Мертвые души не поют

Глава 25

Хелена

Хелена отложила электролобзик и прислонилась к стене. Возня с двухметровыми досками причиняла адскую боль; даже просто удерживать пилу, пока она скрежетала по дереву, отдавалось вибрацией во всей верхней части тела — что было полной противоположностью предписаниям врачей. Честно говоря, она сама не знала, о чем думала, когда утром натягивала рабочий комбинезон.

— Imbécile (дура), — пробормотала она и стянула с лица защитную маску-респиратор. Она сползла на пол и окинула взглядом плоды своих трудов.

Она начала этот ремонт почти сразу после приезда в Данию. Поначалу — в знак благодарности за то, что Нанна приютила ее, когда она приехала в Копенгаген с одним чемоданом на колесиках, ящиком инструментов и парой саженцев из своего сада. Но работа быстро превратилась в своего рода терапию для нее самой.

Она разобрала старый шкаф — от жуков-точильщиков удалось спасти только тиковые дверцы. Затем перетаскала весь мусор с четвертого этажа вниз, ободрала старые обои, зашпаклевала, зашкурила и оклеила стены флизелином, прежде чем приступить к главному: встроенному шкафу во всю стену. Это оказалось гораздо сложнее, чем она предполагала. Пол на мансардном этаже был неровным, а стены — скошенными и бугристыми. Каждую полку и боковину приходилось вымерять и выпиливать с миллиметровой точностью, а потоку ругательств и проклятий, которые слышала эта комната под крышей, мог бы позавидовать любой портовый кабак в Марселе.

— Тебе проще помереть, чем сдаться, — заметила Нанна через пару недель после начала ремонта. И хотя это было чистейшей правдой, в действиях Хелены крылся иной мотив. У нее были свои планы на этот встроенный шкаф, которыми она ни с кем не собиралась делиться. Даже с Нанной.

— Я войду, — раздался из коридора голос Нанны. Предупреждение было, в общем-то, излишним: зрение Нанны сейчас настолько ухудшилось, что ее приближение всегда можно было услышать издалека.

Почти каждое утро в таунхаусе на Энгельстедсгаде на внешнем Эстербро Хелена просыпалась под приглушенное ворчание пожилой женщины, которая то и дело ударялась обо что-то ногой или головой, пытаясь сварить кофе.

Нанна всё еще не хотела признавать, как стремительно слепнет. Трехэтажный дом с подвалом был, пожалуй, самым неподходящим местом для почти слепой шестидесятилетней женщины, но Нанна и слышать не желала о продаже. Никакая болезнь не заставит ее бросить свой дом, говорила она, а теперь рядом жила Хелена, обеспечивая ей дополнительную безопасность.

Хелена услышала, как Нанна шарит рукой по двери, и поднялась на ноги. Не без труда: острая пронзительная боль прошила грудную клетку справа и ушла вверх. Два ребра были сильно ушиблены, а третье, возможно, имело небольшую трещину. Врачи сказали, что при таких обстоятельствах она еще легко отделалась, и выписали ей обезболивающее, но Хелена предпочла бы, чтобы к нему добавили снотворное. Она пыталась спать на спине, на левом боку, подкладывала под голову три подушки, но просыпалась каждые десять минут. Она чувствовала себя совершенно измотанной и... она попыталась подобрать слово в своем пока еще скромном датском лексиконе... беззащитной и пристыженной.

Сразу после взрыва в Ассербо три дня назад она вела себя как сумасшедшая. Орала, пыталась подняться, рвалась по какой-то неведомой причине копаться в пылающих обломках фургона. Ассаду пришлось обхватить ее своими ручищами толщиной с бревно и держать мертвой хваткой, пока не приехали машины скорой помощи.

— Можешь кричать и брыкаться сколько угодно, я тебя не отпущу, — твердил он тогда. При одном воспоминании об этом ее щеки заливала краска. До чего же это было унизительно.

Она совершила непростительную ошибку, распахнув дверь этого чертова фургона, и едва не погубила себя и своего нового напарника. Тем самым она лишь подтвердила все подозрения Ассада и Розы о ее некомпетентности. Merde (дерьмо)! Почему она, всегда действовавшая хладнокровно и осмотрительно, проявила такую беспечность? Обычно она была бдительной и чуяла опасность за версту. До этого взрыва она больше десяти лет не совершала профессиональных ошибок на службе в полиции, и это было для нее вопросом жизни и смерти. В прошлый раз, когда она ошиблась, вся ее привычная жизнь разлетелась вдребезги. Ее сердце было разорвано на части. После той катастрофы у нее не осталось ничего, кроме отца. И, конечно, Нанны.

