрался в этой работе, в этих проверках скрепок и бесконечной бюрократии и совещаниях, а затем из деревянных стен вылезает что-то безумное и лопочет тебе, что-то настолько безумное, что могло бы дать Джеймсу Бонду кошмары, которые как раз оказываются правдой.


Я закрываю файл КЧЧ и только засовываю его обратно в свой сейф для документов, когда Ирис просовывает голову в дверь. «Боб? Ты готов сражаться с КРОВАВЫМ БАРОНОМ?»


Я тихо стону. «Думаю, мне нужен кофе, но да, я подойду, как только запру это…» — тыкаю в кнопки на сейфе, и он довольно попискивает. Не то чтобы электронный замок был единственной защитой; любой, кто попытается взломать этот конкретный сейф, очнётся в больнице с похмельем размером с кита.


«Белый, без сахара, верно?»


«Ты звезда. Я сейчас». Я уже говорил, что хороший менеджер лечит и кофе делает? Если нет, то это правда.


Десять минут спустя я сижу в комнате 206, с кружкой сносной жидкости для снятия краски перед собой и распечаткой протокола. Сегодня урезанное, обрубленное заседание. Франц отсутствует, Ирис барабанит пальцами, а Шона выглядит так, будто предпочла бы быть с феями, пока Чоудхури монотонно вещает: «За прошедшую неделю отклонений от установленных моделей перехвата трафика не наблюдалось, перемещений агентов вчера не зафиксировано…»


Какого чёрта, мне скучно. Я прочищаю горло.


Чоудхури бросает на меня раздражённый взгляд: «Что такое, Ховард?»


«Эти несуществующие перемещения агентов случайно не включают Панина? Потому что я уверен, что если бы Панин хотя бы пукнул в фа-бемоль минор, наши ребята уже были бы у него в заднице с газовым спектрографом, не так ли?»


Я с удовольствием замечаю, что и Шона, и Ирис навострили уши: ноздри Шоны бессознательно раздуваются, а Ирис поднимает на меня бровь. Чоудхури, однако, твёрже. Он хмурится. «Не глупите. Конечно, они бы заметили, если бы он был в Британии».


«Правда?» — я откидываюсь назад, скрещиваю руки и скалю зубы в его сторону. Может, он примет это за улыбку. «Объясните тогда вчерашний вечер».


«Вчерашний…» — он замолкает. «Что случилось вчера вечером?»


Я смотрю на папку со сводками. «Панина нет в Британии, согласно этой папке. Так как же тогда вышло, что он встретил меня, когда я уходил с работы, и купил мне пинту эля в «Лягушке и Туретт»?»


«Нелепо». Чоудхури сверлит взглядом. Ни Шона, ни Ирис не улыбаются.


«Тебе лучше объяснить», — говорит мне Ирис.


«То, что я сказал. Подсказка: Панин знал. Он пытался выпытать у меня о Чайнике, я прикинулся дурачком. Он знает правила; оставил мне визитку. Она внизу, в сейфе Службы безопасности. По соображениям оперативной безопасности я не докладывал о контакте немедленно, но докладываю сейчас. Водопроводчики должны подтвердить это по камерам в пабе». Я сажусь прямее. «Лично я нахожу это весьма показательным».


«Почему ты не сообщил в Службу безопасности…» — Шона замолкает, её глаза расширяются.


«У нас не так безопасно, как хотелось бы. Я предпочёл не распространяться об этом за пределами комитета пока что».


Брови Ирис сходятся. «Ты берёшь на себя довольно много, не находишь?»


«Я просто делаю то, что посоветовал бы Энглтон».


Чоудхури последние секунд тридцать выглядел оскорблённым и обиженным. Теперь он собирает остатки достоинства: «Это не может быть правдой — Надзор не ошибается в своих отчётах о перемещениях. Возможно, вы стали жертвой самозванца? Уверяю вас, вы не видели Панина вчера вечером — он был в Мадриде».


Я устал от этого дерьма. «Согласно вашей сводке, его видели в Мадриде в четыре часа дня, — указываю я. — Этого достаточно, чтобы успеть на рейс до Лондон-Сити и встретить меня у главного входа без пятнадцати девять. Если бы вы потрудились проверить график дежурств, стоящий за этим наблюдением» — ого, я не знал, что он может становиться такого оттенка розового\! — «вы бы знали, что мадридский офис отправляет свои отчёты в пять вечера по местному времени, что соответствует шестнадцати ноль-ноль по британскому летнему, и они уходят домой в шесть. И если бы вы иногда вылезали из-за стола, вы бы знали, что мадридский офис состоит из двух пенсионеров и их собачки чихуахуа, чья работа — брать то, что им скормит Гражданская гвардия, и выблёвывать это в эфир по требованию, а не вести реальное наблюдение за визитами вражеских кураторов. Как я и говорил: камеры в пабе — не говоря уже о сети «СКОРПИОНИЙ ВЗОР» и логах сотового оператора Панина — подтвердят мои слова. Я прав, вы неправы, и я был бы признателен, если бы вы перестали вести себя как полный придурок и обратили внимание».


Я замечаю, что во время моей маленькой тирады, должно быть, встал: я нависаю над столом, опираясь на кулаки, а Чоудхури откидывается назад на стуле, нисколько не уравновешенный. «Это домогательство\!» — брызжет он слюной. «Запугивание\!»


«Нет». Я быстро сажусь, прежде чем Ирис успевает вставить слово. «Запугивание — это когда тебя берут в коробочку офицер Тринадцатого управления и два его спецназовца, одолженные в посольстве. Рекомендую как-нибудь попробовать: будет хорошей практикой перед тем, как Аудиторы решат пройтись по тебе катком».


Шона какое-то время сдерживалась, и теперь она даёт волю: «Боб, что конкретно хотел Панин? Думаю, тебе лучше сделать полное заявление прямо сейчас». Верно, она же из Оскар-Оскар, как и Джо, да?


«Панин пытался меня разговорить; я не поддаюсь. Его конкретная забота — Чайник. Чайник пропал, — сказал он мне. — Вам лучше найти его, пока не те люди не завладели им и не заварили чай. Там было много танцев с бубном, но суть такова». Я старательно избегаю думать о нашем безрезультатном обмене на тему Амстердама, который теперь выглядит ещё более мутным в контексте: «Они так поступают, знаете ли. Чтобы мутить воду». (Гребаные культисты.) «Он предложил обмен, если у нас будет что предложить».


«Замечательно». Шона делает заметки. «И это всё?»


«По существу, да». Потому что всё, что я точно знаю о связи с культистами — это предположения — и инструкции Энглтона. (Так мы обрекаем себя предательством собственных слов.)


«Ладно, я составлю это и добавлю в протокол, чтобы хоть на бумаге было. Это тебя прикроет. Потом мы решим, когда и как отправлять это наверх». Она мрачно смотрит на меня. «Полагаю, поэтому ты поднял это здесь?»


«Да. Я хочу пока сохранить это в тайне в пределах комитета КРОВАВЫЙ БАРОН. Меня беспокоит, как Панин узнал, к кому обратиться и где его найти. Не говоря уже о когда».


Ирис подаёт голос: «Да, это очень тревожно». Она выглядит соответствующе встревоженной на долю секунды, затем проявляет свои управленческие мускулы. «Викрам, будь добр, случайно потеряй протокол этого заседания между своим столом и почтовой программой? Думаю, не помешает задержать рассылку на пару дней, пока ситуация не устаканится».


Несмотря на стиль стареющей байкерши, под кожей скрывается темперамент и выучка стальной домохозяйки из пригорода; одень её в твидовый костюм и жемчуг, и можно представить, как она откусывает головы охотникам. Когда она наставляет большие пушки на Чоудхури, он сразу же выбрасывает белый флаг. «А, конечно, мадам». Он бросает на меня ядовитый взгляд, который я игнорирую. «Неприятный инцидент ССО 3 Ховарда будет тщательно запротоколирован, пока я не получу иных указаний».


«Ты ожидаешь, что Панин выйдет на связь снова?» — требует Шона. «По твоему личному мнению».


«М-м». Это вопрос так вопрос. «Он оставил мне карточку на случай, если я захочу связаться с ним, но я бы не исключал. У меня сложилось впечатление, что его беспокоят сроки. Если Тринадцатое управление работает по какому-то графику, нам нужно об этом знать, не так ли?»


Ирис выглядит мрачно довольной. «Запротоколируйте».


«Сроки». Шона смотрит на Викрама. «Что у нас в календаре?»


«В календаре? Через пару недель банковские каникулы в августе…»


«Полагаю, она спрашивала о значимых совпадениях», — перебивает Ирис, бросая на меня успокаивающий взгляд. «Саммиты, международные договоры, окончания великих циклов Майя, всеобщие выборы, предсказанные апокалипсисы, всё такое. Это в Аутлуке, в разделе события. У тебя же ноутбук, почему бы тебе не посмотреть?»


Чоудхури умудряется выглядеть многострадальным. «А что именно я должен искать?»


«Что угодно\!» — Шона делает из этого слова ругательство. «Всё, что могло бы заинтересовать Панина».


Я моргаю. Вдруг в голову приходит довольно неприятная мысль. Забудем даты, которые интересуют Панина: а что насчёт дат, связанных с Чайником? Предполагая, что Чайник — тот, о ком я думаю.


Стараясь не быть слишком очевидным, я достаю телефон и начинаю искать. Там есть читалка электронных книг, клиент Википедии и куча всего другого. Как там звали адъютанта Унгерн-Штернберга…?


«Боб, что ты делаешь?» — Это Ирис.


Я виновато ухмыляюсь. «Проверяю другой календарь». 19 августа 1921 года. Вот когда мятежники убили Чайника. По крайней мере, когда они сказали, что сделали это. И девяностолетие приходится на ближайшую неделю: Как интересно. Я быстро просматриваю другие значимые годовщины этой даты: Казни салемских ведьм, резня в Хангерфорде, двадцатилетие распада СССР… «Нет, простите, ничего такого», — говорю я, убирая телефон. Врун, врун, штаны горят.


Всё это вот как: если бы ты собирался разорвать гейс, сдерживающий межпространственный ужас по имени Пожиратель Душ, разве ты не выбрал бы годовщину его последнего вкуса свободы? Даты имеют резонанс, в конце концов, и этот конкретный ужас так долго жил среди людей, лев, возлежащий с агнцем, что наши модели мышления запечатлелись на нём.


Разве это не как раз то, чем могут заниматься культисты? Попытка освободить безмерно могущественную оккультную силу от наложенных Прачечной цепей? И разве это не то, что Панин мог бы предвидеть? Ну, может быть. Есть небольшой мотивационный разрыв: что вообще движет культистами? Кроме очевидного — промывки мозгов мощным мороком, связывания гейсом и всего такого — что им с этого? Откуда мне знать: я имею в виду, что движет вашим средним школьным стрелком?


Внезапно это незнание начинает меня раздражать — но единственный человек, который может ответить наверняка, — это тот, кого я не смею спросить: Энглтон.


«Может, мы могли бы надеть на Боба прослушку?» — предлагает Шона.


Что? Я качаю головой. «Что вы имеете в виду?»


«Если Панин выйдет на связь снова, нам бы очень помог записывающий ангел», — указывает она.


«В этой фразе было одно слово: если». Я смотрю на Ирис в поисках поддержки, но она задумчиво кивает вместе с Шоной. «Панин не выйдет на связь в рабочее время, и если вы не против, я бы предпочёл не носить прослушку во всё нерабочее время. Теперь, если вы хотите, чтобы я использовал эту визитку и носил диктофон во время разговора, это другое дело. Но думаю, нам стоит иметь что-то для обмена с ним, прежде чем идти туда, иначе он ничего не даст нам просто так».


«Верно», — говорит Ирис.


Викрам смотрит на меня сквозь прищуренные веки. «В любом случае стоит надеть на него прослушку, — злобно предлагает он. — На всякий случай».


Я откидываюсь на спинку стула, лихорадочно соображая, как защититься. Мы пробыли на этом совещании всего полчаса, а уже кажется, что прошла вечность: вот это утро\! Но могло быть и хуже: мне нужно выполнить маленькое поручение Энглтона в два часа…


10. НОЧНЫЕ ХРАНИЛИЩА


ПОД ЛОНДОНОМ ЕСТЬ ЖЕЛЕЗНАЯ ДОРОГА, НО, ВЕРОЯТНО, НЕ ТА, О КОТОРОЙ ВЫ ДУМАЕТЕ.


Нет, переформулирую. Под Лондоном есть много железных дорог. Есть линии метро, о которых все знают, сотни километров, десятки линий, перевозящие миллионы людей каждый день. И есть пригородные линии лондонских поездов, многие из которых проходят под землей на всём или части своего пути. Есть и другие крупные железнодорожные ветки, такие как CrossRail и евротуннель до Сент-Панкрас. Есть даже Доклендское лёгкое метро, если прищуриться.


Но это лишь действующие линии, открытые для публики. Есть и другие, о которых вы, вероятно, не знаете. Есть туннели глубокого заложения, которые никогда не открывали для публики, построенные для нужд военного правительства военного времени. Некоторые из них заброшены; другие превращены в архивы и секретные хранилища. Есть специальные платформы на станциях общественного метро, системы, построенные в 1940-х и 1950-х, чтобы в случае войны в час уведомления эвакуировать членов парламента и королевскую семью из столицы. Это правительственные поезда, погребённые глубоко и полузабытые.


А есть и совсем странные. Некрополь-железная дорога, которая шла от Ватерлоо до кладбища Бруквуд в Суррее, по переделанному полотну которой я бежал прошлой ночью. Угольные туннели, по которым доставляли топливо к электростанциям Южного Лондона и подземным генераторным залам, питавшим метро. И узкоколейка MailRail, которая более века таскала мешки с письмами и посылками между Паддингтоном и Уайтчепелом, пока её официально не закрыли в 2003-м.


Закрыли?


Не так быстро.


Хранилища, где Прачечная держит свои мёртвые архивы, занимают двести метров заброшенных туннелей метро глубокого заложения недалеко от Уайтхолла. Они находятся в тридцати метрах под землёй, под той ямой, где сейчас заново отстраивают Сервис-хаус по схеме частного финансирования (как раз к ОПЕРАЦИИ КОШМАР ЗЕЛЁНЫЙ). Как вы думаете, как мы доставляем файлы? Или библиотекарей?


У Энглтона для меня есть задание, в хранилищах. И вот, в половине второго я сижу в своём кабинете, прихлёбывая тёплую кружку кофе и дожидаясь человечка с тележкой, когда НекрономиПод начинает вибрировать и издавать звуки, похожие на сигнал тревоги подбитой подлодки.


«Алло?»


Это Мо. «Боб?» — голос у неё не слишком весёлый.


«Да? Ты дома?»


«Сейчас да… не очень хорошо себя чувствую».


Я инстинктивно сжимаюсь. «Могу я что-то сделать?»


«Да». О, ну да. «Слушай, насчёт прошлой ночи — спасибо. И спасибо, что дал мне выспаться. Я сегодня просто вымотана, так что отпросилась с еженедельного и думала взять вторую половину дня, чтобы сделать то, о чём мы говорили раньше, — навестить Исследовательский отдел. Но мне нужно было кое-что сделать в офисе, и я подумала, не мог бы ты…»


Я смотрю на часы на рабочем столе. «Может быть, зависит от того, что именно. Я через полчаса отправляюсь в хралище».


«В хранилище? Лично?» — она заметно оживляется. «Отлично\! Я как раз надеялась, что ты сможешь достать для меня один файл, и если ты туда идёшь…»


«Не так быстро». Я замолкаю. «Что за файл?»


«Новый, отчёт, который я заказала. Я могу дать тебе ссылку; он должен быть доставлен сегодня».


«А, понял». Ну, это не должно быть проблемой — думаю, я смогу вписать это в основное задание. «Какой номер?»


«Сейчас…» Она диктует строку цифр, и я повторяю ей. «Да, он самый. Если можешь, захвати его сегодня вечером домой?»


«Напомни мне ещё раз, кто не хотел, чтобы работу тащили домой?»


«Это другое. Это я ленюсь, а не ты перерабатываешь\!»


Я улыбаюсь. «Если ты так говоришь».


«Люблю тебя».


«Я тебя тоже. Пока».


* * *

В СЕМЬ МИНУТ ТРЕТЬЕГО Я СЛЫШУ ШАГИ И СКРИП КОЛЁС, ЗАТИХАЮЩИЙ У МОЕЙ ДВЕРИ. Я беру пару коричневых манильских папок, с которыми закончил, и встаю. «Архивная служба?» — спрашиваю я.


Человек с тележкой стар и потрёпан до срока. Он в сине-сером комбинезоне и кепке, видавшей лучшие дни; кожа у него иссохшая, как выдержанная газета. Он смотрит на меня тупыми, пустыми глазами остаточного человеческого ресурса. «Архивная служба», — бормочет он.


«Это назад». Я передаю папки, и он старательно вписывает их номера в потрёпанный фанерный планшет огрызком карандаша, примотанного изолентой к верёвке. «И я иду с ними».


Он смотрит на меня не мигая. «Номер документа», — говорит он.


Я закатываю глаза. «Дайте сюда». Забирая планшет, я сочиняю номер полки и записываю его в следующую пустую графу, затем ручкой дублирую на левом запястье. «Видите? Я — документ. Заберите меня».


«Документ… номер…» — его глаза на мгновение косят. «Идём». Он кладёт руки на тележку и начинает толкать её вдоль, затем тревожно оглядывается на меня. «Идём?»


Для ОЧР он на удивление разговорчив. Я плетусь за ним, пока он завершает обход, собирая и раздавая коричневые манильские конверты, пахнущие пылью и давно забытыми секретами. Мы покидаем отдел, направляясь к служебным лифтам в глубине здания; Рита даже головы не поднимает, чтобы кивнуть, когда я прохожу мимо.


Тяжёлый грузовой лифт спускается целую вечность, скрежеща и лязгая. Лампочки мигают жёстким светом люминесцентных трубок на грани перегорания, а вентиляторы создают фоновый белый шум, от которого у меня зубы ноют. Внизу никого и ничего, кроме складских помещений и подсобок: люди заходят сюда, но остаются только мёртвые.


Человек с тележкой шаркает по узкому проходу, обставленному противопожарными дверями. Останавливаясь перед одной, он достаёт допотопный ключ и отпирает висячий замок с цепью на аварийной перекладине. Затем проталкивает тележку в тускло освещённое пространство за ней.


«А как вы потом запираете?» — спрашиваю я.


«Запираем… ночью», — бормочет он, бросая большой рубильник, похожий на автоматический выключатель, на стене сразу за дверью.


Мы в узкой, длинной комнате с парой припаркованных вдоль стены тележек. Другая сторона комнаты странная. В полу углубление, а в узких торцах — отверстия: между отверстиями по углублению проложены рельсы. Масштаб настолько дикий, что мне требуется несколько секунд, чтобы проморгаться и увидеть правильную перспективу: я стою на платформе подземной железнодорожной станции — узкоколейки с шириной колеи около шестидесяти сантиметров и электрифицированным третьим рельсом. Из одного туннеля доносится глухой рокот, и я чувствую тёплое дуновение ветра на лице, словно отрыжку очень маленького дракона. Изначальная трасса MailRail шла только с востока на запад, но в 1920-х планировались расширения; полагаю, я не должен удивляться, обнаружив одно из них здесь — что ещё могло бы порекомендовать этот крайне скучный офисный блок шестидесятых Прачечной в качестве временной штаб-квартиры?


Я смотрю на человека с тележкой. «Я могу на этом прокатиться?» — спрашиваю я.


Вместо ответа он дёргает второй рычаг. Я пожимаю плечами. Можно подумать, я до сих пор не научился не задавать сложных вопросов зомби, да?


Рокот нарастает до громкого рёва, и из туннеля выкатывается удивительный объект, со скрежетом останавливаясь посреди комнаты.


Это поезд, конечно — три вагона, все с моторами. Но он крошечный. Его можно припарковать в моей прихожей. Крыши вагонов едва достают до пояса, и на них есть наружные ручки. Человек с тележкой ковыляет к переднему вагону и поднимает крышку на петлях. Даже не вспотев, он начинает загружать файлы из своей тележки в отсек для хранения.


«Эй, а как же…» — я смотрю на второй вагон. У него проволочные сетчатые стенки и что-то похожее на скамью. «…я?»


Человек с тележкой поднимает из переднего вагона ящик с файлами, сгружает его в тележку и опускает крышку. Затем идёт ко второму вагону, поднимает крышку и смотрит на меня выжидающе.


«Я так и думал, что вы это скажете», — бормочу я и забираюсь внутрь. Деревянная скамья находится сантиметрах в пяти над полотном, и мне приходится откинуться назад, когда он с лязгом опускает крышку. Вагон достаточно велик только для одного пассажира. Пахнет затхлостью и сухостью, будто здесь давно кто-то умер.


Повернув голову, я смотрю, как человек с тележкой идёт к большому рубильнику и дёргает его вниз и вверх, вниз и вверх. Должно быть, это какой-то путевой сигнал, потому что мгновение спустя я чувствую, как подо мной вибрирует мотор, и поезд начинает катиться вперёд. Я заставляю себя лечь: было бы отличным началом миссии содрать лицо о потолок туннеля. И мгновение спустя я трогаюсь, грохоча ногами вперёд в темноту под Лондоном, на задание под чужим флагом…


* * *

ПРИМЕРНО В ТО ЖЕ ВРЕМЯ, КОГДА Я ЛЕЧУ НОГАМИ ВПЕРЁД В КУСОК ЖЕЛЕЗНОДОРОЖНОЙ ИСТОРИИ, РАЗВОРАЧИВАЕТСЯ ДРУГАЯ ЧАСТЬ СЮЖЕТА. Позвольте мне попытаться восстановить её для вас:


Рыжеволосая женщина с футляром для скрипки пробирается по оживлённой главной улице Лондона. На ней сдержанные брюки и слегка вышедший из моды топ Issey Miyake, удобные туфли и потрёпанная кожаная сумка; она могла бы сойти за университетского лектора или музыканта по пути на репетицию: без делового костюма никто не примет её за сотрудницу аукционного дома или госслужащую. Что показывает, как обманчива внешность.


Дети, покупатели, офисные работники в костюмах, продавцы в униформе движутся вокруг неё; она вьётся между ними, не заглядывая в витрины и не отвлекаясь от цели. Вот боковая улица, и она поворачивает за угол широко — обходя детскую коляску, чья хозяйка болтает по мобильному — и идёт по ней, прежде чем свернуть на другую, более широкую улицу у угла, где безликая семиэтажка семидесятых возвышается над тротуаром.


У здания стеклянные двери и стойка регистрации в строгом атриуме; за ней ряд лифтов обещает быстрый подъём в переполненный бежевый рай кубиклов. Женщина подходит к регистратуре и показывает какое-то удостоверение. Охранник кивает, регистрирует её и машет рукой к лифтам справа. Она могла бы быть сессионным музыкантом, направляющимся в одну из телепроизводственных компаний, перечисленных на настенной панели у стойки, или сотрудницей, возвращающейся с обеденного урока.


Но это не так.


Панель управления лифтом показывает пять пронумерованных этажей. Когда дверь закрывается, женщина нажимает кнопку третьего этажа, затем первого (дважды), затем четвёртого. Лифт начинает движение. Табло этажей отслеживает его подъём с первого на второй, третий — и гаснет. Затем, благополучно застряв между обозначенными этажами, двери открываются.


Здесь нет кубиклов: только комнаты с матовыми стеклянными дверями, которые запираются, и красные лампочки безопасности, предупреждающие о вторжении. Некоторые из комнат — офисы, некоторые — лаборатории, хотя эксперименты, проводимые в них, требуют немного более экзотического оборудования, чем настольные компьютеры и спаянные вручную электронные схемы.


Рыжеволосая женщина проходит через здание с лёгкостью, рождённой привычкой, пока не находит комнату 505. Она стучит в дверь. «Войдите», — отвечает хозяин кабинета, голос его слегка приглушён деревом.


Мо открывает дверь пошире. «Доктор Майк», — говорит она, улыбаясь.


«Мо?» — у него крупная голова для туловища среднего размера: каштановые волосы с трудом отступают, стянутые в хвостик; его брови, совино приподнятые, удивлённо взлетают при её приближении. «Рад тебя видеть\!»


«Давно не виделись». Она входит, и они ненадолго обнимаются. «Ты занят?»


«Не прямо сейчас, нет». Его стол говорит об обратном, заваленный высокими неразобранными сугробами бумаг — в углу стоит лазерный принтер, а прямо под ним — мощный уничтожитель — с кофейной кружкой, балансирующей на одной особенно крутой вершине. На кружке написано: «В НЕРАБОЧЕЕ ВРЕМЯ ПОЕЗДА ЗДЕСЬ НЕ ОСТАНАВЛИВАЮТСЯ». Рядом со столом книжный шкаф, забитый разговорниками и путеводителями, за исключением одной полки, которую занимает крошечный макет железной дороги в масштабе Z. «Ты проходила мимо или я могу быть чем-то полезен?»


«Я надеялась поговорить с тобой, — признаётся она. — О…» — она пожимает плечами. «Не возражаешь, если я присяду?»


«Это коэффициент роста поперечного сечения, да?» — спрашивает он, и одна из его бровей пытается залезть ещё выше. «Да, да, устраивайся поудобнее. Все спрашивают об этом на этой неделе». Он вздыхает, затем отступает к своему стулу, медвежеватый на коротких ногах.


«Я получила от Энди на прошлой неделе отредактированную, вероятно, искажённую версию, — объясняет она. — Оригинальной статьи нет в интранете, так что я решила спросить тебя лично». Она кивает на дверь. «При личной встрече».


«Да… очень мудро». Его выражение лица расслабляется с каждой минутой.


«Учёные ночи были заняты».


«Слово просочилось». Мрачно, он кладёт руку на блокнот в клетку. «Или я так понял от Энглтона».


«Это интересно». Мо прислоняет скрипку к боку стула и скрещивает ноги. «Он тоже, знаешь ли, пропал».


«Это очень интересно\!» — теперь выражение лица Форда светлеет. «Настало время, — сказал Морж, — поговорить о многих вещах».


Мо кивает. «Обувь и корабельную архитектуру я знаю, но я никогда не могла понять, зачем класть воск в потолок. Какая-то поздневикторианская изоляция чердака?»


«Нет, это…» — Форд замолкает. «Ладно, этот раунд ты выиграла. Это о статье или об утечке?»


«О статье». Она подаётся вперёд с ожиданием.


«Первое правило статьи — статьи не существует — ну нет, не совсем, но это не тот результат, который я мог бы отправить в Nature, правда?»


«Верно. Так кто её рецензировал?»


Форд кивает. «Это правильный вопрос. Под чьей шляпой ты сейчас?» Глаза Мо становятся очень холодными. «В Амстердаме есть маленькая девочка, у родителей которой сейчас нет времени на буквоедство. Не то чтобы я обвиняю тебя в играх, но мне нужно знать. Понимаешь, я провожу кое-какие исследования в области прикладной эпистемологии. Было бы крайне неудачно, если бы ты ошибся в логике, а Братство Чёрного Фараона разволновалось на пустом месте».


«Братство? Вот как, они ещё действуют?» — он встречает её холодный взгляд своим. «Это просто недопустимо. Я думал, мы положили конец их выходкам в Афганистане несколько лет назад».


«У них широкая франшиза: у них куча прикрытий». Она делает пренебрежительный жест. «Неважно кто. Я разбираюсь в этом по собственной инициативе. У тебя есть черновик, который я могу посмотреть?»


«Думаю, я мог бы это устроить». Он начинает рыться в бумагах на столе. «А, вот». Он протягивает ей три страницы, скреплённые скрепкой.


Мо смотрит на верхнюю страницу. «Погоди, я не могу прочесть…»


«А. Минуту». Форд машет левой рукой над бумагой и бормочет что-то неразборчивое под нос.


Мо моргает. «Это вообще безопасно?»


Он скалится. «Нет».


«Я, э-э, понятно». Она вглядывается в аннотацию. «Это интересно. Позволь мне перефразировать. Ты попытался количественно оценить эффекты меметической передачи среди популяции, подвергшейся воздействию объектов класса три, и обнаружил… вера в них распространяется? И это степенная функция?»


Он кивает. «Ты должна понимать, все предыдущие модели, похоже, рассматривали, как одержимость распространяется через разреженную сеть, подобно классическим эпидемиологическим исследованиям передачи оспы, например. Но это порочно: если предположить неконтролируемую вспышку, то люди могут видеть, как их соседи, случайные незнакомцы, становятся одержимыми. И это, в свою очередь, ослабляет опосредованную наблюдателями решётчатую ультраструктуру, облегчая прета туннелирование в нашу реальность. Это петля обратной связи: чем больше людей поддаётся, тем слабее становится сопротивление всех остальных. Я смоделировал это с помощью линейного программирования, и результаты, ну, говорят сами за себя».


«И чем ближе мы подходим к Переходной Слабой Аномалии, тем больше вспышек мы будем видеть, и это… вносит вклад в силу этой аномалии?» — она резко смотрит на него.


«По существу, да». Доктор Майк неуютно ёрзает в кресле.


«Ну, дерьмо». Она аккуратно складывает бумагу и убирает в сумочку. «А я-то надеялась, что Энди просто неправильно понял».


«Вторичные эффекты всегда достают». Он виновато пожимает плечами. «Не знаю, почему никто не рассматривал это под таким углом раньше».


«Не твоя проблема, не моя проблема».


«Говорит Вернер фон Браун, да, и кто говорит, что сатира мертва?»


«Том Лерер. Или, может, Бадди Холли».


«Верно. Но ты сказала кое-что, что меня странно заинтересовало. Как Чёрное Братство — или те, кто хочет, чтобы мы думали, что это ЧБ — узнали новость?»


«Это вопрос, который многие себе сейчас задают». Она бросает на него странный взгляд. «Это вызвало немало шума, к сожалению. Много языков развязалось. К сожалению, Оскар-Оскар не может найти следов и не может провести Аудит всей организации — по крайней мере, пока. Нам придётся изучить вторичные последствия, если культисты узнают, что у них есть турбонаддув. Если ты сможешь что-то придумать…»


«Энглтон был бы тем, с кем стоит поговорить об этом, — хитро говорит он. — В конце концов, он глава Отдела по борьбе с одержимостью».


«Энглтон пропал…» — Мо замирает.


На мгновение они сидят в тишине. Затем доктор Майк поднимает одну нелепую бровь. «Ты уверена в этом?»


* * *

Я РАД, ЧТО Я НЕ КЛАУСТРОФОБ.


Ну, я не очень клаустрофоб. Лежать на спине в вагончике размером с гроб, грохотать по крутому спуску в туннеле диаметром менее метра, построенном в 1920-х, — не моё представление о приятном времяпрепровождении. Особенно зная, что персонал станции — зомби, а я лечу головой вперёд в недра высокозащищённого правительственного учреждения только с моим удостоверением, чтобы оправдать себя, на задании несколько сомнительной легальности.


Возьми себя в руки, Боб. Ты бывал и в более тёмных дырах.


Да, но тогда Энглтон по крайней мере имел любезность сказать мне, какого чёрта я должен делать\! На этот раз это просто «Я хочу, чтобы ты был моим привязанным козлом». Это и рельса под напряжением 440 вольт постоянного тока в пятнадцати сантиметрах под моим позвоночником вызывают у меня покалывание, будто мои яйца хотят залезть мне в горло и спрятаться. Полагаю, я не должен удивляться, что в хранилище есть чёрный ход, или что это хитрая узкоколейка, построенная Квангой и забытая всеми, кроме ж/д энтузиастов, но обнаружить себя едущим на ней… это уже кое-что другое.


Энглтон имел любезность нацарапать мне письменный приказ, и хорошо, иначе я бы устроил истерику. Библиотекари не любят необъявленных посетителей, тем более неформальных изъятий, и, как и многие наши более эксцентричные аванпосты, у них есть свои неподражаемые и невыразимые способы разбираться с вандалами и нарушителями. Если они поймают меня, подписанный приказ от Особого уполномоченного должен заставить их сделать паузу, чтобы дать мне справедливое слушание, прежде чем они вырвут мне лёгкие; но, правда и истина, обычно действительно лучше просто подать запрос и ждать маленького человечка с тележкой.


Я стараюсь не думать слишком много обо всём, что может пойти не так с планом Энглтона. Вместо этого я лежу и думаю о библиотеках.


Прачечная держит свои архивные хранилища в бывшем туннеле метро. Изначально там должна была быть станция, но во время Второй мировой его переоборудовали в экстренный бункер, и в итоге так и не подключили к сети метро. Там шесть уровней вместо обычных трёх, по два уровня в каждой половине цилиндрического туннеля диаметром восемь метров и длиной почти треть километра. Это даёт много полок — не в той же лиге, что Британская библиотека, но близко. И в хранилищах не только книги. Мы храним карточки микрофишей в папках, ряд за рядом, и есть комнаты, полные картотечных шкафов с CD-ROM. Здесь много всего, много плесневеющих секретов и фатальной лжи: полная расшифровка каждой номерной радиостанции, переданной с 1932 года, последние слова каждого шпиона, повешенного во время Второй мировой, каждая проповедь, произнесённая священником Церкви Ночи — нашим священником — до того, как его последователи узнали и разорвали его с ног до головы…


Поезд наклоняется так, что мои ноги оказываются выше головы, и грохот начинает стихать. Я здесь всего три-четыре минуты, но в грохочущей темноте кажется, что прошли часы. Я скрещиваю руки на груди, обнимая себя, и стараюсь не думать о преждевременных похоронах. Вместо этого пытаюсь вспомнить больше секретов и лжи: например, записи каждого шпиона и перебежчика, казнённого Абу Нидалем. (Известный параноик, если он подозревал рекрута в шпионаже, он приказывал закопать его в гробу, кормить по трубке во время допросов, после чего казнили выстрелом по той же трубе. Полагаю, он убил больше своих последователей, чем любая враждебная держава.) Последние признания каждого члена Секты Зелёной Руки, арестованного и допрошенного Kripo в Саксонии в конце 1930-х. (Что привело к секретным и несанкционированным казням — которые Оккупационные власти отказались расследовать после краткого, полного ужаса обзора нацистских архивов.) Там даже запечатанная коробка DVD с высококачественными сканами механических чертежей из Архивов Зверств. (Это, боюсь, мой личный вклад в хранилища.)


Вагон со скрежетом останавливается. Через несколько секунд я слышу лязг поднимаемых крышек. Я воспринимаю это как сигнал и, упершись, толкаю крышу.


Я сажусь и оказываюсь в другой комнате, на этот раз со сводчатым, как в туннеле, потолком и голыми кирпичными стенами. Тускло освещено красными лампочками в глубоко утопленных плафонах; пахнет тлением и воспоминаниями. Пара остаточных человеческих ресурсов лениво разгружает вагон передо мной. Я вылезаю со скамьи и перебираюсь через борт вагона, стараясь не удариться головой о низкий, изогнутый потолок. С обеих сторон платформы есть двери человеческого роста, но я не решаюсь открывать их наугад — я и так испытываю удачу, просто находясь здесь. Вместо этого я подхожу к одной из шаркающих человеческих фигур и сую своё испачканное чернилами предплечье под то, что осталось от его гниющего носа. «Документ», — говорю я, тыкая противоположным указательным пальцем в цифры. «Сдайте меня в архив\!»


Кожистые пальцы легко смыкаются на моём запястье и тянут меня к неполностью загруженной ручной тележке. Я хватаюсь за её край, и рука отпускает; я подавляю дрожь. (Один из офисных профсоюзов сейчас судится с Отделом кадров из-за использования остаточных ресурсов, утверждая, что это нарушение их человеческих прав; аргумент Отдела кадров: после смерти у вас нет прав, которые можно нарушать, но юристы профсоюза заявили, что, если они проиграют дело, они подадут встречный иск за надругательство над трупами — или они потребуют равной оплаты для нежити.)


Через пару минут один из работающих мертвецов ковыляет к пульту управления на стене и начинает дёргать рычаги. С гудящим жужжанием моторов и визгом стальных колёс по рельсам почтовый поезд катится вперёд, в следующее устье туннеля, на обратном пути в царство червей и тьмы. Затем они берут свои тележки и медленно шаркают к самой дальней двери.


Я иду рядом, держа одну руку на тележке с файлами всё время. Двери открываются и закрываются. Свободной рукой я достаю удостоверение и приказ и держу их сжатыми перед собой. Мы идём по выбеленным кирпичным коридорам, похожим на катакомбы под монастырём какого-то тайного ордена, тускло освещённым желтеющими лампочками. Прохладный ветер дует постоянно мне в лицо, в глубины туннелей MailRail.


Поворот прохода приводит нас к ещё одной паре клёпаных железных дверей, выкрашенных в серый, цвета военного корабля. Вероятно, это их оригинальная военная ливрея. К этому моменту я почти потерялся, потому что никогда раньше не был в нижних глубинах хранилищ: все мои дела были с сотрудниками фронт-офиса на верхних уровнях. Ведущий зомби кладёт когтистую руку на дверь и толкает, казалось бы, без усилий. Дверь открывается в иной оттенок тьмы, ночной мрак, от которого у меня на затылке встают дыбом волосы. Я крепче сжимаю тележку и мысленно ругаю себя. Я оставил свой амулет Мо, не так ли? Я поспешно поднимаю удостоверение и приказ и зажимаю их зубами, затем шарю свободной рукой в поисках НекрономиПода. Надо было заменить…


Когда мой носильщик идёт вперёд, я нажимаю большим пальцем на всевидящее око и подношу камеру телефона. То, что я вижу, не наполняет меня радостью: тьма по ту сторону портала — это не просто отсутствие света, это результат очень мощной защиты. Будучи подозрительного и злобного нрава, мне кажется вероятным, что это часть охранного кордона — в конце концов, это же секретное хранилище документов, в которое я пытаюсь вломиться, не так ли? И я знаю, что бы я посадил прямо за чёрным ходом, если бы отвечал за безопасность: Шелоб или её хорошую эмуляцию, чтобы ловить нарушителей в мою липкую паутину.


Пора отделиться от моего выделенного стеллажа, так что, не совсем с сожалением, я отпускаю тележку с документами. Прежде чем ходячий мертвец снова возьмёт меня за руку, я вынимаю бумаги изо рта, затем облизываю чернила на запястье и яростно тру их о куртку. «Не документ\!» — кричу я, показывая размазанную кожу ходячему трупу. «Не нужно толкать, сдавать, штемпелевать, индексировать, инструктировать, отчитывать или нумеровать меня\!»


Он стоит неподвижно мгновение, слегка покачиваясь на каблуках, и я почти вижу, как в глючном некросимволическом скрипте, который анимирует и направляет его поведение, срабатывает обработчик исключений. Меня осеняет внезапная мысль, и я поднимаю удостоверение. «Команда отмены\!» — рявкаю я. «Команда отмены\!»


Зомби замирает снова, его когти в сантиметрах от моего горла. «От-тмена», — скрипит он. «Идентифицируйте разрешение». Другой зомби, стоящий позади него, шипит, как тормоз грузовика.


«Именем Отдела по борьбе с одержимостью, по официальному поручению Оккультной службы Её Величества, я отменяю вас, — говорю я очень медленно. — Резкий синий свет от моего удостоверения показывает мне больше его посмертной маски, чем я хотел бы запомнить. Дальше сложно: мой енохианский хромает, и мне говорят, что у меня ужасный акцент, но мне удаётся собрать ритуальные фразы, которые мне нужны. Эти остаточные человеческие ресурсы минимально скриптуемы, если у вас есть права доступа и вы знаете, что делаете. Последствия ошибки, признаться, радикальны, но я нахожу, что перспектива синтаксической ошибки, в результате которой тебе выедят мозги через дыру в черепе, чудесно концентрирует ум. (Если бы мы только могли убедить Microsoft портировать Windows для работы на зомби — хотя, зная, как работает аутсорсинг в государственном IT-секторе, это, наверное, уже излишне.) «Принять новые параметры программы. Подпрограмма запуск…» Или слова к этому эффекту, на сомнительном средневековом псевдолатинском тарабарском наречии.


