Меткий стрелок. Том V

Глава 1

Ноябрь 1898-го года выдался в Питере слякотным. То снег, то мокрый снег с дождем. И вездесущий холодный ветер с Балтики. За окном несло поземку, я разглядывал пейзаж царскосельского парка. Ну какой пейзаж… Все по Пушкину. Унылая пора, очей очарованье…

— Ваше величество! — я наконец, повернулся к нервно курящему Николаю, тяжело вздохнул. Придется объяснять банальные вещи — Не будет никакой войны, ручаюсь вам. Ни Германия, ни уж тем более Швеция к ней не готовы. А вот у нас есть возможность решить финский вопрос быстро и красиво.

Я чувствовал, как воздух в рабочем кабинете царя, сгустился, превращаясь в нечто осязаемое. Стены, украшенные августейшими портретами Романовых, казалось, наблюдали за нашей беседой с немым укором.

— Представьте, что у вас на теле есть нарыв. — продолжил я, стараясь придать своему голосу максимально спокойный и рассудительный тон. — Он гноится. Его можно сразу вскрыть. А можно ждать, пока он отравит все тело.

Бобриков, до этого неподвижный, как статуя, медленно поднял голову.

— Это вы про Великое княжество Финляндское? — спросил он, его голос был глухим, в нем прозвучала неподдельная тревога. Лицо генерал-губернатора выглядело совершенно растерянным, к моим радикальным предложениям он был явно не готов.

— Именно про него. Сейчас есть уникальная возможность быстро и безболезненно вскрыть нарыв с нелояльной… давайте уже говорить откровенно, губернией. Заранее перекинуть флотом несколько дивизий в Гельсингфорс, дождаться волнений, быстро подавить их.

— И мы получим вторую Польшу — тяжело вздохнул Николай

— Уверен, что не получим. Просто нужно предусмотреть и пряник для финнов. — добавил я, смягчая тон. — Я тут изучил вопрос. Надо срочно начать строить железную дорогу до Гельсингфорса, обещать финнам российское зерно по внутренним ценам. Плюс квоты для финнов в армии и в университетах. Что-то по рыболовству. Кнут и пряник, понимаете? А не полукнут с отменой финской марки и таможни.

Бобриков, напротив, теперь смотрел на меня с каким-то странным, почти болезненным интересом. Ему не хватало смелости, не хватало решимости идти до конца. А мне хватило.

— Если необходимо, я попрошу Менелика помочь нам… с советами высшего порядка. Чтобы была полная определенность в этом сложном вопросе.

Генерал-губернатор ничего не понял, обеспокоенно завертел головой. Николай же резко затушил папиросу в пепельнице, произнес:

— Вельяминов мне доложил, что после вчерашнего сеанса, Менелик чувствует себя плохо, ему противопоказано напряжение.

— Ваше Величество, я не понимаю — Бобриков даже привстал с кресла — О чем идет речь? Или о ком…

— Неважно.

Николай, словно пробудившись от оцепенения, резко встал. Он подошел к красному углу кабинета, где в позолоченных окладах, украшенных драгоценными камнями, сияли лики святых. Начал креститься. На его лице отразилось глубокое благочестие, смешанное с отчаянием. Он явно молился о вразумлении, о том, чтобы Господь указал ему верный путь в этой сложной, запутанной ситуации. Я наблюдал за ним, и внутри меня росло понимание: этот человек, правитель огромной империи, был слаб, суеверен и легко поддавался влиянию, особенно когда речь шла о мистике и пророчествах.

Николай, закончив молиться, повернулся к нам:

— Я не могу принять такое решение один. — произнес он, и в его словах прозвучала неподдельная беспомощность. — Надо советоваться с Великими князьями. Хотя бы с Владимиром Александровичем.

Я улыбнулся. Это был удачный поворот — в финском вопросе была нужна «партия войны», мощная, влиятельная сила, способная поддержать мое решение и продавить его через все придворные интриги и бюрократические преграды. Владимир будет только за — учения на местности для гвардии, ее и перебросим к финнам. Он, как командующий, наверняка жаждал реальных боевых действий, возможности продемонстрировать выучку своих гвардейцев, получить новые ордена. Генерал-адмирал тоже будет за — задействован флот. Эти двое — идеальные союзники, жаждущие славы, денег и влияния. Они будут моей опорой, моим ключом к успеху.