Она открыла дверь. На пороге стояла Нанна, удерживая в руках поднос с двумя дымящимися чашками и тарелкой имбирного печенья. Как она умудрилась подняться по лестнице — оставалось загадкой.

— Nounou (няня), — Хелена забрала у нее поднос и поставила его на пол. — Ты же могла ошпариться! — Она укоризненно посмотрела на Нанну. Впрочем, это не имело значения: из-за болезни глаз Нанна давно потеряла способность различать мимику.

— Я живу здесь двадцать лет, дорогая, мои ноги сами помнят форму каждой ступеньки. — Нанна протянула руку, нащупала лицо Хелены и на секунду прижала пальцы к ее щеке, где теперь красовался шов. — Как ты себя чувствуешь?

Хелена пожала плечами:

— Pas mal (неплохо).

— По-датски, Хелена. И только правду, пожалуйста.

— Да нормально всё. Правда. — Хелена слабо улыбнулась. Ей исполнилось сорок четыре года, и их роли во многом поменялись местами: теперь Нанна нуждалась в заботе, но в глазах бывшей няни Хелена по-прежнему оставалась ребенком.

— Тебе больно?

— Немного, да, но дело не в этом...

— Ну еще бы, физическую боль ты всегда умела игнорировать. Отец не зря звал тебя своей enfant sauvage (дикаркой), хотя сравнивать ему особо было не с кем, — улыбнулась Нанна.

Хелена была единственным ребенком в семье. Ей только исполнилось семь лет, когда Нанна появилась в вилле семьи Анри в пригороде Лиона, Рийё-ла-Пап. Ее мать, датчанка по происхождению, умерла двумя годами ранее, внезапно: вечером легла спать с жаром и головной болью, а наутро скончалась. Бактериальный менингит. Никто так и не понял, где она подхватила инфекцию.

— Мы не можем объяснить это ничем, кроме судьбы, — услышала Хелена слова пожилого доктора, обращенные к ее отцу. А на похоронах священник пытался утешить скорбящих фразой о том, что «Господь призвал Веру к себе».

Хелена возненавидела обоих за эти объяснения. Она не спала ночами, содрогаясь от гнева из-за этих нелепых доводов, оправдывавших то, что она осталась без матери, и приняла решение: раз нельзя полагаться ни на Бога, ни на судьбу, отныне она будет рассчитывать только на себя.

Нанна стала одним из редких исключений из этого правила, хотя сближение потребовало времени. Ее мать-адвокат всегда одевалась безупречно и элегантно, предпочитая шпильки и блейзеры в стиле «Шанель», и Хелене было трудно простить отцу то, что он нанял ей на замену эту неряшливую помощницу о-пэр[49] с нелепым акцентом и в пестрых балахонах. Но должность префекта полиции Лиона требовала от отца не менее десяти часов работы ежедневно, и Нанна стала для Хелены ее nounou (няней).

Она прожила в семье Анри девять лет. Первые три года — как о-пэр на полную ставку, затем поступила в художественную школу в Лионе и завела себе бойфренда-художника — ленивого проходимца по имени Люк, но так и не съехала из полуподвального этажа их виллы в Рийё-ла-Пап. Она вела хозяйство отца Хелены и была для самой девочки старшим другом, пока Люк не бросил ее ради богатой дамы постарше, после чего Нанна решила вернуться в Данию. На тот момент это стал второй по драматичности день в жизни Хелены.

— Что тебя гложет? — спросила Нанна, легонько погладив Хелену по руке.

— Думаю, я больше не гожусь для работы в полиции. — Хелена снова сползла на пол по стене, стараясь не тревожить ребра. — Черт возьми, ведь обычно я предельно внимательна! Всегда думаю прежде, чем делать! Но тут мне, как последней идиотке, приспичило покрасоваться перед этим...

— Ассадом? — Нанна наощупь отыскала чашки на полу и протянула одну Хелене.

