Мир госпожи Малиновской

Annotation

Нередко любовь и жалость ходят рядом. Вот так одна красивая, элегантная женщина пожалела простого клерка и сама не заметила, как влюбилась в него. Мужчина был беден, но женщина использовала все свои возможности и влияние, чтобы устроить возлюбленного на престижную работу, открыть для него новую жизнь. И вот он стал заместителем директора той фирмы, в которой когда-то был всего лишь клерком. Мужчина делает карьеру, уничтожая реальных и потенциальных конкурентов гнусными и жестокими способами. Его чувства к женщине начинают остывать… Неужели он забыл, что обязан ей всем? Забыл, как она любила его?…

Тадеуш Доленга-Мостович

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

notes

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

Тадеуш Доленга-Мостович

Мир госпожи Малиновской

Роман

© DepositPhotos.com / rbvrbv, ysbrand, обложка, 2018

© Photochrom Print Collection [Public domain], via Wikimedia Commons, обложка, 2018

© Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», перевод и художественное оформление, 2019

Глава 1

Для него это было как гром среди ясного неба. Сперва он даже хотел заявить госпоже Собчик, что это ложь, еще одна отвратительная офисная сплетня и ей не стоит повторять подобные новости. Потому что она назвала это именно так:

– А вы слышали, господин референт, в Закопане о нашей новости? Госпожа Богна выходит за господина Малиновского.

Он почувствовал, как приливает к лицу кровь, и склонился над выдвинутым ящиком стола. Взглянув на свои руки, бесцельно перелистывающие бланки, он попытался успокоиться.

– Не слышал, – ответил Борович.

– Осенью должна быть свадьба. Это вроде бы секрет, но все знают. Я полагала, что господин директор вам об этом писал. Кто бы мог подумать! Хотя господину Малиновскому нечего поставить в вину…

Борович, чувствуя, что перехватило горло, сглотнул, решительно задвинул ящик и спросил:

– Это все сметы?

– Да, кроме тех, что во время вашего отпуска заполнял сам господин Ягода.

– Спасибо.

Когда она вышла, он вскочил и подошел к открытому окну. Такого он не ожидал. Возвращаясь из отпуска, он, конечно, предполагал, что за время его отсутствия могло кое-что измениться. Даже некоторым образом опасался этого. Именно это не давало ему спать ночами и сегодня заставило с утра пораньше отправиться в контору. Но по дороге он совершенно успокоился. Громадное здание строительного фонда, видимое издалека в этот ясный солнечный день, его мощный контур, вырастающий из зелени деревьев, и неизменность Варшавы даже позволили ему улыбнуться собственным опасениям.

На самом деле, если он чего и мог желать, так это именно изменений, любых, хотя бы письма об увольнении, которое наконец-то прервало бы бессмысленное существование клочка мха, вросшего в дальний угол бетонной глыбы. Но новость обрушилась на него именно как гром среди ясного неба. Он с самого начала прекрасно знал, что Собчик говорила правду. Вспомнил оба письма Ягоды. Были там некие намеки, которым он не придал значения.

«Которым я не пожелал придать значение», – поправил он себя с каким-то сердитым удовлетворением.

Ягода смотрел на жизнь слишком просто, слишком практично, чтобы писать о вещах незначительных, о бессмысленных мелочах. Как-то написал: «Малиновский нанял каяк и целыми днями пропадает на Висле с госпожой Богной Ежерской, учит ее грести…» А в другой раз передал ему поклоны от «г-жи Ежерской и Малиновского».

«Неужели он допускал, что мне может быть до этого дело?… Глупости!»