После пятнадцати минут песнопений я дрожу от холода и трясусь от напряжения. Моя аудитория не проявляет признаков тяги к паштету из печени программиста, что хорошо, но если служба безопасности достаточно параноидальна, их могут отметить как просроченных с минуты на минуту. «Конец подпрограммы, аминь», — интонирую я. Зомби стоят на месте. Ой, я их завис? Я достаю телефон и включаю его жалкое подобие персональной защиты, затем засовываю в нагрудный карман куртки. Есть только один способ узнать, сработает ли это, не так ли? Я щёлкаю пальцами. «Чего ждёте?» — спрашиваю я, снова залезая в один из карманов. «Пойдём работать».


Рука Славы видала лучшие дни — большой палец стёрся до самого основания сустава, и только два пальца ещё имеют нетронутые фаланги — но сойдёт. «Зажигаем, блядь, зажигаем, — рычу я под нос, и слабое голубое свечение, как от догорающей свечи, поднимается от каждой из культей. Я забираюсь в одну из тележек с документами, осторожно держа восковую мерзость, и остаточный человеческий ресурс неуверенно толкает меня к темноте.


В библиотеке, в подземном мире, есть туннель из кошмаров. Не уверен, что смогу описать, что там происходит: холодный воздух, влажный, затхлость и тишина склепа, нарушаемая только скрипом перегруженных колёс моей тележки. Ощущение, что за тобой наблюдают, что бессмысленный и ужасный фокус скользит по тебе, отводимый тонкой кожицей горящих пальцев Руки Славы. Озноб, способный остановить сердце героя, и только слабо пульсирующее сердце-защита моего телефона проводит меня через это с сохранением комплекса QRS. Есть причина, по которой остаточные человеческие ресурсы используются для доставки файлов к системе MailRail и обратно: вам не нужно быть мёртвым, чтобы работать здесь, но это очень помогает.


Я в темноте всего десять или пятнадцать секунд, но когда выхожу, я испытываю глубочайшую душевную боль, моё сердце колотится, а кожа липкая, как перед сердечным приступом. Всё серое и зернистое, и в ушах жужжание, как от чудовищного роя мух. Оно медленно рассеивается по мере возвращения света.


Я моргаю, пытаясь прийти в себя, и понимаю, что тележка перестала двигаться. Дрожа, я сажусь и кое-как вываливаюсь за край тележки, не перевернув её. На полу ковёр, тонкий, бежевый, казённый — я вернулся в мир живых. Оглядываюсь. Деревянный стол, три двери, куча потрёпанных картотечных шкафов и ещё одна дверь, в которой исчезают почтальоны — чёрная крашеная дверь, с девизом, вырезанным над притолокой: ОСТАВЬТЕ НАДЕЖДУ. Попытка вспомнить, что я там на самом деле видел, заставляет мой разум метаться внутри черепа, как испуганную мышь, так что я сдаюсь. Я всё ещё сжимаю Руку Славы. Поднимаю её, чтобы посмотреть на огоньки. Они прогорели глубоко, и осталось мало что, кроме обугленных костей. С сожалением я задуваю их один за другим, затем выбрасываю реликвию в мусорную корзину у стола.


Ни почтальонов, ни библиотекарей. Всё очень по-офисному, прямо как Энглтон описывал. Я направляюсь к ближайшей двери, как вдруг она открывается прямо передо мной.


«Эй…»


Моргаю. «Здравствуйте?» — спрашиваю я.


«Вы не должны здесь находиться, — говорит он, раздражённо, если не откровенно сердито. — Посетители допускаются только на уровни пять и шесть. Можете нанести себе вред, бродя по подвалам\!» В рубашке, галстуке и костюме Marks & Spencer он словно вторжение из другой, более банальной вселенной. Я готов расцеловать его за само существование, но я ещё не выбрался из чащи.


«Извините», — виновато говорю я. «Меня послали спросить про новый документ, который должен был поступить сегодня утром…?»


«Ну, тогда вам лучше пойти со мной. Позвольте взглянуть на ваше удостоверение, пожалуйста».


Я показываю ему своё удостоверение, и он кивает. «Хорошо. Что именно вы ищете?»


«Файл». Я показываю ему листок бумаги, на который записал ссылку на документ Мо. «Новый, он должен был поступить сегодня утром».


«За мной». Он ведёт меня через дверь, к лифту, на четыре уровня вверх и по коридору в комнату ожидания со столом и полдюжиной дешёвых голубых стульев: я смутно узнаю её по предыдущему визиту. «Дайте это мне и ждите здесь».


Я сажусь и жду. Десять минут спустя он возвращается, хмурясь. «Вы уверены, что это правильно?» — спрашивает он.


Раздражённый, я напрягаю память. «Да», — говорю я. Я же перечитал номер Мо, не так ли? «Это новый файл, сдан прошлой ночью».


«Ну, его ещё нет». Он пожимает плечами. «Может быть, он всё ещё ждёт выделения полки, знаете. Иногда так бывает, если добавление нового файла вызывает переполнение полки».


«О». Мо будет недовольна, полагаю, но это устанавливает моё прикрытие. «Ну, можете отметить его для меня, когда он поступит?»


«Конечно. Если вы снова покажете мне ваше удостоверение?» Я делаю это, и он записывает моё имя и отдел. «Хорошо, мистер Ховард, я пришлю вам электронное письмо, когда файл поступит в фонд. Это всё?»


«Да, спасибо, вы очень помогли». Я улыбаюсь. Он поворачивается, чтобы уйти. «Э-э, не напомните мне дорогу к выходу…?»


Он машет рукой на одну из дверей. «Идите туда, вторая дверь налево, не ошибётесь». И уходит.


* * *

ВТОРАЯ ДВЕРЬ НАЛЕВО ВЕДЁТ В ГЛАДКИЙ ТОННЕЛЬ, ОБЛИЦОВАННЫЙ БЕЛОЙ ГЛАЗУРОВАННОЙ ПЛИТКОЙ И ОСВЕЩЁННЫЙ ЛЮМИНЕСЦЕНТНЫМИ ЛАМПАМИ, достаточно знакомыми, что, когда я достигаю конца туннеля и выхожу через серую металлическую дверь (которая запирается за мной с приглушённым щелчком), я не удивлён, оказавшись в проходе между двумя платформами метро.


Полчаса и одна смена линии спустя я прикладываю карточку Oyster и выныриваю на поверхность, щурясь на послеполуденное солнце. Я хлопаю по внутреннему карману, где спрятал пачку бумаг, которую дал мне Энглтон. А затем направляюсь обратно в свой кабинет в Новой Пристройке, где очень демонстративно открываю свой сейф для документов, устанавливаю эти бумаги, затем запираю его и иду домой, довольный, что первая половина задания выполнена хорошо.


(Как я уже говорил: несчастные случаи со смертельным исходом никогда не происходят из-за одной ошибки.)


11. МЕСТА ПРЕСТУПЛЕНИЙ


Я ПЛОХО ФУНКЦИОНИРУЮ В ПРЕДРАССВЕТНЫЕ ЧАСЫ. Сплю я как убитый, и если что-то будит меня в предутренней темноте, мне требуется время, чтобы собраться с мыслями.


Поэтому мне требуется несколько секунд, чтобы сесть и схватить телефон, когда тот начинает надрываться на тумбочке. Я подношу трубку к лицу: «А-а-а…» — удаётся мне промычать, думая: «Если это телемаркетинг, я сошлюсь на необходимую оборону», а Мо рядом convulsively дёргается в ворохе одеяла и переворачивается, стягивая с меня постель.


«Боб». Я знаю этот голос. Это… — «Джо слушает. Код Синий. Сколько тебе нужно времени, чтобы быть готовым к эвакуации?»


Я мгновенно просыпаюсь в ледяном, пробивающем насквозь поту. «Пять минут», — хриплю я. «Что случилось?»


«Мне нужно, чтобы ты был здесь срочно, я высылаю машину. Будь готов через пять минут». В её голосе звучит неуверенность… страх? «Эта линия не защищена, так что вопросы потом».


«Ладно». Фраза «лучше бы это было серьёзно» даже не достигает гортани: объявить Код Синий — это такое дело, которое привлекает внимание Аудиторов. «Пока». Я кладу трубку.


«Что это было?» — говорит Мо.


«Это был Код Синий». Я свешиваю ноги с кровати и нащупываю вчерашние носки. «За мной через пять минут приедет машина».


«Чёрт…» Мо переворачивается на другой бок и зарывается лицом в подушку. «Меня тоже вызывают?» — её голос, приглушённый, затихает.


«Только меня». Я роюсь в открытом ящике в поисках трусов. «Это Джо Салливан. В четыре утра».


«Она же из Оскар-Оскар, да?»


«Ага». Трусы: надеть. Футболка: надеть. Брюки: следующие в очереди.


«Тебе лучше идти». Её голос звучит серьёзно. «Позвони мне, как только что-то узнаешь».


Я смотрю на будильник. «Без двадцати пять».


«Я не против». Она поправляет одеяло. «Береги себя».


«И ты», — говорю я, спускаясь вниз с пристёгнутым на поясе пистолетом.


Я стою в прихожей, когда сине-красные проблесковые маячки освещают оконное стекло над дверью. Я открываю дверь перед полицейским. «Мистер Ховард?» — спрашивает она.


«Это я». Я подношу своё удостоверение, и её глаза на мгновение стареют.


«Пойдёмте со мной, пожалуйста», — говорит она и открывает для меня заднюю дверь. Я пристёгиваюсь, и мы отправляемся в очередную поездку на такси с проблесковыми маячками по диким южным окраинам Лондона, пугающе быстро несясь по узким заставленным ставнями улочкам и вписываясь в кольцевые развязки в сером предрассветном свете, пока, через удивительно короткое время, мы не останавливаемся у служебного входа в один известный универмаг.


Дверь открыта. Джо ждёт меня. Один взгляд на её лицо говорит мне, что всё плохо. Энглтон предупреждал: «Вот где это начинается». Я напрягаюсь. «Что случилось?» — спрашиваю я.


«Идёмте за мной». Джо ведёт меня вверх по лестнице. Свет горит, что ненормально, и я слышу шаги — не ровную поступь ночной смены, а топот и повышенные голоса. Что-то в воздухе заставляет меня думать о разворошённом муравейнике.


Мы проходим мимо приёмной, где пара охранников в синем стоят на страже степлера и шести скрепок, затем назад по коридору мимо углового кабинета Ирис, затем за угол к…


«Блядь», — говорю я, не в силах сдержаться. Дверь моего кабинета закрыта. Но я вижу, что внутри, потому что в двери зияет гигантская дыра, будто по ней ударили тараном. (Хотя таран оставил бы грубые рваные края расщеплённого дерева, а край этой конкретной дыры выглядит странно оплавленным.) Внутри не намного лучше; лавина бумаг и обломки металла разбросаны по наполовину перевёрнутому столу. К некоторым обломкам пятнами прилипло бледно-голубое свечение, медленно угасающее прямо на моих глазах. «Что случилось?»


«Надеюсь, ты нам расскажешь». Это Борис, под глазами мешки, а выражение лица тёмное, как полночь в день зимнего солнцестояния. Когда он вернулся? Разве он не был за границей по делам, связанным с «Кровавым Бароном»…?


«Что ты натворил, Боб?» — Джо хватает меня за левый локоть. «Сначала гражданский со смертельным исходом, теперь это. Во что ты вляпался?»


Я тупо моргаю, глядя на разрушения. «Мой сейф для документов, он…?»


Она качает головой. «Мы не узнаем, пока не войдём внутрь. Он ещё активен». Я чувствую лёгкое покалывание на затылке. Демонические взломщики поработали, призванные что-то забрать. Энглтон был прав, — понимаю я.


«Что у тебя было в сейфе?»


«Не уверен, что у тебя есть допуск…»


Борис прочищает горло. «Есть допуск, Боб. Я дам ей допуск. Что было в сейфе? Что привлекло внимание ночных взломщиков?»


Я вглядываюсь в дыру в двери. «У меня там были документы, относящиеся к нескольким проектам под кодовыми названиями», — говорю я. «Хранилище, наверное, сможет восстановить историю моих выдач, и как только туда можно будет безопасно войти, мы выясним, что пропало».


«Боб, ты вчера лично ходил в архив». Джо сжимает мой локоть, до боли больно. «Что ты забрал в последнюю очередь? Скажи нам\!»


Время правды и последствий. «Я запросил копию Меморандума Фуллера», — говорю я ей, что абсолютная правда: «Я выполнял указание Энглтона, которое он дал мне некоторое время назад». Что тоже абсолютно верно и является самой вводящей в заблуждение вещью, которую я сказал при свидетелях за весь год.


«Меморандум Фул…» — я вижу проблеск узнавания на лице Бориса. «Скажи мне, когда ты вчера пошёл домой, Меморандум Фуллера был в сейфе?»


Я киваю. Я не доверяю своему языку в этот момент, потому что, как сказал бывший президент, всё зависит от того, что понимать под словом «был».


Джо смотрит на Бориса. «О каком уровне секретности мы говорим?» — спрашивает она.


Борис отвечает не сразу. Он смотрит на меня, и если бы взглядом можно было убить, я бы уже был крошечной кучкой пепла. «Энглтон сказал тебе читать меморандум?» — спрашивает он.


«Ага. Долго не мог его найти, — импровизирую я. — Так что оставил его в сейфе на ночь; собирался посмотреть сегодня». Всё это достаточно правдиво, чтобы я с радостью повторил это перед Аудиторской комиссией, зная, что если я солгу перед ними, кровь закипит в моих жилах и я не умру…


Борис смотрит на Джо и едва заметно кивает. «Спасибо, что позвала меня. Это беспредел».


«Что в меморандуме такого горячего?» — спрашиваю я, испытывая удачу, потому что где-то во всей этой суете с организацией маленького плана Энглтона — подсунуть подделку в архив, затем забрать её и положить приманку в мой сейф — я так и не удосужился спросить его, о чём вообще был оригинал.


«Меморандум — это контрольный связующий документ для объекта «Пожиратель Душ»», — говорит Борис, и, что странно, он избегает встречаться со мной взглядом. «Кодовое слово — ЧАЙНИК. Последствия утраты — неописуемы».


«О, чёрт». Я ругаюсь с чувством, потому что я не совсем дурак: я давно понял, кто такой Чайник. Я не знал, что Меморандум Фуллера — его контрольный документ. Контрольный документ — это исходный код и подпись активации для геаса, сковывающего сущность по имени Чайник — ту, что за восемьдесят с лишним лет превратилась в Энглтона. Не важно даже, что наши взломщики украли подделку — по крайней мере, я надеюсь, Энглтон дал мне подделку — сам факт, что они знали, что искать, — это очень плохие новости.


«Тебе лучше пойти со мной», — говорит Джо, и я вдруг замечаю, что она перехватила моё предплечье, и у неё пальцы, как наручники. «Время отчёта R60, Боб. И на этот раз это не просто расследование несчастного случая со смертельным исходом. Как только мои люди с гребёнкой прочешут место происшествия, это дело пойдёт к Аудиторам. Мне жаль».


* * *

Я НЕ ПРОХОЖУ «СТАРТ», НЕ ПОЛУЧАЮ 200 ФУНТОВ И НЕ ПОКУПАЮ площадь Пикадилли. В тюрьму я тоже пока не попадаю, но к середине утра тридцатилетний срок в Уормвуд-Скрабс показался бы благословенным облегчением.


«Заседание следственной комиссии объявляется открытым».


Я здесь уже бывал, и в первый раз мне здесь не понравилось. Комиссия заняла небольшую переговорную, обставленную в стиле брутализма 90-х: кресла Aeron и стол из светлого сосны, плакаты по охране труда на одной стене, уведомления о безопасности на другой. Трибунал сидит в дальнем конце стола, словно судья в полосатом костюме и его помощники. И они снова раскатали этот чёртов ковёр, с узором из золотой нити, и энохианской надписью, и живой призывной решёткой, достаточно мощной, чтобы выкручивать сухожилия и ломать кости.


На этом суде нет галёрки. Джо ждёт снаружи с парой синих мундиров и другими назначенными свидетелями, но Аудиторы не хотят неудобных зевак, которых, возможно, придётся связывать обязательством молчания или стирать память, если я случайно разглашу материал выше их уровня допуска.


«Пожалуйста, назовите своё имя и должность». На столе стоит диктофон, как обычно: его красный глаз горит.


«Боб Ховард. Старший специалист, 3-й разряд. Личный помощник… э-э, Особого уполномоченного Энглтона».


Это вызывает лёгкое волнение. Одна из Аудиторов — женщина, блондинка, под сорок — поворачивается боком и что-то говорит другим, чего я, по идее, должен слышать, но не слышу. Двое других кивают. Она поворачивается обратно и обращается ко мне напрямую. «Мистер Ховард. Вы знакомы с условиями данного расследования. Вы знакомы с гейсом, под которым оно проводится. У вас есть наше особое разрешение отвечать на любой вопрос, в первый раз, когда он задаётся — и только в первый раз — предупреждая нас, если, по вашему суждению, ответ потребует разглашения информации, засекреченной кодовым словом. Пожалуйста, изложите своё понимание этого исключения своими словами».


Я прочищаю горло. «Если вы спросите меня о чувствительных проектах, мне разрешено отмолчаться — один раз. Если вы спросите меня снова, я должен буду ответить, точка. Э-э, я полагаю, это потому что вы предпочли бы не допустить, чтобы расследование случайно затронуло так много тем с высокой степенью секретности, что никто не сможет прочесть его выводы…?»


Она сухо улыбается. «Что-то в этом роде». Ощущение такое, будто Ангел Смерти только что присел мне на плечо, на мгновение отвлёкшись от заточки лезвия, и тихо каркнул: «Кто тут у нас хороший мальчик?» Затем чувство неизбежного нелепого конца проходит. Ха-ха, я уморил себя…


Главный Аудитор кивает, затем смотрит на юридический блокнот перед собой. «Вчера вы посещали библиотечный пункт выдачи. Какова была ваша цель?»


Лежи и думай об Англии — и больше ни о чём. «Энглтон дал мне список литературы для чтения, — сказал я. — Он велел мне принести один конкретный документ». Пауза. «О, и Мо просила меня забрать копию отчёта, который она заказывала, но его ещё не было».


Никакого покалывания тока высокого напряжения в ногах, предупреждающего, что моя полуправда неприемлема.


«Кто такая «Мо»?» — спрашивает Аудитор №3.


«Доктор Доминик О'Брайен. Специалист по эпистемологической войне, 4-й разряд».


Аудитор №3 подаётся вперёд с хищным видом. «Почему этот человек попросил вас забрать для неё документ?» — требует он.


Я моргаю, озадаченный. «Потому что я сказал ей, что иду в библиотеку, а она была занята. Она моя жена».


Аудитор №3 выглядит озадаченным несколько секунд, его ищейский след тает в дымке анисовых паров. «Вы женаты?»


«Да». Это было бы смешно, если бы я не был до смерти напуган спящим ужасом, на котором стою, и который почувствует любую попытку обмана и…


«О». Он делает пометку в блокноте и затихает.


Блондинка-Аудитор бросает на него очень старомодный взгляд, затем поворачивается ко мне: «У вас есть допуск к содержанию её работы?» — спрашивает она.


А? «Понятия не имею», — искренне говорю я. «Мы обсуждаем проекты, над которыми работаем, только после сравнения допусков по кодовым словам и, при необходимости, запроса разрешения». Затем глиф на чёртовом ковре заставляет меня добавить: «Но в этот раз это неважно, документа всё равно ещё не было».


Она что-то черкает в своём блокноте. «Доктор О'Брайен говорила вам что-нибудь об этой конкретной записке?» — спрашивает она.


Я моргаю. «Понятия не имею. Она просто дала мне номер файла — никакого кодового слова».


Ещё пометки, многозначительные взгляды. Старший Аудитор смотрит на меня поверх золотых полумесяцев своих очков. «Мистер Ховард. Пожалуйста, укажите, знакомы ли вы с кем-либо из этих лиц. Маттиас Хёхст, Джессика Моргенштерн, Джордж Дауэр, Николай Панин…» — он кивает на мой взмах рукой. «Опишите, что вам известно о Николае Панине».


«Я выпил с ним пинту в «Лягушке и тиках» позавчера вечером».


Эффект поразительный: Аудиторы подскакивают, как ряд лягушек, которым сунули электропогонялку в зад. Я встречаю их потрясённые взгляды с чувством возвышенной лёгкости. Они хотят правду? Ладно, они её получат.


«Я доложил об этом контакте комитету по КРОВАВОМУ БАРОНУ при первой же возможности, и было решено пока сохранить это в тайне. Панин, кажется, хотел передать предупреждение о Чайнике. Его беспокоило, что тот пропал, и что мы, как его последние хранители, должны убедиться, что его найдут до того, как не те лица до него доберутся и, э-э, «заварят чай»». Я безмятежно улыбаюсь. «Энглтон разрешил мне ознакомиться с файлами БЕЛЫЙ БАРОН, и я сделал вывод о личности Чайника».


Главный Аудитор качает головой. «Чёрт возьми», — ворчит он, затем обращается ко мне: «Вы знаете, где Энглтон?»


Я открываю рот — затем замолкаю. Вот теперь я чувствую электрическую вспышку геаса, щекочущую тонкие волоски на ногах.


Блондинка-Аудитор прищуривается. «Говорите», — приказывает она.


Я не могу не говорить, но у меня всё ещё есть некоторый контроль. «Я не верю, что Энглтон присвоил этому кодовое слово, — слышу я свой голос, — но его исчезновение связано с текущим расследованием, и я не думаю, что он хочет, чтобы я кому-то о нём рассказывал…»


Мои ноги словно погружены в ледяной огонь по колено. Я задыхаюсь, как раз в тот момент, когда Главный Аудитор поспешно поднимает руку: «Отставить экзекуцию\! Субъект применил исключение по секретности». Он смотрит на меня. «Можете ли вы подтвердить, что вам известно местонахождение Энглтона?»


Я дёргано киваю.


Холодные, жгучие пальцы отступают от моих икр.


«По вашему суждению, действует ли Энглтон в наилучших интересах этого учреждения?»


Я киваю, как болванчик на приборной панели.


«Также по вашему суждению, помешает ли его работе на благо этого учреждения, если мы продолжим исследовать эту линию вопросов?»


Я думаю мгновение. Затем киваю, энергично.


«Очень хорошо». Свет бликует на его очках, когда он смотрит на меня несколько секунд. «По вашей рекомендации, мы не будем допрашивать дальше — если только у вас нет чего-то, что вы хотели бы нам сообщить?»


Осторожно, Боб\! Ты имеешь дело с Аудиторской комиссией. Они наиболее опасны, когда кажутся разумными, и могут обрушить на тебя все fires of hell — воображаемые или иные — если ты не сотрудничаешь.


Я глубоко вздыхаю. «Я запутался», — наконец говорю я. «Я думал, это расследование о взломе и краже из моего офисного сейфа, но вы задаёте вопросы об Энглтоне и Мо вместо этого. Что происходит?»


Неправильный вопрос: Аудитор №3 улыбается по-акульи, а блондинка качает головой. «Не в компетенции этого комитета отвечать на вопросы», — говорит Главный Аудитор, слегка надменно. «Теперь вернёмся к делу. У меня есть несколько вопросов о канцелярских принадлежностях. Когда вы в последний раз заказывали в отделе канцтоваров скрепки для бумаг, и сколько и какого типа вы запросили…?»


* * *

ПОКА МЕНЯ ТАСКАЮТ ПО УГЛЯМ, МО ВСТАЁТ В СВОЁ ОБЫЧНОЕ время, варит кофе, съедает злаковый батончик, читает моё сообщение. Оно примерно такого содержания: ЗАДЕРЖИВАЮСЬ НА РАБОТЕ, КОМИТЕТ. Она хмурится, обеспокоенная, но не чрезмерно встревоженная. (Мои сообщения варьируются от многословных и красноречивых — когда мне скучно — до односложных, когда всё дерьмо вот-вот попадёт в реактивный двигатель. Этот промежуточный уровень указывает на стресс, но не на смертельную опасность.)


Она оставляет остатки кофе в кофейнике, а обёртку от батончика — сверху на других отходах в кухонном ведре. Поднимается наверх, одевается, берёт скрипку и пальто и уходит.


Иногда Мо работает в Новой Пристройке; а иногда нет. В Королевском колледже музыки есть кабинет, где её имя значится одним из трёх на двери. В Кингс-колледже есть курс по философии математики, где она иногда читает лекции — и отправляет отчёты о своих учениках в Отдел кадров. И она регулярно навещает Посёлок, через болота и вверх по побережью на лодке, где Прачечная держит некоторые активы, которым не место в переполненном городе. Сегодня она направляется на метро в центр. Она собирается спросить мистера Дауэра, отправил ли он свой отчёт. И её ждёт сюрприз.


Посмотрите на рыжеволосую женщину в чёрном костюме, с футляром скрипки в руке, идущую по тротуару к запертой витрине магазина с сине-белой полицейской лентой, натянутой поперёк дверного проёма. Дорожные конусы с лентой стоят по обе стороны витрины, трепеща на лёгком ветерке. Она останавливается, озадаченная, затем оглядывается. Рядом, скрестив руки за спиной, стоит полицейский. Она смотрит на заклеенный дверной проём. Тёмного пятна на притолоке нет — сотрудники с места преступления и уборочная команда сделали свою работу хорошо, — но амулет, который она носит под блузкой, предупреждающе гудит. Выражение её лица становится жёстче, и она направляется к констеблю, залезая в сумочку за удостоверением.


«Что здесь случилось, офицер?» — тихо спрашивает она, держа удостоверение так, чтобы он не мог его не заметить.


У него нет шансов. «Кто, э-э, о Боже…» — качает он головой. «Мэм. Место убийства. Вам нельзя, то есть, не следует…»


«Кто здесь главный?» — осведомляется она. «Где я могу его найти?»


«Это будет детектив-инспектор Вулф, из оперативной группы 4. Он расположился сзади — вон там, в том переулке — кому сказать…»


«Именем национальной безопасности я приказываю и требую, чтобы вы забыли меня», — говорит она, убирая удостоверение и поворачивая к переулку, который ведёт к задворкам ряда из четырёх магазинов. Глаза констебля на мгновение закрываются; к тому времени, как он снова открывает их, женщины с футляром для скрипки уже нет.


Десять минут спустя задняя дверь магазина Джорджа Дауэра со щелчком открывается. Внутрь входят две фигуры: сержант в форме и женщина. На обоих одноразовые полиэтиленовые бахилы поверх обуви; она всё ещё держит футляр. «Ничего не трогайте — скажите, что вы хотите посмотреть», — говорит он, натягивая одноразовые перчатки. «Что именно вы ищете?»


«Во-первых, в каком состоянии его компьютер?»


«Его не украли, так что мы его упаковали». Сержант звучит уверенно. «Если вам нужно скопировать жёсткий диск, мы можем предоставить образ примерно через час».


Мо слегка остывает. Если убийца оставил компьютер, значит, на нём почти наверняка ничего не осталось, кроме случайного мусора, энтропийного беспорядка, который даже ЦПБЭС (Центр правительственной безопасности электронных систем) не сможет восстановить. «Флешки? Мелкие вещи? CD-R?»


«Их тоже упаковали». Сержант пробирается в мастерскую Дауэра, которая всё ещё провоняла канифолью и лаком. Ряд выпотрошенных инструментов свисает с рельса над головой, как трупы в холодной комнате прозектора. Те инструменты, которые не на своих местах на перфорированной панели, покрывающей одну стену, разложены на верстаке параллельными рядами, аккуратно рассортированные по размеру. Металлические части блестят, как хирургическая сталь, отполированные и неестественно яркие.


«Какие-нибудь бумаги?»


Сержант замирает у бюро с откидной крышкой, самого по себе антикварного, викторианского или эдвардианского. «Да, — говорит он неохотно. — Их запланировано забрать завтра, чтобы мы могли продолжить работу над списком контактов. Квитанции, брошюры поставщиков, сметы, такого рода вещи».


«Я ищу оценку инструмента клиента, — говорит она ему. — Она должна быть датирована вчера или позавчера и касаться скрипки. Возможно, она в немаркированном конверте, похожем на этот». Она достаёт из сумки конверт.


«Похожий на этот…» — глаза офицера расширяются, спина выпрямляется. «У вас случайно нет информации об убийце?» — спрашивает он. «Потому что если так…»


Мо качает головой. «Я не знаю, кто убийца». Сержант смотрит на неё, ища зрительного контакта. «Жертве было поручено подготовить отчёт для моего ведомства. Он должен был отправить его вечером, когда произошёл инцидент. Он не доставлен».


«О чём он должен был отчитываться?»


Мо наконец встречает его взгляд, и детектив-сержант слегка отшатывается от того, что видит в её выражении. «Вам не нужно знать. Если окажется, что между отчётом и убийством есть связь, моё ведомство немедленно уведомит инспектора Вулфа. Аналогично, если личность убийцы станет нам известна». Она не добавляет, «таким образом, что мы сможем разгласить её, не нарушая протокол безопасности»: это всегда подразумевается как минорный аккорд в нелёгком дуэте шпиона и полицейского. «Отчёт, однако, является секретным документом и должен рассматриваться как таковой». И она снова поднимает своё удостоверение.


Детектив-сержант явно разрывается между острым желанием затащить её в комнату для допросов и столь же острым желанием выставить её из этого магазина подальше, и подальше от того, что до нескольких минут назад было простым — хоть и довольно необычным — расследованием убийства; но оказаться на приёме удостоверения Прачечной — это момент «вот дерьмо». Оно начинается с фразы «Правительство Её Британского Величества приказывает и обязывает вас оказать предъявителю сего пропуска всемерное содействие и помощь», написанной поверх рисунка такой тонкой и умопомрачительной силы, что у читателя перехватывает дыхание, словно от удавки. Он не может игнорировать его — и не может игнорировать её инструкции — так же, как не может игнорировать направленный ему в голову пистолет.


«Что вы хотите?» — наконец спрашивает он.


«Я хочу содержимое этого отчёта». Она опускает удостоверение. «Подозреваю, что убийца не хочет, чтобы он у меня был. Так что если вы его найдёте, позвоните мне». Она протягивает визитку, и он берёт её. Затем её блуждающий взгляд останавливается на столе. «О, и ещё кое-что. Там есть скрепки или степлерные скобы? Потому что если да, я хочу их все».


«Скрепки?»


«Да, я хочу все скрепки и скобы из этого стола». Её щека дёргается. «Мистер Дауэр был из тех, кто скрепляет отчёт скрепкой или степлером, прежде чем сложить и положить в конверт. А где связь, там и цепочка улик».


* * *

АУДИТОРСКАЯ КОМИССИЯ ПЕРЕЖЁВЫВАЕТ МЕНЯ И ВЫПЛЁВЫВАЕТ МЕНЬШЕ чем за час. Лёгкий, как одуванчик, и сухой, как язык мертвеца, я выхожу за дверь, мимо сидящих свидетелей — синие мундиры уже собирают Чоудхури, ведут его в Присутствие — и на нетвёрдых ногах плыву к своему кабинету. Только далеко я не ухожу: вместо этого я натыкаюсь на голубоватый полупрозрачный пузырь, который, кажется, поглотил коридор и всё в нём прямо перед дверью кабинета Ирис. Пузырь тёплый и резиновый на ощупь, и у меня такое чувство, что пытаться прорваться сквозь него напролом — очень плохая идея, поэтому я разворачиваюсь и иду обратно, к кофе-станции.


Я только зачерпываю коричневый порошок в фильтр-конус (кофейник был пуст именно тогда, когда он был нужнее всего, как обычно), когда Ирис прочищает горло за моей спиной.


«Я прошел Аудиторов, — говорю я в ответ на её безмолвный вопрос. — Не думаю, что всё прошло плохо, но, кажется, в мой кабинет мне пока нельзя».


«Никому нельзя, — удивительно спокойно говорит она. — Новый кофе завариваешь?»


«Конечно». Я задвигаю корзинку обратно в кофеварку и нажимаю кнопку заваривания. Ирис молча наблюдает за мной.


«Гм, вообще-то, ты ещё какое-то время не выйдешь на работу», — говорит она.


«Я… что?» Кофеварка прочищает горло за моей спиной, пока я смотрю на неё.


«Тот инцидент с гражданским лицом со смертельным исходом, когда ты был в Косфорде, был переквалифицирован». Выражение её лица извиняющееся. «Извини, это не отменяет факта, я знаю, но Комитет по инцидентам передал его в Отдел внутренних расследований, и они поручили мне уведомить тебя, что ты отстраняешься от работы с сохранением содержания до полного слушания».


«Они что?» — слышу я, как мой голос неконтролируемо повышается, срываясь. Но как же план Энглтона? «Но это уже не просто инцидент…»


«Боб\! Боб? Успокойся. Это не конец света. Уверена, слушание тебя оправдает; они просто не хотят, чтобы ты был в офисе, пока оно не закончится. Это обычная мера предосторожности — Боб?»


Она говорит в мою спину — я уже на полпути по коридору, когда она произносит моё имя, затем за угол и на полпути по изгибу, который ведёт к лестнице в кабинет Энглтона. Потому что ( чёртова Хелен Лэнгхорн с её медалями спящего агента КГБ, часть меня яростно ругается) я прекрасно знаю, что меня оправдают, потому что жертва была не жертвой: она была вражеским агентом, сунувшим нос в запретную зону в неподходящее время. Так что вопрос: Почему сейчас? И есть только один вид ответа, который подходит…


Я сбегаю по лестнице через две ступеньки, грохоча по ним достаточно сильно, чтобы поднять пыль с древнего ковра, отскакиваю от перил и врезаюсь в дверь. Поднимаю телефон и смотрю в его волшебно-зеркальный глаз, вижу, что защита — всего лишь обычная, и поворачиваю ручку и толкаю.


«Шеф?» Я оглядываю пустую комнату. Мемекс стоит в углу, насупившись, как спящий слонёнок; все картотечные шкафы аккуратно закрыты и опечатаны. «Шеф?»


Его здесь нет. У меня по спине бегут мурашки. Нужно оставить ему сообщение. Я направляюсь к Мемексу и скольжу в кресло оператора.


НАПИШИТЕ ДОПУСК.


Я печатаю ногами ЧАЙНИК и жду, пока исчезнет душу выматывающий символ.


НАПИШИТЕ.


Меню пусто. СООБЩЕНИЕ, печатаю я. Подсказка меняется, и я продолжаю.


ШЕФ, ОНИ КЛЮНУЛИ. ПРОБЛЕМА: ВНУТРЕННИЕ МЕНЯ ОТСТРАНЯЮТ ИЗ-ЗА КОСФОРДА. АУДИТОРОВ БОЛЬШЕ ИНТЕРЕСУЮТ СКРЕПКИ. МОЙ НОМЕР МОБИЛЬНОГО: . . .


Энглтон не совсем технофоб. Если у него есть мой номер, он сможет связаться. Но теперь у меня другая проблема: меня здесь быть не должно. Поэтому я осторожно выключаю Мемекс и встаю, и уже собираюсь на цыпочках выйти из комнаты, когда из ниоткуда появляются двое в синем и хватают меня за запястья.


«Осторожнее, сэр. Мы же не хотим скандала, правда?»


Я смотрю мимо него на Ирис. Она выглядит обеспокоенной. «Боб, что ты делаешь? Разве я не сказала, что тебя отстраняют?»


Я ловлю ртом воздух. Сердце колотится, ладони скользкие. «Я надеялся… Энглтон…»


Она сочувственно качает головой, затем цокает языком. «Думаю, ты перевозбуждён. У него в последнее время были тяжёлые времена, — объясняет она синим мундирам. — Тебе нужно срочно идти домой и расслабляться, ведь так, Боб?»


Я намёки понимаю: киваю.


Синий мундир №2 извиняюще прочищает горло. «Если у него нет допуска в эту комнату, мэм…» — начинает он.


«Нет, всё в порядке, — говорит Ирис, бросая на меня успокаивающий взгляд. — Он… он был… личным секретарём Особого уполномоченного Энглтона. У него есть допуск в эту комнату, и ему не обязательно покидать помещение до полудня, и он явно ничего не трогал» — я моргаю при этих словах, но держу рот на замке — «так что вы можете доложить об этом, но он ещё не нарушил статьи о безопасности. Пока». Она постукивает по своим наручным часам. «Ещё девять минут. Так что я предлагаю вам сделать глубокий вдох и позволить этим джентльменам проводить вас до выхода, Боб?»


Она права. Я действительно не хочу всё ещё находиться в здании, когда истечёт моё разрешение — последствия, представляю, были бы суровыми и болезненными. «Я пойду тихо», — слышу я свой голос. «Если вы не против проводить меня…»


* * *

РОВНО В ПОЛОВИНЕ ПЕРВОГО Я ОБНАРУЖИВАЮ СЕБЯ СТОЯЩИМ В ОДИНОЧЕСТВЕ посреди бетонной пустоты, размытые призраки покупателей мелькают вокруг меня, как тени под безжалостным солнцем. Я не помню, как я сюда попал. Руки трясутся, будущего не вижу. Всё, что я вижу, — серый цвет. Солнце палит, но внутри меня холод. Я снова и снова вижу фиолетовую вспышку, лицо старухи, гниющее, отслаивающееся и сморщивающееся на черепе передо мной; тварь на велодорожке, рычащую глубоко в глотке.


(Они забрали мой пистолет. «Не хочу, чтобы вы таскали это с собой, когда вы в депрессии, сэр», — сказал мне синий мундир.) Я бы позвонил Мо и попросил её привезти мне новый амулет, если бы не чувствовал себя таким беспомощным и никчёмным.


Всё развалилось в самый неподходящий момент, и это всё моя вина.


Пункт: Утечка информации. Свободная Церковь Вселенского Царства — впредь и навеки именуемая Козлоёбами, потому что это самое меньшее из того, чем они занимаются, и я не хочу думать о том, как они съели лицо светловолосой учительницы — имеют информатора внутри Прачечной.


Я прохожу мимо автобусной остановки и переполненной мусорки, пепельница на её крышке дымит и испускает зловоние. Отвратительная вонь дешёвого табака и тлеющего фильтровального материала. Колонна автобусов медленно громыхает мимо, как вереница неправдоподобно красных слонов, идущих друг за другом хвост в хобот.


Пункт: Они преследовали Мо, и они преследуют меня, и если я не ошибаюсь, они хотят получить ключ, сковывающий Пожирателя Душ, который, вероятно, является одним из наших самых мощных видов оружия. (Замаскированного под школьного учителя!)


Вот заброшенный бетонный пригородный торговый центр, площадь в стиле брутализма, окружённая пешеходными дорожками над дешёвыми супермаркетами, алкомаркетом и закрытой аптекой. Брошенные полиэтиленовые пакеты забивают водостоки. Я иду под мостом между двумя пилонами и вверх по аркаде, огороженной витринами пустующих магазинов, таких же грязных, как моё чувство собственного достоинства.


Пункт: Козлоёбы — не единственные, кто интересуется Прачечной; Панин и Тринадцатое управление явно знают намного больше, чем я, о полётах КОДИЦИЛЛ ЧЁРНЫЙ ЧЕРЕП, о Триста Шестьдесят Шестой эскадрилье и о Пожирателе Душ (который постоянно всплывает в этом деле, как старая монета). И всё, что беспокоит КГБ, должно до чёртиков беспокоить и меня тоже.


Я выхожу из аркады в широкий переулок, заставленный погрузочными платформами, ржавые металлические ставни опущены на бетонные плиты. Переполненные мусорные баки, благоухающие сладковатой вонью дохлых крыс, жмутся между обшарпанными стальными боллардами, сбившись в кучу, как школьники, делящие сигаретку за велосипедной стоянкой. Небо затягивается тучами, безжалостное солнце скрывается за грязными облаками сомнительного происхождения. Я продолжаю идти.


Пункт: Аудиторы хотели знать о Мо и о скрепках. Я знаю о скрепках и почему они представляют угрозу безопасности. (Законы заражения и подобия лежат в основе всех магических систем: квантовая запутанность и дальнодействие по-шамански. Если проще: если у вас есть скрепка из той же коробки, что и скрепка, прикреплённая к совершенно секретному файлу… сами понимаете. Да?) Но почему они хотели знать о Мо? Что было в том документе, который она просила меня достать? Я что-то упускаю? Что, если всё это не только обо мне или Энглтоне? История на Сен-Мартене несколько лет назад должна была стать тревожным звонком. То, что я под следствием, не значит, что она…


— К чёрту, я не под следствием. Нет. Я под подозрением. Но в чём меня подозревают?