— Да. — Хелена отхлебнула чай. Имбирный чай с имбирным печеньем вприкуску. По мнению Нанны, этот терпкий корень помогал решительно от всего — от несварения желудка до артрита и простуды. Почему бы ему не вылечить и ушибленные ребра?

— Наверное, я дала себя спровоцировать этой ненормальной из отдела «Q», которая выглядит как персонаж из фильмов Феллини. Она с первого дня выказывала мне только неприязнь. Но это не отменяет того, что я совершила глупейшую ошибку. Ассад больше никогда не станет мне доверять. — Она посмотрела на Нанну. — У него трое детей, Нанна. Трое. И жена.

— И ты думаешь, такой человек сам никогда не совершал ошибок? Твой шеф ведь говорил, что он выживал после отравления угарным газом и перелома черепа. Да и сама ты на днях рассказывала, что его большой палец на руке выглядит так, будто его забыли на гриле.

Хелена помолчала, с трудом выдавливая из себя следующие слова:

— Я звала Жужу. После взрыва. Кричала и билась как безумная. Ассаду пришлось удерживать меня силой, я рвалась обыскивать обломки, хотя они полыхали вовсю.

Нанна понимающе покачала головой:

— Конечно. Ты была в состоянии шока, в такие моменты...

— Нет, — Хелена повысила голос. — Это тоже было ошибкой. Мне нельзя работать в полиции, если я теряю голову от первого же громкого хлопка.

— Конечно, можешь. Хелена, вспомни, ради чего ты вообще сюда приехала. Ты ведь сделала это ради Жужу верно? — Она положила руку на плечо Хелены. — Да и причин не доверять Ассаду у тебя нет. Ты сама говорила, что он добрый. Отличный коп с кучей раскрытых дел за плечами. Вы напарники, а напарники доверяют друг другу.

— Я никому не доверяю. Ты это прекрасно знаешь.

— Может, пришло время попробовать? — мягко спросила Нанна.

Хелена пропустила реплику мимо ушей. Они обсуждали это сотни раз: ей нужно отпустить прошлое и заново научиться доверять миру. Но как она могла это сделать?

— Что если он начнет расспрашивать меня, когда мы снова увидимся? Никто здесь не должен знать про Жужу. Это слишком опасно.

Нанна сжала ее плечо:

— Я знаю. Но он всё-таки полицейский. Возможно, со временем он смог бы тебе помочь.

Хелена покачала головой:

— Я не собираюсь задерживаться в отделе «Q».

— Почему? — Нанна попыталась поймать ее взгляд своими незрячими глазами. — Мне кажется, это как раз то место, которое тебе подходит. Сборище полубезумных чудаков, не признающих никаких автори...

— На слове «полубезумных» можешь остановиться, спасибо... Мой план был прост: раскрыть первое же попавшееся дело — им и стали Хорстены — и сразу потребовать перевода обратно в отдел по борьбе с оргпреступностью, как мне и обещали. Я никогда больше не увижу Жужу, если застряну в этом подвале, перебирая пыльные папки старых убийств.

— Ну что ж, тогда тебе стоит поскорее раскрыть это дело Хорстенов, — заметила Нанна, надкусывая печенье.

— Но неужели ты не понимаешь? Взрыв в Ассербо ясно доказал, что дело Хорстенов гораздо сложнее, чем нам казалось. Этот человек не просто расправился с Оле Хорстеном четыре года назад — он заминировал фургон, и ему было плевать, кто пострадает: ребенок или случайный бродяга. У такого ублюдка наверняка не одно убийство на счету. На то, чтобы докопаться до истины, уйдут месяцы, если не годы. А у меня нет этих лет! — Голос Хелены сорвался, она с силой ударила кулаком по полу, пытаясь совладать с эмоциями. Не помогло. Слезы покатились по щекам.

Нанна протянула руку и нежно погладила ее по лицу.

— Я больше никогда не увижу Жужу, — прошептала Хелена. — Наверное, я этого и не заслуживаю.

— Конечно, заслуживаешь.

— Бывают дни, когда я скучаю по Жужу

— Знаю, дорогая. Знаю. Но... держись, мы должны придерживаться нашего плана. — Нанна поставила тарелку с печеньем Хелене на колени. — Ешь давай.