— Так давайте собирать совещание, — согласился я, стараясь придать своему голосу максимально деловой и убедительный тон. — А Германии сейчас не до нас, думаю, сильной реакции не будет. Погрозят пальцем, мы проигнорируем. Англия, после «рейда Джеймсона» готовится к аннексии золотодобывающих районов Южной Африки. Думаю, у них на повестке дня — война с бурами.

От этого заявления Николай впал в новый ступор. Но быстро очнулся.

— Вы уверены⁈

— Да. Так что сейчас, именно сейчас, самый удобный момент. Другого такого не будет.

Мои слова прозвучали в полной тишине, я чувствовал, как они медленно проникают в сознание Николая и Бобрикова, развеивая их опасения, убеждая в правильности выбранного пути.

— Что ж, Николай Иванович, — произнес царь, обращаясь к Бобрикову, — полагаю, ваш доклад нуждается в важных правках. Жду вас завтра на общем совещании, время вам сообщат.

Бледный Бобриков, вытирая пот со лба, поднялся с кресла, поклонился. Аудиенция закончилась.

— Мне надо помолиться — Николай тоже двинулся к двери — На сегодня все.

Я закрыл за собой массивную дверь кабинета Николая, и гулкий звук её хлопка отозвался эхом не только в коридорах Александровского дворца, но и в моей голове. Прошёл мимо двух гвардейцев, стоявших навытяжку. Ноги, словно чужие, несли меня по длинным, украшенным лепниной коридорам. Каждый шаг давался с трудом, каждый выдох казался непосильным. Картины на стенах, изображавшие торжественные сцены из истории Романовых, казались насмешкой, подчёркивая всю абсурдность положения человека, который, обладая знанием будущего, был вынужден играть по правилам далёкого прошлого.

Я добрался до своего кабинета, толкнул дверь, после чего рухнул в кресло без сил. Глаза сами собой закрылись, но перед внутренним взором с отчётливой, болезненной ясностью пронеслись лица Николая и Бобрикова — бледные, растерянные.

Вот оно — истинное бремя власти. Не громкие слова, не пышные приёмы, не сверкающие мундиры и ордена, не интриги, что плелись в салонах великих княгинь, а тяжелая ответственность за судьбы миллионов. Одним своим решением, одной фразой, брошенной в тонкой игре с императором, я можно сказать спровоцировал будущее восстание. Тысячи финнов будут приговорены к смерти, к изгнанию, к нищете. Их кровь ляжет на мои руки, на мою совесть, на моё, как я сам себя убеждал, благое намерение спасти Россию от куда более страшных перспектив. Но благое ли? Или это лишь самооправдание человека, который играет в Бога, пытаясь изменить ход истории, не задумываясь о цене, которую придётся заплатить? Цена оказалась высокой. Жизни, так легко отданные на алтарь «великих» перемен. Эти слова, эти мысли, терзали меня и я не знал как переключиться. Сходить погулять в парк? Поехать в Питер? Как легко, находясь в безопасности будущего, судить о прошлом, о «правильных» и «неправильных» решениях. И как тяжело, оказавшись внутри этого прошлого, нести всю тяжесть последствий, которые, казалось, должны были быть отдалёнными и абстрактными.

Я вдруг с отчётливой ясностью понял Николая. Понял его «расслабленное» управление, его избегание личных приёмов, его стремление оградиться от реальных проблем страны. Он не был злым или глупым человеком, просто слабым, не готовым к такой ноше. После каждого такого разговора, после каждого решения, которое могло обернуться тысячами смертей, хочется просто идти и тупо стрелять ворон во дворе. Понял и его знаменитые дневники, наполненные легковесной, бессмысленной чушью. Итон Уайт, шериф Юкона, король Клондайка, банкир Уолл-стрит — все эти маски слетели, оставив лишь Андрея Исакова, человека, который, казалось, был обречён повторять свои ошибки, лишь в куда более масштабных декорациях.

Но, как и всегда, была и светлая сторона. Реальность, в которую я погружался, была многогранна, и не всё в ней было окрашено в мрачные тона. Жизнь продолжалась, и её пульс ощущался даже здесь, в этой золочёной клетке. Я повернулся к телеграфному аппарату, стоявшему в углу, на небольшом резном столике. Его ленты, словно змеи, выползли из чрева машины, исписанные мелким шрифтом. Я быстро, жадно просмотрел их. И каждая из них, казалось, несла с собой глоток свежего воздуха, луч надежды, подтверждая, что я не одинок, что мои нити тянутся далеко за пределы этого промозглого Петербурга.