Мои ноги выносят меня из переулка доставки и через дорогу, где чугунный железнодорожный мост нависает над террасными домами, их фасады покрыты копотью от дизельных локомотивов, грохочущих над головой, везущих уголь на электростанции, которые держат свет включённым и жёсткие диски вращающимися. Здесь есть велосипедная дорожка, и мои ноги, кажется, знают, куда они направляются. Я поворачиваю налево и оказываюсь на подъёме, поднимаясь по склону, обрамлённому деревьями. Слабый звонок велосипеда заставляет меня отойти в сторону, когда городской велосипедист в светящемся лайкре проносится мимо, скатываясь в противоположном направлении.


Пункт: Энглтон хочет использовать меня как козла отпущения на привязи, но от меня мало толку, если я не окажусь в нужном месте, когда Козлоёбы придут за мной. Чёрт, надеюсь, он получил моё сообщение через Мемекс. Откуда у нас утечка? Через комитет по КРОВАВОМУ БАРОНУ? Место, казалось бы, логичное, но…


Холодок пробегает по мне, и я смотрю на мутную облачность, которой не было пять минут назад, кружащиеся массы грязных кучево-дождевых облаков, набитых обещанием дождя. О-о. Вот я, на лёгкой прогулке в летнем пиджаке. Мне правда пора бы домой. Я продолжаю идти, потому что это кажется правильным, хотя тени среди тёмно-зелёных деревьев по обе стороны удлиняются. Велосипедная дорожка пуста; мне стоит начать искать выход с неё, который выведет обратно на улицу к автобусной остановке или станции метро. Я оглядываюсь назад, но не вижу подъёма, по которому поднялся.


Пункт: Исследовательские данные доктора Майка о раннем наступлении ОПЕРАЦИИ КОШМАР ЗЕЛЁНЫЙ. Давайте предположим, что Козлоёбы узнали об этом через нашу утечку. Мы знаем, что Козлоёбы хотят, чтобы ОПЕРАЦИЯ КОШМАР ЗЕЛЁНЫЙ наступила — они фанаты старых, мёртвых кошмаров, которые снова будут рыскать по планете. (Они поклоняются этим тварям. Насколько же надо быть больным?) Новое открытие Форда предполагает, что условия для прорыва дыры в структуре реальности немного более гибкие, чем мы думали раньше. Что, в свою очередь, означает, что Козлоёбы могут сделать кое-что, чтобы ускорить наступление апокалипсиса, звёзды сойдутся, как писал pulp-писатель. Они проявляют интерес к Пожирателю Душ. Зачем? Думают, что если заполучат Меморандум Фуллера, то смогут контролировать его, заставить сделать что-то ужасное, что содрогнёт звёзды в их путях и разорвёт небо на части, словно…


— Я поднимаю взгляд. «О хрен». Затем я закрываю рот и берегу дыхание для более важных занятий. Например, убегать.


Пока я бесцельно брёл, погружённый в свои мысли, мои ноги вывели меня на мрачную тропу. Ни велосипедистов, ни пешеходов не видно, только бесконечная тёмная полоса асфальта, исчезающая из виду впереди и позади, окружённая непроходимыми стенами колючих вечнозелёных кустарников, которые нависают над моей головой. Сквозь живую изгородь ничего не видно, но вокруг их корней из почвы пробиваются бледные грибоподобные структуры. Облачность над головой бурлит и пятниста, освещённая сбоку солнечным светом, проникающим под её нижний край — хотя до заката ещё часы — и вечно меняющиеся водовороты и узлы тьмы катятся и танцуют, освещаемые изнутри вспышками космических папарацци.


Я понятия не имею, как я сюда попал, и я не в восторге от того, что поддался, по всей видимости, очень слабой иллюзии, но желание выбраться и найти безопасное убежище непреодолимо. Каждый инстинкт кричит мне, что я в непосредственной опасности. И поэтому я начинаю бежать трусцой, как раз когда сигнал тревоги, похожий на вой подводной лодки, начинает urgently гудеть из моего нагрудного кармана.


«Боб?» — Это Мо.


«Я сейчас немного занят», — пыхчу я. «В чём дело?»


«Тот меморандум, который я просила, ты уверен, что его не было?»


А? «Абсолютно уверен. Слушай, а о чём он был?»


«Та внешняя оценка моей скрипки, я же тебе рассказывала, помнишь?»


«Ах, это…»


«Эксперта убили! Примерно тридцать шесть часов назад. Боб, если они думают, что у тебя отчёт о скрипке…»


«Слушай, давай я введу тебя в курс. Меня отстранили с сохранением содержания. Мне нужно, чтобы ты привезла мне амулет, как можно скорее. Я сейчас направляюсь домой, но у меня небольшие проблемы, и у меня забрали пистолет. Энглтон не пропал без вести: можешь найти его и сказать, что он был прав, Козлоёбы клюнули на приманку и мне нужна подмога прямо сейчас…»


НекрономиПод три раза пищит и сбрасывает вызов.


«Блядь». Я тапом включаю программный амулет, затем засовываю айфон обратно в карман и продолжаю бежать трусцой, уже тяжело дыша. В лицо дует ветер, отталкивая меня назад и замедляя, а поверхность дорожки кажется скользкой и вязкой, почти липкой. Ощущение неправильности неприодолимо. У меня чувство дежавю, возвращающее к моему ночному забегу, хотя та дорожка была в милях отсюда и выглядела совсем не так…


О. Неужели я на ответвлении? — спрашиваю я себя, когда встречный ветер усиливается, а тени сгущаются. Слышу отдалённый гром и первые тяжёлые удары капель дождя по асфальту впереди: Были ли у Некрополитен-лайн ответвления, которые вычеркнули из публичных записей десятилетия назад, случайно?


Хриплый крик призрачного паровозного гудка эхом отдаётся в ушах. Он позади меня. И он настигает.


Забавно, как теряешь контроль над ситуацией, пока она выходит из-под контроля: примерно за пятнадцать минут я позволил завести себя за нос — или, точнее, за ноги — из оживлённой пригородной главной улицы Лондона прямо в оккультную ловушку. Есть места, где стены реальности тонки: служебные коридоры отелей, подземные пешеходные дорожки в метро в ночное время, лабиринты из живой изгороди и велосипедные дорожки. В таких местах можно заблудиться, сбитым с пути приманкой и ловушкой и подсознательным внушением. Эти пути сливаются друг с другом. Из всех мириад способов, связывающих человеческое царство с другими местами, эти — те, о которых мы знаем очень мало, — потому что те из нас, кто в них попадает, редко возвращаются с неповреждённым рассудком.


Я чувствую, как колотится сердце, пока я бегу. Живые изгороди по обе стороны ощетинились шипами, покрытыми перламутровой коркой скверны. В стене листвы виднеются бледные белые формы — ободранные кости нарушителей, застрявших в промежутках растительного барьера. Надо мной облака чёрные, как дым из трубы мчащегося паровоза, кипят и бушуют над землёй. Я не смею оглядываться назад, даже несмотря на то, что уверен, что меня загоняют в засаду: телефон в кармане жужжит и вибрирует срочной азбукой Морзе, сигнализируя о враждебных намерениях.


Мне нужно уйти с дорожки. Беда в том, что идти некуда…


Погоди-ка, — думаю я. Вижу ли я истину?


С промежуточными путями вот что: требуется немалая сила, чтобы открыть врата, и я не заметил никаких пентаклей и алтарей, задрапированных выпотрошенными козами, во время своей прогулки через умирающий торговый центр. С другой стороны, требуется относительно мало сил, чтобы создать иллюзию, обеспечивающую иллюзию тёмной тропы. Задыхаясь, я тянусь к телефону, включаю его и замедляю шаг ровно настолько, чтобы видеть дисплей. Кровавые Руны, детектор амулетов, навожу камеру на дорожку…


Серебряная нить, исчезающая за поворотом впереди. Я панорамирую в сторону, и камера размывается, затем проясняется, показывая мне обычную английскую крапиву и редко посаженный ряд деревьев, подрезанных далеко от дорожки. Светло, и земля в пятнах летнего дневного света, фильтрующегося сквозь ветви над головой. Попался. Я резко сворачиваю в сторону, к угрожающей живой изгороди справа, замедляясь, сфокусировав взгляд на экране телефона, пока тени тернистой стены нависают надо мной…


И я прорываюсь сквозь заросли крапивы по пояс и едва не врезаюсь в молодой бук, когда живая изгородь и грозовое небо исчезают, как иллюзия, которой они были.


«Ой\!» — ругаюсь я шёпотом, жгучие, яркие укусы крапивы поднимаются на тыльной стороне руки с телефоном. Я осматриваю склон выемки, через которую проходит дорожка. Да, она знакома. Я здесь уже был, или где-то очень похожем. За исключением отсутствия пешеходов, выгуливающих собак, или велосипедистов, едущих из одной части города в другую, это могла бы быть обычная велосипедная дорожка. Но эта была отгорожена; любой, начинающий движение по ней, кто не нужен, почувствует лёгкое чувство страха, со временем перерастающее в острую уверенность, что ему нужно быть где угодно, только не здесь.


Я тапом возвращаю телефон на стартовый экран и ищу сигнал. Нет ни полоски. Это невозможно в центре города в крупной сети, но ноль. У плохих парней, что, глушилка? Неслыханно. И они знали достаточно, чтобы устроить ловушку прямо у Новой Пристройки, специально для меня… это плохие новости. Я сажусь за дерево, убедившись, что меня скрывает от дорожки заросль крапивы, и затем делаю то, что давно пора: пишу электронное письмо двум людям, которым, как я знаю, могу доверять — Энглтону и Мо. Айфон достаточно умён, чтобы продолжать искать соединение и отправить письмо, как только появится сигнал. Затем я составляю немного другое письмо целой куче людей, которым не совсем доверяю, не забыв включить в список получателей Энглтона и Мо, и отправляю его. Вот это должно вызвать переполох. Сердцебиение почти приходит в норму к тому времени, как я заканчиваю, и лёгкие уже не горят, так что я убираю телефон во внутренний карман пиджака и встаю.


Щелк-клак. «Не двигаться».


12. КОНТРМЕРЫ


ТЕМ ВРЕМЕНЕМ, ПО ДРУГУЮ СТОРОНУ ЗАЗЕРКАЛЬЯ:


«Слушай, давай я введу тебя в курс. Меня отстранили с сохранением содержания. Мне нужно, чтобы ты привезла мне амулет, как можно скорее. Я сейчас направляюсь домой, но я неразборчиво и у меня неразборчиво ты можешь найти его и сказать ему, что неразборчиво —»


Мо вздыхает, раздражённая, когда её телефон три раза пикает и отключает Боба. Она ждёт пять секунд, затем нажимает повторный набор. Соединение происходит мгновенно.


«Здравствуйте, вы позвонили на голосовую почту…»


Она убирает телефон, оставляя его на потом. Боб, очевидно, в зоне с плохим приёмом, но если он направляется домой, они смогут обменяться новостями через пару часов. Отстранение — плохая новость для Боба, но она наполовину ожидала этого. Они оба были под слишком большим давлением в последнее время: история с культистами, предполагаемая утечка, все прочие мелочи жизни оперативного сотрудника организации, находящейся под растущим напряжением. Все сейчас под напряжением; даже те, кто не имеет допуска к бомбе доктора Майка.


Мо направляется к безликой промзоне в пригороде, недалеко от Кройдона, куда переехали некоторые из более технических отделов, пока перестраивается Сервис-хаус. Она добирается на метро, затем на пригородной электричке и, наконец, на автобусе, всё время не выпуская из рук футляр со скрипкой. Дорога занимает полтора часа: стоять висеть в угрюмом молчании, наедине со своими тревогами об уликах, которые она изъяла из мастерской мистера Дауэра. Она едет под взглядами камер; камеры на платформах метро, камеры в вестибюлях вокзалов, камеры в автобусах. Многие из них подключены к сети «Скорпионий Взор», части огромной сети слежения, которую правительство плетёт, чтобы обезопасить нацию в последние дни. Но последние дни, возможно, наступят со взрывом, на два-три года раньше ожидаемого…


Она проходит сотню метров до въезда на парковку, затем входит в ничем не примечательную приёмную офиса в здании без окон. Простая вывеска на высоком заборе с колючей проволокой снаружи гласит, что это собственность ООО «Инвикта Секьюрити», а изображение свирепой немецкой овчарки под вывеской обещает тёплый приём потенциальным взломщикам. Обе вывески, конечно, врут: в здании сейчас размещается большая часть Отдела оккультной криминалистики, и нет простого способа визуально изобразить протеинообразные, студенистые ужасы, которые по ночам расползаются по территории.


«Здравствуйте, «Инвикта»…» — синий мундир за стойкой замолкает. «Доктор О'Брайен. Могу я увидеть ваш пропуск, пожалуйста?»


Мо предъявляет своё удостоверение. «Привет, Дэйв. Доктор Уильямс у себя?»


«Думаю, да». Дэйв тыкает в свой компьютерный терминал. «Да, он отмечен. Вам нужно к нему?»


«У меня дело. Можете вызвать его?»


«Сделаем». Дэйв наводит на неё веб-камеру на штанге, затем распечатывает временный бейдж. «Вот, носите это. Действительно для зон один и два, вы знаете правила».


«Да». Мо не улыбается. В отличие от Новой Пристройки, где в основном работают с бумагой (кроме оружейной), ООК занимается физически — а в некоторых случаях и духовно — опасными материалами. Доступ во внутренние зоны ограничен не просто так.


Пока Дэйв вызывает доктора Уильямса, Мо устраивается на одном из синих кресел в зоне ожидания и рассеянно листает журналы на журнальном столике: «Дайджест криминалистики», «Ежемесячник огнестрельных ранений», «Какой? ПЦР». Её мысли за тысячу километров от статей, но они служат отвлечением для глаз. Она раскрыла один из журналов на цветном развороте с извлечёнными пулями жертв преступлений, когда на неё падает тень. «Мо\! Какими судьбами?»


Она поднимает взгляд, выдавливая улыбку. «Ник? Ты занят? Можем обсудить это в твоём кабинете?»


Пять минут спустя, очередной кабинет без окон с заваленными книгами полками и слишком большим количеством картотечных шкафов. «Что ты мне принесла?» — спрашивает он. Лысеющий, под пятьдесят, Ник — ведущий научный сотрудник в этой конкретной лаборатории.


«Особая работа». Мо делает паузу. «Совершенно секретно».


«Совершенно… О чёрт. Скажи, что это не так».


Она качает головой. «Думаю, это скорее утечка, чем внутренняя работа, но даже так, это для тебя, не для офисного мальчика на побегушках. Только для твоих глаз». Она достаёт из сумки контейнер со скрепками из мастерской мистера Дауэра и маленький степлер из-за его кассы и кладёт их на рабочий стол напротив стола доктора Уильямса. «Владелец этих предметов был убит примерно сорок восемь часов назад. Он только что подготовил для меня специальный отчёт. Я почти уверена, что убийца забрал отчёт, и, зная Джорджа — жертву — он бы скрепил его скрепкой или степлером. Так что мне нужны полные данные по верхней копии — и локатор».


Доктор Уильямс присвистывает сквозь зубы. «Немногого же ты хочешь, да?» — пауза. «Когда тебе это нужно?»


«Прямо сейчас». Мо ставит футляр со скрипкой на стул для посетителей и отпускает его. «Это очень срочно».


«О. Я могу сделать это к восьми вечера, если…»


«Нет». Она улыбается, позволяя ему увидеть свои зубы. «Когда я сказала сейчас, я имела в виду прямо сейчас».


«Что такого срочного?» — Уильямс, не желая торопиться, скрещивает руки на груди и смотрит на неё.


«Ты в списке рассылки по КЛУБУ НОЛЬ?»


Лицо Уильямса становится пепельным. «Это была та история в Амстердаме, да?»


«Они и здесь тоже. Документ, о котором идёт речь, — это подробный отчёт об этом». Она указывает на футляр со скрипкой. «Тот, у кого сейчас отчёт, почти наверняка действующий вражеский агент, и могу ли я напомнить тебе, что предмет, за которым они охотятся, сейчас в твоём офисе?» Её улыбка испаряется. «Тебе правда стоит поскорее выпроводить меня отсюда…»


* * *

СУЩЕСТВУЕТ ФИЛОСОФИЯ, КОТОРОЙ МНОГИЕ ЛЮДИ РУКОВОДСТВУЮТСЯ в жизни, и она такова: жизнь — это бутерброд с дерьмом, но чем больше у тебя хлеба, тем меньше дерьма тебе приходится есть.


Такие люди часто бывают эгоистичными отродьями в детстве и с возрастом не становятся лучше: вспомните скользкого подхалима из старших классов, который вырос в банкира-инвестиционщика, или риелтора, или одного из тех консерваторов с рукопожатием «как дела, мой дорогой» и часами «Ролекс».


(Это не значит, что все риелторы, банкиры или консерваторы эгоистичны, но это образы жизни, которые предоставляют возможности людям определённого склада обогащаться за счёт других. Потерпите.)


Есть другая философия, которой люди руководствуются в жизни, и она звучит так: ты будешь делать, как я скажу, или я сделаю тебе больно.


Это мелкий авторитаризм, и он часто передаётся по наследству. Папа — диктатор, мама — под каблуком, а дети молчат, если знают, что для них хорошо, — и при этом впитывают урок, что бездумное подчинение — единственный безопасный путь. Эти дети часто сами вырываются, но некоторые — нет. Они вырастают головорезами, неуверенными в себе и боящимися неопределённости, нетерпимыми и неспособными терпеть пререкания, готовыми применять насилие, чтобы получить желаемое.


Позвольте мне нарисовать вам диаграмму Венна с двумя кругами, обозначающими множества индивидов. Они пересекаются: жадные и авторитарные. Давайте закрасим область пересечения другим цветом и подпишем её: опасно. Жадность сама по себе не обязательно опасна, и мелкие авторитаризмы обычно не опасны за пределами их непосредственного окружения, но когда вы сочетаете одно с другим, получаются гангстеры, диктаторы и проповедники, изрыгающие ненависть.


Есть третья философия, которой — к счастью — руководствуется лишь крошечное меньшинство людей. Её сложнее сформулировать, но начинается она так: в начале была бесконечная пустота, и пустота породила Древних, и мы были созданы, чтобы быть их рабами, и они вернутся на Землю в ближайшем будущем, и только добровольно подчинившись их малейшей прихоти, мы можем надеяться выжить —


А теперь давайте наложим на диаграмму ещё один круг и впишем крошечный участок, где он пересекается с двумя другими кругами, и подпишем его самым чёрным цветом: здесь водятся монстры.


Жадность: есть. Авторитаризм: есть. Поклонники самых причудливых, античеловечных монстров, которых только можно вообразить: есть. Это Братство Чёрного Фараона (и их маски, такие как Свободная Церковь Вселенского Царства) и все им подобные. Ненавистные, опасные, неприятные, жадные и во всех отношениях плохие люди, с которыми лучше не иметь никаких дел, если есть возможность.


Есть только одна проблема с этой картиной…


Та часть про в начале была бесконечная пустота?


Они правы.


(Упс.)


Вот в чём проблема:


Мы живём в чудовищно разветвлённой мультивселенной, где большая часть размерностей пространства-времени скрыта от нашего взгляда — свёрнута в замкнутые петли, запрятана в мнимые пространства — но то, что мы можем наблюдать, — крошечная доля от всего, в чём мы живём. Магия, то, с чем я имею дело в офисе на ежедневной основе, включает косвенное манипулирование потоками информации через эти невидимые измерения и общение с внепространственными сущностями, обитающими в других местах. Я прикладной вычислительный демонолог — как я могу не верить в эту чушь?


Не в ту часть про изначальное творение, о нет. Такие существа, как Ньяр лат-Хотеп, не лепили нас из чёрной глины дельты Нила: у меня нет претензий к современной космологии. Но тем из них, кто интересуется нашим видом, полезно, чтобы люди верили в такие мифы, и поэтому они поощряют культистов-придурков в их погоне за запретными знаниями.


Мы не одиноки в этом космосе; мы даже не одиноки на этой планете, как может подтвердить любой, кто встречался с СИНИМ АИДОМ (есть причина, по которой все эти куполообразные подводные города будущего так и не были построены в 1950-х)… и не заставляйте меня начинать про ГЛУБИННУЮ СЕМЁРКУ, тех, кто таится в раскалённых добела глубинах. Но наши соседи, Глубинные и Хтонические, приспособлены к совершенно иным биосферам. Нет колониального пересечения, которое привело бы нас к конфликту — и это очень хорошо, потому что результатом был бы очень быстрый Game Over: Люди проигрывают.


То, что не даёт мне спать по ночам, совсем не так доступно, как Глубинный. (Чёрт, я работал с Глубинным. Оставил часть души с ней. Неважно.) То, что меня ужасает, — это сине-зелёные черви, извивающиеся и светящиеся вторжения, мельком увиденные во внезапно опустевших глазах бывшего коллеги; разумы, терпеливые и непостижимо древние, находящие забаву в наших мучительных корчах; Мозги Больцмана из хаотических, некротических глубин далёкого будущего, тянущиеся назад сквозь истончающуюся ультраструктуру пространства-времени, чтобы праздно играть с нашей реальностью. Вещи, которые ходят «бум» в ночи вечной. Вещи, которые едят нас…


Есть четвёртая и последняя философия, которой некоторые из нас руководствуются в жизни, и она сводится к этому: не уходи спокойно в эту тёмную ночь. Нарисуйте четвёртый круг на этой уже переполненной диаграмме Венна, и вы увидите, что, хотя он пересекается с кругами жадности и авторитаризма и даже имеет крошечное пересечение с жадной авторитарной частью, он не совсем пересекается с третьим кругом — кругом поклонников. Он держит зеркало перед их саморазрушением. Назовите это кругом некромантических отступников. Вот где стою я, жадный я или авторитарный, или и то и другое. (Не думаю, что я либо то, либо другое, но как я могу быть уверен?)


Я могу верить в пожирателей разума из-за пределов пространства-времени, но они сломают мне шею, прежде чем я согну её под их ярмо.


Продолжай говорить себе это, Боб.


* * *

МО НЕСЁТ СКРИПКУ И ИДЁТ ЗА ДОКТОРОМ УИЛЬЯМСОМ, КОГДА ОН берёт поднос из щелястой фанеры и проходит сквозь распашную дверь, унося банку со скрепками и степлер. Стекло в двери затуманено мелкой металлической сеткой, а края двери обшиты медными контактами, которые замыкаются на металлическую полоску внутри рамы. Уильямс ставит поднос на один конец оптического стола, затем запирает дверь и щёлкает выключателем, соединённым с красной лампой снаружи кабинета.


«Вы раньше работали с такой?» — спрашивает он.


«Конечно». Мо сбрасывает пиджак и вешает его на крючок. «Мне незнакома часть с извлечением запутанности. И, возможно, мне понадобится лабораторный отчёт. Я знаю свои пределы».


«Хорошо». Улыбка Уильямса лишена юмора. «Тогда, если я скажу вам оставаться в изолирующей решётке вон там, вы знаете, каковы последствия ошибки».


«Именно». Она открывает футляр и достаёт свою костяную скрипку и смычок. Уильямс смотрит на неё мгновение.


«Вам это действительно нужно?»


«Когда я сказала, что они охотятся на меня, я не преувеличивала. К тому же, документ, который они украли, был отчётом об этом самом инструменте. Если они пытаются проследить путь от него до оригинала, то, когда вы поднимете резонанс Адамса-Тодта, это может привести их сюда».


Доктор Уильямс фыркает. «Уверен, стойка регистрации будет очень рада их видеть». Он поворачивается к столу и открепляет поворотный рычаг, использует его, чтобы позиционировать стеклянную дифракционную решётку на пути, определённом набором причудливых пятиугольных призм, расположенных в десяти вершинах неправильного пентакля. «Не передадите регистратор данных? Он второй сверху на той полке…»


Доктору Уильямсу требуется четверть часа, чтобы настроить рабочий стол криминалиста-мага. За исключением странной геометрической раскладки, он не напоминает лабораторию колдуна из популярных представлений. Цветные меловые линии и глаз тритона ушли в прошлое, заменённые твердотельными лазерами и генераторами сигналов: остроконечные шляпы и мантии уступили место поляризационным очкам и лабораторным халатам. Образцы, освобождённые от контейнеров, переносятся в контейнеры с окнами с помощью перспексовых щипцов. Уильямс вставляет их на место в наблюдательную установку. «Ладно, по местам, — говорит он буднично. — Я не модифицировал линию луча, так что рассеивания быть не должно, но сначала проведу тест на малой мощности, на всякий случай».


Мо и криминалист-демонолог отходят, чтобы встать внутри сложных узоров, инкрустированных в пол чистой медью. «Как ваш личный амулет?» — спрашивает он.


Мо тянется к тонкой серебряной цепочке на шее. «Мой в порядке, — медленно говорит она. — Чёрт, надо было взять запасной для Боба. Сейчас уже поздновато, у вас случайно нет завалявшегося?»


«Посмотрю, что можно сделать потом. Ладно, очки надеть, свет гаснет. Тест через десять, девять, восемь…» Он нажимает выключатель. Красный лазерный луч виден только там, где проходит сквозь призмы. «Рассеивание есть?»


«Нет». В комнате темно, единственный источник света — слабый проблеск сквозь густо матовое стекло окна в двери.


«Хорошо». Уильямс отключает питание, затем на ощупь тянется через стол и поворачивает пробирки с образцами на четверть оборота, выстраивая их по пути луча. Затем он регулирует зеркало, поворачивая его, чтобы оно смотрело на другой, более громоздкий лазер. «Ладно, переключаюсь на источник высокой мощности. Включение через десять, девять, восемь…»


В темноте слабо мерцает изображение, сотканное из фиолетовых крапинок на полупрозрачной поверхности экрана на оптическом столе. Бледный прямоугольник, фиолетовый с чёрными рунами.


«Возможно, это оно», — тихо говорит Мо.


«Полагаю, да. Увеличиваю мощность». Прямоугольник заполняется, светится всё ярче и ярче. «Ладно, экспонирую фотобумагу сейчас».


«Что за камера…?»


«Камера-обскура, с двумя отверстиями. Да, это двухщелевой интерферометр. Тихо, сейчас…» Раздаётся мягкий щелчок. Десять секунд спустя — ещё один щелчок. «Ладно, экспозиция готова. Жаль, что для этой работы нельзя использовать ПЗС-матрицы, но вы же не захотите скармливать некоторые вещи, на которые мы смотрим, вычислительному устройству… Так. Хотите посмотреть на носителя?»


«Да». Мо подаётся вперёд, стараясь не выходить за пределы своего амулета (который светится бледно-голубым, перламутровое мерцание омывает её ступни). «Может, он извлечёт мистера Дауэра; я смогу его опознать. Если это кто-то другой, я бы хотела портрет, пожалуйста».


«Я просто перезаряжу интерферометр. Подождите секунду… Ладно, готов. Теперь начинается самое интересное. Вы знаете Второй Обряд Зимбардо?»


Мо замолкает на время. «Кажется, да».


«Хорошо, потому что мы туда идём. Не волнуйтесь, ваша часть не сложная. Давайте начнём».


После пяти минут тщательной настройки Уильямс запускает на своём рабочем компьютере некий специализированный скрипт, который запускает звуковую дорожку с песнопениями на эзотерическом языке и отправляет последовательность команд микроконтроллерам на столе. Когда баритоны интонируют бессмысленные слоги с бездумной точностью синтезатора речи, он шепчет ей: «Некоторые посетители говорят, что это портит всё веселье, но я считаю, что это лучше, чем рисковать оговориться…»


Новое изображение начинает расплываться на экране — измождённое лицо мужчины лет пятидесяти с выражением сосредоточенного внимания. «Это Дауэр, — подтверждает Мо. — Он написал отчёт. Кого ты получишь следующим?»


«Посмотрим. Скоро он проциклит по носителям…»


Лицо Дауэра тает, трансформируясь в подобие. У Мо перехватывает дыхание. «Чёрт».


«Бывало и почище, да?» — в голосе Уильямса слышится веселье.


«Нет, я же сказала, они охотятся непосредственно на меня…» — она замолкает, голос повышается. «Это был бы лучший способ вытянуть отчёт из Дауэра — послать агента, который выглядит как я…»


«Я тебе верю». Веселье исчезает из его голоса. «Тысячи бы не поверили».


«Пусть их». Она глубоко вздыхает. «Есть кто-нибудь ещё?»


«Подожди». Лицо медленно исчезает. Когда оно тускнеет, Мо видит слабое мерцание вокруг глаз: единственный признак того, что это может быть ложная проекция. Кто бы ни стоял за иллюзией, он очень хорош. «Давай, давай…» — бормочет доктор Уильямс.


Мо переминается с ноги на ногу, как она делает, когда её ступени устают от многочасового стояния в нарядной обуви. Она косится в темноту, где тени сгущаются и кружатся. Слабый спектральный рассеянный свет фиолетового лазера мерцает на стене. «Ещё…»


Она как раз поворачивает голову обратно к доктору Уильямсу и столу, когда образ вздрагивает и искажается, превращаясь в лицо другого человека.


Уильямс педантичен и не срезает углы. Вот почему они с Мо выживают.


Раздаётся треск, похожий на выстрел, и два почти одновременных хлопка от блоков питания, питающих стол: высокоскоростные критронные ключи замыкают выход на землю. За этим следует дребезг разбитого стекла — осколки от дифракционного экрана и некоторых пенто-призм. Синтезированные голоса замолкают. Секунды спустя тонкая струйка дыма начинает виться от ноутбука.


«Докладывай», — резко бросает Уильямс.


«В защите, невредима. Сам как?» Мо подносит руку к щеке. Один палец отходит влажным от крови: невредима? Боль ещё не дошла.


«Очки не снимай, оставайся в решётке, пока я не скажу, что чисто». Дым тошнотворно густеет. Уильямс тянется перспексовыми щипцами и щёлкает выключателем света. «Тауметр говорит, что поле снято. Можно выходить из решётки». Он демонстрирует. «Чёрт, ну и бардак».


Мо сглатывает. «Есть запись с камер наблюдения?»


«Что я тебе говорил про изображения и компьютеры…? Нет, но мы должны быть в состоянии подтвердить, твой это документ или нет». Он звучит недовольно. «Ты успела заметить, что это было?»


Она кивает. «Была там, делала это».


«Контрмеры». Уильямс произносит это слово как ругательство. «Это тебе о чём-нибудь говорит?»


«Да». Мо берёт свою сумочку с противоположного конца стола, ищет салфетку. «У кого бы ни был отчёт, он знает, что это такое, — и готов бороться, чтобы его сохранить». Она глубоко, вздрагивая, вдыхает. «У тебя есть защищённая линия связи? Мне нужно позвонить».


* * *

ЩЕЛК-КЛАК. «НЕ ДВИГАТЬСЯ».


Я стою очень смирно. Звук передёргиваемого затвора дробовика на расстоянии менее трёх метров — довольно верный признак того, что удача тебя покинула — особенно если ты не видишь, где находится стрелок.


«Очень хорошо, мистер Ховард». Говорящий — мужчина, стоит где-то позади меня. Он на насыпи, конечно. Даже Команда Б в конце концов учится. (Может, мне стоило попытаться пристрелить их в прошлый раз. И может, мне стоит развивать в себе внутреннего психопата поактивнее. Ну да ладно.) «Делайте, что я говорю, и я не буду в вас стрелять. Если поняли, кивните».


Я киваю, как болванчик, лихорадочно соображая. Акцент у него странный. Валлиец? Не могу определить.


«Когда я замолчу, я хочу, чтобы вы медленно вытащили свой пистолет и положили его на землю перед собой. Затем я хочу, чтобы вы повернулись. Вы поняли?»


«Но у меня нет…»


«Я спрашивал вас?» — его голос ледяной. Я быстро замолкаю.


«Если поняли, кивните», — повторяет он. Я киваю. Не моя работа — разубеждать его насчёт моего воображаемого невидимого пистолета. Как я уже говорил: Команда Б опаснее Команды А, примерно как потный динамит опаснее Семтекса. «Делайте», — говорит он. «Делайте очень медленно, или я буду стрелять».


Я очень медленно поднимаю правую полу пиджака и имитирую отцепление несуществующего пистолета от несуществующей кобуры на поясе. Затем я наклоняюсь в сторону, пока почти не падаю, и опускаю руку к корням дерева. Наконец выпрямляюсь — всё ещё медленно — и поворачиваюсь, поднимая руки.


Моя первая реакция: Человек без лица целится в меня из дробовика. Затем я понимаю, что он под иллюзией, его голова скрыта мерцанием случайных образов других людей, как что-то из романа Филипа К. Дика. Кроме этого, на нём джинсы и серая толстовка с капюшоном — совсем как у миллиона других мужчин в этом великом городе; единственная отклоняющаяся деталь ансамбля — тактический дробовик.


«Сделайте два шага вниз по склону, пока не окажетесь на дорожке, — говорит он мне. — Затем встаньте на колени, положив руки на затылок».


Моё сердце, едва контролируемое минуту назад, колотится, но я делаю, как он велит. Спорить с дробовиком неумно. Мне удаётся встать на колени, положив руки на затылок — что сложнее, чем кажется, когда земля неровная, ты на адреналине и тебе за тридцать, — и жду.


«Не двигаться», — говорит он. Солнце палит на нас, пока мы застыли в замершей диораме почти минуту. Затем я слышу шаги и звяканье позади. «Не двигаться», — повторяет Мистер Безликий, пока кто-то берёт меня за левое запястье и защёлкивает вокруг него одно кольцо пары наручников. «Готово, босс», — говорит другой мужской голос.


Чёрт, — думаю я, напрягаясь и готовясь действовать, если представится возможность — но они не совсем идиоты, и моё второе запястье уже схвачено.


«Теперь ложись», — говорит Мистер Безликий.


Что я могу сделать? Я падаю, делая контролируемый бросок плашмя на пыльную велосипедную дорожку. Думая: Они бы не стали этого делать, если бы собирались убить… — спутник Мистера Безликого опускает мне колено на поясницу и суёт мне под нос противно-сладко пахнущий ватный тампон — меня…


Свет гаснет.


* * *

ИЗ РАСШИФРОВКИ ЖУРНАЛА ВЫЗОВОВ, НОВОЕ ДОПОЛНЕНИЕ:


(Щелчок.) «Энглтон».


«Энглтон? О'Брайен на связи». (Пауза.) «Что вы с ним сделали?»


(Пауза.) «Что?»


«Вы проверяли свою электронную почту?»


«Я не верю… прошу прощения».


(Пауза.) «Ну?»


(Сухой смешок.) «Он умный мальчик».


«И это интересный список рассылки для второго сообщения, не так ли. Во что вы его на этот раз втянули?»


(Пауза.) «В задание, которое я бы выполнил сам, если бы мне было позволено, моя дорогая».


«Чушь».


«Нет, вы не понимаете. Мне так же не позволено читать Меморандум Фуллера, как вам позволено читать и пересматривать ваши собственные условия службы».


«Но вы послали Боба с, с подделкой…»


«Да. Он заяц, чтобы выманить борзую — или, точнее, крота — за собой. Я ожидаю, что их личность прояснится завтра утром, в ходе совещания комитета по КРОВАВОМУ БАРОНУ. Которое я, со своей стороны, от всей души рекомендую вам как самое дешёвое развлечение за всю неделю…»


«Энглтон. Заткнитесь».


«Что?»


«Вы кое-что забыли».


«Хм, да?»


«Боба отстранили от работы с сохранением содержания».


(Нетерпеливо.) «Да?»


«Я звонила Борису».


«И какое это имеет отношение к цене сыра…?»


«Борис говорит, что его огнестрельное оружие изъято. И у него нет амулета. Он оставил его мне сегодня утром. Он снаружи и беззащитен. Вы слышали от него?»


«Нет…»


«Я пыталась дозвониться до него пару минут назад. Его номер сразу сбрасывает на голосовую почту».


(Пауза.) «О».


«Думаю, вам лучше убедиться, что ваша борзая на самом деле не поймала вашего зайца. Иначе Аудиторам придётся проводить ещё пару расследований».


(Холодно.) «Вы мне угрожаете?»


«Вы лучше меня знаете. Я просто отмечаю, что если Боб не вернётся домой сегодня вечером, мы можем предположить, что его взял КЛУБ НОЛЬ. Что довольно сильно подорвёт вашу маленькую игру с комитетом по КРОВАВОМУ БАРОНУ, не так ли? Не говоря уже о сопутствующем ущербе».


(Пауза.) «Да».


«Итак». (Пауза.) «Что вы собираетесь делать?»


«Я собираюсь сказать майору Барнсу, чтобы его ребята были наготове — те из них, кто не играет в ковбоев и индейцев в холмах над Кандагаром. Затем я собираюсь найти Боба. Алан может взять это на себя дальше».


«Я хочу пойти с вами».


«Я бы и не мечтал сказать вам оставаться в стороне, моя дорогая, учитывая вашу специализацию. Проблема в…»


«В чём проблема?»


«Я собирал неопровержимое дело для передачи в Отдел внутренних расследований для суда в Чёрных Ассизах. Пытался составить карту контактов крота. Культисты хрупки: если они покончат с собой, мы можем никогда не найти их сообщников».


«Энглтон. Вы бы предпочли потерять Боба?»


«Хм. Если вы уж так ставите вопрос, то нет. Но помните, в конечном итоге, мы все расходный материал».


«Я так рада это слышать».


«Что касается вас, не хотите ли быть полезной?»


«Каким образом?»


«Это небольшое прерывание, как вы мне напомнили, нарушило определённые планы. Но не, надеюсь, непоправимо. По пути к Алану и его ребятам и девчатам я бы хотел, чтобы вы зашли и выпили бокал вина с одним моим другом и передали ему предложение. Это поставит меня перед ним в долг, если он примет его, боюсь, но я думаю, это необходимо. Я вышлю вам детали по электронной почте».


«О ком вы говорите?»


«О Николае Панине».


(Конец записи разговора.)


* * *

МНЕ СНИТСЯ.


Я смотрю на пустошь холмистой местности, серой и рассыпчатой, как лунный реголит, под звёздным небом. Нет растительности, даже чахлых кактусов или лишайника, ползущего по камням, усеивающим землю. Вдалеке я вижу низкую стену, извивающуюся по ландшафту, как мёртвая змея: она тоже серая, как земля. Звёзды…


С первого взгляда видно, что это не небо Земли.


Кричащая полоса оранжевого и зелёного пересекает половину пустоты, рассекая её дымным ножом, в миллион раз ярче Млечного Пути. Усыпанные по ней звёзды видны с резкой болью в глазах, несколько из них такие же яркие и красные, как Марс. Они отбрасывают резкий и бледный свет на покатый пустынный пол. Это не небосвод планеты, тихо обращающейся вокруг звезды в пригородных спиральных рукавах обычной галактики — я смотрю на вид из мира, гораздо более близкого к активному ядру галактики или шарового скопления. И это уродливое, старое галактическое ядро, глубоко в агонии дряхлости, извергающее в небеса пламя пыли и газа из умирающих выдохов сверхновых.


Я пытаюсь повернуть голову, но шея не слушается. Это очень странно — я не чувствую своего тела. Я, кажется, не дышу и не моргаю, и не чувствую сердцебиения — но мне не страшно. Может, я умер?


Вдалеке, так далеко, что едва видно, низко и близко к горизонту, ландшафт принимает прямоугольный оборот. Невысокая пирамида или вулканический холм, симметричный, как гора Фудзи, тянется к небу. Я понятия не имею, какова её высота, но инстинкт подсказывает мне, что она огромна, возвышается на километры от центра равнины. Что-то в ней приводит меня в трепет, почти так же, как убитое небо. У меня есть чувство по отношению к ней, чувство ужасающей имманентности. Внутри пирамиды есть что-то, что не имеет права существовать ни в этой, ни в какой-либо другой вселенной. Меня здесь не должно быть, но то, что в пирамиде, ещё более не на своём месте и не в своём времени. Оно сдерживается, это я знаю, но зачем его может нужно сдерживать…


«— Говорил же тебе не перебарщивать с эфиром! Ты вообще ничего не можешь сделать правильно? Если он мёртв…»


Слова жужжат вокруг моих ушей, как бессмысленные насекомые, отвлекая меня от наблюдения за спящим. За спящим нужно наблюдать, требуются свидетели, которые разрушат его квантовые состояния и сделают его инертным, воплощённым в бозонной массе. Я здесь, потому что я часть наблюдения. Они рассеяны по обе стороны от меня, жертвы Белого Барона, насаженные на пики из нержавеющей стали, мёртвые и всё же немёртвые, наблюдающие за спящим. Массовое жертвоприношение, спланированное архитектором террора, чтобы сохранить…


«— Нюхательную соль принёс? Хорошо…»


Я чувствую боль, грызущую мой живот, глубокое и ужасное жгучее давление, и я на грани понимания, что со мной сделали что-то ужасное, как вдруг отвратительный запах кошачьей мочи заползает в мои ноздри, и я чувствую подёргивание в веках.