Хелена вздохнула и с подозрением оглядела печенье. Домашняя выпечка Нанны всегда была лотереей. Та и раньше пекла на глаз, а по мере того как слепла, ее вольное обращение с рецептурой вышло на новый уровень.

— Это мои лучшие печенья за всё время, — гордо заявила Нанна. — Разве нет?

Хелена замахала рукой, отгоняя резкий запах. От аромата имбиря у нее защекотало в носу и запершило в горле. Она была уверена: если она сейчас раскашляется, ее ушибленные ребра точно сдадутся и сломаются окончательно. Причем в нескольких местах.

— Думаю, вы с Ассадом поладите. — Хелена сделала глоток чая. — Кстати, что ты имеешь в виду под «нашим» планом?

— Мы должны выяснить, кто прислал тебе те гнусные письма.

— В этом плане нет никакого «мы», Нанна. — Хелена вытерла слезы.

— Если мы найдем отправителя, возможно, мы наконец поймем, что тогда произошло, — продолжала Нанна. — Эти люди и так лишили тебя слишком многого. Ты не должна жить вот так.

— Никаких «мы», Нанна! Только я буду... — Хелена от волнения резко подалась вперед, и ребра тут же отозвались вспышкой адской боли. Она яростно вскрикнула.

Нанна наощупь забрала у нее чашку из рук, пока та не расплескала чай.

— Хороший напор, Хелена. Мне это нравится. Та Хелена, которую я знаю, не сдастся ни перед угрюмыми коллегами, ни перед каким-то взрывом. Отдыхай. Через пару дней наберешься сил и для работы, и для наших старых должников. — Нанна на удивление проворно поднялась на ноги. — И тогда мы наведаемся по тому адресу в Брёнсхёй, идет?

Глава 26

Якоб

Еще когда он издали увидел красно-белую оградительную ленту у въезда, он понял, что произошло. Жилой фургон и всё его содержимое исчезли. Разлетелись в щепки. Но он не знал, какие чувства должен испытывать при виде этого зрелища.

Ни страха, ни нервозности он не ощущал. Он знал, что любые улики, которые могли бы вывести на него, уничтожены, ведь заряды взрывчатки он разместил с предельной точностью. Из родительского дома на Борнхольме он вынес мало полезного, но за годы вынужденного прослушивания лекций по взрывному делу за семейными ужинами кое-какие знания в его голове всё же отложились. Вес фургона, материалы, горючесть... Он учел всё до мельчайших деталей. Самые мощные заряды он заложил под сиденья — при взрыве фургон, должно быть, буквально подбросило в воздух. Заряды поменьше были аккуратно распределены с обратной стороны доски объявлений.

Якоб вышел из машины. Натянул шапку на самые брови, чтобы скрыть волосы и сойти за обычного рабочего. Он припарковался среди густых сосен в паре сотен метров ниже по дороге. Если полиция всё еще вела работы у дома Асгера и Лизе, он намеревался спокойно пройти мимо, заложив руки за спину и вежливо кивнув, как образцовый местный житель.

Он приложил руку к груди, прислушиваясь к себе. Может быть, в глубине души он всё-таки чувствовал тоску при мысли о том, что последняя ниточка, связывавшая его с Асгером и Лизе, превратилась в пепел? Мать всегда ворчала, что он возвел «этих старых хиппи» на пьедестал. Якоб знал, что это была чистейшая ревность с ее стороны, но тогда эти слова приводили его в ярость. И сейчас, глядя на сломанный забор и свежие, широкие колеи от колес, ведущие за дом Асгера и Лизе, он почувствовал, как гнев снова овладевает им.

В правом кармане зажужжало. Он взглянул на экран с брезгливостью и раздражением. Как по заказу: стоило ему раз в год вспомнить о матери, как эта женщина тут же объявилась.

— Что? — резко бросил он в трубку.

— Я не помешала? — раздался робкий голос на том конце. Вечно этот притворно-виноватый тон. «Почему ты никогда не звонишь?» — вот что на самом деле скрывалось за этим вопросом.

— Вообще-то помешала, — ответил он. Проще всего было сказать правду.

— Отец просил передать привет, — продолжила мать. — Ему совсем плохо. С легкими беда. — Ее голос задрожал. — Врач говорит, надежды больше нет.

Якоб пошел по следам шин за дом Асгера и Лизе. Здесь проезжало что-то тяжелое, скорее всего, полицейский эвакуатор, увозивший то, что осталось от фургона. А остаться от него могло разве что металлическое шасси.