Он взглянул на великолепный стол начальника, возвышающийся посереди конторы, словно огромный алтарь. Ягода и правда относился к этому предмету с пиететом, священнодействовал за ним. Сходство с алтарем подчеркивала строгая симметрия расставленных на нем предметов: две лампы, две чернильницы, два пресс-папье, два стакана с карандашами, два телефонных аппарата (внутренний и городской), с одной стороны – ножницы, с другой – линейка, две пепельницы, а посередине, в центре всего этого, естественно, пачка белой бумаги. Этот стол представлял собой центр существования и ось интересов Ягоды, и Боровичу и в голову не пришло бы, что этот человек мог в здании строительного фонда уделить хотя бы долю своего внимания чему-то, что не имело отношения к его служебным обязанностям. И все же Ягода многое замечал и даже, похоже, подозревал, что сближение госпожи Богны и Малиновского имеет какое-то значение для Боровича, что это станет для него громом среди ясного неба.

– Ну, не надо преувеличивать, – буркнул Борович.

Сравнение с громом пришло в первый момент. Поскольку все это действительно было для него полнейшей неожиданностью. И неприятной, очень неприятной. Он уже не имел никаких прав выставлять счет судьбе – и в отношении госпожи Богны, и в отношении самого себя. На самом деле не было повода хоть как-то реагировать на происходящее. Он любил госпожу Богну, ценил ее, знал, знал почти со времен ее учебы в пансионе, бывал у нее – но это все. Никогда он не питал никаких надежд, которые выходили бы за рамки простой дружбы. Да и не хотел надеяться на что-то большее. Он вообще об этом не думал. И вдруг – Малиновский! Что за глупость! Ее станут называть «госпожа Малиновская», «жена Эвариста», и она будет спать с ним в одной постели.

Борович пожал плечами и с туповатой оторопью подумал, что вот сейчас явится Малиновский, придется с ним целоваться, здороваясь, а потом лицезреть его в конторе семь часов каждый рабочий день. Столы их были составлены, они пользовались общей картотекой. Подумать только, вначале, получив работу в фонде, он радовался этому близкому соседству! Ну, может, и не радовался, но ему было приятно, что рядом – университетский приятель, которого он знал столько лет. На самом деле в университете их ничто не объединяло – но ведь ничто и не разделяло! Боровичу даже казалось, что он испытывает нечто вроде симпатии к Малиновскому, которого вообще-то не любили и считали полным нулем.

Сильными сторонами Малиновского были, несомненно, его скромность и приверженность морали. Уже будучи студентом, он состоял в организации харцеров^[1], не принимал участия в дружеских попойках и одевался недорого, но всегда чистенько, жил на скромное содержание, присылаемое матерью, которая владела небольшой аптекой в городке на Сандомирщине. После смерти матери он бросил учебу и исчез с горизонта. Борович повстречался с ним только здесь, в строительном фонде. Как и в университете, Малиновский не пользовался успехом у женщин. Был симпатичным, да, это следовало признать, и даже весьма симпатичным, но вести себя с женщинами он не умел, избегал их, и Борович никогда не слышал ни об одном его романе. В студенческие годы это даже было темой для резковатых шуточек, но нынче, естественно, они ни о чем таком не говорили.

Борович не мог понять, отчего бракосочетание госпожи Богны и Малиновского показалось ему чем-то непристойным. Было нечто неуместное в том, что она выбрала именно его. Окажись на его месте любой другой, тот же Ягода – и Борович не испытывал бы столь сильного внутреннего протеста.

– Нет, дело не в ней, а в ее выборе, – попытался он объяснить себе причину своего возмущения, и это заметно его успокоило.

Кроме того, до осени многое могло измениться. Месяц – это долгий срок. А может, все еще не решено окончательно?… В конторе любые слухи почему-то превращались в аксиомы. Но, в любом случае, хорошо, что он узнал обо всем не от самого Малиновского.

В коридоре раздались быстрые тяжелые шаги, дверь резко отворилась, и на пороге встал Ягода. Его узкие губы раздвинулись в ухмылке, красное лицо с бугристой кожей лоснилось.

– Как вы? – Он протянул Боровичу маленькую сильную руку. – Правильно сделали, что приехали. Работы по горло. Как там в Закопане, нормально?

– Спасибо. Погода была чудесная, – сказал, пожимая ему руку, Борович.

– По горам не ходили, а?… – Ягода коротко засмеялся. – Уж я вас знаю!

– Вы не ошибаетесь.