«Он приходит в себя?»


Я это понял.


Внезапно мёртвое плато и кошмарные наблюдатели, и спящий в пирамиде оказываются в миллионе световых лет от головной боли, которая впивается в глаза, и вонь аммиачной нюхательной соли резко щекочет нос, вызывая чихание.


«А, выглядит многообещающе. Здравствуйте, мистер Ховард? Вы меня слышите?»


Блядь.


Внезапно клочки воспоминаний встают на место. Я обнаруживаю, что желаю вернуться на плато, быть просто ещё одной мумифицированной тварью, ещё одним вертикальным столбом в некромантической стене, сдерживающей пирамиду. «Йыыы…» — мой рот работает неправильно; я пускаю слюни, как неконтролируемый алкоголик, бесконтрольно текут слюни. Я моргаю, и жужжание, которое я только что заметил, отступает, когда я чувствую свет и движение и хаос, и внешний мир снова обретает цвет.


«Он очнулся». В женском голосе звучит удовлетворение. «Всевышний будет очень доволен». Как слова для пробуждения, эти оставляют желать лучшего; но нищим выбирать не приходится. Ботинок пинает меня в район правой почки. «Ты. Скажи что-нибудь».


«Ч-что-нибудь».


Это не так элегантно, как вам это с рук не сойдёт или если бы не вы, вмешивающиеся дети… но у меня есть идея, что мне бы не понравилось возобновлять знакомство мисс Ботинок с мистером Почка, и если есть что-то общее у экстремальных боголюбов всех мастей, так это полное отсутствие чувства юмора в отношении своих верований.


«Ой». Это насчёт головы, которая теперь недвусмысленно даёт мне понять, что у меня похмелье на десять порций водки. О, и мои запястья скованы наручниками спереди. Я снова моргаю, пытаясь разглядеть, где я.


Я лежу на боку на тонком поролоновом матрасе, видавшем лучшие дни, в маленькой комнате со стенами, выкрашенными в тот особый выцветший кремовый цвет, который арендодатели любят называть «магнолия». Мою куртку сняли, пока я был в отключке. Тут есть дешёвый комод из ИКЕА и шкаф, и раздвижное окно, наполовину закрытое тонкими хлопковыми шторами. Если не считать отсутствия кровати, это могла бы быть любая анонимная комната в коммунальной квартире — и ещё двое придурков из Команды Б. Мистер Безликий-С-Дробовиком — который оставил свою траншейную метлу где-то ещё — толкает меня в спину; другой парень (молодой, блондин, вероятно, друг с наручниками) наблюдает из дальнего конца комнаты, в то время как женщина с велодорожки прошлой ночью приседает передо мной, вглядываясь в моё лицо. Это разрумянившаяся, под двадцать, эмбриональная светская львица— воплощение анти-гота — с подпрыгивающим хвостиком и надутыми губками, кривящимися от юмора, под глазами, абсолютно лишёнными чего-либо похожего на жалость. Она, наверное, делает покупки в Харви Никс и обожает своего пони.


«Он говорит», — объявляет она с акцентом графства, настолько острым, что можно резать стекло. «Хвала Фараону».


Фараону? Вот дерьмо. Она посвящённая. Внутренний круг, значит, я потенциально в цистерне дерьма. Я пытаюсь прочистить горло, но голова раскалывается, и контроль над мышцами ещё не полностью вернулся. (Эфир — мерзкая штука, как отмечал Хантер Томпсон.) «В-воды».


«Хочешь воды?» — её лицо мгновенно становится озабоченным. Я пытаюсь кивнуть. Она понимает. «Джулиан, принеси мистеру Ховарду воды». Она не смотрит на Мистера Безликого-С-Дробовиком, отдавая приказ: она смотрит на меня со странно озабоченным видом. «Не хватало, чтобы он обезвоживался».


«Ага. Э-э, Джонкилл, мне принести…?»


Его нерешительный вопрос вызывает улыбку на её лице. «Да, небольшой аперитив будет хорош. Принеси».


Аперитив? Я прочищаю горло, пока Джулиан Безликий-С-Дробовиком выходит в дверь, которой я не вижу. «Пить до того, как вы отведёте меня к Всевышнему? Не кажется ли вам это немного неосмотрительным?» Это рассчитанный риск, но её розовые туфельки на каблуках чуть менее склонны повредить мистеру Почка, чем берцы Джулиана сорок пятого размера.


«О, я не собираюсь напиваться». Она хихикает.


Мистер Блондин прочищает горло: «Ты тот, кто собирается напиться».


«О, заткнись, Гарет», — устало говорит Джонкилл.


«Я просто пытаюсь объяснить…»


«Да, ты очень утомляешь». Её усталый тон подсказывает мне, что мистер Блондин определённо из Команды Б — в отличие от Джонкилл, которая до сих пор проявила себя пугающе компетентной. «Почему бы тебе вместо этого не порыться в карманах пиджака мистера Ховарда, на случай, если у него есть для нас неприятные сюрпризы?»


«Да, Тёмная Госпожа. Я живу только, чтобы слушаться».


Я, должно быть, сегодня тугодум, потому что мне требуется несколько секунд, чтобы монетка упала. «Вы же не вампиры, правда?» — спрашиваю я, стараясь сохранять спокойствие; перспектива попасть в лапы Братства Чёрного Фараона достаточно ужасна, чтобы случайно не пересечься с толпой фанатов полевых ролевок Vampire: The Masquerade — а в таких вещах никогда нельзя быть уверенным. (Культисты обычно не отличаются крепкой связью с реальностью.)


«Нет\!» — снова хихикает она. «Вампиров не существует\! Мы просто выпьем твою кровь и съедим крошечный-прекрошечный кусочек твоей плоти, глупыш».


Я не могу сдержаться: пытаюсь отодвинуться от неё. Что неплохо само по себе, но так как примерно в полуметре за моей спиной стена, далеко я не уезжаю. «Зачем?» — умудряюсь спросить я, пока Джулиан Кровопийца-С-Дробовиком-Культист снова появляется с бутылкой «Перье», скальпелем и парой неприятно толстых шприцев.


«Пресуществление: теперь это не только для христиан\!» Она садится мне на спину, чтобы я не извивался, пока она принимает скальпель от Джулиана, и разрезает мой левый рукав от манжеты до локтя. «Будь паинькой, и я дам тебе воды потом. Это не сильно будет больно, если ты не будешь дёргаться».


Она тыкает меня первой иглой в локтевую впадину и ищет вену с мастерством, которое явно приходит с долгой практикой. Я сжимаю зубы. «А твой Всевышний не будет против, что вы пробуете шведский стол?»


«Мамочка не будет возражать», — беспечно объявляет она. «Следующую пробирку, Джулиан, дорогой». Она тыкает меня снова, и на этот раз возникает краткая вспышка жгучей боли, когда она задевает нерв. «Это была её идея, на самом деле», — доверительно говорит она. «Если ваши оперативные группы найдут нас и попытаются наложить гейс, чтобы обездвижить всех, кроме тебя, закон заражения позволит нам двигаться».


«Ага», — вторит из другого конца комнаты Гарет, изо всех сил стараясь не отставать от программы.


Я слегка офигеваю. «А если я скажу, что у меня ВИЧ?» — это изменит ваше мнение?»


Она замирает на мгновение, затем задирает нос. «Нет», — пренебрежительно говорит она. «Мамочка видела твою медицинскую карту, она бы сказала. Не лги, мистер Ховард, это только навлечёт на тебя неприятности». Она передаёт второй шприц — раздувшийся от красновато-фиолетовой крови — Джулиану, затем поднимает скальпель. «А вот это будет больно\!» — объявляет она, наклоняясь надо мной со странно сосредоточенным выражением.


Я ругаюсь несколько секунд. Затем сдаюсь и кричу.


13. ТЕ, КТО НАС ЕДЯТ


В ШЕСТЬ ЧАСОВ ВЕЧЕРА ЭНГЛТОН ВЫХОДИТ ИЗ СВОЕГО КАБИНЕТА — где его необъяснимым образом не замечали искатели всё время его «исчезновения» — и крадётся по темнеющим коридорам Новой Пристройки, как воплощение тени возмездия. Гудящее облако страха следует за ним, когда он проходит мимо пустующих кабинетов и заклеенной дверной коробки в отделе с расплывчатым названием «Пути и Средства». Мой кабинет, конечно, пуст: Энглтон переставил расписания встреч в ведомственной базе Exchange, чтобы гарантировать, что определённые игроки будут в другом месте, когда он направится в комнату 366.


Над дверью горит красный свет, а начертанная на деревянном шпоне под ним защита мягко светится зелёным, бросая вызов обычным законам физики. Энглтон игнорирует свет «Не беспокоить» и защиту и входит. Лица поворачиваются. «Джеймс». Лицо Бориса пепельно. «Что происходит?»


(Борис не русский, и акцент не фальшивый; это прощальный поцелуй синдрома Крантцберга, повреждение мозга, полученное при выполнении оккультных операций на вычислительном оборудовании Mark One Plains Ape — человеческой коре головного мозга. Маги используют компьютеры, потому что чипы легче починить, чем мозги, из которых выели куски сущности из D-пространства, случайно впущенные, когда они слишком много думали о тех символах, которыми манипулировали.)


«Западня с приманкой сработала», — легко говорит Энглтон. Он выдвигает стул и падает в него, как мешок с костями, скреплённый его пыльным костюмом. «Беда в том, что наш парень держал приманку, когда его взяли».


«О чёрт». Энди, высокий, с волосами как у знаменитого художника-графика, чьим именем он пользуется как псевдонимом, выглядит явно недовольным. «Мы уже знаем, кто они?»


«Пока нет». Энглтон проигрывает гамму на невидимых клавишах столешницы, его пальцы стучат, как барабанные палочки. «Я рассчитывал выудить их на завтрашнем совещании по КРОВАВОМУ БАРОНУ, но это может быть слишком поздно».


«Где агент CANDID?»


Энглтон кривится. «Я отправил её по маленькому поручению, по пути к Алану Барнсу и подразделению ОККУЛЬТУС. Они на позиции в Блэкхите, готовы выдвинуться, как только мы дадим им цель. Я обращался к Совету: они разрешили повышение до Третьей ступени. Я соответственно поставил в известность CO15, чтобы обеспечили сопровождение и маршрут». CO15 — Оперативное командное подразделение дорожной полиции Лондона.


««Скорпионий Взор» в курсе и готов обеспечить прикрытие, если нам понадобится подняться выше Пятой ступени». Гипотетическая лестница эскалации разбита на ступени, позаимствованные из печально известной теории стратегического конфликта Германа Кана: в обычной войне Пятая ступень означала бы первый обмен тактическим ядерным оружием.


«Всё настолько плохо?» — спрашивает Борис, нуждаясь в утешении. Даже старые боевые кони иногда пятятся перед стеной пик.


«Потенциально». Энглтон перестаёт барабанить пальцами. «КЛУБ НОЛЬ определённо готовится выступить в Лондоне. Новые исследовательские «данные»» — Энди краснеет — «уже в открытом доступе и широко приняты на веру, и, с некоторой долей везения, они проглотили их целиком и на этот раз идут ва-банк. Им удалось украсть отчёт об оружии агента CANDID, чего я, признаться, не предвидел, и они думают, что украли Меморандум Фуллера».


Резкий вдох у Чоудхури, чья прежняя чопорность испарилась. «Вот для чего был взлом?»


Энглтон кивает. «Как я и сказал, западня с приманкой сработала. Они собираются попытаться украсть Пожирателя Душ, подчинить его своей службе и использовать как Жнеца. Я не могу быть в этом уверен, но полагаю, их логическая цель — разрушить Стену Боли, окружающую Спящего в Пирамиде. Поскольку эскадрилья приземлена, у нас было опасно мало разведданных о состоянии Спящего последние два года — беспилотные облёты пришлось приостановить из-за глюков программного обеспечения управления полётом — и во время ОПЕРАЦИИ КОШМАР ЗЕЛЁНЫЙ пробуждение Спящего будет очевидной целью для культистов. Конечно, логические изъяны в отчёте доктора Форда выплывут наружу несколько позже, и я уверен, что даже если бы они предприняли такую атаку, она бы провалилась, но сопутствующий ущерб среди гражданского населения был бы неприемлем для наших политических хозяев». Его улыбка так же жутка, как у любого планировщика ядерной войны.


«Почему никто не сбросил на пирамиду бомбу?»


Энглтон склоняет голову, обдумывая вопрос Чоудхури. «Существует план для эскадрильи провести такую операцию», — признаёт он. «Но это, вероятно, не сработает и может нарушить Стену Боли. Можем мы обсудить это позже? Полагаю, у нас есть операция, которую нужно провести — сегодня вечером».


«Скажите нам, что делать». Энди кладёт руки на стол. Они белые от напряжения. «Мы сможем вызволить Боба?»


«Надеюсь, что да». Энглтон лезет в карман и достаёт маленькую картонную коробочку. «Вот обычная скрепка. До вчерашнего дня она провела почти пять лет в заднем ящике стола, в непосредственной близости от другой скрепки, которая сейчас прикреплена к фальшивому Меморандуму Фуллера. Скрепки хранились в непосредственной близости внутри усилительной решётки Казимира, разработанной для усиления поля заражения. Она должна быть весьма восприимчива прямо сейчас». Он кладёт её на стол для совещаний и достаёт из нагрудного кармана токопроводящий карандаш. «Если позволите?»


Энглтон кладёт лист чистой бумаги на стол, затем быстро набрасывает странно искривлённый пентакль, с кривыми, отходящими от его главных вершин. Далее, он вытряхивает скрепку из коробки в центр решётки. Затем он достаёт стерильную иглу и выдавливает каплю крови из кончика левого мизинца, позволяя ей упасть на скрепку. Наконец он закрывает глаза.


«Где-то на Норрой… Роуд, — медленно говорит он. — Съезд с Путни-Хай-стрит». Затем он открывает глаза. Свечение из его сетчаток проливается болезненно-зелёным на бумагу, но быстро угасает.


«Разве не проще было бы использовать GPS-трекер?» — язвит Энди.


* * *

ТЕМ ВРЕМЕНЕМ: ЖЕНЩИНА СО СКРИПКОЙ ВХОДИТ В ПАБ.


Прошло полтора часа с тех пор, как Мо говорила с Энглтоном. Она успела заехать домой переодеться и забрать свой аварийный рюкзак, но всё равно прибывает на встречу в популярный винный бар на Нью-Оксфорд-стрит с запасом времени, благодаря своему удостоверению и слегка сбитому с толку полицейскому патрулю. (Отдел внешних связей поднимет шум по этому поводу завтра, но до завтра надо дожить.)


Мужчина средних лет в свободном итальянском костюме уже здесь и ждёт её, сидя в центре безмолвного кольца пустых столиков, в то время как его мертвоглазые телохранители отслеживают пути доступа.


«Миссис О'Брайен», — говорит Панин. «Добро пожаловать».


Она выдвигает стул и опускает свой объёмный рюкзак между ног, садясь. Футляр со скрипкой висит у неё на груди, как солдатская винтовка.


«Добрый вечер, как ты?»


Губы Панина дёргаются. «Вполне хорошо, спасибо. Если вы предпочитаете продолжать на английском…»


«Мой русский очень ограничен», — признаёт Мо. «Моих работодателей в наши дни больше интересует арабский — не говоря уже об энохианском».


«Что ж, давайте выпьем за старые добрые времена, да не вернутся они никогда». Он поднимает бровь. «Что вы будете пить?»


Его английский очень хорош. Мо качает головой. «Лимонад. Я не употребляю алкоголь перед операцией».


Панин оглядывается через плечо. «Лимонад для леди. И бокал домашнего красного для меня».


«Я не знала, что здесь есть обслуживание столиков».


«Здесь нет. У высокого звания есть свои привилегии».


Они ждут удивительно недолго. Охранник приносит заказы, как просили, и возвращается на свой стул в углу. «Энглтон сказал вам, что пошлёт меня», — говорит она, осторожно очерчивая рамки обсуждения.


«Да». Панин кивает. «У нас общие интересы. Другие ведомства двух наших великих держав продолжают препираться, как капризные дети, но мы должны возвыситься над этим, по необходимости. Увы, не всё всегда однозначно». Он лезет во внутренний карман и достаёт бумажник, затем извлекает маленькую портретную фотографию. «Вы узнаёте этого человека?»


Мо несколько секунд смотрит на застывшее лицо, затем поднимает глаза, встречаясь взглядом с Паниным.


«Я не собираюсь начинать с того, что буду вам врать», — говорит она.


Панин заметно расслабляется — это не отражается на его лице, но напряжение в плечах слегка спадает. «Он оставил вдову и двоих маленьких детей», — тихо говорит он. «Но он был мёртв до того, как вы встретили его».


«До того, как…?»


«Он был одним из наших. Я подчеркиваю, был. Похищен две недели назад, впоследствии объявился на вашем пороге, одержимый и контролируемый — мы говорим «обращённый» — превращенный в орудие врага».


«Чьего врага?»


Панин смотрит на неё. «Вашего. И моего. Джеймс велел мне сказать вам, что я участвую в КЛУБЕ НОЛЬ с другого ракурса. Чёрное Братство рыбачит не только в британских водах».


«Это не новость. Тем не менее, надеюсь, вы простите меня за то, что скажу: если ваши нелегалы захвачены во время работы за границей, винить местные власти — не…»


«Он исчез в Санкт-Петербурге».


«О. О, мои соболезнования».


«Полагаю, вы видите проблему?»


«Да». Мо отпивает лимонад, выглядит настороженной. «Я была бы очень благодарна, если бы вы рассказали мне всё, что знаете об этом конкретном инциденте. Объяснил ли Энг… Джеймс, почему это представляет для нас особый интерес прямо сейчас?»


«Один из ваших руководителей среднего звена пропал, не так ли?»


«Не точно, пока». Её пальцы сжимают стакан. «Но он вне связи, и есть признаки того, что что-то пошло очень плохо, совсем недавно. У нас есть поисковики, ищущие его прямо сейчас. Всё, что вы можете сказать, прежде чем я проведу брифинг для группы захвата…»


«Вы будете проводить брифинг…» — глаза Панина невольно скользят к футляру со скрипкой. «Ах, вот оно что». Он настороженно смотрит на неё. «Что вам известно о Братстве Чёрного Фараона?»


«Столько же, сколько любому постороннему — недостаточно. Давайте посмотрим: нынешняя группа впервые всплыла в Королевстве Югославия после установления там монархии, но их корни расходятся: радикалы из числа белых русских эмигрантов, масоны из Триеста, австрийские банкирские семьи с секретами, погребёнными в их семейных часовнях. Все крайние консерваторы, даже реакционеры, с корзиной странных верований. Это они реорганизовали Братство и вернули его к деятельности после разгрома в конце девятнадцатого века. Они, конечно, больше не базируются в Сербии, но многие из них бежали в Соединённые Штаты непосредственно перед началом войны; в этом и беда с этими культами, они фрагментируются и возрождаются, когда по ним бьёшь».


«Позвольте освежить вашу память. В Америке они внедрились — некоторые говорят, основали — Свободную Церковь Вселенского Царства как местную подставную организацию. Они так делают везде, захватывая осколок более крупной, более респектабельной организации; в Египте они используют некоторые из наиболее экстремистских мечетей Братства мусульман. В Америке… Свободная Церковь — это маленькое, замкнутое братство, настолько далёкое от мейнстрима, что даже Ассамблея Провидческих Министерств Колчана, от которой они первоначально отделились, осудила их за еретические обряды. Некоторые из старейшин Церкви на самом деле являются посвящёнными первой степени Чёрного Братства; последователи — это смесь христиан-верующих, которых они считают простаками, и иждивенцев и послушников Братства. Церковь в основном базируется в Соединённых Штатах — там очень трудно выступать против какой-либо церкви, даже если её подозревают в прикрытии другой организации, они слишком серьёзно относятся к свободе вероисповедания — но у неё есть миссии во многих странах. Не в России, спешу добавить. Природа доктрины Церкви делает личную цену членства очень высокой — они, как правило, бедны, с большими семьями — и препятствует дезертирству из рядов; кроме того, Братство может использовать низкоуровневые иллюзии, чтобы удерживать овец в стаде. Мы слышим мало что, кроме слухов о самом Братстве; несмотря на пятидесятилетние попытки внедрения, нам не удалось проникнуть в них. Их дисциплина ужасает. Мы слышали истории о ритуальных убийствах, инцесте и каннибализме. Я обычно отбрасывал бы их — кровавый навет очень стар и очень безобразен — но соучастие в военных преступлениях неоднократно использовалось, чтобы связать детей-солдат обязательствами в армиях Конго, и у меня есть некоторые доказательства, что эти практики изначально были предложены миссионером из Братства…»


Мо вздрагивает. «Едят ли они своих собственных детей или нет, у них нет проблем с тем, чтобы есть чужих».


«У вас есть доказательства этого?» — Панин подаётся к ней с жадностью.


«Я видела это». Панин вздрагивает от страстности её ответа. «Хотя, возможно, к тому моменту они уже не были строго людьми — они были полностью одержимы…»


«Это была амстердамская история, не так ли?»


Мо застывает на несколько секунд. Затем она снова глубоко вздыхает и поспешно отпивает лимонад, затем вытирает рот. «Да».


«Каннибализм — очень мощный инструмент, знаете ли. Нарушение любого сильного табу — оно может быть использовано для множества целей, привязок и гейсов. Величайшее табу, убийство, даёт два вида силы, конечно, и жизнь жертвы, и собственную волю убийцы к нарушению…»


Мо качает головой, поднимает руку. «Мне не нужна эта лекция прямо сейчас».


«Хорошо». Панин потягивает вино. «Простите, но… есть личная связь?»


«Что?»


«Вы кажетесь непомерно расстроенной…»


«Да». Она смотрит на свои руки. «Пропавший офицер — мой муж».


Панин ставит бокал и очень медленно откидывается назад, с крайней степенью самообладания человека, который только что осознал, что сидит за одним столом с большой, тикающей бомбой. «Я могу чем-то помочь?»


«Да». Она поднимает свой стакан и осушает его, затем с громким стуком ставит обратно на стол. «Вы можете сказать мне всё, что вам позволено, о том, почему Свободная Церковь привлекла ваше внимание. И что, по-вашему, они замышляют». Она оглядывается. «Сейчас, возможно, самое время проверить вашу защиту». Бар наполняется, но другие посетители после работы все толпятся подальше от стола, за которым сидят Мо и Панин, словно их окружает стеклянная сфера.


Панин кивает. «Защита адекватна», — уверяет он её. «Что касается Церкви, мне нужно рассказать вам историю Революции.


«Во время нашей гражданской войны — войны, расколовшей семьи и убившей дух нации, закончившейся победой Ленина в 1922-м, — многие фракции сражались против красных; и по мере того как традиционное белое руководство рушилось, на первый план выходили странные оппортунисты. В Сибири был один очень странный, очень злой человек, барон по рождению, немецкого происхождения: Роман Фёдорович фон Унгерн-Штернберг, или Унгерн фон Штернберг, как он себя называл. Штернберг был монстром. Раннее увлечение восточным мистицизмом навсегда искривило его разум, а потом он кое-что нашёл… Он был личным другом Богдо-хана, массового отравителя и, по совместительству, монгольского аналога Далай-ламы. Во время гражданской войны Штернберг управлял лагерем смерти близ Даурии, к востоку от Байкала. Белые отправляли эшелоны смерти к Штернбергу, и он использовал их груз для своих собственных ужасных целей. Говорят, что на холме в лесу над Даурией его люди убивали пленных красных, привязывая их к молодым деревьям и разрывая на части живьём. Летом Штернберг ходил на тот холм и разбивал там лагерь под звёздами, в окружении костей и расчленённых кровавых останков своих врагов. Говорили его солдаты, что это было единственное время, когда он был спокоен. Он был ужасным человеком, даже по меркам времени террора».


Мо кивает. «Он был членом Братства?»


Панин облизывает губы. «Штернберг не поклонялся Иат-Хотепу; когда он находил таких, он убивал их, обычно плетьми, пока живая плоть не опадала с их костей. По сути, мы на самом деле не знаем, кем он был. Мы знаем, что он делал, однако. Это было одним из великих произведений докомпьютерной некромантии, и для его достижения потребовались жрецы Чёрного Будды, вскормленные кровью и плотью жертв Штернберга.


«Есть места, где стена между мирами тонка. Многие из них находятся в Центральной Азии. Жуткие полуночные ритуалы Богдо-хана — те, которые он запивал, чтобы забыть, так сильно, что ослеп, — там было истинное видение, видения древнего плато на чужой планете, где Спящий в Пирамиде лежит безглазый и немёртвый. Богдо был в ужасе. Когда его друг Унгерн-Штернберг предложил ему единственную валюту, способную купить облегчение от этих видений, — жизни десятков тысяч жертв, — Священный Сияющий, восьмое воплощение Богдо-гэгэна и Хан Монголии, упал ему на плечо и пролил кровавые слёзы, обещая вечную дружбу.


«Жрецы двора Богдо работали вместе с палачами Унгерн-Штернберга, чтобы возвести стену вокруг пирамиды, послать отряды смерти, ковыляющие в холодном разреженном воздухе на Плато Спящего, чтобы воздвигнуть ограду из насаженных на кол жертв. Никаких контрмер против Спящего не создавалось в таком масштабе долгие годы, пока ваши ВВС не начали свою программу оккультного наблюдения в 1970-х. Что касается Штернберга» — Панин пожимает плечами — «он продолжил поддерживать не ту сторону в гражданской войне. Но это не наша забота».


«Какая интересная история».


«Правда?» — Панин остро смотрит на неё.


Она пожимает плечами. «Полагаю, если я скажу «не особо», вы объясните мне, почему я не права».


«Если вы настаиваете». Он щёлкает пальцами. «Ещё по одной, пожалуйста». К Мо: «Это важно. Видите ли» — он ждёт, пока его охранник направится к бару — «одним из инструментов, используемых монахами, был прета, голодный дух; тело в их распоряжении могло функционировать на Плато Спящего гораздо эффективнее, чем люди Штернберга, которые имели обыкновение умирать или сходить с ума всего через несколько часов. Голодному духу требовались тела для вселения, хотя его вид гораздо умнее и могущественнее, чем заурядный случай одержимости. Этот конкретный голодный дух знает транзитивный порядок, в котором была возведена Стена Смерти вокруг Пирамиды Спящего — соответственно, порядок, в котором её должно раз-рушить, если Спящего когда-либо захотят освободить. Он был призван ритуалом, который Штернберг задокументировал и отправил на запад, для перевода единственной женщине, которой он когда-либо доверял: доверие, которое было ошибочным, как вышло, потому что документ исчез в архивах вашей организации и с тех пор не появлялся. Если бы Чёрное Братство могло заполучить этот документ — я полагаю, вы называете его Меморандумом Фуллера — они могли бы вообразить, что смогут подчинить голодного духа новому телу, принудить его к службе и приказать ему начать демонтаж Стены Смерти».


Мо дёргано кивает. «Да, это очень интересно», — рассеянно говорит она.


«Если бы кто-то убедил их, что время пришло сейчас, а не через пару лет, их можно было бы спровоцировать на преждевременные действия. И если бы этот кто-то позволил им получить фальсифицированную, искажённую версию Меморандума Фуллера, они могли бы попытаться использовать её, чтобы освободить своего повелителя…»


Мо фокусируется. «Спящего. Вы не говорите, что это сам Ньяр лат-Хотеп?»


«Нет, не настолько могущественный: здесь есть иерархия ужасов, лестница, по которой нужно подниматься. Но та вещь в пирамиде может запустить процесс, начав цепь событий, которые в конечном итоге откроют врата несотворения и освободят Чёрного Фараона. Чтобы сделать это, им лучше бы дождаться стечения обстоятельств; но такова природа смертных культистов — они нетерпеливы. И Джеймс придерживается мнения, что их следует поощрять предаваться своей роковой нетерпеливости».


«Понимаю».


«Нет, не думаю, что понимаете. Чёрное Братство наиболее опасно, когда оно действует внутри организации, которая не подозревает, что в неё внедрились. Ваш… муж. Он давно пропал?» Она качает головой. «Вот именно. Что-то вас насторожило?» Она кивает. «Джеймс послал его с поручением, да?» Она снова кивает. «Представьте, что вы — посвящённый Братства. Вы видите агента враждебной организации, и вы заполучили Фрагмент Штернберга и готовы провести ритуал призыва и подчинения голодного духа. Не было бы вам выгодно выбрать в качестве носителя этого самого враждебного агента? Чтобы вы могли послать его обратно к ним, оседланного вашим собственным демоном…»


Зрачки Мо расширяются. Её лицо бледнеет. «Вы думаете, они попытаются вселиться в Боба».


Панин разводит руками ладонями вниз на столе. «Это логическое предположение, не более». Он встречает её взгляд. «Он кандидат на быстрое продвижение, не так ли? Личный секретарь Джеймса, я полагаю. Годы назад он создал себе репутацию беспечного бездельника, немного растяпы. Это сослужило ему хорошую службу в его полевые дни. Мы видим отчёты, знаете ли. Очень талантливый человек, с очень красивой, очень талантливой женой. Он далеко пойдёт, если его не съест голодный дух. Или хуже».


«Что может быть хуже?» — горько говорит Мо.


Панин пожимает плечами. «Во-первых, у них есть искажённая копия Фрагмента Штернберга. Что бы Джеймс ни счёл нужным состряпать, полагаю, не ожидая, что они исполнят это на его личном секретаре. Во-вторых — прета, которого они хотят призвать, уже был призван: он, по сути, уже разгуливает в плоти. Кто знает, что может выудить ритуал, имея висящий указатель в демоническую пустоту? И в-третьих…»


«В-третьих?» — её голос начинает опасно повышаться.


«Мы лишь предполагали, что копия Меморандума Фуллера, которую Джеймс дал вашему мужу, содержит искажённую копию Фрагмента Штернберга. Но Джеймс не намеревался допустить, чтобы ситуация вышла из-под его контроля настолько. Худший возможный случай — это что у них есть подлинник, Фрагмент Штернберга и документ, описывающий подчинение Пожирателя Душ, и что они знают, что с этим делать».


* * *

ДЖОНКИЛЛ, ПСИХОПАТКА ИЗ СЛИВОК ОБЩЕСТВА, ВЫРЕЗАЕТ КУСОК ИЗ МОЕЙ РУКИ то, что кажется годом, но на самом деле длится чуть меньше минуты. Затем она раздражается. «Джулиан, сделай что-нибудь с криками, а? У меня от них голова болит».


Джулиан Безликий-С-Дробовиком достаёт из одного кармана кожаную перчатку и пытается засунуть её мне в рот. Я сжимаю челюсти, дрожа и гипервентилируя, но он в ответ больно зажимает мне нос. Через несколько секунд я сдаюсь неизбежному. Пальцы перчатки на вкус как пот и кислая, мёртвая кожа. Жевать их помогает.


Я уже упоминал, что у меня низкий болевой порог?


Джонкилл возвращается к вырезанию на моей руке. Боль невыносима. Если вас когда-нибудь кусала собака — это хуже. Скальпель делает чистый разрез, но я всё ещё чувствую, как кровь набухает и капает вдоль руки. Боль не острая — это разлитая, сильная ломота. Через некоторое время кажется, будто по моей руке несколько раз прошлись мясным молотком. Она режет и пилит и тянет — вот тянуть хуже всего, это настолько плохо, что зрение затуманивается и я чувствую дурноту — и затем это прекращается.


Но не боль.


«Он истекает кровью. Гарет, немедленно принеси носок и бинт. И тарелку».


Я плохо вижу: глаза затуманиваются. Кажется, я не могу получить достаточно воздуха через нос, даже когда выдыхаю вокруг влажной, липкой перчатки. Сердце колотится, и меня тошнит от боли. В моей руке дыра, и кажется, что она около полуметра длиной и уходит прямо до кости. Я умираю, — думаю я в полуобмороке, хотя знаю, что это не так. Джонкилл и её качки не рискнут гневом своего драгоценного Всевышнего. Я лежу, тихо постанывая какое-то время, затем Гарет возвращается. «Ты, лежи смирно», — говорит Джонкилл и запихивает в дыру в моей руке то, что на ощупь похоже на чугунное ядро. Я стараюсь не закричать, пока она грубо наматывает марлевый бинт поверх затолканного носка, затем встаёт, осматривая свою работу.


Джулиан наклоняется и держит перед моим носом тарелку. Два красных, студенистых куска сырого мяса, примерно с мой указательный палец длиной, лежат в лужице крови. «Кто хочет сашими?» — спрашивает он. Джонкилл хихикает; Гарет издаёт чмокающие звуки.


«Молодчина, старина». Акцент Джулиана — жеманный, театральный; он сдирает одну из полосок мяса с тарелки и засовывает себе в рот.


Джонкилл следует его примеру, передавая тарелку Гарету. «Ням-ням-ням», — говорит она с набитым ртом. «Жестковато!»


Козлоёбы, — мутно думаю я, и затем всё гаснет.


Следующее, что я осознаю: рука Джонкилл парит перед моим носом. Она держит пару белых цилиндрических таблеток. «На, проглоти — о». Другой рукой она вытаскивает перчатку. Я отпускаю её. Она бросает таблетки мне в рот, стараясь не подносить пальцы слишком близко, чтобы я не укусил. Как будто я смог бы; ей нужно только дунуть на эту чёртову дыру в моей руке. Довольно сложно откусить кому-то пальцы, когда орёшь в смертельной агонии. Я пытаюсь выплюнуть таблетки, но она зажимает мне нос. «Непослушный, непослушный\!» Я терплю, пока лёгкие не начинают гореть, но в этой битве воль может быть только один исход. «Это всего лишь обезболивающее», — укоряет она. «Кстати, если ты не проглотишь их по-хорошему, я разотру их и вколю тебе, так что будь паинькой».


Чёртовы Козлоёбы. Она вполне способна выполнить угрозу; я глотаю. «На что я похож на вкус?» — спрашиваю я, пытаясь отвлечься.


«На сырую свинину, только не такую копчёную. Хочешь? Ой, извини: мальчики уже всё съели». Она снова хихикает. «Не волнуйся, дай копроксамолу время подействовать, и ты будешь прекрасно себя чувствовать для разговора с Мамочкой».


Сердце всё ещё колотится, и я чувствую лёгкое головокружение. Рука холодная и влажная до самого запястья. Я не хочу думать о том, сколько крови я потерял. Пол-литра? Больше? Чёртовы ублюдочные козлоёбы-культисты. У меня в голове вспыхивает мимолётная фантазия — засунуть большие пальцы ей в глазницы, — но только мимолётная. У меня нехорошее предчувствие насчёт правой руки. Она пульсирует, как перегретый дизель, посылая волны боли до плеча и до локтя. Не знаю, смогу ли я её согнуть. Чёрт, мне, наверное, нужна операция, чтобы восстановить то, что эти милые каннибалы только что сделали. Всё, что требует двух рук, — забудьте.


«Что вы собираетесь со мной делать?» — спрашиваю я.


«Терпение, терпение\! Ты отправляешься в волшебное, таинственное путешествие\! Это будет весело\!» Она поворачивается к Гарету. «Что у него в кармашках?»


«Вот это». Гарет достаёт мой бумажник и протягивает ей. Она с шипением отскакивает, когда оттуда выпадает моё удостоверение. «Ой, какая гадость\! Ну и шутник же ты\!» Она хватает бумажник и переворачивает его. «Кредитка, дебетовая карта, водительские права, библиотечный билет, карточка «Теско». Ха». Она вытаскивает одинокую двадцатифунтовую банкноту. «Госслужащий. Ясненько».


Гарет и Джулиан, кажется, находят это забавным. Госслужащие делают покупки в «Теско», у них нет платиновых кредиток, и они позволяют каннибалам съедать себя заживо при исполнении служебных обязанностей — и они находят это забавным? Огромное чувство негодования грозит поглотить меня. Чёртовы избалованные, снобистские, высокомерные, козлоёбы-культисты.


«Ой, смотрите\! Блестяшка\!» Гарет нашёл мой НекрономиПод.


«Что это? Ой\!» — Джулиан наклоняется, и они чуть не сталкиваются головами, воркуя над зачаровывающими обводами айфона. «Ух ты\! Дай-ка пощупать…»


«Моё\! Моё прелессссь\! Это айПод Тач?»


«Нет, я думаю, это…» — Джулиан внезапно выпрямляется. «Это же айфон, да? Как его выключить?»


Я лежу на поролоне, в луже тошнотворной пульсирующей боли.


«А зачем его выключать?» — требует Гарет.


«Потому что это телефон. Они же могут его отследить, да?»


«Дай посмотреть…» — я слышу знакомый звук, когда его палец нажимает на кнопку «Домой». «Как это работает — ой\! Ух ты. А это что за иконки?»


«Я думал, ты знаешь…»


«Да, но он изменял главный экран». Гарет находит наушники, распутывает белые провода, свисающие из кармана пиджака. «Посмотрим, что у нас тут».


«Ребята». Джонкилл звучит напряжённо. «У нас нет на это времени…»


Я лежу, пытаясь быть невидимым, надеясь, что Гарет так же туп, как кажется.


«Где-то здесь должна быть кнопка выключения», — бормочет Джулиан. «Блестяшка…»


«Моё\!» — Гарет собственнически прижимает его к себе. Наушники обмотаны вокруг его руки, как вьюнок.


Джонкилл прочищает горло: «Если ты не можешь его выключить, оставь его здесь. Нам пора. Сейчас».


«Фу ты». Джулиан встряхивается и отступает. Ублюдок, — думаю я. «Положи его, Гарет…»


«Моё\!» — пищит Гарет и вставляет наушники себе в уши, а его большой палец неумолимо тянется к кнопке «Домой» НекрономиПода.


«Останови его…» — Джонкилл опаздывает, и они с Джулианом явно не члены Команды Б в моих глазах, потому что она прячется за Джулиана, когда тот хватает свой дробовик и наводит его на Гарета…


Который очерчен чёрным, танцующий под другую мелодию, когда извивающиеся белые провода бурят глубоко в его сознание кратчайшим путём, бурят и едят, и пожирают неавторизованного пользователя, осмелившегося воткнуться в устройство, работающее под управлением комплекса контрмер Прачечной…


И он дёргается по полу, теневая тень своего прежнего «я», дёргаясь так, будто его воткнули в провод под напряжением. Это длится всего пару секунд, затем 'Под разряжает свой смертоносный заряд через его мозг, и тело Гарета падает на пол, врезаясь в мои ноги, как мёртвый груз.


Белые наушники откатываются от его трупа, насытившиеся и каким-то образом толстые.


«Ты ублюдок…» — Джулиан через всю комнату, и дуло дробовика — туннель метро, заполняющий мой правый глаз.


«Стой\!»


Джулиан делает глубокий, вздрагивающий вдох. Дуло не колеблется.


«Гарет облажался», — дрожащим голосом говорит Джонкилл.


«Мне плевать. Он должен умереть». Я вижу, как в груди Джулиана зарождается рычание, чувствую напряжение в его челюсти. Я перестал дышать: если я пошевелюсь…


«Гарет подвёл Всевышнего. — Джонкилл стоит позади Джулиана. — Он был слаб. Он поддался дрянной иллюзии. А ты собираешься поддаться глупому порыву, Джулиан? Ты слаб? Хочешь услышать, что скажет Всевышний, если ты повредишь сосуд?»


Мгновение Джулиан ничего не делает — затем выдыхает. «Нет». Он щурится на меня вдоль ствола своего ружья. «Ты умрёшь, мясо. И я буду смотреть, как ты уходишь». Дуло внезапно отводится в сторону, указывая в пол.


«Что мы будем делать с этим?» — спрашивает он Джонкилл, кивая на тело Гарета.


«Оттащи его вниз и сложи с остальными». Она пренебрежительно пожимает плечами.


«Телефон сосуда…»


«Вот тебе его телефон». Она пинает НекрономиПод; тот отлетает от стены и закатывается под комод. «Гарета теперь можно трогать. Тащи его вниз».