— И? — спросил он.

Мать помедлила. — Я подумала... может, тебе стоит приехать навестить его?

— У меня нет времени, — Якоб окинул взглядом заросший сад Асгера и Лизе. Он уставился на выжженный прямоугольник земли в глубине сада. Взрывная волна была мощной, с удовлетворением отметил он: земля вокруг была буквально перепахана. Серо-белые обломки обшивки кузова, словно неровные снежинки, разлетелись по опушке леса.

— Я же говорю, отец умирает, — в голосе матери послышалось нетерпение. — Даже братья навещают его каждую неделю, хотя у них самих проблем выше крыши.

Якоб промолчал. Его старший брат стал инвалидом: артрит суставов плеч и спины подкосил его в сорок пять лет, и теперь самые оптмистичные прогнозы на его будущее сводились к инвалидному креслу и горстям обезболивающих. Средний брат вылетел из карьера почти сразу после юбилея двадцатилетней службы и теперь, по словам матери, летом возил туристов на автобусе по острову. Всей этой гнилой семейке удалось разрушить собственные жизни гораздо быстрее и надежнее, чем это мог бы сделать Якоб.

Дикие заросли в саду были полностью вытоптаны. Судя по всему, здесь перебывала уйма криминалистов. Впрочем, по сообщениям криминальной хроники, дверь фургона дернул не кто-нибудь, а сотрудники полиции. Прогремевший взрыв был слышен даже в Тисвильде. Говорили, пострадали двое полицейских.

— У тебя нет времени для отца в его смертный час? — раздался в трубке дрожащий голос матери. Она всё еще питала наивную надежду помирить мужа с младшим сыном, но Якоб не видел ни братьев, ни отца уже двадцать лет и не собирался ничего менять. В подростковые годы он бесчисленное количество раз умолял родителей показать его специалистам. Были ведь логопеды, физиотерапевты, преподаватели вокала, врачи-отоларингологи, готовые помочь. За границей хирурги проводили операции на голосовых связках, возвращая людям голос. Но отец всякий раз отмахивался, называя это глупостью.

— С какой стати я должен тратить свои кровные, заработанные тяжелым трудом деньги на то, чтобы возить пацана по всему свету, лишь бы из него сделали профессиональную визжалку? Хватит с меня этих глупых капризов! Довольно! В нашей семье мужчины занимаются настоящим делом. Мальчишка должен научиться работать руками, — подслушал Якоб однажды разговор отца, лежа в своей кровати.

И он действительно ждал, что теперь Якоб примчится к нему с сочувствием и заботой?

А мать?.. Пять лет назад она без предупреждения завалилась к нему на квартиру в Ванлёсе с дешевым бисквитным рулетом из супермаркета. Больше таких неловких встреч ему не хотелось. Особенно теперь.

— На этой неделе я работаю, — сказал он.

— Ну а на выходных?

Темнота постепенно опускалась на сад в Ассербо, и Якоб в последний раз окинул взглядом дом Асгера и Лизе. Больше он никогда сюда не вернется. Идут ли двое пострадавших здесь копов по его следу, полиция не сообщала. Но кольцо вокруг него сжималось, и это происшествие лишь укрепило его решимость. Здесь его больше ничего не держало, ждать больше нечего. Он доведет начатое до конца, а в субботу...

— В субботу я уезжаю, — ответил он в трубку.

Проще всего было сказать правду. В субботу вечером начнется его новая жизнь. Он уже забронировал билет на ночной поезд из Гамбурга в Вену. Там он зайдет в общественную баню, побреется налысо, купит подержанную машину, уедет в горы и двинется дальше на юг, когда придет время. Лучше всего — в Южную Италию. Если самые разыскиваемые мафиозные боссы умудрялись годами скрываться в этой стране, то и он — без пяти минут бывший журналист с пятью миллионами крон в кармане — как-нибудь справится.

— Уезжаешь? На море собрался? — в голосе матери послышалась зависть.

— Вроде того, — Якоб стал пробираться сквозь кусты к лесу, где тени под хвойными деревьями сливались в сплошной мрак. На всякий случай он решил идти к машине вдоль опушки.

— И когда ты вернешься? Неужели твой отец не заслужил даже простого прощания?