Первая телеграмма — от Кузьмы из Нью-Йорка. Мой сын Джон пошёл на поправку. Врач был ещё раз, и его прогноз теперь был оптимистичным. Заболевших в поместье больше не было, ребенок выздоравливает, уже не температурит даже. И семья Калеба тоже чувствовала себя хорошо. Это было главное. Тяжесть на сердце немного отступила, словно огромный камень, давивший на грудь, вдруг уменьшился в размере.

Вторая телеграмма — от мистера Дэвиса. Кодированное сообщение. Его расшифровка заняло прилично времени, я несколько раз ошибался, переделывал. Подготовка к «английским событиям» шла полным ходом, встреча с Рузвельтом прошла удачно, ему открыт полный кредит. Дэвис верил, что политик победит на выборах губернатора, предлагал несколько заманчивых и перспективных начинаний в связи с этим — можно получить земли штата под застройку, еще ряд проектов. Улыбка сама собой тронула мои губы. Дэвис — это был настоящий дар судьбы, надёжный, самостоятельный, ответственный управляющий. И я платил ему высокую зарплату, надеясь, что она станет лучшей гарантией его честности, лучшей мотивацией к дальнейшим успехам.

Третья и четвертые телеграммы — от Волкова и от Артура. Они оба, тоже кодом, сообщали, что приедут в Царское Село завтра утром. Это означало, что пора готовиться к важной встрече. Нужно было обсудить первые шаги в Петербурге, скоординировать действия, распределить роли. Артур, несмотря на свой юношеский пыл, оказался на редкость способным и энергичным — я надеялся, что на должности секретаря Николая он полностью закроет мне вопросы текущего контроля за царем. Я буду в курсе графика встреч, состоявшихся аудиенций, корреспонденции. Для Волкова у меня тоже была важная задачка, но я не знал, согласится он или нет. Требовалось пообщаться.

Пятая телеграмма — от французского изобретателя Клемана Одера. Конструкторские работы по Авион 4 шли по плану. Центроплан уже готов, ждут доставку двигателей. Фундамент цехов заложен, идет внутренняя отделка. Клеман благодарил за своевременное финансирование и выполнение всех обязательств. Обещал отчитываться ежемесячно. Это было отлично. Моя «птица», этот будущий самолёт, медленно, но, верно, начинал обретать форму. А с ним — и будущее мировой авиации, которое я так надеялся принести в Россию.

Финальная телеграмма была от Генри Форда. Строительство завода «Русмобиль» в Детройте тоже шло по графику. Средства в совместное предприятие со стороны банка «Новый Орегон» поступили, но была одна проблема: другие партнёры, те самые, что так легко согласились на долю в будущем процветании, не внесли свои патенты в совместное предприятие. Селден почему-то тянул, а это значило, что на него надо было нажать.

Я нахмурился. Вот оно — вечная история с партнёрами, которые хотят получать прибыль, не вкладывая. Это было не просто неприятно, это было опасно, поскольку могло замедлить весь процесс, вызвать нежелательные задержки, а время, как я чувствовал, было на исходе — гонка за массовый автомобиль уже началась. Бенц, Пежо, Татра… Сколько их еще будет. Я тут же взял карандаш, набросал себе памятку: «Через Дэвиса — нажать на партнёров „Русмобиля“. Заставить их выполнять все обязательства. Если потребуется — подавать в суд, не жалея ни сил, ни средств». И тут же, не откладывая, нацарапал короткие телеграммы с напоминаниями каждому из них. Пусть знают, что с Итоном Уайтом шутки плохи, что я не буду терпеть подобного отношения к своим проектам, к своим идеям, к своему времени.

Отложив карандаш, я глубоко вздохнул. Телеграммы принесли не только новости, но и новое ощущение цели. Я был нужен. Мои планы, мои идеи, мои деньги — всё это было частью чего-то большего, чем просто личное благосостояние. Это была игра, в которой на кону стояло будущее огромной страны, её экономика, её место в мире, её способность выжить в грядущих потрясениях. И я, несмотря на всю тяжесть лежащей на мне ответственности, несмотря на моральные дилеммы, был готов двигаться дальше.