«А как ты переправишь пленника?»


«Уверена, он может идти». Джонкилл кладёт руку мне на правое плечо. Я вздрагиваю. «Ты ведь можешь идти, мистер Ховард? Пожалуйста, скажи, что можешь идти? Потому что если не можешь…» — Она перемещает руку на пару сантиметров вниз по моей руке и сжимает.


«Я могу идти\!» — взвизгиваю я, задыхаясь. «Дайте мне… встать…»


Джулиан хватает меня под левую подмышку — неповреждённую — и рывком поднимает на колени. Я пытаюсь встать на ноги, и всё становится серым на несколько секунд, но я не падаю в обморок. Я просто задыхаюсь и кружится голова, и немного тошнит, и правая рука ужасна.


«Хорошо», — говорит Джонкилл, беря меня за правый локоть, когда Джулиан отпускает меня и наклоняется, чтобы поднять своего бывшего друга, игравшего с телефоном. «А теперь ты просто пойдёшь вот так, мистер Ховард, а потом спустишься за Джулианом вниз, сядешь в машину и будешь сидеть смирно, верно?»


Я киваю. Ублюдки Козлоёбы. Если они думают, что окровавленный мужчина со скованными за спиной руками не привлечёт внимания на средней лондонской улице…


Чёрт, — думаю я в отчаянии, когда достигаю подножия лестницы и Джулиан открывает боковую дверь в гараж. Для культистов из Команды Б у этих двоих всё схвачено. Джонкилл открывает заднюю дверь серебристого седана «Мерседес», и Джулиан кряхтит, задвигая тело Гарета на пассажирское сиденье и усаживая труп так, чтобы казалось, будто он спит. Затем он открывает багажник серебристого «Мерседеса» и заталкивает меня туда головой вперёд, так что я приземляюсь на правую руку в огненной вспышке агонии. И это последняя ясная мысль, которая приходит мне в голову на некоторое время.


14. ГРОБНИЦА МУМИИ


ПУТНИ-ХАЙ-СТРИТ, ПРИМЕРНО В ПЯТНАДЦАТИ КИЛОМЕТРАХ К ЮГО-ЗАПАДУ от центра столицы, — это оживлённая торговая и деловая артерия, кишащая магазинами, пабами и прочими городскими удобствами: железнодорожная станция и станция метро, местный магистратский суд, пожарные части. За главной улицей, словно листья, вьются тенистые, обсаженные деревьями дороги, приютившие бессчётные тысячи домов и особняков, каждый бордюр забит припаркованными машинами обитателей пригорода.


Сейчас ранний вечер. Пожарная машина управления — громоздкая, красная, с ящикообразной рубкой управления в кузове — стоит на проезжей части парковки суда, её ближние колёса на тротуаре, мигают синие проблесковые маячки. Рядом ждёт пара полицейских машин, готовых расчистить путь, если грузовик тронется.


Несмотря на внешний вид, это на самом деле не пожарная машина: она принадлежит ОККУЛЬТУСу — Отделу координации оккультного контроля, связи, нестандартные ситуации — тому подразделению военных, которое мои работодатели вызывают, когда ситуация, по лестнице апокалипсиса Энглтона, поднимается выше Первой ступени. И прямо сейчас её обитатели занимаются тем, чем солдаты часто занимаются лучше всего: ждут вызова.


Коротышка, жилистый, в роговых очках и твидовом пиджаке с кожаными заплатками на локтях поверх зелёного шерстяного свитера, развалился в офисном кресле перед столом с прикрученным ноутбуком и кучей средств связи. Он преждевременно лысеет — ему ещё нет сорока, — и его кожа слегка полупрозрачна, будто состарившаяся не по годам. Между плечом и правым ухом зажат оливково-зелёная телефонная трубка, и он нетерпеливо барабанит пальцами, ожидая на линии.


«Да? Да?» — нетерпеливо требует он.


«Соединяю вас, сэр…» Ещё помехи. Трубка ведёт не к телефону, мобильному или иному, а к терминалу TETRA, выделенному для ОККУЛЬТУСа: устаревшая цифровая радиотехнология начала девяностых, но правительство заперто в ней тридцатилетним контрактом. «Доктор Энглтон на линии».


«А, Джеймс\! Ты там?»


«Майор Барнс?»


«Да, это я\! Есть новости о нашем парне?»


«Мы можем его найти». Голос Энглтона чист. Барнс невольно садится прямее.


Дальше в машине ОККУЛЬТУСа человек в ярко-жёлтом защитном костюме ХАЗМАТ отрывает взгляд от HK MP5, который он проверяет в третий раз. Другой солдат в таком же костюме, пониже и покрепче, толкает его в спину. «Эй, Страшный, никто не говорил тебе, что подслушивать невежливо?»


«Виноват, сэр».


Майор Барнс игнорирует их: Энглтон говорит. «У меня есть предварительная точка, и я сейчас еду к вам. Должен быть у вас через пять минут. Как только буду на месте, смогу вести вас к цели лично».


«Вы уверены, что это целесообразно?»


«Нет, но тактическое командование я оставлю вам; проблема в том, что у меня нет точной точки, только в пределах сотни метров. Мне нужно быть на месте».


Майор Барнс молча ругается. «Ладно, будем работать с этим. Что именно, по-вашему, нас ждёт?»


«Понятия не имею, — жизнерадостно говорит Энглтон, — но что бы это ни было, оно устроено ячейкой Чёрного Братства. Если повезёт, это окажется конспиративная квартира всего с парой обитателей. Если нет… помните девиз скаутов?»


«Будь готов», — эхом отзывается Барнс с выражением мученической боли на лице. «Чин-чин и всё такое. Надеюсь, это не пойдёт наперекосяк…»


«Хорошая новость в том, что я добился разрешения на применение «Скорпионьего Взора». Так что, когда мы поймём, с чем имеем дело, у вас не должно быть проблем с локализацией вспышки».


«Как замечательно», — кисло говорит Барнс. «Вы ожидаете массовых жертв среди гражданского населения?»


«Надеюсь, что нет». Энглтон замолкает. «На что я надеюсь, так это на легкодоступные цели. А, вот и я — через минуту…»


Ещё одна полицейская машина подъезжает, мигая огнями; когда майор Барнс выглядывает в боковое окно грузовика, он видит, как открывается задняя дверь и из неё выбирается Энглтон. Барнс оглядывается на сидящих сзади в ХАЗМАТе. «Скоро выход. Обстановка, Джим?»


Уорент-офицер Хоу опускает карабин и окидывает взглядом семерых остальных бойцов своего полувзвода: «Готовы, сэр». Его незаданный вопрос — готовы к чему? — повисает в воздухе, но он работает с Барнсом достаточно долго, чтобы не произносить его вслух.


«Сейчас поднимется Энглтон», — говорит майор. «Так что подтянитесь».


Дверь открывается, и Энглтон входит в грузовик. Он улыбается, как труп. «А, джентльмены. Хотел бы я сказать, что рад вас снова видеть; нам действительно нужно перестать встречаться при таких обстоятельствах». Это вызывает смешок у сержанта Спайса. Энглтон проходит к месту майора Барнса, пригнув голову, чтобы не задеть свисающие сверху стойки с оборудованием. «Мы очень близко, — тихо говорит он. — Я чую это».


Барнс знает, что лучше не закатывать глаза. Иметь дело со шпиками часто означает быть нянькой — особенно для параноидального генерала от ведьм, в данном случае. «Если бы вы просто сказали водителю, куда ехать, сэр?»


«Разумеется». Энглтон протискивается мимо спинки кресла Барнса и скользит на переднее пассажирское сиденье.


Водитель косится на него. «Сэр?»


«Погасите мигалки, затем выезжайте. Я хочу, чтобы вы медленно проехали по главной улице. Я скажу, когда остановиться».


Грузовик тяжело сползает с бордюра, подпрыгивая на подвеске, когда водитель разворачивается — едва избежав столкновения с не обращающей внимания женщиной в минивэне, прижимающей телефон к уху. Машина с грохотом направляется к перекрёстку с Ричмонд-роуд.


Ноздри Энглтона раздуваются. «Продолжайте». Он вглядывается в ветровое стекло. Водитель пытается игнорировать его руки — он возится с чем-то маленьким, что, кажется, искривляет свет вокруг себя. «Притормозите, это сразу впереди. Справа от нас. Вот — нет, продолжайте. Это было то здание… оно в библиотеке». Он ругается шёпотом, словами болезненной силы, от которых водитель морщится.


«Вы хотите, чтобы мы нагрянули в публичную библиотеку?» — майор Барнс не верит своим ушам. «Что мы ищем, просроченную книгу?»


«В некотором роде». Голос Энглтона звучит устало. «Джентльмены, боюсь, нас могли завести в ложном направлении. Я отслеживаю пропавший секретный документ. Я ожидал, что он приведёт нас в логово культистов, но, похоже, они научились пользоваться ксероксом, и это» — его жест через плечо выражает вселенскую усталость — «их идея шутки. К сожалению, документ засекречен, и мы не можем его игнорировать. Нельзя игнорировать и возможность засады, но, по крайней мере, эвакуировать людей должно быть достаточно легко. Алан, не свяжешься с местным пожарным управлением? Думаю, внезапная проверка спринклерной системы библиотеки позволит нам попасть внутрь».


Барнс молча кивает и начинает звонить в пожарную диспетчерскую по одной из других трубок. В задней части машины уорент-офицер Хоу кивает своим людям: «Раздеваемся». Защитные костюмы ХАЗМАТ снимаются, под ними оказываются обычные комбинезоны пожарной бригады. «Ладно, как только получим добро…»


Энглтон напряжённо ждёт на переднем пассажирском сиденье, теребя что-то маленькое и тёмное. Никто за ним не наблюдает. Но сторонний наблюдатель мог бы подумать, судя по его поведению, что он боится, что они опоздали.


* * *

ПОКА ЭНГЛТОН И КОМАНДА ОККУЛЬТУСА ГОТОВЯТСЯ ВОРВАТЬСЯ в публичную библиотеку в поисках пропавшего документа, Мо допивает второй лимонад в винном баре с человеком, называющим себя Паниным, а я прихожу в себя и снова теряю сознание в душной тьме и боли, в багажнике несущейся машины.


Сожаления: они у меня есть.


Например, я никогда не писал своему депутату парламента, чтобы выразить недовольство повсеместным распространением «лежачих полицейских» по столице. Мне это в голову не приходило: у нас с Мо нет машины, и лежачие полицейские — редко встречающаяся проблема в нашем мире. Но сейчас я учусь ненавидеть их с яростной страстью, обычно приберегаемой для глючных установщиков программ и лживых политиков. Мои похитители, похоже, неспособны замедляться перед препятствиями, и каждый раз, когда мы подпрыгиваем на лежачем полицейском или с хрустом съезжаем с приподнятого стола или виляем через шоссейные сужения, я принимаю всю силу удара на правую руку. Этот ублюдочный каннибал-культист Джулиан запаковал меня в багажник повреждённой стороной вниз; у меня нет сил, места или рычагов, чтобы перевернуться. Клянусь, когда я выберусь из этого, я пойду в мэры, и первым пунктом моей предвыборной программы будет приказать транспортным планировщикам соскрести эти чёртовы штуки с каждой дороги в Лондоне собственными языками. Второй пункт повестки: разрешить отстрел из лука любых культистов, замеченных в городе после заката. Что-то вроде того закона в Йорке, про валлийцев. Или шотландцев? На чём я остановился —


О. Я снова отключился. Это плохо. Запястье влажное… кажется, снова кровоточит.


Они забрали мой телефон. У меня нет амулета. Если повезёт, Мо или Энглтон получили мои сообщения и знают, что я в беде. (Если Энглтон найдёт мой телефон, у меня будут неприятности. Насколько серьёзные? Насколько вы думаете — запускать секретное ПО на неавторизованной системе?) Сколько времени им понадобится, чтобы понять, что я пропал? Который сейчас час, вообще? Как долго меня держат Козлоёбы? Эй, почему меня так скручивает…


Блядь. Я ненавижу кольцевые развязки.


Когда я стану мэром Лондона, я потребую, чтобы у всех машин были прозрачные крышки багажников, под страхом — под страхом боли. Ну и что, что нельзя будет оставить покупки в машине, пока она припаркована? Пошли они, почему они не думают о жертвах похищений? Оф. Это было больно.


Куда они… куда они меня везут?


К мумии. Пыль из гробницы мумии, ха-ха. Линия забинтованных канканирующих танцовщицлихо вскидывает ноги в галерее снов. Братство Чёрного Фараона: как странно...


Ого. Мы остановились. Двигатель работает — светофор, чёрт возьми. Может, значит, мы на главной дороге? *Возьми себя в руки, Боб: Наблюдай, Ориентируйся, Решай, Действуй, Стирай, Отжимай, Повторяй…

Я лежу головой вперёд, руки скованы за спиной. Если здесь есть аварийная защёлка для детей, она будет сзади. Шанс ухватиться за неё: фактически ноль, может быть, другая история, если бы моя правая рука не была уничтожена. Инвентаризация полезных блестящих оккультных инструментов: ноль. Инвентаризация оружия: ноль, если не считать мою голову. Дать им головой…


Ай, блядь. Лежачий полицейский, транспортные планировщики, раскалённые докрасна щипцы, вы знаете эту мелодию. Здесь душно, шумно и воняет. Мою кровь им из ковра быстро не вывести, ха\! Криминалисты будут в восторге, если… если…


О. На мгновение я снова повис на том столбе, глядя через серую пустошь на далёкую пирамиду. В пирамиде есть глаз, но он спит. Я в ужасе, что он откроется и увидит меня…


Меня везут куда-то конкретно. Когда они приедут и откроют багажник этой машины, я на какое-то время окажусь на виду. Вот тогда мне и нужно будет бежать. Второго шанса не будет. Наблюдай, Ориентируйся, Решай…


Борис пару лет назад посылал меня на курсы по уклонению и побегу, после всей истории на Сен-Мартене. Сказал, может, пригодится когда-нибудь — я думал, это только для того, чтобы держаться подальше от Отдела кадров, но никогда не знаешь. Беда в том, что девяносто девять процентов игры заключается в том, чтобы не попасться в первую очередь. Как только плохие парни вцепляются в тебя когтями, всё становится намного сложнее.


Сложнее. Насколько сильно я хочу сбежать? Зависит. Потому что я не совсем без ресурсов; у меня всё ещё есть голова. Да, но если я пойду по этому пути, у меня её скоро не будет. Я опытный вычислительный демонолог; я могу программировать зомби, планировать идеальный альбом Pet Shop Boys… но запускать код в голове — это билет в один конец до синдрома Крантцберга. Это как королева и её магическая власть над парламентом; она может наложить вето на любой закон, но этой картой можно сыграть один раз. Готов ли я рискнуть поездкой в один конец в охраняемое крыло Святой Хильды?


Чёрт, да — если альтернатива — быть центром внимания на званом ужине каннибалов-культистов.


А. Снова потерял. Кольцевые развязки — меня тошнит. Запах здесь не помогает; нужно сосредоточиться, чтобы не вырвало. Какие процедуры я знаю достаточно простые, чтобы прокручивать их в голове, и достаточно эффективные, чтобы…


Мы замедляемся. Слишком рано. Чёрт.


Трудно раскладывать воображаемые карты таро, когда тебя швыряет по багажнику машины, которая резко тормозит, затем поворачивает. Шум дороги подо мной меняется на хруст гравия, который тянется бесконечно. Затем долгая неподвижная пауза. Как только я почти уверен, что мы прибыли, машина снова начинает двигаться, медленно подпрыгивая по гравию. Это продолжается и продолжается — если это особняк или государственное поместье, оно огромно. Но после короткой вечности мы делаем крутой поворот и затем останавливаемся. Двигатель глохнет, и в тишине я слышу пинг остывающего металла. Затем шаги.


Свежий воздух обдает мою спину, когда крышка багажника распахивается. Внутренний свет зажигается, показывая мне серый ковер в сантиметрах от моего носа. «Он…»


«Да. Бери за ноги».


Я напрягаюсь, готовый пнуть, но они слишком быстры. Они оборачивают что-то — похоже на ремень — вокруг моих лодыжек, и я не могу развести ноги. Кто-то другой натягивает мне на голову холщовый мешок, слабо пахнущий гнилыми овощами. Затем слишком много рук хватают меня, поднимают и бросают с предсказуемыми последствиями.


Когда я всплываю в море боли, я обнаруживаю, что лежу на левом боку — маленькая милость. Не уверен, на чём я лежу: похоже на каталку или, возможно, носилки. Холодно, пахнет дезинфекцией, и они катятся по твёрдой гладкой поверхности. Я не вижу: моя рука — чудовищная, отвлекающая стена боли, я всё ещё в наручниках, а теперь меня ещё и с мешком на голове и со связанными лодыжками. Так-то лучше, чтобы бежать. Очевидно, меня заносят внутрь…


Внутрь?


Что-то подсказывает мне, что да, мы сейчас внутри. Может быть, отсутствие свежего воздуха, или эхо, или земля под колёсами этой каталоги. Мы, должно быть, почти на месте. Я отвлекаюсь, пытаясь вспомнить таблицу переходов для 2,5-й универсальной машины Тьюринга Кантора — той, что с пятью шахматными фигурами и доской. Я всегда был ужасен в шахматах, никогда не вникал достаточно глубоко в школе, но универсальные машины Тьюринга я понимаю, и если я смогу удержать в голове достаточно ходов, прежде чем серое вещество превратится в швейцарский сыр, я, возможно, смогу что-то запрограммировать. Чёрт возьми, Боб, ты же маг\! Придумай что-нибудь\! Но всё размывается, когда тебе больно. Как и большинство моих коллег, я лучше всего работаю в тёплом уютном офисе, с огромным монитором на столе и банкой принглс перед собой. Я начинаю ругаться шёпотом, на среднем энохианском: этот язык годится только для проклятий. (И для приказов ходячим мертвецам.)


Мы останавливаемся, затем слышен скрежет открывающихся дверей. Я переезжаю через порог — лифт, кажется. Затем мы начинаем спускаться. Чёрт, лифт. Мы под землёй. Этого мне только не хватало. Я зол. Я также в ужасе, и мне больно, и кружится голова, и меня тошнит. Сердце колотится.


«Вы проснулись, мистер Ховард?» — щебечет Жизнерадостная Джонкилл, демоническая принцесса из Слоун-сквер.


«М-м-м», — говорю я. Пошла ты, было бы уместнее, но в моём нынешнем положении я чувствую себя неуверенно.


«Хвала Фараону\!» — это кто-то другой: мужской голос, не Джулиан. Наблюдай, Ориентируйся — окей, тебе присвоено временное обозначение Козлоёб №3. «Что с его рукой?»


«Полуночный перекус, неужто не ясно», — отвечает Джулиан откуда-то от моих ног. «Всевышний уже здесь?»


«Да, — говорит №3. — Вас ждут».


«Ой\!» — взвизгивает Джонкилл. Она тычет меня в рёбра сильнее, чем нужно: «Ты сейчас увидишь Мамочку\! Разве это не волнующе?»


Я понимаю, что ответ «нет» может обидеть, и держу рот на замке. Я пытаюсь связать воедино Слова Команды, чтобы заставить нежить повторять поведенческий цикл — эй, Мамочка? Картинки линии канканирующих трупов в бинтах проносятся в воображении. Дурак, они тебя убьют. Сосредоточься\! Та часть меня, которая следит за происходящим и врубилась в эту очень неприятную реальность, паникует из-за вялой отстранённости, охватывающей остального меня. Он делает попытку завладеть моими губами: «Где… мы…?» — слышу я свой хрип.


Лифт со скрежетом останавливается, и я чувствую прохладный сквозняк, когда двери открываются.


«Бруквудское кладбище. Вы здесь бывали раньше? Это просто изумительно\! Это самый большой некрополь в Англии, он занимает более восьми квадратных километров, и здесь похоронено более четверти миллиона человек\! Это наша секция — раньше она принадлежала Древнему и Почётному Ордену Колесных Мастеров, ещё в восемнадцатом веке…»


«Тише, — говорит №3. — Не надо ему этого рассказывать».


«Не понимаю, почему нет, — обиженно говорит Джонкилл. — Всё равно ведь не сбежит?»


Верно, напомни мне, что я обречён, посмотрим, будет ли мне дело. Эй, разве Бруквуд не там, где заканчивалась Некрополитен-лайн? О, логично. Культисты построили свою чёртову штаб-квартиру прямо на источнике энергии для той ley-линии, которой они меня ловили. И, давайте смотреть правде в глаза, район хороший. Здесь проблем с преступностью практически нет, местная полиция ведёт себя тихо, здесь мёртвая тишина…


Меня вывозят в то, что, я почти уверен, является подземным уровнем. Лифт в мавзолее? Не имеет смысла. Так что это, вероятно, здание морга, заброшенное и перепрофилированное. Я стараюсь не подавать виду, что по спине бегут холодные мурашки, пока они везут меня по короткому проходу, затем останавливаются.


«Приветствую, Госпожа», — говорит Джонкилл, и в её голосе впервые слышна тревожная дрожь. «Мы привели желаемого?»


Я чувствую четвёртое присутствие, холодное и отстранённое. У меня странное ощущение, что меня осматривают…


«Хорошо. Всевышний примет вас сейчас». Голос холоден, как безымянная могила.


Я слышу, как открывается дверь, и меня молча ввозят внутрь. Внезапно кто-то наклоняется ко мне и сдёргивает холщовый мешок с моей головы. Здесь темно, глубокие сумерки подвала, освещённые только светодиодными фонарями, но не настолько темно, чтобы я не мог разглядеть Всевышнего.


И вот тут я понимаю, что попал в гораздо более серьёзную переделку, чем мог себе представить.


* * *

МО СЛУШАЕТ ТЕЛЕФОН В НЕВЕРИИ. «ОНИ ЧТО?» — ТРЕБУЕТ ОНА.


«Они оставили скрепку прикреплённой к книге в Путнийской библиотеке, — говорит Энглтон с ледяным достоинством. — К экземпляру «Звери, люди и боги» Фердинанда Оссендовского».


«Значит, вы его потеряли».


«Если у вас нет идей получше».


«Я вам перезвоню». Она щёлкает крышкой телефона и смотрит через стол. Идея начинает оформляться.


«Кто это был?» — спрашивает Панин. «Если вы не против…»


«Это был Энглтон. Меморандум всё ещё пропал. Противник обнаружил его следящее устройство и нейтрализовал».


«Примите мои соболезнования».


«Хм. У вас есть машина? Потому что если да, я была бы признательна за возможность доехать до дома». Десять минут спустя чёрный BMW с дипломатическими номерами медленно петляет между мерами по успокоению движения. Мо откидывается на сиденье, сжимая футляр со скрипкой, и закрывает глаза. Машина большая, но кажется тесной, с водителем и телохранителем спереди и Паниным, сидящим рядом с ней сзади.


«У вас есть какой-то план?» — тихо спрашивает Панин.


«Да». Она не открывает глаз. «Энглтон зашёл в тупик, пытаясь отследить пропавший документ. Но это не единственный актив, который культисты получили в свои руки».


«Ваш муж». Ноздри Панина раздуваются. «У вас случайно нет на него маячка?»


«Нет». Она не утруждает себя объяснениями, что оперативники Прачечной не носят с собой жучков, потому что то, что может отследить одна сторона, могут подобрать и другие. «Однако у него есть мобильный телефон».


«Они его выключили или выбросили».


«Первое, надеюсь. Если так, я могу отследить это». Блестящий, чёрный как жук автомобиль останавливается во втором ряду перед рядом ничем не примечательных террасных домов. «Пожалуйста, подождите. Я только на минуту», — добавляет она, вылезая.


Через девяносто секунд она возвращается, её аварийный рюкзак весит чуть тяжелее на плече. «Ноутбук», — объясняет она.


«Ваше начальство разрешает вам носить домой секретные документы?» — Панин поднимает бровь.


«Нет. Это его личный. Он синхронизирован с его телефоном. Который тоже является личным устройством». Она пристёгивается, затем открывает экран ноутбука. «Ладно, посмотрим». Она вставляет флешку в машину, трёт большим пальцем по окошку на ней: «А это — защищённый накопитель, загруженный утилитами, исполняемыми на месте. Ничего экзотического, заметь, чисто функциональные штуки. А, вот. В конце дороги поверните налево…»


Водитель не говорит ни слова, но у него нет проблем с пониманием её указаний на английском. Машина направляется на юг, медленно петляя по вечерним улицам. Мо возится с ноутбуком, программой-маршрутизатором и маленьким амулетом на конце цепочки, который она держит над экраном: амулет, снятый с шеи. «Это где-то здесь», — говорит она, когда машина медленно едет по очередной извилистой жилой улице, где большие дома стоят за высокими живыми изгородями. «Ого, мы проехали. Ладно, остановитесь здесь». Она достаёт телефон и набирает номер.


«Да?» — Энглтон настороже.


«Я на Хейзлхерст-роуд, рядом с Ламбетским кладбищем, с Николаем и его водителем. Отслеживаю личный телефон Боба. Как скоро вы сможете со мной здесь встретиться?»


«Подождите». Пауза. «Будем через пятнадцать минут. Выезжаем. Вы можете подождать?»


Мо косится на Панина, который медленно качает головой. «Не думаю, — говорит она. — У Николая срочные дела в другом месте». Она тянет ручку двери, и та открывается с инерцией скрытой бронеплиты. Она выставляет одну ногу на тротуар: «Прощайте, доктор О'Брайен. И удачи».


Большинство домов на этой улице отдельные, стоящие в дорогой роскоши на своих участках, пара домов на две семьи чуть понижают тон улицы миллионеров. Это Лондон, но район настолько престижный, что у домов есть собственные подъездные дорожки и гаражи. Мо медленно идёт обратно по тротуару, пока не поравняется с живой изгородью у полуособняка со встроенным гаражом, вероятно, середины 1930-х годов. Амулет в её руке пульсирует, когда она неохотно застёгивает тонкую серебряную цепочку на шее и прячет её под одежду. Это то самое место. Она уверена.


Она достаёт телефон, снова набирает номер, говорит: «Тридцать четыре», — затем убирает его. Затем открывает аварийный рюкзак и достаёт пару очков. Надевает их и щёлкает выключателем. Затем крадётся вокруг дома.


Из канализации сзади идёт неприятный запах, а газон не кошен. Живая изгородь не подстрижена: она нависает над слишком длинной травой, как тёмная и дикая борода бога небрежения. Окна дома тёмные, и не только потому, что внутри не горит свет. Внутрь необычайно трудно что-либо разглядеть. Мо смотрит на мощёный дворик перед стеклянными дверьми через свои очки. Это очки добра и зла, часть обычного рабочего оборудования боевого эпистемолога, и их безжалостный контраст выявляет пятна нечистой совести, смешанной с цементом, скрепляющим камни: это сцена из Кромвель-стрит, только дороже, понимает она, и её желудок сжимается. Полицейские криминалисты будут работать здесь позже на неделе, пока таблоидные репортёры будут виться вокруг их голов, как синие мухи, привлечённые гниющими трупами у них под ногами.


Мо движется дальше вокруг дома. Чувство надвигающейся беды сгущается, как статика под наковальней грозовой тучи. Её сердце бьётся слишком быстро, ладони влажные. Она уверена, что телефон Боба здесь, а где телефон, там и Боб. Но это место нехорошее. Внезапно она остро осознаёт, что она одна, ближайшее подкрепление через десять минут.


Что ж, тогда.


Тихий щелчок, когда она отщёлкивает защёлки футляра. Мгновения спустя смычок в её руке, подгрифок зажат между челюстью и плечом. Футляр болтается перед её грудью, видны два компактных динамика. На задней стороне инструмента есть наклейка. На ней написано: ЭТА МАШИНА УБИВАЕТ ДЕМОНОВ.


Мо идёт к стеклянным дверям, к неясным теням за ними, и касается смычком струн бледного инструмента. Раздаётся звук, похожий на предсмертный вой призрака, когда струны начинают вибрировать, размываясь и светясь, разрезая воздух на лоскуты. «Откройтесь», — тихо говорит она, и когда она извлекает аккорд, стёкла разлетаются одновременно, а дверная рама выгибается в её сторону. Она вступает в пригородную столовую, играя резкие, диссонирующие ноты тишины, чтобы встретить ужасы внутри.


* * *

БМВ В ПОЛУМИЛЕ, КОГДА ПАНИН ПОДАЁТСЯ ВПЕРЁД И ХЛОПАЕТ водителя по плечу.


«Сэр?» — водитель смотрит на отражение Панина в зеркале.


Между пальцев Панина появляется пустая визитная карточка, двойник той, что Панин передал ничего не подозревающему контакту пару дней назад. «Отследи это», — говорит он.


«Слушаюсь, сэр». Водитель тянется назад и берёт карточку, затем кладёт её на приборную панель перед собой. В затемнённом салоне автомобиля она слабо светится.


Мгновение спустя они съезжают на обочину, затем водитель разворачивается и ускоряется. «Если позволите спросить, сэр…» — начинает он.


«Да?» — Панин поднимает взгляд от атласа на коленях.


«Прикажете вызвать подкрепление?»


«Когда будем знать, куда едем, Дмитрий. Терпение».


«Сэр. Не следовало ли вам сказать…?»


«Волк может и не укусить гончую, но это не делает их друзьями. Я намерен добраться туда первым, Дмитрий. Где бы ни было это «туда»».


«Тогда я поеду быстрее. Сэр». Седан ускоряется, направляясь на юг.


* * *

«ЗДРАВСТВУЙ, БОБ, — ГОВОРИТ МАМОЧКА ДЖОНКИЛЛ, УЛЫБКА морщит гусиные лапки в уголках её глаз. — О Боже, что ты сделал со своей рукой? Дай-ка взглянуть». Она причитает над состоянием первой помощи Джулиана — очень грубой и наспех, заткнутый рваный носок, примотанный трубчатым бинтом, теперь чёрный от запёкшейся крови. «Тебе правда стоило взять отгул на неделю по болезни: переутомление тебя до смерти доведёт, знаешь ли».


«Пошла на хрен\!» Ярость и боль уступают место смеси отвращения и презрения к себе. Я должен был это предвидеть.


«Не стесняйся, выкладывай всё, — говорит она мне. — Тебе ведь нечего терять, правда?»


Чёртова Ирис. Она знает меня достаточно хорошо, чтобы пробить мою броню.


«Ты следила за мной, да?»


«Конечно». Она оглядывается через плечо. «Эй ты. Живо принеси аптечку». Обратно ко мне: «Мне жаль… этого».


«Твоя идиотская дочь всегда ходит и режет незнакомцев, когда тебя нет рядом?»


«Да, — спокойно говорит она. — Это у нас семейное. Не думаю, что ты имеешь право жаловаться, учитывая, что ты сделал с беднягой Гаретом. Хочешь, я сниму с тебя наручники? Только не вздумай глупить: охрана наверху пристрелит любого, кого не узнает».


«Я ничего не делал Гарету, — говорю я, пока она достаёт из кармана ключ и держит его передо мной между двумя пальцами в чёрной перчатке. — Если бы он не полез…» — Я замолкаю. Спорить бесполезно. «Что тебе от меня надо?»


«Твоего сотрудничества, пока что. Ничего более, ничего менее». Раздаётся щелчок, и моё правое запястье освобождается. Рука на мгновение вспыхивает, и я почти теряю сознание. «Выглядит болезненно. Хочешь что-нибудь от боли?» Я не помню, чтобы кивал, но мгновение спустя я уже сижу на каталке, и кто-то, кого я не вижу, наклоняется надо мной со шприцем. Он входит, холодный — затем моя рука начинает отключаться, на удивление быстро. «Это просто морфий, Боб. Скажи, если понадобится ещё».


«Морфи…» — я киваю. «Что тебе надо?»


«Пойдём, посиди со мной», — говорит она, маня рукой. Невидимый прислужник подхватывает меня под левое плечо и ведёт к одному из двух откидывающихся кожаных кресел в центре тусклого пятна света на каменных плитах — Каменные плиты? Где мы? — «И я объясню».


Я на некоторое время отключаюсь. Когда я снова прихожу в себя, я сижу в одном из кресел. На правой руке тугая повязка, и под ней что-то, что не является носком. Мои руки лежат на подлокотниках, без наручников, хотя на запястьях болезненные красные полосы от металла. Я чувствую пальцы — в основном — даже могу ими пошевелить. И впервые за несколько часов рука не убивает меня. Я осознаю боль, но она будто по ту сторону толстого шерстяного одеяла.


Ирис сидит в другом кресле, держит странной формы чашку из жёлтого пластика и смотрит на меня. Она убрала волосы наверх и сменила обычный офисный casual на то, что мой тонкий вкус в моде определяет как либо поздневикторианский траурный наряд, либо одеяние жрицы культа. Или, может, она просто пришла из готического ночного клуба со строгим дресс-кодом.


Я смотрю мимо неё. Мы в подвале, это точно — спроектированном архитектором из англиканской школы барочного соборостроения. Здесь сводчатые арки и летящие контрфорсы, резной камень и тяжёлые деревянные перегородки, отделяющие нас от затемнённых нефов и туннелей. Прямо как в церкви, если бы не отсутствие окон. Путти и ангелы порхают к тенистому потолку. Там ряды дубовых скамей, почерневших от времени. «Где мы?» — спрашиваю я.


«Мы в подземной часовне Древнего и Почётного Ордена Колесных Мастеров, — говорит она. — У них была и наземная часовня, но эта — более приватная».


«Более пр…» — я замолкаю. «А древние колесных дел мастера случайно не были прикрытием? Для братства иного толка?»


Ирис, кажется, забавляет эта идея. «Вряд ли\! Их вычистили ещё в 1890-х, но никто не нашёл спуска в этот подвал. Нам пришлось изрядно потрудиться с уборкой, бесконечные переосвящения и экзорцизмы, прежде чем мы смогли посвятить часовню её истинному предназначению». Она кривится. «Черепопоклонники».


Черепопоклонники? Она имеет в виду…? О Боже. Существует столько же разновидностей культистов, сколько тёмных сущностей, перед которыми они могут дрочить. Если это место имеет историю потустороннего поклонения, уходящую на полтора века назад, то это место силы — и это ещё до учёта его расположения внутри огромного кладбища, на одном конце ley-линии, ведущей в самое сердце Лондона, по которой за почти сто лет прошли десятки тысяч мертвецов. Всё это должно быть гигантским некромантическим конденсатором. «Так оно пустовало, и твои люди въехали?»


«Более или менее, да».


«Твои люди — это, хм. Официально Свободная Церковь Вселенского Царства? Или неофициально…?»


Она качает головой. «Свободная Церковь здесь не слишком полезна — знаешь, у британцев эта привычка не носитьвыставлять веру напоказ

. На нас бы очень странно косились, если бы мы ходили и тискали змей, проповедуя евангелие процветания, — даже несмотря на то, что такое поведение является обязательным для биржевых маклеров. Нет, в этой части пруда мы в основном используем местные отделения Консервативной и Юнионистской партии. И некоторые лейбористские группы, мы не привередливы».


Просветление наступает, и оно не радует. Во-первых, травяные корни тори известны своей чертовски независимой позицией — их местные отделения практически управляют сами собой. А во-вторых, политическое влияние… Разве премьер-министр не очень ратует за общественные и религиозные инициативы? О, чёрт возьми…


Я моргаю, по-совиному глядя на неё. Ирис подаётся вперёд, озабоченная. «Хочешь баночку «Ред Булла»? Уверена, тебе не помешает взбодриться».


Я киваю, не в силах говорить. «Почему я?» — спрашиваю я, когда мужчина-прислужник в длинной чёрной рясе, естественно, бесшумно приближается с маленьким серебряным подносом, на котором стоит банка энергетика. Я смотрю на неё и дёргаю правой рукой. Он открывает колечко и держит поднос перед моей (функционирующей) левой рукой. Я с благодарностью беру банку и умудряюсь отправить большую часть глотка в горло, а не на футболку. Когда он отступает, я повторяю свой вопрос: «Зачем вы похитили меня? Потому что теперь мне совершенно ясно, что этот маленький фарс именно обо мне. Мы все попалась на удочку. Ирис — один из двух самых лучших менеджеров, которые у меня когда-либо были, — второй — Энглтон, — и она была на шаг впереди нас всё это время. Она, наверное, и отчёт Мо спёрла. «Зачем?» Я же никто».


«Ты недооцениваешь свою ценность, Боб». Она поднимает свою чашку и улыбается поверх её края, отпивая что-то тёмное. Я моргаю, фокусируясь на ней. (Это не чашка, — понимаю я с отстранённостью. Почему она пьёт из… потому что она культистка, идиот.) «Тебя уже восемь лет готовят к высшему руководству. Ты это знал, да? Но у тебя только третий разряд специалиста. Маловато для того, кто отчитывается напрямую перед ОСОБЫМ УПОЛНОМОЧЕННЫМ, поэтому я покопалась. Тебя не придерживают; просто в Прачечной Y-образный путь продвижения — административный и оперативный расходятся выше определённого уровня. Тебе должны повысить разряд позже в этом году, Боб. Если ты пройдёшь комиссию, тебе дадут четвёртый разряд (оперативный). Звучит не очень, но это первый шаг от развилки в оперативную иерархию, и это даст тебе право командовать армейскими майорами. Или полицейскими суперинтендантами. У меня шестой разряд (административный), но ты мог бы мной командовать. А через год, если ты совсем не свихнёшься, тебя будут готовить к пятому разряду (оперативному)».


Я пытаюсь не таращиться открыто. Я, честно говоря, не слишком следил за своим разрядом: мне регулярно повышают зарплату и ступени, и я знал, что меня рано или поздно повысят, и знал о Y-пути, но мне и в голову не приходило, что я могу фактически перескочить через три разряда.


«Я видела твоё личное дело, Боб. Оно впечатляет. Ты решаешь вопросы, и Энглтон очень высокого мнения о тебе. Энглтон. Ты понимаешь, что это значит, да?»


Я киваю. Во рту пересохло, я чувствую, как пульс трепещет. «Ты же не внедрилась в Прачечную только ради того, чтобы подобраться ко мне. Да?»


Она усмехается. «Нет, Боб, нет». Мы. Ох, ёбаный в рот. В Прачечной больше одного внедрённого культиста? Я сглатываю. «Но я давно искала такого, как ты. Ты на пути к руководящей должности, когда звёзды сойдутся. Тебе повезло, повезло». Её голос понижается до низкого напева, когда она поднимает детский череп и осушает его, затем протягивает для новой порции. «Конечно, это не сработает».


«Что не сра… прости?»


«Всё». Она пожимает плечами. Эффект довольно привлекательный, если у тебя пунктик на готов. «Давай, скажи мне, что, по-твоему, будет дальше».


О чёрт. «Сейчас, — осторожно говорю я, — злой культист произносит монолог перед пленным агентом и пытается обратить его на свою сторону. Это никогда не работает. Да?»


Ирис качает головой. «Ты, наверное, прав, но я должна попытаться. Ладно, вот моё предложение. Если бы я хотя бы на мгновение думала, что официальная политика, изложенная в ОПЕРАЦИИ КОШМАР ЗЕЛЁНЫЙ, имеет хоть малейший шанс на успех — если бы было хоть отдалённо возможно, что мы, человеческий род, сможем стоять плечом к плечу против Древних и построить щит от нашего Тёмного Императора, думаешь, я бы хоть на секунду колебалась?» Она смотрит на меня оценивающе. «Ты знаешь, насколько высоки шансы против нас. Нас просто слишком много — мы повреждаем структуру реальности чрезмерным наблюдением\! И мы не можем их убить, не высвободив импульс некромантической энергии, который привлечёт всех пожирателей мозга на тысячу световых лет во всех направлениях. Новейшие исследования» — она прикусывает нижнюю губу — «означают, что прорыв неизбежен и скоро. Мёртвые вещи шевелятся, и чем сильнее мы боремся с неизбежным, тем хуже будет».


Она замолкает. В отчаянии? Или смирившись?


«Ты хочешь сказать, что если изнасилование неизбежно, нужно расслабиться и попытаться получить удовольствие. Так?»


Она сверкает на меня глазами, на мгновение в них кровь: «Нет\! Я не за… за получение удовольствия. Меня интересует выживание, Боб, достижение соглашения. Выживание любой ценой и обеспечение непрерывности человеческой расы — вот о чём сейчас Братство Чёрного Фараона. Я не буду тебе врать, отрицая, что наша история ужасна, но мы меняемся со временем. Наша цель на самом деле твоя цель, если задуматься».