У Якоба не было сил отвечать. Во-первых, она пыталась взывать к совести, которой у него по отношению к ним не осталось. Во-вторых, весь этот разговор напоминал дешевый спектакль.

— Ты самый эгоистичный человек из всех, кого я знаю, Якоб, — голос в трубке зазвучал со злобным рычанием. — Вечно ты воображаешь себя лучше нас. Благороднее своей собственной семьи. Всегда так было. Но кто ты на самом деле? Обычный ленивый придурок, который только и делает, что хнычет из-за своей несостоявшейся певческой карьеры!

Свет фар проезжающей машины скользнул по дороге, и Якоб замер, укрывшись за широким стволом сосны.

— Только и слышно: «я, я, я, бедный непризнанный гений». — Мать буквально брызгала слюной в трубку. — Ты, черт возьми, думаешь только о себе!

Якоб проводил взглядом красные габаритные огни машины, скрывшейся за поворотом. Он хотел пойти дальше, но слова матери сдавили ему горло. Ему хотелось крикнуть ей в ответ, проорать в трубку, что, конечно же, он думает только о себе — а кто еще о нем подумает? Кто его когда-нибудь защищал и поддерживал, кроме Асгера и Лизе? Ему хотелось послать мать куда подальше, но в памяти внезапно всплыло воспоминание, заставившее его замереть.

«Ты думаешь только о себе».

Это был не первый раз, когда он слышал эту фразу.

Перед глазами пронеслось лицо утонченной женщины лет сорока пяти с каштановыми волосами, аккуратно уложенными в пучок. Затем другое видение: та же женщина открывает дверь виллы. Она постарела, сгорбилась, ее кожа стала тонкой и пергаментной в бледных лучах ноябрьского солнца.

Она была легкой как перышко, когда он поднял ее на руки и понес по лестнице в подвал. Ее взгляд был мутным и растерянным, но прическа... волосы были уложены в тот же безупречный пучок.

Якоб шел сквозь тьму, ветки и колючие кусты цеплялись за ноги, словно тонкие костлявые пальцы.

Всё пошло наперекосяк с той самой секунды, как он переступил порог дома. В глазах больной деменцией женщины на мгновение промелькнула ясность, и она громко, отчетливо произнесла: «Сольвиг!».

Она узнала его.

Ему до сих пор было трудно в это поверить. Столько людей сломали его тридцать лет назад, растоптали его жизнь и напрочь забыли о его существовании. Но она... она его помнила!

Якоб добежал до машины и рванул дверцу. Помедлив секунду, он стянул шапку. Лоб был мокрым от пота, сердце бешено колотилось от избытка адреналина — казалось, он только что спасся от дикого зверя. Он постоял немного с закрытыми глазами в прохладе октябрьского вечера, вдыхая запах влажной лесной земли и пытаясь унять бешено скачущий пульс.

— Ты там, Якоб? Да ответь же наконец! — кричала мать в трубку.

Он сел в салон и захлопнул дверь. Телефон в руке казался обжигающе горячим, и в этот миг до него дошло осознание: это был их последний разговор.

Он поднес трубку к губам.

— Прощай, мама, — сказал он и сбросил вызов.

«Ты думаешь только о себе».

Кто-то уже говорил ему это когда-то, и он точно помнил, когда именно. Он помнил дату, день недели и точное время.

Глава 27

Якоб. Апрель 1989 года

Голоса мальчиков из хора он услышал еще за несколько сотен метров. Стоял теплый весенний день, окна были распахнуть настежь, и их чистый вокал лился навстречу, подобно пению сирен. Якоб бросился на этот звук. Сначала он бежал медленно, не веря своим ушам, но затем его охватила паника, и он помчался по коридору со всех ног. Добежав до двери, он распахнул ее и застыл на пороге как вкопанный: в классе ровными рядами стояли хористы с открытыми папками и распевали «Утреннюю песнь» из хорового произведения «Дочь альва» Нильса Гаде.

Хормейстер вскинул правую руку, и хор послушно смолк. Якоб испуганно уставился на свои синие часы «Свотч», которые на Рождество ему подарили Асгер и Лизе. Было 10:25.

— Это что еще за время для прихода? — Оле Хорстен сделал три шага вперед, нависая над Якобом. — Мы занимаемся уже целый час.