Они, собственно, были друг с другом на «вы», но порой в порыве чувств Ягода обращался к нему дружески-приказным тоном, немного панибратски. И в иные моменты эта манера разговора доставляла Боровичу смутное удовлетворение.

– Я видел вашего брата, – начал Ягода, раскрывая пухлую кожаную папку. – Неплохой парень. Только весь на нервах. Пытается получить отсрочку от армии.

– Вы были в Кракове?

– Был. Вам следует выбить это из его головы. Учеба учебой, но такой школы, как в армии, нет нигде. Малиновского еще не было?

– Нет.

– В последнее время он любит опаздывать, – без нажима произнес Ягода, вздохнул, словно собираясь что-то добавить, но только кашлянул и взял телефонную трубку.

Борович принялся разглядывать завалы бумаг. Были здесь планы и сметы частных домов, чьи владельцы просили долговременные ссуды для завершения строительства. Это имело к Боровичу отношение лишь постольку, поскольку он мог рассматривать каждый проект с точки зрения эстетики, полезности строительства и его длительности. Стороны правовую и финансовую прорабатывал Малиновский, а окончательное решение принимал Ягода, после чего акты шли к директору на утверждение.

Два года назад, когда Борович получил эту должность, его еще интересовали все эти планы, стили, целесообразность строительства. Он вел переписку с просителями, требовал изменений, переделок, улучшений, а те проекты, которые ему нравились, пытался продвигать. Теперь же он исполнял свои обязанности механически. Проверял, рассчитывал, фиксировал, после чего к верхнему правому углу акта цеплял скрепкой листок с примерно таким текстом: «Противоречит параграфу 23 устава от такого-то числа, не соответствует пунктам 3, 7 и 14 предписаний от такого-то числа, не соответствует правилам строительного фонда, статье 9, части „с“».

Нередко Ягода, который фанатично продвигал строительство, возвращал ему замечания со словами:

– Господин Борович, так нельзя. Вызовите клиента и объясните ему, в чем он неправ. Тут очевидно незнание предписаний. Мы не можем погрязать в бюрократии.

– Но дом уже возведен под крышу, что-то менять там поздно, – возражал Борович.

– Значит, нам придется пойти на какие-то уступки.

– Против устава?

– Устав – для людей, не люди для устава, – заявлял Ягода.

Порой еще и добавлял:

– Из-за этой австрийской формальности все рухнет.

Сам же был если не формалистом, то по меньшей мере ригористом. Все уставы и предписания он знал наизусть, к тому же его родиной были территории, при Разделах^[2] отошедшие к Австрии. Возможно, поэтому он не выносил ничего, что напоминало ему Австрию. Было это всем известной слабостью Ягоды. Если он пускался в какую-то дискуссию, а кто-то начинал говорить об австрийскости его взглядов, он сразу же пасовал.

Борович положил на стол Малиновского уже вторую проработанную папку, когда тот наконец явился. Был в светлом – слишком светлом для конторы – костюме, его дополнял ярко-синий галстук. Он поздоровался с Боровичем, как всегда, с ни к чему не обязывающей сердечностью.

– Ты приехал! Прекрасно выглядишь! Мы по тебе соскучились. Дважды приходил к тебе барон Денхофф. Очаровательный человек. Господин из господинов… Да. Чудесная нынче погода. Ну, и как ты?… – Не дожидаясь ответа, обратился к Ягоде: – Здорово, Кази! Не злись из-за того, что я припозднился. Видишь ли, трамваи очень часто того…

Ягода молча пожал ему руку и вернулся к работе. Заговорил лишь какое-то время спустя:

– Вам не кажется, господин Борович, что некоторые тут и до самой смерти не отвыкнут от школярских отговорок?

– Кази, ты это меня имеешь в виду? – вскинулся Малиновский.

– Тебя.

– Ну, знаешь ли!..

– Знаю.