Что для меня — заявление «О чёрт» с латунными колокольчиками. Это не то чтобы у меня не было своих тихих, грызущих сомнений по поводу методов и целей Прачечной, и её периодической склонности заменять прогресс круговыми пинаниями задниц. Ирис чертовски хороша в своём деле. Разве я не думал раньше, что пойду за ней в ад, если…


— Если бы я не слышал эхо голоса Мо, напоминающего мне: «тела культистов уже съели лицо светловолосой учительницы и большую часть её левой ноги, но маленький сомалийский мальчик всё ещё кричал»…


«Ты использовала фразу, — тихо говорю я. — Не думаю, что она значит для тебя то же, что для меня. Любой ценой». Я ставлю банку с энергетиком. Я её осушил, но всё ещё истощён, и боль всё ещё прячется, сразу за гранью моего восприятия. Плюс, я чувствую себя опустошённым, бессчётное количество лет старше своего возраста. «Подразумевая, что цель оправдывает средства».


«Именно так». Ирис кивает. «Итак. Ты присоединишься к нам по своей воле?»


Я обдумываю её вопрос с должным весом. «Иди на хрен».


Она вздыхает. «Не будь ребёнком, Боб. Ты мне нравишься, но я не позволю твоему эгоистичному приступу раздражения стоять на пути выживания человечества». Она встаёт, собирает свою мантию и проходит мимо меня. «Приведите его», — приказывает она.


Сильные руки культистов хватают меня под плечи и поднимают. Я не в том положении, чтобы сопротивляться, пока они выводят меня за ней. «Что ты собираешься со мной сделать?» — кричу я ей вслед.


Она замирает перед дубовой дверью, утыканной тяжёлыми железными гвоздями. «Боюсь, мне придётся тебя принести в жертву, — извиняющимся тоном говорит она, — чтобы Пожиратель Душ мог ходить по коридорам Прачечной в твоей быстро продвигаемой по службе шкуре. Мне правда жаль, дорогой. Обещаю, я постараюсь сделать так, чтобы было как можно менее больно».


Дверь открывается перед ней, и они тащат меня вниз, в катакомбы.


15. МЕРТВЕЦ ИДЁТ


НА КУХОННОЙ ДОСКЕ ЛЕЖИТ НАДКУСАННЫЙ БУТЕРБРОД, РЯДОМ С ЭЛЕКТРИЧЕСКИМ ЧАЙНИКОМ — ПУСТОЙ ПАКЕТ ИЗ-ПОД МОЛОКА, и для наблюдателя в углу комнаты этот бутерброд — вещь, внушающая ужас.


Мо смотрит на него почти минуту. Затем очень осторожно поднимает верхний ломтик хлеба. Листья салата, нарезанный помидор и либо курица, либо индейка — не ветчина. Она глубоко вздыхает, на мгновение вздрагивает, затем движется дальше. Фабричная курица с обрезанным клювом, не оглушённая должным образом на бойне — это объясняло бы тень в левом окуляре её очков. Не нужно вспоминать тот туннель в Амстердаме и то, куда он вёл…


Вот он: типичный лондонский семейный дом. Недавно отремонтированная кухня, столовая со стеклянными дверями, выходящими на внутренний дворик в саду, гостиная с эркером на фасад, лестница в прихожей, чулан под лестницей, боковая дверь в гараж, спальни и ванная наверху. Откуда же тогда этот подкрадывающийся ужас?


Мо крадётся по гостиной, как тень возмездия, подняв скрипку наизготовку. На полке над плазменным телевизором стоит ряд книг. «Менеджмент для чайников», «Сила позитивного мышления», «Книга мёртвых имён» — она замирает. «Какого хрена?» — очень тихо говорит она. Она видела это и раньше, в несекретной секции архивов: это перевод сэра Ричарда Бёртона «Аль-Азиф», исходный текст, на который ссылался безумный pulp-писатель из Провиденса, переименовавший его в «Некрономикон». Ничего особо значительного — это в основном бессвязный бред шизофреничного поэта, выкурившего слишком много гашиша — но в пригородной гостиной это так же неуместно, как основной боевой танк на главной улице.


Снаружи доносится гул, похожий на тяжёлый грузовик. Мо смотрит в окно как раз вовремя, чтобы увидеть мелькание синих проблесковых маячков. Комок напряжения покидает её плечи. Она выходит в прихожую, к входной двери, и замирает.


На ковре перед ней лежит дорожка. Ковёр ручной работы с замысловатой мандалой. Для неэкипированного гражданского он мог бы выглядеть безобидно, но в очках Мо жужжащий, гудящий туннель лжи, мерцающий зеленоватым светом, неоспорим. Она опускается рядом с ним на колени, осматривая шерстяной край. Очень осторожно она опускает смычок на струны своего инструмента. Её пальцы скользят по грифу, оставляя тонкий налёт кожного жира и крови, когда струны загораются, прорезая ярко-синие полосы в воздухе над мандалой. Она играет фразу, нисходящую в завывающий стон, затем восходящую в жуткий крик. Затем играет её снова, громче. Ковёр тлеет. Ещё раз, с акцентом: и раздаётся хлопок, когда связь между тканым шерстяным ковром и местом, с которым он был соединён, разрывается.


Облако едкого дыма от ковра заставляет Мо закашляться. Невидимый детектор дыма начинает завывать, когда она, спотыкаясь, идёт вперёд и рывком открывает входную дверь. «Сюда\!» — кричит она пожарным, идущим по подъездной дорожке. Когда первый из них достигает её, она протягивает руку: «Я проверила первый этаж. Там был приветственный коврик, но я его обезвредила: думаю, теперь чисто, но дайте мне проверить лестницу».


«Понял, мэм». Хоу поворачивается к своим людям, пока Мо начинает проверять лестницу на предмет сюрпризов. «Ждите, пока леди проверит лестницу. Страшный, займись гаражом. Лен, задний двор. Джо, покажи доктору Энглтону в гостиную».


Десять минут спустя Мо присоединяется к Энглтону внизу. Он сидит в кресле с цветочным рисунком с книгой на коленях, выглядя совершенно как чей-то пришедший в гости дедушка. Он закрывает её и мягко смотрит на Мо. «Что вы нашли?» — спрашивает он.


«Ничего хорошего». Она стягивает очки и садится на край дивана, затем начинает убирать инструмент в футляр. Вытирая окровавленные отпечатки пальцев с грифа тряпкой: «Кто здесь жил?»


«Интересный вопрос. Удивитесь ли вы, если я скажу вам, что это — предназначенное помещение?»


Пальцы Мо замирают. Её глаза расширяются. «Нет. Правда?»


«Очень интересно: Водопроводчики, похоже, не знают, что подписали Чистый лист на Безопасный дом Браво-Дельта-2, не проведя инспекцию. Он приписан к одному из наших менеджеров, кстати: Специалист 6-го разряда (административный) Ирис Карпентер. Она живёт здесь уже несколько лет». Щека Энглтона дёргается. «Муж и дочь студенческого возраста, типичная счастливая семья. Семья, которая вместе молится, вместе и остаётся: или, может, пожирает? Боб отчитывался перед ней, и она была в комитете по КРОВАВОМУ БАРОНУ. Мы нашли нашего крота».


«Но задний дворик…»


Энглтон закрывает свою книгу. Это, конечно, Бёртон. «Да», — говорит он, вкладывая абзацы предчувствия в односложное слово.


«Там наверху есть спальня, — дрожащим голосом говорит Мо. — Оконная рама заколочена гвоздями, дверь запирается снаружи, и на полу поролоновый матрас с пятнами крови на нём. Чудовищное тау-поле, отголоски насильственной смерти — недавней. И грязная тарелка».


«Вот как?» Энглтон осторожно снимает очки, затем достаёт из кармана пиджака тряпочку. Начинает протирать линзы.


На лестнице грохочут ботинки. Мгновение спустя в гостиную врывается пожарный. «Сэр\!» — в правой руке он держит что-то блестящее.


«Что там?» — раздражённо спрашивает Энглтон, поднося очки к свету.


«Дайте сюда». Мо тянется к предмету. «Это новый телефон Боба». Она встаёт, держа его близко к себе: «Где вы его нашли?»


«Он был под комодом в той маленькой комнате. О, и в гараже тело — не из наших». Уорент-офицер Хоу выглядит мрачно: «Мы опоздали всего на час или около того. Судя по пятнам крови и телу — ещё влажное и тёплое».


Мо в отчаянии топает правой ногой по полу. «Они были на шаг впереди нас всё это время, потому что они сидели на наших расследованиях, внутри нашего цикла принятия решений. Вот куда делся отчёт Дауэра. Вот куда делся тот пропавший меморандум. У них Боб — что мы будем делать?»


Энглтон снова надевает очки. «Я думал, это очевидно, — мягко говорит он. — Мы должны его найти».


«Как?»


Энглтон встаёт. «Это ваша специальность. У вас есть его амулет, его телефон, его ноутбук, если у вас есть хоть капля здравого смысла, у вас есть предмет недавно ношенного нижнего белья…»


Мо дёргано кивает. «Он был здесь. Если есть след…» — она поворачивается к Хоу: «Тот поролоновый матрас с кровью. Вы взяли образец?» Хоу протягивает пакет для улик, его содержимое чёрное и мягкое. «Этого хватит».


«Назад в грузовик». Энглтон машет им из гостиной вперёд. «Надеюсь, мы успеем вовремя».


«Что, по-вашему, они с ним сделают?» — тревога Мо очевидна.


«У них есть меморандум». Энглтон пожимает плечами. «Думаю, они попытаются призвать Пожирателя Душ и подчинить его плоти Боба».


«Они…» — Мо смотрит на него. «Боб сказал, вы дали ему подделку\!» — обвиняет она.


«Нет, просто ксерокопию». Ироничная улыбка Энглтона ужасна. «Пожиратель Душ уже занят: если они попытаются провести ритуал, они получат не то, что, по их мнению, просят. И я признаю, я не ожидал, что они зайдут так далеко. Я не непогрешим, девочка».


Минуту спустя водитель включает синие проблесковые маячки и выезжает на дорогу. Позади уходящего грузовика входная дверь дома широко распахнута, словно готовая принять следующих официальных посетителей. Но жертвам под внутренним двориком придётся подождать ещё немного.


* * *

ЛАДНО, Я ОШИБАЛСЯ НАСЧЁТ КОМАНДЫ А И КОМАНДЫ Б.


И я ошибался насчёт культистов и того, во что они верят.


Если предположить, что Ирис говорит правду, есть точка зрения, с которой их действия, если не оправданы, то по крайней мере понятны. Бедные, непонятые массовые убийцы, движимые только лучшими намерениями. И их сердца чисты, потому что цель, к которой они стремятся, — единственная, которую любой здравомыслящий…


Остановись. Это синдром Стокгольма, склонность похищенных начинать смотреть на вещи с точки зрения похитителей. Просто остановись.


Меня ведут по туннелю к призывной решётке, где они планируют превратить меня в носителя для демонического вторжения из другой вселенной, а моё подсознание пытается увидеть вещи с их точки зрения? Я запутался…


Это широкий туннель, с низким потолком. Примерно каждые пять метров стоит культист, мужские или женские фигуры в капюшонах и чёрных рясах, держащие лампы, чтобы освещать побеленные кирпичные стены и ниши в них. В нишах есть обитатели; они стоят там уже долгое время. Дует мягкий, сухой ветерок — понятия не имею, как у них устроена вентиляция — и некоторые из обитателей довольно хорошо сохранились. То, как кожа обтягивает череп, стягивая иссохшие губы, обнажая пожелтевшие клыки и почерневшие языки, почти как будто они кричат. Мёртвые здесь численно превосходят живых, все одеты в пыльные викторианские или эдвардианские наряды. Если у Ирис всё получится по её плану, я скоро к ним присоединюсь — или того хуже. Когда я подписывал Акт, на мою душу наложили обязывающее обещание: Прачечная не любит, когда её сотрудники оставляют после себя призраков и ревенантов, которые могут подвергнуться допросу. Никаких посмертных отголосков для меня.


Мы проходим мимо стеллажа из деревянных полок, прогнувшихся под тяжестью груд черепов и связок бедренных костей с выцветшими бирками, и останавливаемся у ещё одной дубовой двери. Один из культистов — кажется, я узнаю под капюшоном Джулиана с дробовиком-каннибалом? — выступает вперёд с ключом. Сердце колотится, меня бьёт лихорадка, и в довершение всего мне так страшно, что я рискую потерять контроль над мочевым пузырём, как невиновный, которого тащат на казнь. Я также зол. Держись за эту злость, — говорю я себе. Затем я начинаю мысленно составлять фразы на энохианском.


Если они полны решимости убить меня, то пошли они — я уйду с треском.


Мёртвые. Я чувствую, как они теснятся вокруг нас, за пределами тусклого света светодиодных фонарей. Пустые сосуды, ждущие, энтропийные стоки рандомизированной информации, все заряженные, и некуда деться. Эти мертвецы не питают любви к живым среди них: последователи ужасного культа плодородия, породителя нечистых вещей — теперь мёртвые и иссохшие, они лежат здесь, где когда-то проводили странные вакханалии, наблюдая, как суровые пуритане из Чёрного Братства оскверняют их гробницы и переосвящают их алтари. Вряд ли они могут быть довольны новыми жильцами, не так ли?


Чтобы призвать вселяющуюся сущность, нужна кривая геометрии Дхо-Нха, кровавое жертвоприношение и итерация определённых теорем. (Не говоря уже об источнике энергии, но я сижу прямо на некромантическом эквиваленте ГАЭС Динорвиг: если я не смогу зажечь свет с этим, могу сразу сдаваться.) Я знаю это дерьмо: прошли годы с тех пор, как я делал это впервые. Я могу примерно визуализировать кривую, и если попытаться согнуть правую руку — о боги, как больно — это капля крови, которую я чувствую? Я начинаю мысленно бормотать, пытаясь удержать искажённый каркас в мысленном взоре: Один плюс не-один равно нулю; пусть масштабирующий коэффициент будет квадратным корнем из…


Дверь открыта. Насколько велико это место, вообще? Древний Орден Колесных Мастеров, должно быть, купался в деньгах. Жертвенная процессия снова начинает двигаться, и теперь культисты вокруг меня начинают петь странную песню, похожую на погребальный плач. Мы спускаемся по широким ступеням — почти два метра шириной, по обе стороны которых лежат пыльные матрасы — к центральному углублению под низким сводчатым потолком. Черепоголовые, вероятно, использовали это пространство для своих оргий, более века назад; его преследует призрачная вонь телесных жидкостей. Нас приучили думать о викторианцах как о ханжах, ужасающихся при виде ножки стола, но этот миф был создан в 1920-х годах на пустом месте, чтобы дать их бунтующим детям повод указать пальцем и сказать: «Мы изобрели секс\!» Реальность сложнее: викторианцы были в высшей степени распутны за закрытыми дверями, отрицая всё на публике в погоне за честностью.


Теперь культисты вокруг меня дышат чаще, повышают голоса, пытаясь заглушить фантомные вздохи и стоны тысяч мёртвых и иссохших соблазнителей. Я пытаюсь придерживаться своего собственного напева, но трудно сосредоточиться на самоубийстве, когда вокруг тебя так легко спят призраки чревоугодия.


В центре колодца из матрасов стоит огромная кровать: кровать с балдахином, на четырёх столбиках, под пологом из богатой чёрной парчи, чёрные вертикальные стойки поддерживают драпировку, столь же замысловато украшенную, как любые викторианские похоронные дроги, а у её подножия стоит огромный сундук. Кровать достаточно широка, чтобы вместить полдюжины — не спящих, — понимаю я, — хотя сейчас там лежат только два тела, свернувшиеся в позе эмбриона у одного края.


Пока певцы продолжают, двое приспешников Ирис подходят к кровати. Они поднимают одеяло, сваленное у подножия, закрывая мумифицированных обитателей; затем они берут шнуры, свисающие с основания каждой стойки, и прикрепляют к ним кандалы.


«Нет», — говорю я. «Нет\!» Затем я пытаюсь укусить руку, которая тянется к моему рту с кляпом.


«Мамочка сказала не причинять тебе лишней боли, — объясняет Джонкилл. — Так что открой пошире, или…» — её другая рука хватает меня за пах и сжимает. Я задыхаюсь от боли. Сука. «Вот хороший мальчик\!»


Когда они швыряют меня на покрывало, во все стороны вылетает облако вонючей пыли, висящее в воздухе таким густым, что я задыхаюсь и чихаю. Их нужно шестеро, чтобы удержать меня и застегнуть кандалы, и я почти теряю сознание, когда они вытягивают мою правую руку — морфий, должно быть, выветривается. Всё размывается на несколько секунд. Я смотрю на внутреннюю сторону балдахина над кроватью, и мне кажется, что я уже видел его раньше — видел в мысленном взоре минуту назад, на самом деле.


Это не кровать: это алтарь. Когда-то он принадлежал культу плодородия. Он использовался для сексуальной магии. Что я знаю о сексуальной магии, и ревенантах, и призываниях? Думай\!


Хор занимает позиции вокруг кровати, продолжая своё песнопение; Ирис медленно обходит её, нанося рисунок с помощью небольшого состояния в гранулированном серебре, высыпаемом из старинного порохового рога. Затем она подходит к сундуку в ногах кровати и ждёт, пока ещё двое культистов принесут разнообразные инструменты и ингредиенты для призывания: ножи, зеркала, неприятно слепленные чёрные свечи, ноутбук и книжные колонки. Большую часть времени она вне поля моего зрения, если только я не подниму голову — это трудно, — но я постепенно понимаю кое-что ещё: она использует сундук в ногах… первоначальный алтарь, как свой собственный алтарь для призывания. Они положили меня на призывную решётку другого культа.


Ирис — специалист 6-го разряда (административный) — менеджер среднего звена в административной ветви, — потому что она не очень-то талантлива в магии. И я в положении человека, приговорённого к повешению, чьи неопытные палачи временно усадили его на электрический стул, пока они соображают, как завязать петлю. Только магия работает не так. Мои плечи начинают трястись. Я пытаюсь взять себя в руки. Проходит несколько секунд. Я открываю глаза и смотрю на изголовье кровати, и сгибаю правую руку, пока почти не теряю сознание. Затем, когда я снова прихожу в себя, я снова начинаю мысленно бормотать, повторяя чёрную теорему, которую начал снаружи у двери в это место.


Ирис начинает петь, на арамейском, кажется — что-то, содержащее тревожно знакомые имена. Я отключаюсь от неё и сосредотачиваюсь на своём собственном булькающем, клокочущем мысленном бормотании.


Они привязали меня к электрическому стулу, но не заметили, что на мне пояс смертника…


* * *

ЧЁРНЫЙ БМВ МЕДЛЕННО ЕДЕТ ПО ОБСАЖЕННОЙ ДЕРЕВЬЯМИ ПРОСЁЛОЧНОЙ ДОРОГЕ В ПОЗДНИХ СУМЕРКАХ. С одной стороны — забор, за которым деревья заслоняют вид. С другой стороны — двухметровая кирпичная стена, старая, местами обветшалая, за ней тоже деревья — но посаженные реже, чем в лесу напротив. Чёрный минивэн следует за седаном БМВ, который сбросил скорость значительно ниже разрешённой на национальных дорогах.


«Где-то здесь», — говорит водитель, хмурясь на ярко светящийся прямоугольник карточки на приборной панели.


«Сигнал слабеет, — говорит Панин. — Думаю» — он косится в окно — «наш человек по ту сторону этой стены».


В этот самый момент стена прерывается, открывая подъездную дорогу. Дмитрию не нужно подсказывать, чтобы свернуть на неё; следующий минивэн проезжает мимо, но дорога пуста, и его водитель сдаёт назад до поворота.


Там сторожка, как в загородном поместье, и чёрные чугунные ворота, увенчанные пиками. В доме нет огней, ворота заперты на цепь. Панин указывает на них. «Откройте это».


«Слушаюсь, сэр\!» Пассажир на переднем сиденье выходит и приближается к воротам. Ему требуется меньше минуты, чтобы взломать висячий замок и снять цепь; он машет маленькому конвою проезжать, затем наклоняется в открытую дверь БМВ, когда тот медленно подъезжает. «Закрыть или оставить открытыми, сэр?»


«И то, и другое». Охранник исчезает снова, дверь машины закрывается, когда водитель медленно ускоряется по узкой, тёмной лесной дороге. Водитель бросает на него взгляд в зеркало заднего вида. Ему повезло: всё, что ему нужно делать сегодня вечером — стоять на страже у ворот. Что может пойти не так?


«Бруквудское кладбище», — тихо говорит Панин. Он использует ручной фонарик, чтобы читать свой дорожный атлас. «Лондонский некрополь, построенный в девятнадцатом веке. Восемь квадратных километров могил и мемориальных часовен. Кто бы мог подумать?» Он тихо цокает языком и убирает фонарик.


«Что вы хотите, чтобы я делал, сэр?» — спрашивает Дмитрий.


«Езжай. Фары выключи. Следуй за карточкой, пока не увидишь впереди часовню, затем остановись».


Дмитрий кивает и выключает фары. У БМВ есть инфракрасная камера, проецирующая изображение на ветровое стекло: он едет медленно. Позади минивэн гасит огни. У его водителя нет таких встроенных удобств — но военные очки ночного видения — адекватная замена.


Панин достаёт рацию с задней части сиденья перед собой и нажимает кнопку. В ответ раздаётся всплеск статики.


«Ладья-1 — Рыцарю-1. Приближаемся к цели. Спешимся перед выдвижением. Приём».


«Рыцарь-1, понял, приём».


Большой седан бесшумно скользит по извилистой дороге, минуя тенистые надгробия и памятники, которые выступают из темноты и с нарастающей частотой исчезают позади. Затем он замедляется. Дмитрий заметил припаркованную впереди машину, стоящую на травянистой обочине, её шины и выхлопная труба светятся в инфракрасном свете: она здесь недавно.


«Это цель», — говорит Панин.


Дмитрий глушит двигатель, и они бесшумно останавливаются. Двери открываются. Панин обходит БМВ, вставая позади него, когда сзади подъезжает минивэн. Ещё двери открываются. Из минивэна вылезают мужчины: жилистые мужчины, в тёмной полевой форме и балаклавах, двигающиеся быстро. Они разворачиваются вокруг машин, оружие наготове. Панин сам натягивает очки на редкие волосы и щёлкает выключателем. Затем он вытаскивает из одного кармана крошечную, гротескную матрёшку на пеньковой верёвке и поднимает её высоко. В сумерках кажется, что у неё есть борода: и борода колышется. «Защита, всем, — тихо говорит он. — Это цель. Зачистить. Никого не щадить, кроме английского агента — и его тоже не щадить, если будут сомнения». Он продевает петлю верёвки себе на шею. «Сержант Мурамец, теперь это ваше шоу».


Мурамец кивает, затем машет своим людям к зданию, которое они смутно различают вдалеке. Спецназовцы исчезают в ночи и тенях, ища охранников. Дмитрий поворачивается к своему боссу. «Сэр… что теперь?»


«Теперь — мы ждём». Панин хмурится и смотрит на часы. «Надеюсь, мы прибыли вовремя, — бормочет он. — Мы должны закончить до того, как прибудут Джеймс и его люди».


* * *

ЭНГЛТОН ПОВОРАЧИВАЕТ ГОЛОВУ, ЧТОБЫ ПОСМОТРЕТЬ НА МО. Она откинулась на спинку сиденья в рубке управления грузовика ОККУЛЬТУСа, глаза закрыты, лицо напряжено. Она сжимает футляр со скрипкой обеими руками, словно это спасательный круг; пальцы левой руки выглядят синяками.


«Я не непогрешим», — тихо повторяет он.


Она не открывает глаз, но качает головой. «Я и не говорила, что вы непогрешимы».


(Впереди майор Барнс — который ориентируется по простой связи заражения, установленной Энглтоном для него — говорит водителю повернуть на втором съезде с кольцевой развязки. Грузовик тревожно кренится, затем выравнивается на подвеске, ускоряясь.)


«У меня был длинный список подозреваемых. Она была в самом низу».


«Энглтон, — мягко говорит Мо, — просто заткнитесь. Человеку свойственно ошибаться».


«Кажется, я не был по-настоящему собой долгое время», — говорит он едва слышно, сухой, шелестящий звук, похожий на шуршание файлов в мёртвом архиве.


Мо молчит долгое время. «Вы хотите быть собой?» — наконец спрашивает она.


«Было бы менее… ограничительно». Он замолкает на несколько секунд. «Иногда самоограничения делают жизнь интереснее, впрочем».


Двигатель ревёт, когда грузовик ускоряется на подъёме.


«Что бы вы делали, если бы не были ограничены?»


«Я был бы ужасен». Энглтон не улыбается. «Вы посмотрели бы на меня, и ваша кровь застыла бы». Что-то движется под кожей его лица, словно бледный пергамент — тонкий слой, натянутый между реальным миром и чем-то под ним, чем-то нечеловеческим. «Я совершал ужасные вещи», — бормочет он.


«Мы все рано или поздно совершаем. Умирать — ужасно. Убивать — тоже. Но я убивала людей и выжила. А что касается смерти… вам не нужно жить с собой после».


«Ах, но вы можете умереть. Задумывались ли вы, каково это — быть… бессмертным?»


Она открывает глаза и холодно смотрит на него. «Выберите невинного, если хотите кого-то напугать».


«Вы не понимаете». Глаза Энглтона светятся в темноте кабины. «Я не могу умереть, пока я привязан к этой плоти. Вы когда-нибудь жаждали смерти, девочка? Вы когда-нибудь тосковали по ней?»


Мо качает головой. «К чему вы клоните?» — требует она.


«Я чувствую свой конец. Он ещё далеко, но я его чувствую. Он приближается ко мне, когда-то скоро». Он затихает. «Так что вам лучше быть готовыми обходиться без меня, — добавляет он, слегка кисло».


Мо отворачивается: смотрит через ветровое стекло в набегающую темноту автострады, нарушаемую только кошачьими глазами и светом фар встречных машин на другой проезжей части. «Надеюсь, мы успеем вовремя, — бормочет она. — Иначе вам придётся сделать больше, чем просто умереть, если вы хотите, чтобы я простила вам потерю Боба».


* * *

МОЯ РУКА БОЛИТ, И Я ТО ТЕРЯЮ, ТО СНОВА ОБРЕТАЮ СОЗНАНИЕ. Во рту отвратительный вкус, но я не могу выплюнуть его из-за кляпа. Ирис поёт. Её голос — напряжённый фальцет, странные, завывающие трели, которые, кажется, не следуют прогрессиям аккордов ни одного музыкального стиля, который я знаю. Я привязан к алтарю между двумя давно мёртвыми трупами, пока хоровое общество Братства поёт похоронный контрапункт к диве Ирис и медленно обходит меня, неся свечи, горящие чёрным, всасывая свет ламп…


Искажённые линии, начертанные на балдахине над моей головой, кажутся размытыми и мерцающими, жестокие фиолетовые линии врезаются в мои сетчатки, окружённые россыпью звёзд — или это далёкие глаза? — пока я продолжаю свои строки. В переводе на английский они не имеют особого смысла: смысл примерно такой: для счётчика от нуля до числа энтропийных стоков в основном состоянии, слушайте, слушайте, я открываю врата звёздного времени для вас, чтобы вы чувствовали землю под ногами и воздух на коже; я призываю метод Ди и конструктор Птхагна, навсегда выйти и собрать весь мусор, аминь. Видите? Я же говорил, что это не имеет смысла. В особенно искажённом энохианском диалекте, позволяющем объединять произвольные сослагательные наклонения, это, однако, совсем другое дело.


Стоя перед своим алтарём, Ирис перечисляет мириады имён Пожирателя Душ, и она также нагнетает энергию в эту систему. У неё есть двадцать последователей в чёрных рясах и вычислительное оборудование, которого нет у меня, и если мне повезёт, я смогу оседлать её призыв…


А. Мне что-то нехорошо.


Волна тьмы накрывает меня. На мгновение я чувствую костлявые тела по обе стороны от себя в кровати, и они тёплые и покрытые плотью, почти как будто они дышали мгновение назад. Запах могильной пыли — это дрожжевой запах тел, из которых жизнь ушла только что. Но по-настоящему странно то, что я чувствую себя лёгким, сухим и невыразимо жаждущим, просто оболочкой своего прежнего «я». Линии на балдахине над головой светятся, как разрез в гниющей ткани реальности, и я, кажется, поднимаюсь к нему. Это чистая смертная магия. Я могу призвать кормильцев из ночи, я могу открыть путь для них, чтобы они заползли в пустые сосуды вокруг меня, похороненные в нишах стен снаружи этого храма и в ямах в земле над его потолком, но только если использую себя как жертву, истончая стену и позволяя им питаться моим разумом. Причина, по которой культисты ценят девственниц как человеческие жертвы, не имеет ничего общего с сексом и всё — с невинностью. Ирис, вероятно, думала, что морфий затуманит меня настолько, что я буду лежать и пускать слюни на красивые огоньки. Или что тренировка — никогда, ни в коем случае не пытаться творить магию в собственной голове — удержит меня. Или, возможно, ей просто не пришло в голову, что я выберу вариант Самсона. Но как бы то ни было…


Это то, как я выгляжу?


Я смотрю на своё тело сверху. Я ещё тот вид, связанный между двумя неровными грудами в постельном белье, с кляпом во рту, с раскроенной головой, где Джонкилл выбила горсть швов, с правой рукой, сочащейся грязным пятном на одну из подушек. Глаза закрыты. Я парю. Ирис поёт, и теперь я понимаю гармонии, я слышу, как она пытается призвать то, чего нет.


«Возлюбленный и покинутый\! Пожиратель Душ\! Любящий Смерть\! Мать кошмаров\! Мы, собравшиеся здесь, чтобы наблюдать твой обряд, помним тебя и призываем тебя по имени\! Приди же сейчас в этот сосуд, который мы приготовили…»


У меня здесь компания. Я чувствую, как они собираются в темноте, слепое любопытство толкает их вперёд, как акулы, трущиеся о ноги пловца, застрявшего посреди океана. Они — твари третьего класса. Я призвал их питаться разрывами и ранами моей памяти, которые я роняю в воду Леты. Я не один здесь: и они чувствуют меня. Скоро одна из них попробует меня, откусит кусок моей души и обнаружит, что мои воспоминания богаты текстурами и глубоки. И тогда я начну терять вещи. Я толкаю их, пытаясь направить к пустым сосудам, которые я подготовил, но они не ведутся; я гораздо интереснее любой столетней груды костей.


И затем я чувствую ужасную, пронзительную боль, как будто кто-то воткнул колючий нож в мою пуповину.


«Приди в этот сосуд\!» — визжит Ирис. «Приди сейчас\!»


Меня сводит судорогой: боль невыносима. И я чувствую, как меня тянут. Если я пойду с этим, боль немного стихает. «Повинуйся мне\! Войди в пустой сосуд\! Под страхом вечных мук я приказываю тебе войти\!»


Я дрейфую вниз от балдахина, наблюдая, как рябь кошмара дёргается и кружится надо мной, всё ещё ищущая. Какого хрена?


«Войди\! Войди\! Войди\!» — йодлирует Ирис. И когда я лежу на спине, глядя на балдахин надо мной, боль в моих внутренностях испаряется.


Какого хрена? Я закрываю глаза и возобновляю своё булькающее, приглушённое призывание. На мгновение я мог бы поклясться, что у меня был внетелесный опыт…


Затем в моём мысленном взоре формируется связная картина.


Вот как это работает. Ирис пытается призвать Пожирателя Душ и подчинить его моему телу, где, среди прочего, он сожрёт мою душу и поселится на постоянной основе. Но Пожиратель Душ прямо сейчас занят другим. А Ирис этого не знает — у неё нет допуска к ЧАЙНИКУ.


Тем временем, я только что пытался покинуть своё тело самостоятельно, чтобы призвать кормильцев из ночи, потому что, если кучка Козлоёбов пытается меня принести в жертву, я могу и их поиметь как следует. И снова: не вина Ирис, что она не смогла этого предвидеть, потому что ей никогда не приходилось посещать Психушку. Она не очень-то и демонолог. И она настолько хороший менеджер, что у неё никогда не было причин видеть меня, когда я серьёзно взбешён.


Вот что происходит: призыв Ирис получил висящий указатель, неинициализированную переменную, указывающую на отсутствующего прета. Но поблизости есть душа, освобождённая — в основном — от своего тела. Так что вместо того, чтобы зацепиться за Пожирателя Душ, ясли прета зацепились за меня. Так что она только что потратила хрен знает сколько тщательно накопленного ритуального могущества, чтобы привязать меня к моей собственной плоти.


Как она сказала: «Несчастные случаи со смертельным исходом никогда не имеют единственной причины, они случаются в конце целой серии ошибок». Что ж, Ирис совершила около пяти ошибок подряд, и сейчас она сильно пожалеет об этом, потому что я собираюсь стать для неё фатальным.


Я снова открываю глаза и смотрю на балдахин над головой.


Кормильцы в ночи рассеиваются — но они не возвращаются туда, откуда пришли. Они пульсируют наружу, из храма к стенам. Это тело занято. Но за дверями сосуды, которые я подготавливал, ждут.


Песнопение продолжается, как и призывания и проклятия во имя отсутствующего монстра. Я откидываюсь назад и пытаюсь успокоить колотящееся сердце. Я чувствую себя не совсем в своей тарелке — меня бросает в пот и знобит, хотя летняя ночь, и моя кожа, кажется, сидит неправильно. Это очень странно. Культисты продолжают свой обряд, который принимает неожиданные повороты. Есть большая серебряная чаша с вином, в которую человек в капюшоне опустошает знакомый шприц, полный крови — она закипает и испускает пар при контакте, что довольно тревожно. Затем кворум хора начинает сбрасывать рясы, и не останавливается на нижнем белье. Они ходят вокруг меня голые, что действительно тревожно, потому что, судя по всему, они увлекаются умерщвлением плоти в большой степени — даже больше, чем Опус Деи — с фокусом на гениталиях, который заставляет меня задуматься, как они вообще проходят через металлодетекторы в аэропорту. Или размножаются. Неудивительно, что Джонкилл — единственный ребёнок…


И вот, говоря о дочери дьявола: вот и её мать, наклоняющаяся надо мной — чёрные рясы скрывают кто-знает-что и ужасно диссонируют с её блондинистым оттенком. Ирис отстёгивает кляп, отступает назад и вскидывает руки: «Говори, о Пожиратель Душ\!»


Я работаю челюстью. Она чувствуется тонко неправильной, такой же разобщённой, как если бы я только что отбыл срок в гробнице и не заметил, что я один из ходячих мертвецов. Я заставляю себя вдохнуть, пытаюсь сглотнуть слюну, поворачиваю голову в сторону (это тоже чувствуется неправильно) и сплёвываю. Тонкая струйка слюны попадает на постельное бельё рядом с моим вечно спящим компаньоном: она чёрная в свете фонаря. Пыль, конечно, потому что я не могу истекать кровью. Верно?


«Говори\!» — приказывает она мне. Я смотрю на неё и чувствую почти непреодолимое желание впиться зубами ей в горло. Прямо сейчас я должен пытаться вести себя как свежеперерождённый Пожиратель Душ, но мне хочется пить, и я голоден, и я только что прошёл через ад, и мне, в общем-то, всё равно.


Какой-то бесёнок переводит мой голос: «Я выпью твою кровь», — хриплю я и мгновенно жалею об этом. Но, к моему великому удивлению, её глаза загораются.


«Конечно, господин\! Принесите чашу\!» — визжит она через плечо. Голый прислужник выступает вперёд, неся огромный серебряный кубок: он полон того, что, я почти уверен, является красным вином, и пахнет изумительно. Ирис принимает его и подносит к моему лицу. Я жадно хлюпаю, проливая больше, чем попадает в рот. Оно густое и сладкое, как тони портвейн, но также согревающее, как будто в нём растворён след имбиря или перца чили. «Именем Нечестивого я приказываю тебе прекратить пить», — говорит она.


Я на мгновение застываю, остро осознавая, что хочу продолжать, но — она не прикажет развязать меня, если не будет думать, что я буду ей подчиняться, — понимаю я. И я очень, очень хочу, чтобы меня развязали. Я чувствую кормильцев повсюду вокруг нас, рассеянных по почве вокруг склепа, делающих то, что у них получается лучше всего: питающихся в темноте, пожирающих и разлагающих, и овладевающих материальными формами, которые обычно им недоступны. Скоро они завладеют своими иссохшими оболочками и пойдут искать более фешенебельное жильё. Я не хочу быть привязанным и беспомощным, когда это случится…


Очевидно, Ирис принимает мою нерешительность за подчинение. Она поворачивается к своей аудитории: «Пожиратель Душ подчиняется\!» — кричит она. «Первое испытание\!»


Она поворачивается обратно ко мне, торжествующая и счастливая. «Что бы ты хотел, чтобы я сделала, чтобы ускорить открытие пути?» — спрашивает она.


«Развяжи меня». Я слегка дёргаю верёвки. «Развяжи меня». Моя правая рука чувствуется неправильно, но левая — тоже, они обе слушаются меня, но кажутся странно отдалёнными. Сахар в крови, наверное, упал, — говорю я себе. Или в том вине есть градус.


Неправильный ответ. Ирис качает головой. Но она всё ещё улыбается. «Не сейчас, — говорит она. — Не до завершения обряда подчинения». Обряда подчинения? О-о.


«Обряд завершён, — говорю я ей, надеясь, что она купится. — Кровь и вино…»


«Не думаю». Она остро смотрит на меня, и я вижу что-то зеленоватое, отражённое в её глазах. Что-то позади меня? Она поворачивается обратно к своему алтарю, прежде чем я успеваю сообразить, идёт к передней части своей паствы. «Принесите мне жертву, чистую сердцем и душой\!» — кричит она.


И тогда начинается настоящее шоу ужасов.


* * *

ОНИ КУЛЬТИСТЫ. ХУЖЕ: ОНИ БРАТСТВО ЧЁРНОГО ФАРАОНА, ненавидимые и преследуемые везде, где они предстают перед ужаснувшимся взором обычных людей.


Почему?


Есть порочная и зловещая легенда, дошедшая до нас из древней истории: легенда о кровавом навете. Это регулярная, повторяющаяся клевета, которая эхом разносится сквозь века, бросаемая в аутсайдеров, когда требуется предлог для погрома или другой формы массовой резни. Кровавый навет — это шёпот, говорящий, что чужаки приносят в жертву младенцев и пьют их кровь. Есть варианты: младенцев крадут из добропорядочных христианских семей, кровь запекают в хлеб, младенцы — это их собственное инцестуозное отродье из тел их собственных дочерей. Ни одно украшательство не является слишком гнусным или гротескным, чтобы не найти своё место в кровавом навете. Чаще всего жертвами становятся евреи, но его использовали против многих других групп — катаров, зороастрийцев, кулаков, коммунистов, кого угодно. Римляне регулярно использовали его против ранних христиан, и, без сомнения, украли его у кого-то другого. Его происхождение теряется в древности, но единственная цель кровавого навета — мотивировать тех, кто в него верит, сказать: «Эти люди не такие, как мы, и нам нужно убить их, сейчас».


Я всегда думал, что это всё, что нужно.


Но теперь я знаю лучше; я стал свидетелем истока кровавой легенды и видел её практикующих в действии.


И я всё ещё в их руках.


16. ПОЖИРАТЕЛЬ ДУШ


ТЕМ ВРЕМЕНЕМ, НЕСКОЛЬКО ВЫШЕ МОЕЙ ГОЛОВЫ, ВОТ ЧТО ПРОИСХОДИТ, КОГДА РИТУАЛ ИРИС ДОСТИГАЕТ ЗАВЕРШЕНИЯ:


Бенджамин расхаживает вокруг Часовни Древнего и Почётного Ордена Колесных Мастеров, раздувая ноздри, чтобы вдохнуть сладкий летний ночной воздух, тяжёлый от пыльцы и сладкий от запаха свежескошенного сена.


Бенджамин — мягкий, обходительный консультант по управлению долгами из Эппинга, и у него всё очень хорошо, спасибо. Он занимается по полчаса каждое утро в тренажёрном зале под своим комфортабельным офисом; затем идёт на работу, где помогает компаниям, попавшим в беду, находить способы и средства улучшить свои методы удержания денежных средств. Вечера он проводит, организуя общественные мероприятия под эгидой своей местной церкви (которую соседи считают слегка странной, но в целом дружелюбной и услужливой), а иногда, по выходным, играет в церковной команде по пейнтболу.