— Но... мне же сказали, что репетицию перенесли? — Якоб посмотрел на Берга и Конрада, которые стояли плечом к плечу в самом последнем ряду. На губах Берга играла ехидная усмешка, а во взгляде Конрада читалась смесь тревоги и любопытства.

— Что за чушь! — фыркнул Хорстен. — За всё то время, что я руковожу хором в школе Лаврентия, субботняя репетиция всегда начиналась в половину десятого. И никакие болезни или сони этого не изменят.

По рядам пробежал ропот. Якоб видел, как мальчишки начали перешептываться друг с другом.

— Но мне правда сказали, что сегодня сбор в половину одиннадцатого, — Якоб почувствовал, как к горлу подкатывают слезы. Он учился здесь уже девять месяцев, и его еще ни разу не ругали.

— Кто это тебе внушил? Время сборов определяю только я, — Хорстен высокомерно задрал подбородок.

Якоб перевел взгляд на Берга. Тот смотрел на него прищуренными, колючими глазами. Он прекрасно понимал, что означал этот взгляд. Берг позвонил ему сегодня рано утром и попросил позвать Якоба к телефону.

— Репетицию перенесли на час позже, встречаемся в половину одиннадцатого, — сказал он тогда.

— Кто это сказал?

На памяти Якоба жесткий график хормейстера сдвинулся лишь однажды — когда кортеж королевы опоздал на шесть минут на праздничный концерт в дворцовую церковь Фреденсборга.

— Это от самого Конрада информация. Ты мне не веришь? — удивился Берг. — Его отец велел нам обзвонить всех по цепочке.

Якоб тогда ушам своим не поверил от радости. Лизе и Асгер еще неторопливо пили утренний кофе в своей квартирке над аптекой. По радио передавали музыкальную передачу, в камине потрескивали дрова, а из кухни доносился тонкий аромат свежевыпеченных булочек. Провести здесь еще один лишний час было для него пределом мечтаний.

— Как здорово, что у тебя появились такие хорошие друзья, — сказала Лизе, когда он зашел в гостиную, и Якоб кивнул. Главным образом потому, что ему очень хотелось быть в глазах Лизе и Асгера именно таким ребенком: мальчиком, который легко заводит друзей.

— Отвечай же, Сольвиг. С какой стати время сборов должно было измениться? — Хормейстер подошел на два шага ближе, буравя Якоба взглядом. Уголок его рта нервно подергивался, и Якоб интуитивно понимал почему. После рождественского концерта он стал ведущим солистом хора, любимчиком учителя, которого тот обычно осыпал похвалами. Но сейчас возникла ситуация, требовавшая строгости: проявление мягкости другие мальчишки сочли бы за сигнал, что пунктуальностью и дисциплиной можно пренебречь.

— Факт остается фактом: ты опоздал. А я не потерплю подобной расхлябанности. Сегодня ты в репетиции не участвуешь. — Хорстен резко развернулся на каблуках.

— Но... — Якоб едва соображал, что происходит.

— Выйди вон, — хормейстер указал на дверь, даже не глядя на Якоба. — Иди и подумай над своим поведением.

Через секунду Якоб уже сидел в коридоре перед школьной канцелярией. Он не знал, что делать. Лизе и Асгер уехали и должны были вернуться только через три часа. Даже будь у него монетка в одну крону для автомата — а у него ее не было, — он всё равно не смог бы до них дозвониться.

Он снял куртку и уткнулся в нее лицом. Теперь его наверняка не возьмут на гастроли во Францию в следующем году. А что если школа лишит его стипендии? Неужели за ним приедут родители и отправят обратно на Борнхольм?

Цоканье тонких каблуков по кафельному полу заставило его поднять голову. Перед ним стояла женщина с темно-каштановыми волосами, уложенными в безупречный пучок. Это была Йетте Хорстен, супруга хормейстера и мать Конрада, которая несколько часов в неделю помогала в школе с бумажной работой. Она наклонилась и заглянула в его покрасневшие от слез глаза.

— О чем ты тут плачешь, Сольвиг? — спросила она так мягко, что слезы хлынули у него с новой силой. Она полезла в сумочку, достала приятно пахнущий духами платок и промокнула ему щеки. — Ну-ну. Расскажи мне, что случилось.