Борович бросил взгляд на вскинутые в возмущении руки Малиновского. На пальце правой руки блестел сапфир в старой ренессансной оправе – перстень госпожи Богны. Это было действительно больно и невероятно обидно. «Обидно за госпожу Богну», – уточнил он. И неожиданно накатило горькое: «Почему?!» Если такой человек был выбран ею, то, как видно, он это заслужил, как и она его. Наверное, она нашла в Малиновском черты, которые посчитала достойными, – но тогда не ошибался ли он в своей оценке этой женщины?…

– Стефан, призываю тебя в свидетели! – обратился Малиновский к Боровичу. – Видишь, как давит иерархия!

– Если не хочешь проблем, – тут же отозвался Ягода, – не напоминай мне, что я твой начальник! Лучше не напоминай!

– А что, ты меня в угол поставишь?

– Нет, но хотелось бы, чтобы ты был более пунктуальным. И я больше не желаю выслушивать твои отговорки. Хорошо?

– Но, любезнейший Казик, – мягко начал Малиновский, – зачем гневаться? Я шутил. Ты и сам знаешь, что я шутил. Но если тебя это задело, приношу глубочайшие извинения.

Он взглянул на Боровича и подмигнул ему.

– Ни к чему извиняться, – недовольно скривился Ягода, – только дети извиняются. А если ты мужчина, то либо что-то делаешь и несешь за это ответственность, либо не делаешь совсем. По крайней мере, я так думаю.

Он встал, с грохотом отодвигая кресло, поправил одно из пресс-папье, что передвинулось к центру стола, прихватил кипу бумаг и вышел.

– Так он думает! – Малиновский заговорщически ухмыльнулся.

Борович не отводил глаз от плана и ничего не ответил, так что Малиновский кашлянул и добавил после паузы:

– Вот что значит сельское происхождение. Бескультурщина. Даже шуток не понимает… Все еще сидит в нем офицер. Офицеры любят приказывать. Но я не рекрут, который должен стоять по стойке «смирно» перед господином майором.

– А ты ему так и скажи, – бросил Борович.

– Что?

– Что слышал.

– Мне что, в глаза ему такое говорить?… Зачем же портить отношения? У меня нет желания дрессировать бескультурщину. Отец его работал литейщиком на заводе Шульца на Подгуже. Чего тут требовать?! Пфе!.. – Он пожал плечами и закурил. – Для сына литейщика сидеть в такой конторе и быть начальником – пик карьеры, – продолжил Малиновский. – Как он там говорит: «Напряженная работа на своем участке»… Ха-ха-ха… Не думаешь, что это звучит двусмысленно? Кстати сказать, знаешь уже анекдот о еврее, который хотел продлить срок кредита?…

– Не люблю анекдотов, – буркнул Борович.

– Какой-то ты смурной, а?… Возвращение из лона природы в городской шум. Да, понимаю.

Борович нахмурился.

– Прости, – он старался говорить спокойно, – у меня тут сложные расчеты.

Малиновский кивнул и замолчал. Тоже принялся за работу, но потом начал тихонько насвистывать. Время от времени поглядывая на него, Борович видел полные красные губы, высокий, хорошей лепки лоб и уже редеющие, но еще шелковистые и волнистые волосы. Чуть ли не впервые он смотрел на него внимательно. В красоте Малиновского, в красоте, несомненно, благородной, таилось все же что-то нагловатое, что-то тривиальное. Улавливалась в этих почти классических чертах некая ложь. Гладко выбритая кожа, ясный лоб и даже маленькие, тщательно подстриженные усики были как будто этаким поверхностным слоем. Сейчас Боровский не видел его глаз, но старался вспомнить их выражение. Они тоже были красивые: темно-ореховые, с необычным блеском, а ресницы черные как смола. Вот только выражение этих глаз оставалось неуловимым.

Внезапно он вспомнил разговор с госпожой Богной, еще зимой. Она тогда сказала:

– У него глаза необычайно хороши.

– Но без выражения, – заметил он равнодушно.

Тогда она засмеялась и обронила, словно нехотя:

– Это зависит от того, на кого он смотрит.

– Ну, на вас-то, естественно, он смотрит сладострастно и с восторгом.