Эппинг — одна остановка от станции Баркинг, и именно так соседи подумали бы о нём, если бы могли видеть его сейчас, в чёрном плаще члена совсем другого Ордена, с оружием, стреляющим чем-то посущественнее, чем краска.


Григорий, напротив, совсем не мягкий. Григорий — агрессивный молодой головорез из трущоб Нижнего Новгорода, рождённый в год распада Советского Союза и выросший полудикарем среди руин лесной и сталелитейной промышленности. Призванный в российскую армию в восемнадцать лет и подвергнутый двенадцати месяцам жестокой подготовки, он проявил недюжинные способности к вырезанию ваххабитских партизан в холмах Кадарской зоны во время дагестанской войны. Уже намеченный к повышению до сержанта, он был вместо этого зачислен в Спецгруппу «В» («Вымпел»), подразделение специальных операций ФСБ, где его обучили немецкому, арабскому и шестнадцати различным способам задушить человека его собственными кишками.


Григорий не играет в пейнтбол; Григорий убивает людей.


Вот Григорий, ползущий бесшумно сквозь кусты, стараясь не наступать ни на какую ветку, которая могла бы хрустнуть, и не потревожить лиственные кусты, которые могли бы зашелестеть в темноте. Он регулярно останавливается, бросая взгляды в стороны, чтобы сохранять ситуационную осведомлённость и позиционирование относительно своих товарищей, не слишком вырываясь вперёд и не отставая от линии наступления. Радиосвязью они не пользуются; редких вспышек красного светодиодного фонарика или уханья лесной неясыти более чем достаточно. Григорий замирает перед открытым пространством парковки перед часовней, ожидая, пока охранник завершит обход. В ожидании он перепроверяет свой арбалет. Ложе сделано из чёрной смолы, и лук оснащён множеством блоков. Это охотничий арбалет, тонко настроенный для охоты на ту дичь, которая стреляет в ответ очередями; он абсолютно бесшумен и мечет болт с цианистым наконечником, способный пробить пять сантиметров кевларовой брони.


Вот Бенджамин, тихо шагающий вокруг часовни. Бенджамин — хороший часовой. Его не раз заставали врасплох соперники по пейнтболу, поэтому он достаточно опытен в засадах, вглядываясь в темноту напряжёнными, привыкшими к ночи глазами. Он хорошо экипирован, его плащ скрывает небольшое состояние в камуфлированной броне; к поясу пристёгнут маленький пейджер. Он вибрирует каждые десять секунд, и если он не нажмёт кнопку на нём в течение следующих десяти секунд, завоет сирена, достаточно громкая, чтобы разбудить мёртвых. И он взвинчен коктейлем из провигила и кристаллического метамфетамина, бодрствует и компульсивно насторожен. Всевышний тщательно проинструктировал Службу безопасности. Угроза враждебного вторжения этой ночью очень реальна, и Бенджамин держит свой автоматический дробовик АА-12 наизготовку, указательный палец напряжённо лежит рядом со спусковой скобой.


Григорий и Бенджамин не так уж несоизмеримы, как могло бы показаться при поверхностном сравнении. Лейтенант Григория тщательно спланировал операцию по поиску и уничтожению гнезда культистов, защищаемых жестокими, но дилетантскими убийцами. А начальник службы безопасности Ирис проинструктировал часовых быть начеку в случае попытки проникновения элитного подразделения спецназа, приданного секретному отделу министерства внутренних дел.


Но, как сейчас предстоит обнаружить Григорию и Бенджамину, обоих проинструктировали на неверную миссию.


Бенджамин замирает в тени декоративного контрфорса у одного угла часовни и вглядывается в темноту за ней. Там низкие кусты и ряд покрытых лишайником надгробий, некоторые из них клонятся к неглубокой впадине в земле, где ива царит над кругом буков. Он принюхивается. Сегодня в воздухе есть что-то — что-то помимо цветочных эманаций, бьющих ключом от бурно совокупляющейся растительности, что-то помимо привкуса спор плесени, дрейфующих от срезанной лужайки у дороги. Его глаза сужаются. Что-то в кустах не так.


Его пейджер вибрирует. Он вглядывается в темноту, напрягаясь и поднимая тяжёлый дробовик, и пытается шагнуть правой ногой вперёд, в стрелковую стойку.


Его ботинок застрял…


Григорий приседает в темноте за пьяно накренившимся надгробием. Его ноздри раздуваются. Земля здесь пахнет плохо, так, что напоминает ему о братской могиле у безымянной деревни близ Рахаты в горах над Ботлихом. Сырая земля, дождливые холмы и сезон смерти сделали саму почву прогорклой, заставляя тошную землю угрожать извергнуть своих подопечных. После недели дежурства там ему пришлось заказывать новую пару ботинок: как он ни тер их и ни полировал, он не мог вывести вонь смерти из старых.


Григорий хмурится и поднимает арбалет, целясь в контрфорс справа от часовни, где, он уверен, через несколько секунд появится часовой. Его обзор частично заслоняет надгробие, поэтому он пытается сдвинуть левую ногу на несколько сантиметров в сторону.


Его ботинок отказывается сдвигаться.


Тем временем, по другую сторону стены часовни, Бенджамин хлопает по пейджеру, отключая его, затем снова пытается поднять правую ногу, освобождая её от корня или проволоки, за которую он зацепился. Левое колено почти подкашивается. Что-то зацепилось за его правую лодыжку. Молча ругаясь, он смотрит вниз.


Ноздри Григория расширяются от запаха гнили, плесени и сырости. Он слегка меняет стойку, когда земля под правой ногой становится мягче. Под ногами слабая вибрация. У них что, землетрясения в Англии? Когда-то так было в горах близ Ботлиха — но вибрация усиливается. Он косится в сторону и видит, как земля волнуется.


Как ни странно, ни один колокол не звонит — ни в этой часовне, ни в какой-либо другой.


Бенджамин видит, как что-то шевелится в рыхлой почве под ногами. Надпочечники впрыскивают, пульс учащается: он сбрасывает ружьё с плеча и разворачивает его, со всей силы ударяя прикладом по белой ползучей твари внизу, думая змея…


Вторая рука, менее скелетированная, чем первая, пробивается сквозь почву и хватается за тактический ремень дробовика.


Нервы Григория звенят, когда он видит, как волны земли расходятся безмолвно вокруг часовни: он не суеверен, но он служит в роте Спецгруппы «В», приданной для поддержки операций КГБ, и это, блядь, кладбище в, блядь, полночь. Он опускает арбалет, поднимая левую руку к матрёшечному амулету, висящему на горле, как раз в тот момент, когда земля под ним вздымается и костлявая когтистая лапа пробивается сквозь траву под ним и тянется к его шее.


* * *

ГРУЗОВИК ОККУЛЬТУСА МЧИТСЯ ПО АВТОМАГИСТРАЛИ М3 НА ЮГ, В ТЕМНОТЕ.


У майора Барнса мобильник приклеен к уху. Он бессознательно кивает. Затем поворачивается, глядя на Энглтона и Мо в задней части кабины. «Доктор Энглтон, доктор О'Брайен, у нас есть точка».


Мо мгновенно садится. «Да?»


«Только что звонил Джеймсон из штаба — Дорожное агентство выдало регистрационные данные машины Ирис Карпентер. Агентство магистралей сообщает, что она направлялась сюда сегодня вечером и свернула на А322 на развязке три. Камеры ANPR на том участке не работают, но, глядя на эту карту — что Бруквудское кладбище вам подсказывает?»


«Бруквуд». Энглтон поднимает бровь. «Да. Продолжайте».


«Я жду, когда…» — телефон майора снова звонит. «Простите». Он щёлкает крышкой. «Да?» Он энергично кивает. «Да, да… Согласен. Да. Свяжитесь с диспетчерской полиции Суррея и спросите, могут ли они обеспечить прикрытие с воздуха. Пусть отправят машину с приёмником нисходящей линии к главному входу на Семетери-Пейлс, у нас нет полицейского приёмника… нет, нет, но если группа быстрого реагирования на дежурстве, пусть выдвигаются туда. Да, я даю разрешение». Барнс смотрит на Энглтона, который склоняет голову. «Я в ОККУЛЬТУСе с группой Хоу; пусть треть взвода немедленно выдвигается, думаю, нам понадобится вся возможная поддержка. Есть ли покрытие «Скорпионьего Взора» — ладно, это было слишком оптимистично. Мы должны быть у ворот через пятнадцать минут. Пусть полиция перекроет все дороги, ведущие туда и обратно — «Гарденс», «Авеню де Каньи», да, и остальные — скажите им, что это террористический инцидент».


Когда он наконец вешает трубку, он выглядит усталым. «Вы слышали?» — спрашивает он.


Мо смотрит на него. «Это кладбище. Да?»


«Бруквуд — это не просто кладбище, — сообщает ей Энглтон. — Это лондонский некрополь, крупнейшее кладбище в Западной Европе. Восемь тысяч акров и более четверти миллиона могил».


До неё доходит. Её глаза расширяются. «Они планируют призывание. Вы думаете, это смертная магия?»


«На что это похоже? Много места, никаких соседей в пределах слышимости, много сырого топлива для некроманта, голова и кровавые кости». Энглтон смотрит на Барнса. «Вы пытались звонить в офис кладбища?»


«Гордон уже пробовал. Далбайер на автоответчике».


«Десять к одному, что в сторожке никого нет. Или если есть, то он один из них».


«И у нас восемь тысяч акров для прочёсывания, и никакого видеонаблюдения, не говоря уже о «Скорпионьем Взоре»». Выражение лица Барнса кислое. «Ни слежки, ни возможности выцелить и уничтожить — группа быстрого реагирования лучше подсуетятся, иначе они нам головы снимут на блюдечке».


«Что бы вы предпочли?» — тихо спрашивает Энглтон, его голос почти теряется в шуме дороги.


«Если бы у нас было время…» — Барнс кривится. «Мне жаль, Мо. Я не могу позволить себе бросать жизни на ветер, бездумно идя за Бобом, прежде чем мы будем готовы».


«Но мы не просто идём за Бобом, — резко говорит она. — Мы идём, чтобы предотвратить то, что бы там ни замышляло Чёрное Братство. Энглтон: статья Форда была приманкой, допустим — но что они вообще могут сделать? Что за призывание мы ищем?»


«Они могут попытаться призвать Пожирателя Душ». Его улыбка ужасна. «Они его не получат. Что они получат вместо него — может быть что угодно…» Его улыбка гаснет, сменяясь озадаченным выражением. «Забавно».


«Забавно?» — Мо подаётся вперёд. «Что забавно?»


Энглтон поднимает правую руку и трёт ею грудь. «Я странно себя чувствую».


«О, да ладно, вы не можете…» — Мо замолкает. «Энглтон?»


Его глаза закрыты, как будто он спит. «Они призывают, — шепчет он. — Мёртвые призывают…»


«Доктор О'Брайен…» — майор Барнс смотрит на Энглтона. «Красный Код\!» — кричит он, вопя в заднюю часть грузовика. «Красный Код\!»


Энглтон откидывается на ремень безопасности, не двигаясь.


* * *

ЧЕЛОВЕЧЕСКОЕ ЖЕРТВОПРИНОШЕНИЕ ЗАКАНЧИВАЕТСЯ ЗА СЕКУНДЫ: ИРИС ИЗ ТЕХ ЖРИЦ, КОТОРЫЕ ЛЮБЯТ ЖЁСТКИЙ КОНТРОЛЬ, и крошечное тело перестаёт биться в конвульсиях с милосердной быстротой. Она опускает окровавленный нож на алтарь в ногах кровати, и что происходит дальше, скрыто от меня.


Я откидываюсь назад и зажмуриваюсь, но блокировать зрелище того, что они делают, не помогает: я чувствую, как слепые вещи движутся в темноте, повсюду, скребутся и карабкаются по пористым стенам мира. Они пытаются войти. Я пригласил их, и многие из них нашли тела, но те, что не нашли… их мириады. Что я наделал? Я не уверен. Я ни в чём не уверен, кроме ужаса и отвращения, и тошнотворного беспокойства по поводу собственного тела. Я лежу на кровати, в окружении трупов, в точном конце ley-линии, соединявшей столицу с её мёртвой утробой, цитаделью тишины в английской сельской местности. И они пытаются сделать что-то ужасное, используя меня как сосуд, но это провалилось. Так же, как моя попытка использовать энергию собственной смерти, чтобы призвать пожирателей в ночи…


«Кровью новорождённого да будешь ты привязан к этой плоти, этому телу и этой воле\!» — голос Ирис — диссонирующий визг, как nails on a blackboard, неотразимый и отвратительный, невозможный игнорировать. Я открываю глаза. Она стоит рядом с кроватью, держа серебряный кубок перед моим подбородком. Он полон до краёв тёмной жидкостью, густой и тёплой, и изумительно пахнущей, и до меня наконец доходит: это не вино. Я пытаюсь отвернуть голову, но двое её последователей хватают меня в перчатках и приподнимают, напрягая верёвки и зверски растягивая мою больную руку. «Я приказываю тебе и нарекаю тебя, Пожиратель Душ и повелитель Эрдени-Дзу\! Я нарекаю тебя снова, наследник плоти Бурдоковского\! И я привязываю тебя к службе именем Чёрного Фараона, Ньяр лат-Хотепа\!»


Затем они разжимают мне челюсти, засовывают в рот воронку и начинают лить, пока какой-то ублюдок зажимает мне нос, оставляя выбор между утоплением и глотанием.


«Вот\! — говорит Ирис, улыбаясь мне, когда передаёт полупустой кубок дочери. — Разве теперь не намного лучше?»


Я закатываю глаза, давлюсь слюной и сплёвываю. Я не целюсь в Ирис, я просто пытаюсь смыть вкус с языка — но её улыбка сползает. «Эй, я не давала тебе разрешения это делать. Не плеваться. Ты понял?»


Я прикусываю язык, прежде чем поддаться impulse сказать ей, куда идти. Я хочу избавиться от этих верёвок. Снаружи в темноте ждут вещи, заново узнающие, как сочленяются кости и сухожилия, и я не хочу быть связанным здесь, когда они прибудут. Её слова привязки скользят мимо меня, как леска с гнилой, неаппетитной наживкой, но если бы я действительно был Пожирателем Душ, они впились бы мне в уши, как колючая проволока. Единственный способ выбраться отсюда — убедить Ирис, что её маленький ритуал сработал: мне просто придётся притворяться. «Я… понимаю, — хриплю я после короткой паузы, и это нетрудно — звучать совершенно непохоже на себя. — Госпожа».


Жирная, довольная улыбка начинает возвращаться на её лицо. «Вот мои приказы. Ты будешь служить целям и правилам Братства Чёрного Фараона. Ты не будешь нападать или пытаться нанести ущерб кому-либо из Братства, под страхом привязки, которую я держу над тобой. Ты не будешь раскрывать свою истинную природу никому вне Братства без моего разрешения. И ты немедленно сообщишь мне, если заподозришь, что находишься под подозрением. Ты понял?»


Это легко: «Да, Госпожа», — говорю я, глядя ей в глаза. Её лицо имеет нездоровый зеленоватый оттенок, как будто за мной есть источник потустороннего света. Она действительно ловит кайф.


«Хорошо». Она кивает своим приспешникам. «Развяжите его».


Они наклоняются над чёрными шнурами, связывающими меня, и когда они ослабляют их, я чувствую очень странное ощущение в груди — собирающуюся чувствительность, осознание темноты вокруг меня. Верёвки, часть ритуальной атрибутики, подготовленной Черепным Братством для своих собственных целей так давно, несли в себе собственный гейс: они заставляли меня чувствовать слабость. Но теперь они исчезли, чувство странности удваивается. Я чужой в собственном теле. Это очень тревожно.


«Ты можешь стоять?» — спрашивает меня Ирис.


«Я попробую». Сначала я пытаюсь сесть, используя левую руку как рычаг. Это неуклюже, и я физически не уравновешен, а правая рука всё ещё отдалённо пульсирует — но у меня получается. Выбросив одну ногу в сторону, я поворачиваюсь боком, затем наклоняюсь вперёд и (мысленно извиняясь) соскальзываю со спины мумифицированного спящего под покрывалом. Мне кажется или они вздрагивают и толкаются в ответ? Я не останавливаюсь, чтобы выяснять, а продолжаю, спуская ноги к полу. Это как стоять в первый раз после того, как пролежал в постели с лихорадкой. Сначала это отнимает всю мою энергию, и я почти теряю сознание: всё становится серым на несколько секунд, и в ушах жужжание и щебетание. Но затем голова проясняется, и я чувствую себя прекрасно. Я чувствую себя прекрасно: и чувство распространяется за пределы меня, за стены склепа, во влажную почву и между корнями деревьев, и в полости, проделанной в земле, их обитатели теперь пробуждаются от своего долгого сна. «Я стою», — говорю я, слегка покачиваясь.


«Хорошо». Ирис поворачивается к алтарю. «Се, Пожиратель Душ\!» — говорит она и берёт меня за левое запястье и поднимает его, совсем как рефери, объявляющий победителя-боксёра.


«Что бы ты хотела, чтобы я сейчас сделал?» — спрашиваю я её краешком рта, переигрывая на публику.


«Пока ничего. Но я разослала призыв нашим братьям; в следующем месяце мы проведём другой обряд, и ты откроешь путь к Вратарю. Если всё пойдёт хорошо, Фараон будет ступать по земле уже в марте. Думаешь, ты сможешь это сделать?»


Безмолвные голоса щекочут затылок: Что бы ты хотел, чтобы мы сделали, Повелитель?


Я говорю им именно то, что я хочу, на педантично детальном энохианском — мёртвом языке, чтобы командовать мёртвыми вещами.


«Пожиратель. Говори?» — Ирис смотрит на меня. Мы достаточно близко, что я вижу этот зеленоватый свет, отражённый на её лице. О, это я. У меня глаза светятся. Я светлюсь, — понимаю я. — Я одержим*.


Я смотрю на неё. «Ирис, — мягко говорю я, — ты забыла первое правило прикладной демонологии».


Она смотрит. «Откуда ты знаешь моё…»


«Не вызывай того, что не сможешь контролировать».


Она пытается отдёрнуть левую руку от меня, хватаясь правой за свой импровизированный алтарь. Она тянется к запятнанному кровью серебряному жертвенному серпу, но я дёргаю её назад и поднимаю правую руку, чтобы поймать её запястье. Мы стоим секунду в пародии на танцевальный па, и я улыбаюсь ей, скаля зубы. Выражение её сердца, охваченного ужасом, чисто, как свежепролитая кровь. Вокруг неё её последователи поворачиваются, начиная понимать, что что-то пошло не так, когда голоса на задворках моего сознания шепчут клятвы верности мне, а пожиратели приступают к своим задачам.


Я поднимаю правую руку — безболезненно, теперь — над её головой и кружу её, затем притягиваю к своей груди, мой рот в сантиметрах от её затылка. Я осторожен, чтобы не коснуться её голой кожи: от неё исходит странно неотразимый аромат, и я подозреваю, что если бы я коснулся её, то не смог бы себя контролировать. Она пахнет едой. «Никому не двигаться\!» — кричу я. «Или я убью её\!» Пара культистов вооружены, но их охранники, кажется, предпочитают дробовики: не идеальное оружие для работы с захватчиком заложников, если вы хотите получить заложника обратно не в виде множества маленьких кусочков.


Одновременно раздаётся приглушённый крик, и Джонкилл замирает, пытаясь поднять нож, чтобы бросить в меня. «Кровать\! — икает она — да, страх вызывает у некоторых людей икоту. — Посмотрите на кровать\!»


«Заткнись…» — начинает Ирис, когда я поворачиваю нас обоих так, чтобы видеть, на что смотрят все остальные; затем она замолкает.


Человек у задней части паствы кричит: «Бежим\!» Он хватает свою рясу и сматывается по направлению к дверям.


У меня на глазах, на кровати и везде, где я могу чувствовать вокруг себя, мёртвые восстают.


* * *

«АЛЬФА-20, ЭТО ЧАРЛИ-МАЙК, ПРИЁМ, как слышно?»


«Чарли-Майк, Альфа-20 слышу вас чисто, приём».


Еврокоптер EC 135 мягко кренится, поворачивая к Бруквуду. Позади него уличные огни Гилфорда расползаются по Северным холмам, как гигантская светящаяся медуза, плывущая в глубоких водах; впереди земля темна и спокойна до самого Вокинга, ещё одно янтарное пятно пригорода, спящего летней ночью.


«Альфа-20, вы уже в зоне видимости? Приём».


«Чарли-Майк, две мили, приближаемся. Огней на земле нет. Приём».


«Альфа-20, вас понял, рекомендуем прожектор. Ищите любые припаркованные машины на боковых дорогах, отходящих от Семетери-Пейлс, ищем Мерседес 500SL, цвет серебристый. Приём».


Полицейский сержант, сидящий на заднем сиденье с пультом управления инфракрасной камерой, вглядывается в свой экран, выискивая в обсаженной деревьями темноте любые признаки жизни. Прослеживая прямой бульвар, ведущий через парковое кладбище, его взгляд привлекает ряд машин, припаркованных в стороне от изогнутой боковой дороги. «Вижу машины, — говорит он, подстраивая джойстик, чтобы повернуть камеру и навести на них. — Местоположение, Сент-Барнабас-авеню, рядом со зданием на поляне к югу от дороги — Господи Иисусе\!»


Яркие точки тел чётко видны на его камере. Они движутся по лесу к северо-востоку от здания, и парочка к югу от здания — и там вспышки, движущиеся быстро, взрывающиеся, как фейерверки.


«Альфа-20, мы наблюдаем фейерверки, повторяю, фейерверки, множество участников, обстановка неясная, юг Сент-Барнабас-авеню. Набираем высоту до эшелона двадцать, приём».


Земля уходит вниз, и фюзеляж вибрирует, когда пилот тянет ручку общего шага и набирает высоту на полной мощности. «Рой, что там внизу?» — спрашивает он по переговорному устройству.


«Не уверен, шкипер — похоже на ракеты…» — там, внизу, тёмные точечные фигуры, похожие на толпу, но они не проявляются как тепловые источники. «Что-то с камерой не так, чёрт возьми. Там люди внизу, но, думаю, ракеты маскируют их тепло тела. Никогда такого не видел…»


«Можешь включить прожектор, как только будем выше трёх тысяч футов. Ясно?»


«Понял. Скажи, когда. Господи, это было мощно — они подожгли дерево. О Господи Иисусе Христе, я никогда ничего подобного не видел\! Сэр, там внизу целая толпа, и идиоты с фейерверками целятся в них…»


«Включай, когда будешь готов, нам нужно это видеть».


Наблюдатель включает питание прожектора «Найтсан»: тридцать миллионов свечей, настроенных на максимальную площадь, заливают светом бурлящий ландшафт кладбища, превращая ночь в день.


«Альфа-20, это Чарли-Майк, у вас есть данные обстановки? Приём».


«Чарли-Майк — Альфе-20, крупное происшествие в процессе. Нелегальные фейерверки, также массовые беспорядки, горит растительность. Эпицентр — часовня на Сент-Барнабас-авеню, но толпа — они повсюду. Это нелегальная рейв-вечеринка? Запрашиваю подкрепление, группу реагирования на крупные происшествия, план «Красный». Приём».


В полумиле вверх по дороге красная пожарная машина управления только что остановилась у въезда на кладбище, мигают синие проблесковые маячки; за ней, сходясь со всех сторон света, выстраивается небольшая армия полицейских машин, нарушая янтарное однообразие дорог красными и синими вспышками. Наблюдатель в задней части «Чарли-Майка» наводит свою тепловизионную камеру, фокусируясь на толпе, хмурясь.


«Шкипер, не знаю, как это сформулировать, но многие тела внизу… они показываются холодными. То есть, ледяными. Я вижу их в прожекторе, но они должны быть в больнице с переохлаждением, понимаете?»


* * *

ЗА ПОЛТОРА СТОЛЕТИЯ СВОЕГО СУЩЕСТВОВАНИЯ НА БРУКВУДСКОМ кладбище было проведено примерно четверть миллиона похорон; гораздо больше кремаций, и многие старые могилы были эксгумированы, а их обитатели перемещены по частям в оссуарии, но земля всё ещё содержит больше душ, чем близлежащие города Гилфорд и Вокинг вместе взятые.


Территория кладбища взрыта, как свежевспаханное поле, но ни одна птица не рискнёт приблизиться к этой земле в поисках червей и личинок. Под вертолётом тысячи безглазых лиц смотрят вверх. Они стоят там, где восстали: странные плодовые тела, прорастающие из гнилостной земли, концентрическими кругами, расходящимися от Часовни Древнего и Почётного Ордена Колесных Мастеров. Их иссохшие лица следят за вертолётом, кружащим над ними, разрывающим ночь грохотом лопастей. Среди них — горстка тёплых тел, всё ещё движущихся, отчаянно пытающихся сформировать оборонительную линию вокруг часовни.


Но одна за другой точки тепла и жизни гаснут.


* * *

СТРОБОСКОПИЧЕСКИЕ СИНИЕ ВСПЫШКИ ОТБРАСЫВАЮТ ПРИЗРАЧНЫЕ ТЕНИ внутри грузовика ОККУЛЬТУСа, стоящего у входа на кладбище с работающим на холостом ходу двигателем. Уорент-офицер Хоу и его фельдшер, сержант Джуд, сидят над распростёртым телом Энглтона.


«Прямая линия, — флегматично говорит Джуд. — Он дышит, и сердце бьётся, но дома никого нет. Может быть, инсульт, но если так, то сильный». Джуд специализируется на травмах, особенно насильственных; он подрастерял навыки в этой области. «Хотел бы я, чтобы эта скорая поторопилась».


«Слишком большое совпадение, — резко говорит Мо».


«Диагностируете вражеское действие?» — спрашивает Барнс.


«Абсолютно. Мы едем забирать…» — она оглядывает кабину — «…среди прочего, документ привязки. И есть это». Она жестом указывает вперёд, через ветровое стекло, на бурлящую ночь за воротами. «Какова вероятность, что у него откажет мозг прямо в критический момент?»


Алан Барнс думает мгновение, затем энергично кивает. «Хорошо, доктор, предположим, вы правы. Как, по-вашему, я должен справляться с ситуацией? Мы приехали, ожидая культистов и возможное спасение заложника, а не ночь живых мертвецов. Есть определённые тактические соображения». Он кивает на ветровое стекло. «А именно, а) как нам пробиться сквозь толпу туда, где засели наши культисты, б) что делать с ними по прибытии, учитывая, что наше прибытие не будет особо скрытным, и в) как потом выбраться живыми. Должен сказать, что одержимые — ваша епархия. У нас есть интерферометр «Скорпионий Взор», но это оружие зонального поражения — нам не поможет, если мы поджарим ходячих мертвецов и вместе с ними зацепим мистера Ховарда, верно?» Он смотрит на неё с ожиданием. «Есть рекомендации?»


«Хм». Мо щурится на ветровое стекло. «Если этот грузовик сможет подобраться близко к часовне… у вас есть связь с полицейским вертолётом?»


«Да — почему?»


Мо смотрит на люк в крыше кабины водителя. «Мне нужно видеть, что происходит, — говорит она. — Нам нужно найти центр этого призыва и убить того, кто за него отвечает. Можете дать мне что-нибудь, на что встать?»


«Вы думаете о…» — Алан смотрит на её футляр со скрипкой. «Это не совсем безопасно».


«Можете придумать идею получше?» Мо скалит зубы в нечто, отдалённо похожее на улыбку. «Потому что у меня закончились идеи насчёт тонких подходов».


«Пока мы продолжаем двигаться и они не лезут на кузов, мы должны подобраться поближе, — медленно говорит Хоу. — Сэр, если мы поедем сверху с сапёрными лопатками, чтобы отгонять их от неё…»


«Очень хорошо». Барнс дёргано кивает. Он смотрит на Энглтона: без сознания, но дышит. «Мы не можем ждать скорую, — говорит он наконец. Хоу: — Выгружайте его. Джуд, остаётесь с доктором Энглтоном, пока не приедет скорая. Как только его увезут в больницу, ждите здесь. Если беспорядки перекинутся сюда, сматывайтесь — мы вас подберём позже. Ясно?»


Макдональд — короткий, коренастый, всё ещё в форме пожарного — кивает. «Сделаем».


«Ладно, тащите носилки и живо. Уильямс, подключите инструмент доктора О'Брайен к внешней звуковой системе. Страшный, возьми две лопаты и полезай наверх. Погнали\!»


Минуты спустя грузовик медленно катится к воротам Бруквуда и колышущейся тьме за ними, три фигуры скорчились на его крыше. Двое из них держат складные сапёрные лопатки с заточенными краями; третья сжимает в руках что-то белое, как кость. Она опускает смычок, пока тот не касается струн её инструмента. Ходячие мертвецы поворачиваются послушать, как Мо играет свою колыбельную. За ними, в темноте, крики становятся тише.


* * *

ВОТ ЧТО Я ВИЖУ В СКЛЕПЕ:


Пыльное покрывало на алтарной кровати падает, когда две мумифицированные жертвы-любовники садятся. Они светятся бледно-зелёным биолюминесцентным светом изнутри, их пустые глазницы кишат тошнотворной замедленной кашей, пока они оглядываются. Костяные плюсны щёлкают по каменным плитам, когда они поднимаются на ноги.


Кучка культистов бежит, бросаясь к окованной железом двери. Им плевать, попадут ли они в чёрный список Ирис; они больше боятся ходячих мертвецов.


Культист-мужчина, всё ещё в рясе и с одним из их дробовиков, первым проявляет мужество. Он выходит на линию огня перед одним из восставших мертвецов, вскидывая ружьё. Он целится, и из оружия вырывается огонь. В помещении, отражаясь от камня, выстрел из дробовика вбивает в барабанные перепонки острые, как ножи, потоки сжатого воздуха. Я вижу, как люди кричат, и Ирис дёргается и кричит в моей хватке, но я ничего не слышу, кроме эха этого ужасного выстрела. Голова ходячего трупа исчезает в фонтане костей и пергамента, но оно всё ещё шагает вперёд, прямо к целящемуся охраннику. Он смотрит на него в неверии, затем опускает прицел и стреляет снова, пробивая дыру в грудной клетке. Усечённый ревенант падает, но его руки и ноги всё ещё движутся. Другой культист, один из тех, кто разделся для провалившегося призыва Ирис, танцует вперёд, сжимая деревянную чурку. Он со всего маху обрушивает её на дёргающиеся останки, поднимает, готовится опустить снова…


Смертные останки тянутся, и один костлявый палец царапает внутреннюю сторону его икры.


Я чувствую, что происходит. Слава утолённого голода, чувственное, почти эротическое ощущение растворения, когда кормилец в ночи переходит из иссушенного, повреждённого носителя в эту новую игровую площадку чувственной телесности, проникая вниз и переваривая личность своего бывшего владельца, погружая его в прилив белого шума.


Это занимает лишь долю секунды. Я встречаюсь взглядом с одержимым: я узнаю свечение в глубине его глаз, отражение моего собственного лучезарного великолепия. Я киваю на носителя дробовика, который осторожно обходит кровать, явно преследуя другой труп, и беззвучно произношу: «Возьми его». Слоги, которые произносит мой язык, — не английские и не какой-либо другой язык, обычно используемый людьми. Кормилец довольно моргает, удостоенный чести быть проводником моей воли. И затем он начинает двигаться.


С момента, когда человек сзади крикнул «Бежим\!» и рванул к двери, прошло, возможно, пять секунд.


То, что видят Ирис и те культисты, которые не бегут, вероятно, выглядит так:


Они видят, как Пожиратель Душ, только что восставший со своего ложа, хватает их верховную жрицу, кружит её в смертельном объятии, предупреждая остальных не приближаться. Затем скелетные останки на кровати садятся. Одно из них встаёт и начинает надвигаться на паству. Охранник стреляет ему в голову, затем разносит пополам всё ещё идущий труп. Член хора дважды бьёт его деревяшкой. Он замирает на секунду — затем швыряет деревяшку в голову охранника и прыгает.


Другой кормилец ковыляет из-за кровати с балдахином. Он на полпути вверх по ступенчатому кольцу матрасов и движется к выходу. Тем временем толпа перепуганных культистов уже открыла дверь. И вот тогда начинается настоящая паника.


Ирис трясётся, но я заставляю её повернуться, держа так, чтобы она не могла отвести взгляд. «Это твоих рук дело, — кричу я ей в ухо, едва слыша собственный голос. — Смерть ждёт вас\! Вы все умрёте\! Вы подписали клятву послушания своему тёмному господину, и с Адом вы в согласии. Смерть ждёт вас всех\!»


Её паства насчитывает, может быть, от тридцати до пятидесяти человек, плюс ещё восемь-десять снаружи в охране. Мёртвые Колесных Мастеров, напротив, исчисляются сотнями, и чтимые мертвецы Черепного Братства уж точно превосходят последователей Ирис численностью. Я чувствую кормильцев, ждущих снаружи двери, жаждущих тепла, которое они могут чувствовать внутри. Ждите моего слова разрешения, — говорю я им.


(Жаждущих? Чувствовать? Я не уверен, что эти слова применимы к кормильцам. Я не уверен, что кормильцы обладают сознанием в том смысле, в каком мы — или даже млекопитающие, или птицы. Это связки грубых рефлексов, скреплённые странными грамматиками ночи, больше похожие на программных агентов, чем на что-то, когда-либо имевшее плоть. Но если оно ходит, как ящерица, и дышит огнём, его можно назвать драконом, и кормильцы, безусловно, предпочитают тела с некоторым остаточным метаболизмом и структурной целостностью…)


Позади меня первый кормилец завершает прыжок, со звуком ломающихся костей врезаясь грудью в пол. Охранник с дробовиком отшатывается от брошенной дубинки, когда кормилец бьёт, хватает его за штанину, дёргает ближе и касается кожи к коже, когда приклад дробовика опускается с силой, рождённой паникой.


Передо мной другой кормилец ковыляет к женщине в рясе. Она сделана из более твёрдого материала, чем те, кто паникует, или, может быть, просто автоматически выполняет скрипт самообороны от насильника: она поднимает совершенно нелегальный тазер, и раздаётся щелчок и синяя вспышка, когда она жарит кормильца. Труп валится, как марионетка, у которой обрезали нитки, его всадник временно изгнан обратно, откуда пришёл: существа, которые в основном являются паттернами энергии, просачивающейся из параллельной вселенной в нашу, плохо реагируют на высоковольтные электрические шумы. Бедренная кость катится под ноги паникующей пастве, вызывая спешку, чтобы избежать прикосновения к ней. Слабаки, — презрительно думаю я. Пристрели её, — приказываю я своему кормильцу.


Кормилец поднимает дробовик, приклад липкий от клока волос и крови, и пытается направить его в общем направлении двери, но его опорно-двигательный контроль нарушен — он взял три носителя меньше чем за тридцать секунд, все в разном состоянии, и он сбит с толку. Дробовик задирается вверх, когда он неуклюже дёргает спуск, и в ушах возникает повторяющаяся колющая боль, когда он палит в потолок над толпой.


У них открыты двери, и они пытаются убежать. Прекрати стрельбу, — говорю я ему, пока паникующие культисты карабкаются к выходу. Закрой дверь и забаррикадируй её за ними. Я вижу женщину в капюшоне, глаза которой смотрят на меня, полные ненависти; это Джонкилл. Она беззвучно шевелит губами — вероятно, какой-то вариант «Я вернусь» — но она не собирается оставаться в запертом склепе с Пожирателем Душ, даже чтобы спасти свою мамочку. В этом и беда с культистами: ни грана морального стержня.


Ирис напрягается, когда её последователи уходят, и именно тогда она делает попытку вырваться на свободу, со всей силы наступая мне на правую голень и пытаясь ударить локтем в живот. «Отпусти меня\!» — кричит она.


Я чувствую боль в ноге, как из далёкой дали, а удар локтем в живот — просто лёгкое неудобство. «Не думаю», — говорю я и усиливает хватку на ней. «Ты не знаешь, что там происходит», — добавляю я. Она продолжает бороться, поэтому я силой прижимаю её лицом вниз к её собственному алтарю. «Ты сделала очень серьёзную ошибку», — объясняю я, пока кормилец с дробовиком ковыляет за последним убегающим прихожанином и тянется к двери.


«Пошёл ты\!» — шипит она.


Кормилец с дробовиком затворяет дверь. Можете подниматься, — беззвучно зову я тех, кто терпеливо ждёт снаружи, и чувствую, как они начинают шевелиться в своих нишах, стряхивая пыль со своих неспокойных костей.


«Ты сделала несколько procedural ошибок, Ирис». Мне уже не нужно кричать, но в ушах всё ещё звенит. «Ты пыталась призвать прета, но не удосужилась сначала проверить, воплощён ли он уже. А он был, и ты осталась с призывом и без цели. Поэтому он зацепился за первую доступную бездомную душу по соседству, и ей оказалась моя. Ты идиотка, Ирис: ты привязала меня к моему собственному телу. И ты только что убила нас обоих».


Она всё ещё напряжена, но перестаёт вырываться. Она слушает, кажется. «Ты убила меня, потому что я… Ты знаешь, что бывает с демонологами, которые запускают код в голове? Ты сделала большую ошибку, дав мне время подумать о том, что происходит. Самоубийственные призывы всегда одни из самых мощных, и ты поместила меня в центр крупнейшего кладбища в стране, со всем этим неиспользованным некромантическим соком. Наверное, думала, это облегчит твой призыв, да? Что ж, для меня это сработало. Но я мёртв, Ирис. Я не знаю, как долго продержится эта привязка, и когда поле схлопнется, я стану просто ещё одним трупом».


Звон в ушах стихает, почти достаточно, чтобы слышать приглушённые удары и крики снаружи двери. О Боже, похоже, они снова хотят войти. Не могут эти люди определиться?


«Я не верю тебе», — говорит она. «Отчёт Форда…»


«Энглтон это подстроил. Он знал, что у нас утечка; Амстердам это доказал, но он уже заметил классические признаки. Он проинструктировал доктора Майка выдать правдоподобную порцию чуши, намереваясь загнать вас, ребята, в бешенство, чтобы вы себя выдали. Не думаю, что он ожидал, что вы зайдёте так далеко, пытаясь подчинить Пожирателя Душ и выпустить его в коридорах Прачечной».


Она дрожит. Страх или ярость, не могу сказать — впрочем, неважно. Смутно и отдалённо я понимаю, что страх и ярость — это то, что я должен чувствовать, но всё, что мне, кажется, удаётся собрать прямо сейчас, — это смутная злобная радость. Ах, злорадство.


Принеси тазер, — говорю я своему приспешнику. Я мог бы убить её, но она знает слишком много. Так что мне нужно запереть её до прибытия седьмой кавалерии, даже если я развалюсь до того. И, возможно, выбраться из этого склепа, пока твари в воздухе сегодня ночью не вырвались на свободу и не пришли за мной.


«Как ты это делаешь?» — громким шёпотом говорит она. «Ты не должен быть даже жив…»


«Я один из них, Ирис, ты не слушала? Я одержим, рекурсивно». Целься, — говорю я своему кормильцу. Эта тебе не нужна, она невкусная. «Что, вообще говоря, безумие — я никогда не слышал о таком, — но каждый день узнаёшь что-то новое, не так ли?»


Я внезапно отпускаю её и отступаю, давая моему приспешнику чистое поле для стрельбы. Она выпрямляется и начинает поворачиваться, и я понимаю, что просчитался, когда она поднимает свой серп. Я пригибаюсь, когда она бросает, и кормилец стреляет, всё одновременно. Ирис падает; что-то царапает мне плечо и отлетает. Отойди, — говорю я своему кормильцу. Затем я иду к кровати и собираю чёрные жертвенные шнуры. Серп нанёс некоторый урон, я понимаю, и я, кажется, истекаю кровью, но я могу беспокоиться об этом, когда свяжу Ирис.