Она молча слушала, пока Якоб, всхлипывая, пересказывал утренний телефонный разговор и то, как на него накричал ее муж.

— И кто же тебе звонил? — тонкие, аккуратно подведенные брови Йетте Хорстен сошлись к переносице.

— Берг. И... и Конрад... Берг сказал, что Конрад просил его передать.

— От моего сына? — Йетте Хорстен несколько секунд заманчиво смотрела на закрытую дверь репетиционного зала, а затем снова провела платком по его щеке.

— Понимаешь, в чем дело... — ласково заговорила она, и Якоб на мгновение замер, наслаждаясь этим почти материнским теплом. — Проблема в том, что ты думаешь только о себе.

Якоб удивленно поднял глаза. Йетте Хорстен смотрела на него со странным выражением лица, которое совершенно не вязалось с ее вкрадчивым, ласковым голосом.

— Конрад рассказывал мне, как ты на занятиях... скажем так, выставляешь себя напоказ за счет других.

— Выставляю напоказ? — Якоб не знал этого слова.

Йетте Хорстен натянуто улыбнулась:

— Да. Другим ребятам и слова вставить не дают, когда ты так выпячиваешь свои способности.

— Но... — возражение застряло у него в горле. Разговор окончательно потерял для него всякий смысл.

— Конрад занимается ровно столько же, сколько и ты. Может, даже больше, ведь подхалимством он ничего не добьется — отец такие штуки видит сразу. — Йетте посмотрела на него. — У Конрада скоро начнется мутация голоса. У Берга тоже. Будь ты хорошим товарищем, ты бы уступил им дорогу, чтобы они успели напоследок насладиться выступлениями, разве нет? У тебя-то времени впереди полно. Сколько тебе лет? Восемь?

— Девять.

— Боже мой. А ты уже пел сольную партию «Хвалите Господа». Конрад правую руку отдал бы за такую возможность.

— Но они меня обманули! — Якоб отодвинулся от женщины на несколько сантиметров. То, что она сидела так близко, вдруг показалось ему чистой воды манипуляцией. В его сознании зашевелилось смутное и липкое понимание, отозвавшееся тошнотой в горле: эти мальчишки не были его друзьями. И его талант не был даром для хора — он был угрозой для них.

— Обманули тебя?! — Йетте Хорстен тихонько рассмеялась. — Какое серьезное обвинение. Думаю, это просто недоразумение, Сольвиг. Мой мальчик уж точно никого не обманывает.

Дверь в репетиционный зал распахнулась.

— Ну вот! Перерыв. Давай у них и спросим, согласны ли они с твоей версией, — сказала она, когда из класса повалили мальчишки. — Конрад? — Она помахала рукой сыну, который вышел одним из первых.

Темноволосай мальчик вздрогнул, увидев свою мать рядом с Якобом у канцелярии.

— Позови и Берга тоже, — добавила она.

Мальчики подошли ближе. Конрад двигался неуверенно, стараясь не смотреть на мать, в то время как Берг гордо вскинул голову и сердито уставился на Якоба.

— Якоб утверждает, что вы намеренно соврали ему, чтобы он опоздал на занятие сегодня. Что скажете? Конрад?

Мальчик пожал плечами:

— Я ничего такого не говорил.

— Берг? — Йетте перевела взгляд на старшего мальчика.

Лицо Берга расплылось в обаятельной улыбке:

— Сольвиг, Сольвиг, Сольвиг... Ты что, никогда в календарь не заглядывал?

Он сделал шаг назад, сорвал листок с настенного календаря и сунул его Якобу прямо под нос, так близко, что тот едва смог разглядеть огромную единицу. «Суббота, 1 апреля 1989 года», — значилось там.

— Это же была первоапрельская шутка, черт возьми! — рассмеялся Берг и быстро повернулся к Йетте Хорстен: — Простите за грубое слово, госпожа Хорстен. — Он комично поклонился, как актер немого кино, и похлопал Конрада по плечу. — Пойдем, скоро звонок. Нам-то опаздывать нельзя.

Йетте Хорстен проводила ребят ласковым смехом. Затем легонько похлопала Якоба по колену, не глядя на него.

— Ох уж эти мальчишки... — Ее улыбка угасла. — Не будь таким зацикленным на себе, Сольвиг. Ты же слышал: это просто шутка.

С этими словами она поднялась и ушла.