К тому времени, как я заканчиваю связывать ей запястья и лодыжки, я начинаю чувствовать себя странно слабым. Шумы за дверью склепа стихли. Идите спать, — говорю я своим кормильцам; они ползают и извиваются в туннелях снаружи, счастливые и пресыщенные пиршеством новой плоти, и им не нужно много уговаривать, чтобы впасть в состояние оцепенения. Становится трудно ясно мыслить. Я знаю, что есть кое-что, что я должен сделать, но… а, вот. Я беру окольцованную чёрную папку с импровизированного алтаря Ирис и засовываю под мышку, затем смотрю на своего терпеливого кормильца, который стоит у алтаря с отсутствующим выражением, его глаза светятся в темноте. Иди ко входу в часовню. Открой двери. Приедет грузовик с людьми. Приведи их сюда, затем спи.


Он поворачивается и ковыляет к двери, благодарный и послушный Пожирателю Душ за то, что тот даровал ему это краткое существование. Затем я остаюсь в склепе один на один с Ирис. Которая начала приходить в себя после тазера и пытается отползти, когда я прохожу мимо неё к кровати. «Hasta la vista», — говорю я ей. «Передавай привет Аудиторам».


Затем я валюсь на пыльные чёрные атласные простыни, мёртвый для этого мира.


* * *

В ЧАСОВНЕ ХАОС, КОГДА КУЛЬТИСТЫ ОТЧАЯННО ГОТОВЯТСЯ защищать периметр.


На крыше уцелевшие охранники — Бенджамина среди них нет — заняли позиции по углам, направив оружие в море тел, медленно ковыляющих к зданию. Внизу, на земле, прихожане мечутся и носятся в почти паническом ужасе, пока трое из них, лучше организованные и экипированные, чем остальные, не собирают их в группы и не ставят безоружных таскать церковные скамьи, чтобы сформировать импровизированную баррикаду, в то время как те, у кого есть оружие, готовятся защищаться от подползающей волны тьмы.


Присев за горгульей на юго-западном углу, Майкл Дигби (ортодонт-техник из Челмсфорда) косится на голову в капюшоне своего принципале, сержанта, отвечающего за охрану ковена. «Что мы будем делать, сэр?» — тихо спрашивает он.


«А на что это похоже, солдат?» — Клайв Мортон (управляющий розничной торговлей из Доркинга) изучает темноту расширенными зрачками.


Дигби снова смотрит на поле боя перед часовней, когда короткая очередь выстрелов валит кучку пьяно шатающихся фигур, выбравшихся из длинных теней, отбрасываемых прожекторами в дверях часовни. «Похоже на зомби, сэр. Тысячи их».


«Верно. И мы продержимся здесь до рассвета, или пока Всевышний не придумает, как их прогнать, или пока у нас не кончатся патроны. Ответ на твой вопрос?»


«Вы хотите сказать, единственный план — стоять за несколькими футами церковных скамеек?»


«Лучше, чем позволить съесть свою душу…»


Внизу, под ними, прихожане стащили скамьи в дугу вокруг входа и ступеней, ведущих к часовне. Их товарищи внутри здания подняли тяжёлые деревянные столы и прислонили их к окнам, блокируя вход. Они думают, что они в безопасности, пока вооружённые люди на крыше могут отстреливать любых ковыляющих ревенантов, входящих в круг света. Но смерть уже среди них.


Алексей из Новосибирска прохлаждается в темноте позади прихожан, прячась в ризнице, где под кучей изъеденных молью занавесок теперь лежит охранник-культист.


Алексей серьёзно раздражён, но профессионально отстранён от разворачивающегося вокруг бардака и хаоса. Операция пошла не по ранее намеченному плану. Ему, как и ожидалось, удалось проникнуть в притвор; кипящий снаружи хаос, сопровождаемый паникующей толпой, вырывающейся из глубин часовни, значительно облегчил задачу — до определённой степени. Но амулет у него на шее горячий на ощупь, слабо дымит с запахом палёных волос. И его рация щёлкнула три раза — сигналы паники от солдат, не сумевших занять назначенные позиции. Один раз — случайность, два раза — совпадение, а три раза — провал. Что-то пошло не так, и он больше не может рассчитывать на поддержку Юрия и Антона. Наконец, как будто всего этого мало, мертвецы восстают.


Последний пункт, думает Алексей, глубоко несправедлив. Он сержант Спецгруппы «В» — профессионал, иными словами — и когда он убивает кого-то профессионально, он ожидает, что они останутся мёртвыми. Эти ходячие мерзости — оскорбление его компетенции. Если бы не их раздражающая привычка заражать дальнейших жертв прикосновением, они были бы в лучшем случае тривиальным препятствием; как есть, с его амулетом и изолирующей одеждой на всё тело, не говоря уже о его баллистическом ноже Остблок, автомате АКМ/100 и других инструментах ремесла, он хорошо экипирован для борьбы с ними. За исключением того, что их слишком много, и они не остаются мёртвыми, и остальная его команда рассеяна и в беде.


Кстати о беде, вот и ещё одна. Большинство культистов в чёрных рясах или в дурацком армейском камуфляже для охраны; если оно голое и можно пересчитать рёбра, это, вероятно, один из восставших мертвецов. Бонусные очки, если оно ковыляет, как биржевой маклер в мальчишнике, и главный приз, если подпустить его так близко, что можно увидеть зеленоватое свечение, извивающееся в глубине его глазниц…


Алексей растворяется в тенях позади фигуры, поднимающейся по ступеням из склепа. На ней ряса, и она ковыляет пьяно, и он уже готов вонзить лезвие своего ножа между двумя верхними шейными позвонками, когда понимает, что это, на самом деле, не одержимая. Что ставит интересные вопросы. Мгновение спустя его рука в перчатке зажимает рот поднимающейся, а нож приставлен к её горлу. «Ни слова не говори, — хрипит он, таща её назад в ризницу. — Хочешь жить, да? Молчи». Культистка спотыкается, когда он тащит её в тень, но не говорит ни слова. Алексей валит её на землю и прижимает в секунду. «Где Всевышний?» — требует он на сильно акцентированном, но сносном английском.


«Внизу — с Пожирателем Душ…» — молодая женщина на мгновение застывает, затем обмякает, как тряпка. Алексей встаёт, заворачивается в плащ, который ей больше не понадобится, и вытирает нож о спину её платья. Затем он на цыпочках идёт к ступеням в склеп. Если Пожиратель Душ прячется внизу, рассуждает он, то очень вероятно, что то, за чем он пришёл, можно найти там. А Алексей не сдаётся легко.


* * *

К СЕВЕРУ КРАСНЫЙ ГРУЗОВИК МЕДЛЕННО ПОЛЗЁТ ПО ТЁМНОЙ аллее. На его крыше сидят три фигуры. Одна из них держит белую электрическую скрипку. Двое её охранников наблюдают и удивляются, держа наготове сапёрные лопатки, готовые сбросить смертные останки с крыши, если те попытаются забраться. Грузовик медленно ползёт на низкой передаче, проталкиваясь сквозь море иссохших тел, которые медленно колышутся и толкаются. Время от времени раздаётся хруст или треск, когда грузовик переезжает кости, не успевшие убраться с дороги. Водитель не ускоряется и не замедляется; остановиться посреди этой неестественной толпы — значит навлечь на себя беду, хотя ни один из пожирателей пока не пытался забраться на грузовик ОККУЛЬТУСа.


Внизу, в тёмной кабине грузовика, майор Барнс сидит рядом с водителем, вглядываясь в темноту в поисках любых признаков засады. Он говорит в гарнитуру: «Двести метров внутри. Доктор О'Брайен, вы видите каких-нибудь выживших…»


Мо, наверху кабины, поднимает смычок. «Не здесь», — коротко говорит она. Ходячие мертвецы безнаправленны; заземлённая металлическая рама грузовика блокирует их способность чувствовать тех, кто внутри, а тёплое мясо на крыше кабины вне пределов досягаемости.


Треск выстрела. Мо резко поворачивается, и Хоу хватает её за плечо. «Вниз\!» — рявкает он, и она пригибается, когда он поднимает свой МП5 и вглядывается в ночные прицелы. Стрельба доносится от часовни, полускрытой деревьями и безмолвной армией ходячих трупов. Слышны ещё выстрелы, затем крики и крик, резко оборвавшийся. «Стрелки на линии крыши здания», — докладывает Хоу. «Пять, нет, пять тел. Защита на уровне земли, баррикады, я не вижу, чтобы кто-то их занимал. Толпа там гуще всего. У обороняющихся… нет, подождите».


Холодная плоть, тела, невидимые в инфракрасном свете, образовали бесчеловечную пирамиду с одной стороны часовни. Выжившие на крыше стреляют, но не по грузовику ОККУЛЬТУСа: у них проблемы ближе. Как только один труп рассыпается, его место занимает другой, и у защитников не больше изгоняющих патронов, чем у Бруквуда открытых могил. «Док, вы можете что-то с ними сделать?» — спрашивает Хоу. «Потому что я не думаю, что мы попадём туда без…»


Мо поднимает смычок, извлекая дрожащую ноту из горящих струн. Хоу морщится и отодвигается. «Дайте мне немного места для локтя», — ровным голосом говорит она. Затем она легко касается струн, извлекая жуткий, знакомый лейтмотив из своего инструмента. «Выдайте это через систему громкой связи, — бормочет она, мрачно решительно.


Внизу Барнс напряжённо кривится и крутит ручки настройки на внешних громкоговорителях грузовика. Нарастающая дикая вибрация die Walkürenritt заполняет большие динамики, установленные по бокам кабины; водитель косится на своего командира, затем вдавливает педаль газа в пол на низкой передаче, добавляя рёв большого дизеля (и хруст непогребённых костей) к музыке. Барнс объявляет в заднюю часть грузовика: «Ладно, джентльмены, это будет штурм с сопротивлением, и они знают, что мы идём. Амулеты, готовсь\! Оружие, готовсь\! Время вечеринки через шестьдесят секунд\!»


Восставшие мертвецы в основном бегут, убираясь с пути грузовика, который ревёт и скачет по дороге. Это музыка делает своё дело; Мо стоит на крыше, полностью поглощённая отслеживанием мелодии. Рихард Вагнер, говорят, ненавидел скрипачей: кровь капает с её кончиков пальцев, когда жуткие внепространственные резонансы её интерпретации одного из его самых известных произведений вытягивают в бытие звук целой струнной секции — и медное эхо, отражающееся от металлических бортов грузовика.


Грузовик с хрустом переезжает скелетные останки, лежащие рядами вокруг часовни, безмолвные и неподвижные. Несколько тел, менее повреждённых, чем остальные, лежат рядом с минивэном; другие сгрудились у двери в здание, которая приоткрыта. Среди скелетированных форм лежит несколько менее истощённых фигур: из них большинство носит следы огнестрельных ранений.


«Сдай задом к двери», — говорит Барнс водителю. Переключаясь на общий канал: «Ладно, заходим. Стандартный протокол входа при массовой одержимости. Страшный и Хоу, ваша очередь. Доктор О'Брайен, пора слезать с крыши. Вы можете идти со мной, как только мы расчистим путь. Посмотрим, с чем мы имеем дело».


Солдаты высыпают из задней части грузовика в ярко-жёлтых защитных костюмах, МП5 наготове. Тела так плотно набиты вокруг ступеней к часовне, что они бегут по грудным клеткам и завёрнутым в плащи торсам по пути к открытой двери.


Сверху раздаётся очередь выстрелов: двое солдат падают на колени и отвечают прицельной очередью. Фигура в чёрном падает с линии крыши. Один из солдат бросает что-то вверх и за карниз; остальные укрываются, когда взрывается осколочная граната.


«Что там наверху?» — Мо пытается спросить, крича Барнсу в ухо.


«Плохие парни». Барнс хищно ухмыляется. «А». Он касается наушника, вставленного в левое ухо: «За мной». Стрельба защитников на крыше прекратилась, когда он выходит из задней части грузовика и направляется ко входу в часовню. Мо следует за ним со скрипкой наизготовку. Они на полпути через десятиметровый промежуток, когда силуэт вываливается из-за угла здания и бросается на майора. Барнс вскидывает свой ХК-5 и всаживает аккуратную очередь из трёх патронов в центр туловища нападающего; к тому времени, как смычок Мо касается жутко сияющей голубизной струны, флуоресценция в глубине глазниц ревенанта начинает угасать. «Чёртовы фанаты, вечно ждут за кулисами…» — Барнс склоняет голову набок, прислушиваясь. «Доктор О'Брайен? Сюда, быстро».


Они внутри через секунды, и один из солдат закрывает за ними тяжёлую дубовую дверь. Зал часовни полон тел, давно умерших и свежих, вперемешку лежащих друг на друге в беспорядочных объятиях. Некоторые из свежих тел голые: в инфракрасном зрении солдата они всё ещё светятся теплом тела.


«Будьте начеку, некоторые из них добрались до двери», — комментирует Хоу по открытому каналу. Пара тел всё ещё сжимают громоздкие автоматические дробовики с барабанными магазинами: один, в заметно более профессиональном камуфляже, чем остальные, держит российский автомат АКС-74. Ни одно из них, однако, не движется. Пожиратели насытились и ушли дальше.


«Люк здесь, сэр\!» — один из бойцов машет рукой, указывая на приподнятую дверь.


«Зачистить, — говорит Хоу. — Аккуратно, наш парень может быть ещё там внизу». Он не говорит того, чего все боятся: следующая живая душа, которую они встретят в этом городе мёртвых, будет первой.


Когда солдаты входят, что-то бежит на них из туннеля, пугающе быстро. Очередь автоматной очереди. «Стоять\!» — кричит Хоу, когда ревенант разлетается в клубящемся дожде пыли и костей. «Электрошокеры\!» — пара бойцов выходит вперёд, держа в руках тяжёлые модифицированные скотогонные прутья — электрические шоковые жезлы, настроенные генераторами сигналов, чтобы ослаблять хватку внепространственных ужасов на их ходячих носителях. Слышны треск и искрение, когда они проверяют свои инструменты.


«Думаете, он там внизу», — тихо говорит Мо.


Майор Барнс кивает. «Культисты. Для ритуалов они уходят под землю».


Впереди Страшный спускает курок своего шокового жезла, искря контакты: он ухмыляется Хоу. «Люблю запах…»


«Не говори этого, сынок, если не хочешь неделю драить сортиры».


«Ой, сержант». Он шагает вперёд, нагибаясь, чтобы следовать за головной группой в подвал. Там нет живых тел в туннеле. Некоторые из одержимых всё ещё слабо шевелятся, их светящиеся глаза мерцают в темноте, но летучий клин солдат с электрошокерами быстро их успокаивает: это легче, чем бить детёнышей тюленей.


В конце туннеля они подходят к открытой двери. Теперь есть шум, и бойцы занимают позиции по обе стороны входа, готовые к штурму. Но пока они ждут, прибывают доктор О'Брайен и майор Барнс. Мо держит скрипку, готовая к смертоносному аккорду. Барнс смотрит на неё, затем машет Хоу, чтобы тот отошёл от правой стороны двери. «Что думаете?» — тихо спрашивает он.


«Воняет, сэр. Вы видели то советское снаряжение сзади?»


«Видел. Думаю, у нас компания. Более того, мы ещё не нашли нашего парня. Может быть, ситуация с заложниками».


«Чёрт. Скажу Морану, пусть поднесёт прослушку…»


Глаза Мо — пустые тени в темноте. «Майор?»


«Что?»


Она указывает на вход рукой, полускрытой вокруг чего-то. «Он точно там». Она разворачивает руку ладонью вверх, открывая треснувший и разбитый экран айфона Боба, иконки зловеще светятся в темноте. «У меня есть детектор души на этой штуке. Он жив, и он не один…»


И вот тогда начинаются крики.


* * *

АЛЕКСЕЙ НАЧИНАЕТ РАЗДРАЖАТЬСЯ.


Он провёл в склепе полчаса, двигаясь с мучительной осторожностью. Место буквально кишит восставшими мертвецами, питающимися убывающими выжившими из Культа Рабов Чёрного Бога — некоторые из которых забаррикадировались в оссуарии, с предсказуемыми последствиями — и только sheer luck и отсутствие ситуационной осведомлённости у ревенантов спасли его. Они не общаются друг с другом, не поднимают тревогу, когда он приземляется среди них и разит острым краем сапёрной лопатки или стреляет в их собратьев из пистолета с глушителем, заряженного изгоняющими патронами. При других обстоятельствах это были бы хорошие новости, но Алексей остро осознаёт, что у него серьёзная нехватка поддержки и миссия, которая при других обстоятельствах была бы безнадёжно скомпрометирована.


Звуки стрельбы наверху почти стихли десять минут назад. Теперь они становятся громче и чаще. И в них есть что-то другое: другое оружие, гораздо более жёсткая огневая дисциплина. Новые стрелки — профессионалы, но они не из его группы — они стреляют боеприпасами стандарта НАТО.


Как есть, похоже, единственный выход — это внутрь; если он сможет найти, где затаиться до утра, у него есть шанс уйти пешком, и если он сможет выполнить основную цель миссии, забрать пропавший документ, тем лучше…


И, похоже, всё сводится к этому коридору здесь и к чёрному зеву открытого дверного проёма в его конце.


Алексей скользит ко входу, затем на мгновение замирает на пороге. Это тупик, и каждый инстинкт предупреждает его не входить — по крайней мере, без пары осколочных гранат, чтобы расчистить путь. Но изнутри доносятся тихие всхлипывания, женские причитания. (И если цель миссии внутри, не стоит её резать.) Он поправляет очки, затем на мгновение включает инфракрасный фонарик на потолок.


Сбивчивый набор впечатлений: тела. Матрасы, расположенные концентрическими кругами вокруг ямы, ведущей к алтарю. За алтарём кровать с балдахином. На кровати, всхлипывая, фигура. Жертва, — думает Алексей. Здесь есть тела, одни новые, другие старые: это не новость. Однако идея спасти жертву от культистов кажется привлекательной — особенно если она сможет сказать, куда они могли деть цель миссии. Алексей — спецназовец до мозга костей: продукт невероятно жёсткой системы тренировок, безжалостно самодисциплинированный и обученный как бездушная машина для убийства. Но он также умён, неудачник, который был круглым колышком в квадратном отверстии регулярной армии, и обладает романтической жилкой, которая приводит некоторых мужчин в профессиональные солдаты. Получив возможность спасти даму в беде и одновременно ускорить выполнение целей миссии, Алексей пойдёт на благодарственный перепихон. И кто может его винить? Ночь была тяжёлой.


И вот он танцующим шагом спускается по проходу, наклоняется над леди, привязанной к кровати, и — держа нож у горла мужчины, лежащего рядом с ней (которым, как вышло, являюсь я сам, Боб Ховард) — спрашивает: «Женщина, ты скажи, где Меморандум Фуллера? Говори сейчас, или буду резать горло Всевышнему».


* * *

Я ЛЕЖУ В ОБЪЯТИЯХ ВЕЛИКОЙ ИСТОМЫ. Я ЛЕЖУ ЗДЕСЬ, КАЖЕТСЯ, уже десятилетия, глядя немигающими глазами на звёздчатый балдахин из чёрного шёлка над алтарём Черепных Культистов. Я знаю, отдалённо, что нахожусь в крайней опасности; я в центре чудовищного призывания, и лежать, как пьяница, рядом со связанной, но всё ещё опасной Ирис, пока её приспешники паникуют и пытаются отбиться от пожирателей снаружи часовни, — не та ситуация, которая увеличивает продолжительность жизни. Но я не могу двигаться. Я даже не чувствую усталости; я чувствую себя мёртвым. Некоторые виды призывания вызывают серьёзное физическое истощение, возможно, через механизм, весьма похожий на лёгкую форму К-синдрома, и это, похоже, один из них.


Чёрное небо надо мной, пронзённое мерцающим светом незнакомых созвездий, веет ледяным ветром сквозь моё сознание. Я видел это небо раньше, — понимаю я; где? О. Да, балдахин алтарной кровати Чёрного Черепа отражает холодный звёздный свет, который струится по иссохшей равнине, окружённой забором из насаженных на кол трупов, который мне снился, — забором, запирающим Спящего в Пирамиде в сомнолентной тьме. Думаю, я не единственный, кто видит этот небосвод, закрывая глаза.


Я чувствую Ирис рядом, её разум замедлен и разочарован, расфокусирован путами, вплетёнными в верёвки, которые окаймляют алтарь культистов сексуальной магии, использовавших эту часовню до того, как её люди переехали. Она зла, напугана, озлоблена; я мог бы почти почувствовать к ней симпатию, если бы моя правая рука постоянно не напоминала мне о том, что она олицетворяет, кто она есть. Там пожиратели, пожиратели, оцепенелые и в некоторых случаях сытые, покоящиеся в своих костяных куколках в пористой земле за пределами; и есть другие человеческие жизни наверху, некоторые из них знакомы. Они направляются сюда. Один из них, не такой знакомый, уже почти здесь…


Что-то касается моей шеи, когда голос произносит с густым восточноевропейским акцентом: «Женщина, ты скажи, где Меморандум Фуллера? Говори сейчас, или буду резать горло Всевышнему».


Ублюдок. Я лежу здесь беспомощный и не могу даже сказать Смеющемуся Парню, что я не Всевышний! И ещё, Меморандум Фуллера, кстати, благополучно засунут в папку, которую я прижимаю к груди руками, тяжёлыми, как свинцовые гири: это нехорошо. Близкий к панике, я пытаюсь пошевелить пальцем или моргнуть — что угодно, чтобы восстановить контроль над своим предательским телом.


«Развяжи меня, и я отведу тебя к нему», — говорит Ирис, быстро, как молния. «Пожалуйста?» — я едва вижу, как она хлопает ресницами перед Смеющимся Парнем. Затем она добавляет: «Тебе лучше перерезать горло Всевышнему, пока он не очнулся. Он собирался принести меня в жертву…»


Я пытаюсь крикнуть, «Она лжёт\!» Но ничего не выходит из горла. Я, вообще-то, не дышу, отдалённо понимаю я. Я умер? — думаю я. Я немёртв? Я не на сто процентов уверен в клиническом определении смерти, но я почти уверен, что лежать в ловушке в своём собственном недышащем теле соответствует некоторым требованиям. Я не знаю насчёт непрерывности сознания, но, может быть, это побочный эффект ритуала подчинения, который они использовали. Если бы у меня был телефон, я бы мог залезть в интернет и поискать, но зомби не сёрфят. Я чувствую, как лезвие ножа движется, и я начинаю по-настоящему паниковать…


«Нет. Уже мёртв. Ты принимаешь меня за дурака\! Где Меморандум Фуллера? Скажи, и отпущу».


Нож у горла Ирис; я лежу рядом с ней, парализованный и трепещущий.


Дыхание Ирис учащённо хрипит в горле. «Файл, который сжимает Всевышний. Будь осторожен, нельзя касаться его кожи случайно…»


Но она опоздала.


Алексей, Смеющийся Парень, выдёргивает Меморандум Фуллера из моих рук. Делая это, он на мгновение касается одного из моих пальцев. И неизбежное происходит, потому что это оцепенение, охватившее меня — оцепенение, связанное с призыванием, и контролем над мелкими пожирателями, и с К-синдромом — симптоматично для чего-то другого: я голоден.


* * *

В ЗАДНЕЙ ЧАСТИ МАШИНЫ СКОРОЙ ПОМОЩИ, НА ВСЕЙ СКОРОСТИ МЧАЩЕЙСЯ К КОРОЛЕВСКОМУ ГРАФСТВУ СЕРРЕЙСКОЙ БОЛЬНИЦЕ С МИГАЛКАМИ И СИРЕНОЙ, старик открывает глаза и шепчет: «Хорошая работа, парень». Фельдшер, смотрящий на ЭЭГ, удивлённо смотрит на него.


Пациент с инсультом пытается сесть, борясь с ремнями, удерживающими его на носилках. Затем он грозно хмурится. «Как долго меня не было?» — спрашивает он фельдшера. Затем: «Забудьте. Разворачивайтесь — я хочу, чтобы вы отвезли меня обратно в Бруквуд. Немедленно\!»


* * *

СЕКУНДЫ СПУСТЯ БАРНС И ЕГО ЛЮДИ ВХОДЯТ В ДВЕРЬ СО СТРОБОСКОПИЧЕСКИМ МЕРЦАНИЕМ СВЕТОВЫХ ГРАНАТ И КОНКУССИОННЫМ ВЗРЫВОМ светошумовых. Они готовы к делу: у них есть Мо и её уникальный инструмент, готовые подавить любое остаточное оккультное сопротивление. Но они опоздали.


Крики — мои; я ору во всё горло: странный, вибрирующий, нечеловеческий вой, который не прекращается, пока фельдшер группы осторожно не втыкает в меня боевое успокоительное. На это требуется некоторое время: когда меня находят, я лежу на кровати князя вампиров, весь в крови, с выкушенным куском из правой руки и закатившимися глазами так, что видны только зеленовато светящиеся белки. Им требуется время, чтобы подтвердить, что ко мне безопасно приближаться; и ещё время, чтобы спустить в камеру изолированные носилки и пристегнуть меня к ним.


Ирис всхлипывает, отодвигаясь от меня насколько позволяют верёвки. Однако далеко она отодвинуться не может: её придавило тело мёртвого спецназовца, и рядом с ним на полу лежит чёрная папка-кольцо.


Что касается Алексея, он мёртв: съеден той тварью, которой культисты пытались меня сделать. Их жертва откусила огромный и жизненно важный кусок моей души; после того, как сила моей смертной магии иссякла, я был почти бездвижен, пока Алексей не заполнил дыру нечаянно. Не думаю, что он этого хотел. Я этого не хотел, безусловно: я не некромант. Но когда над тобой провели ритуал подчинения, пытаясь превратить тебя в сосуд для Пожирателя Душ…


Тебе нужно есть.


* * *

Эпилог


НА ПЛЯЖЕ


У МЫСЛЕННОГО ВЗОРА ЕСТЬ КНОПКА ПЕРЕМОТКИ ВПЕРЁД. ЗАБАВНО: чаще всего мы не думаем об этом в таких терминах; но когда пытаешься записать последовательность событий, превратить череду несчастий в связную историю, мысленный взор приобретает некоторые черты старого видеомагнитофона: капризный, склонный к выпадениям и потерям, громоздкий, шаткий и ломкий.


Так что зовите меня камерой и воткните батарейку в ухо.


* * *

ВО-ПЕРВЫХ, ПАНИН СБЕЖАЛ.


Вот что, я думаю, случилось, примерно в то время, когда я орал во всё горло на ложе кошмаров:


В задней части блестящего чёрного БМВ, мчащегося к Вокингу — а оттуда к автостраде на юг до Дувра и туннеля под Ла-Маншем — старик открывает глаза и глубоко вздыхает. «Это было слишком близко для комфорта», — говорит он вслух.


Дмитрий смотрит на него в зеркало заднего вида. «При всём уважении, сэр… я согласен». Его костяшки побелели там, где они сжимают руль, и он набирает штрафы от камер средней скорости с почти сюрреалистической скоростью. «Люди…»


Панин снова закрывает глаза. «Мертвы. Или они выйдут сами. Василий в посольстве может позаботиться об их нуждах. Я еду домой объяснять этот провал». Он молчит почти минуту. «Мы почти получили всё это: расшифровку Фрагмента Штернберга, меморандум Фуллера о подчинении Пожирателя Душ».


«При всём уважении, сэр, культисты всегда ненадёжные посредники. И мы получили схемы скрипки, и ослабили британцев…»


Панин сверлит взглядом Дмитрия: «Ослабление британцев не является целью большой игры\! Выживание — вот цель. Мы разумные люди, а не паникующие крысы, кусающие друг друга в борьбе за спасение с тонущего корабля. Они враги нашего врага, никогда не забывай этого. Ошибка культистов — воображать себя окружёнными врагами, которых они никогда не смогут победить».


«Как там, сзади?» — спрашивает Дмитрий.


Панин не отвечает. Остаток пути до Ла-Манша они едут в молчании.


* * *

ВО-ВТОРЫХ, ВОТ ЧТО Я ЗНАЮ:


Однажды я ненадолго очнулся в тёмной комнате с двумя кроватями и дверью, и человеком в синем костюме снаружи с пистолетом. Человек на соседней койке был мне знаком. Он спал, и я помню, как думал, что есть что-то очень срочное, что я должен ему сказать, но не мог вспомнить что, и файл пропал…


Затем зазвенел будильник, пришли медики и заставили меня снова уснуть.


После этого я мало что помню. И это милость — сны были плохими.


Мо говорит мне, что первую неделю меня держали под тяжёлыми седативными — если они ослабляли хлорпромазин, я начинал кричать и пытаться есть собственные пальцы. Она навещала меня каждый день. Она сидела у моей постели и кормила меня, засовывая кашу мне в рот ложкой и следя, чтобы я не подавился.


Энглтон поправился гораздо быстрее. Две ночи под наблюдением, и его выписали. Затем он услышал обо мне и поднял шум. Они планировали перевезти меня в Сент-Хильду. У Энглтона было лучшее представление о том, что со мной не так, и он отказался слушать возражения; так что почти через неделю в больнице (с моей головой, обёрнутой в розовый пушистый туман мощного нейролептического запоя) частная скорая забрала меня и доставила в Посёлок.


Посёлок раньше назывался Данвич, до того как Министерство обороны эвакуировало его и превратило в особый объект. Он был передан военному Управлению специальных операций, часть которого позже стала Прачечной и унаследовала это маленькое прибрежное сообщество с его улочкой коттеджей и разрушающимся пирсом, деревенским магазином и пабом. Сегодня мы используем его как учебный центр, а также как тихое место, где можно отдохнуть. Здесь нет интернета и нет покрытия мобильной связи, и нет придирок из головного офиса по поводу табелей и самосертификации больничных. Здесь есть врач, но Джанет разумна и очень терпелива и повидала поразительное количество случаев синдрома Крантцберга (и других, более esoteric магических травм) за эти годы.


Меня поселили в крошечном коттедже у моря, и Джанет сняла меня с хлорпромазина, заменив его рядом других лекарств — не все из них можно легально выписать. (МДМА очень помогает, когда страдаешь от наваждения, что ты один из ходячих мертвецов.) Через три дня я перестал дрожать и икать от страха; через неделю я снова мог спать без ночника. В выходные приехала Мо. Я был рад её видеть. Она знает, каково это — быть там, где я был, в хорошем первом приближении. Мы много времени проводили вместе, просто держась за руки. Очень странно — прикасаться к кому-то живому. Может, через неделю я смогу обнимать её, не отшатываясь от страха, что случайно съем её разум.


(В этом и беда с этой работой. Иногда она пережёвывает тебя и выплёвывает — буквально.)


Мо приезжала и на следующие выходные. Она говорит, что пытается получить неделю отпуска по семейным обстоятельствам, но последствия действий Ирис были просто землетрясением. Посмотрим.


* * *

Я РАБОТАЮ НАД ЭТИМ ОТЧЁТОМ УЖЕ ПАРУ НЕДЕЛЬ.


Здесь, в Посёлке, в зоне без интернета, мне разрешено пользоваться компьютером и программой диктовки — хотя у него удалены дисковод и Wi-Fi-чипсет, корпус заварен, и он прикован цепью к дубовому столу, который весит примерно половину от веса Мемекса Энглтона. Это бьёт ручную пишущую машинку по всем статьям, но когда я спросил, можно ли мне взять его домой, сотрудник службы безопасности едва смог скрыть свою усмешку.


Полагаю, есть несколько концов, которые я должен связать, так что вот:


Мы так и не узнали точно, что случилось с людьми Панина, кроме Алексея, или с самим Паниным: к моим предположениям стоит относиться с большой долей скептицизма. Я не могу даже быть абсолютно уверен, что Панин стоял за кражей отчёта о скрипке, хотя кража государственных тайн — это как раз то, в чём традиционно преуспевало родительское агентство Тринадцатого управления. Я предполагаю, что элитные спецназовцы, приданные отделу оккультной войны, вероятно, имели больше шансов спастись, чем культисты: но мы не учли и всех их. Сцена в Бруквуде на следующее утро была неописуема. Я видел фотографии. Закрыть кладбище было достаточно легко — полицейские кордоны, сообщения о нелегальной рейв-вечеринке и вандализме на кладбище, горстка судебных запретов на публикацию, чтобы заткнуть самых назойливых местных репортёров — но потом нужно было что-то делать с телами. Пожиратели подняли практически всё, что не было полностью разорвано на части и разъединено. В конце концов, им пришлось пригнать бульдозеры и рыть траншеи. Некоторых культистов опознали — но не Джонкилл, Слоунскую Рейнджершу, или её бойфренда Джулиана.


Не думаю, что Бруквуд скоро откроется вновь.


Брейнсу устроили хорошую выволочку, и теперь он проходит через Особую Разновидность Театра Безопасности за нарушение примерно шестнадцати различных правил установкой бета-программного обеспечения на личный телефон сотрудника. Напоминание Оскар-Оскар о том, что если бы он этого не сделал, они бы потеряли Пожирателя Душ из-за культистки, по-видимому, бесполезно. Прямо сейчас все в Администрации присоединились к самому большому в мире круговому танцу пинания задниц, кроме, возможно, Энглтона, который защищает меня от худшего. Потому что они не забыли, что я тоже был плохим мальчиком — если бы не я, им бы не понадобились все эти бульдозеры в Брук… э-э, Бруквуде, не так ли? Хотя Энглтон добился некоторого успеха, указывая некоторым слишком ретивым блюстителям дисциплины, что если бы не пожиратели, которых я призвал, у них бы Чёрное Братство пыталось открыть междугороднюю линию со Спящим в Пирамиде, оплаченную монетой лондонских мертвецов.


* * *

ЧТО КАСАЕТСЯ САМОГО ЧЕЛОВЕКА — НАЗОВИТЕ ЕГО ЧАЙНИК, НАЗОВИТЕ ЕГО ЭНГЛТОН, НАЗОВИТЕ ЕГО СЭР — я не видел его с тех пор, как очнулся здесь, и не увижу, пока Аудиторы не заслушают мой окончательный отчёт и я не вернусь к активной службе. Но вот что я скажу:


Раньше я думал, что он меня до усрачки пугал, но теперь я знаю лучше. Я знаю, каков он, изнутри. Эффекты неудачной привязки Ирис быстро прошли, и я, вероятно, позаимствовал лишь крошечную долю его силы. Я также не умел правильно ею пользоваться. Но меня уже запутывали с судьбой раньше, и я знаю, каково это было тогда, и не думаю, что совпадение, что Энглтон был в коме с плоской ЭЭГ в течение всего времени моего приступа.


Я также узнал вот что: Энглтон не привязан к Прачечной той хлипкой геасой, которую Фуллер и его коллеги-эксцентричные оккультисты состряпали в 1930-х. Он свободный агент — или, по крайней мере, настолько свободен, насколько свободны все мы, звери, люди или боги. Причина, по которой он терпит нас? Я не знаю. Может быть, давняя привычка — он прожил жизнь англичанина так долго, что самоидентифицирует себя как такового. Но у меня есть теория.


Энглтон знает, что грядёт. Он точно знает, что просочится сквозь стены реальности, когда звёзды выгорят дотла из безжалостных небес, а наши вечно мыслящие числа начнут разъедать структуру реальности. И он верит, что мы — его лучшая надежда на собственное выживание.


Как я уже говорил: единственный бог, в которого я верю, возвращается. И когда он прибудет, я буду ждать его с дробовиком.


* * *

### ГЛОССАРИЙ АББРЕВИАТУР, АКРОНИМОВ И ОРГАНИЗАЦИЙ


AIVD Algemene Inlichtingen- en Veiligheidsdienst (Общая служба разведки и безопасности) [Нидерланды]


BA British Airways (Британские авиалинии) [Великобритания]


BLACK CHAMBER «Чёрная палата» (криптоаналитическое агентство, официально расформированное в 1929 г., тайно переориентированное на оккультную разведку) [США]


CESG Communications-Electronics Security Group (Группа безопасности связи и электроники, подразделение в составе Правительственного центра связи — GCHQ) [Великобритания]


CIA Central Intelligence Agency (Центральное разведывательное управление) [США]


CMA Computer Misuse Act (Закон о неправомерном использовании компьютеров, регулирует хакерство) [Великобритания]


COTS Cheap, Off The Shelf (дешёвое, готовое к использованию компьютерное оборудование; термин госзакупок) [США/Великобритания]


DEA Drug Enforcement Administration (Управление по борьбе с наркотиками) [США]


DERA Defence Evaluation and Research Agency (Оборонное оценно-исследовательское агентство, приватизировано как QinetiQ) [Великобритания]


DGSE Direction Générale de la Sécurité Extérieure (Главное управление внешней безопасности) [Франция]


DIA Defense Intelligence Agency (Разведывательное управление Министерства обороны) [США]


FBI Federal Bureau of Investigation (Федеральное бюро расследований) [США]


FO Foreign Office (Министерство иностранных дел) [Великобритания]


FSB Federal Security Service (Федеральная служба безопасности, ранее известна как КГБ) [Россия]


GCHQ Government Communications HQ (Правительственный центр связи, аналог АНБ) [Великобритания]


GCSE General Certificate of Secondary Education (Аттестат о среднем образовании; не путать с GCHQ) [Великобритания]


GRU Russian Military Intelligence (Главное разведывательное управление) [Россия]


JIC Joint Intelligence Committee (Объединённый разведывательный комитет) [Великобритания]


KCMG Knight-Commander of the Most Distinguished Order of St. Michael and St. George (Рыцарь-командор ордена Святого Михаила и Святого Георгия, награда за службу за границей или в связи с иностранными делами) [Великобритания]


KGB Committee for State Security (Комитет государственной безопасности, переименован в ФСБ в 1991 г.) [Россия]


THE LAUNDRY Прачечная (бывш. Отдел Q Управления специальных операций, выделен в отдельную организацию в 1945 г.) [Великобритания]


MI5 National Security Service (Служба национальной безопасности, также известна как DI5) [Великобритания]


MI6 Secret Intelligence Service (Секретная разведывательная служба, также известна как SIS, DI6) [Великобритания]


NEST Nuclear Emergency Support Team (Группа поддержки при ядерных чрезвычайных ситуациях) [США]


NKVD Historical predecessor organization to KGB (Народный комиссариат внутренних дел, историческая организация-предшественник КГБ, переименована в 1947 г.) [СССР/Россия]


NSA National Security Agency (Агентство национальной безопасности, аналог GCHQ) [США]


OBE Order of the British Empire (Орден Британской империи, вручается в основном гражданским лицам и военнослужащим за общественные заслуги или другие отличия) [Великобритания]


OCCULUS Occult Control Coordination Unit Liaison, Unconventional Situations (Отдел координации оккультного контроля, связи, нестандартные ситуации) [Великобритания/НАТО]


ONI Office of Naval Intelligence (Управление военно-морской разведки) [США]


OSA Official Secrets Act (Закон о государственной тайне, регулирует хранение официальных секретов) [Великобритания]


OSS Office of Strategic Services (Управление стратегических служб, расформировано в 1945 г., реорганизовано в ЦРУ) [США]


Q DIVISION Division within the Laundry associated with R&D (Отдел Q в составе Прачечной, связан с исследованиями и разработками) [Великобритания]


QINETIQ См. DERA [Великобритания]


RIPA Regulation of Investigatory Powers Act (Закон о регулировании следственных полномочий, регулирует перехват коммуникаций) [Великобритания]


SAS Special Air Service (Специальная авиационная служба, спецназ Британской армии) [Великобритания]


SBS Special Boat Service (Специальная лодочная служба, спецназ Королевской морской пехоты) [Великобритания]


SIS См. MI6 [Великобритания]


SOE Special Operations Executive (Управление специальных операций, аналог OSS, официально расформировано в 1945 г.; см. также Прачечная) [Великобритания]


TLA Three Letter Acronym (Трёхбуквенный акроним) [Все]

ТЕЛЕГРАМ

Канал с обзорами, анонсами новинок и книжными подборками

Книжный Вестник

Бот для удобного поиска книг (если не нашлось на сайте)

Поиск книг

Свежие любовные романы в удобных форматах

Любовные романы

Детективы и триллеры, все новинки

Детективы

Фантастика и фэнтези, все новинки

Фантастика

Отборные классические книги

Классика
ВКОНТАКТЕ

Цитаты, афоризмы, стихи, книжные подборки, обсуждения и многое другое

Книжный Вестник
БИБЛИОТЕКИ

Библиотека с любовными романами, которая наверняка придётся по вкусу женской части аудитории

Любовные романы

Библиотека с фантастикой и фэнтези, а также смежных жанров

Фантастика

Самые популярные книги в формате фб2

Топ фб2 книги