Она ничего не сказала, но если бы Борович обратил тогда внимание на ее молчание… Когда же это было? В январе, да, кажется, в январе. Перед возвращением гендиректора. Он тогда относил в его кабинет заключение на подпись. Госпожа Богна в то время уже была увлечена Малиновским.

Как же это банально: секретарь гендиректора и референт Малиновский… Да… Хотят сообщить, что их бракосочетание состоится тогда-то и тогда-то… Брр… Что же выражает взгляд этого дурня, когда он смотрит на нее? Естественно, это глуповатое выражение, самое обычное. Желание ею обладать – и только. А для женщины, да, для женщины это будет мудрейшее выражение. Для всех них. Среди женщин нет личностей. Разница – лишь в характерных чертах психики, фундамент же остается неизменным: служить виду, плодиться, подбирать для этого самые подходящие экземпляры самцов. Госпожа Богна умна, сообразительна, чувственна. В этом ей нельзя отказать. Но все это становится несущественным, когда пробуждается простой инстинкт, примитивнейшая всесильная сила плазмы, содержащейся в…

– Как полагаешь, Стефчик, он обиделся?

Борович непонимающе посмотрел на Малиновского:

– Кто?

– Да Ягода! Он какой-то отрешенный. Не хотелось бы, чтобы он против меня настроился. Может серьезно навредить.

– Ну хватит уже! – возмутился Борович. – Как можно подозревать Ягоду в чем-то подобном? Я убежден, что ты и сам в это не веришь. В противном случае это было бы с твоей стороны отвратительно.

– Ну да, ну да, – быстро согласился Малиновский. – Я просто так сказал, да сейчас могу и не слишком-то беспокоиться о Ягоде. Старик очень мной доволен и, уверяю тебя, будет доволен и впредь. – Он рассмеялся и, отложив перо, спросил: – Ты ведь уже слышал?…

– Что? – равнодушно произнес Борович.

– Хм… Я никому об этом не говорил, но тебе могу – как другу. Я женюсь на Богне.

Борович хотел вскочить и бросить ему в лицо, что отказывается называться его другом и что госпожа Богна не могла сделать ничего глупее этого.

– Поздравляю, – процедил он.

– Гляди! – Малиновский вытянул руку. – Вот оно, счастье.

Перед глазами Боровича блеснул крупный сапфир.

– Неплохой камешек, верно? – спросил Малиновский. – Триста лет в одной семье! Стоит он пару монет, а? И на пальце красиво смотрится. Ну, не на всяком. Представь такой перстенек на пальце Ягоды. Словно цветок на кожухе. Эти его короткие пальцы и бледные ногти… Но на твоем смотрелся бы первоклассно. На, примерь.

– Нет, нет! – Борович отодвинул перстень, пытаясь скрыть отвращение.

– Почему? Такие перстни только для породистых рук. А у тебя они очень породистые. Надень.

– Да хватит!

– Ах, что за предрассудки! – Он взял перстень. – Но руки у тебя породистые. У меня красивей, но у тебя куда породистей…

Он глядел на свои руки, барабаня пальцами по бумагам. Наконец спросил:

– Как полагаешь, я ведь не сделал глупость, согласившись жениться на Богне?

– Не понимаю… – начал Борович сквозь зубы, но оборвал себя.

– Ну, видишь ли, у нее и приданого нет. Так, мелочи. А я ведь не могу позволить, чтобы моя жена работала. Это, конечно, сказки, что генеральный ее любит. Но мне вовсе не хочется, чтобы моя жена была служащей, потому что…

– Дружище, – прервал его Борович, – прости, но это настолько личное, что я… Впрочем, я в этом опыта не имею… И… давай сменим тему.

Малиновский хотел что-то сказать, но тут зазвонил телефон. Боровича вызывал гендиректор. Он встал и быстро вышел. В коридоре остановился, вытер со лба пот и вздохнул.

Кабинет генерального находился на третьем этаже. Следовало пройти по длинному коридору, спуститься по широким мраморным ступеням, миновать два больших зала, откуда доносился шум машин, красивую приемную, где сидело несколько человек, и войти в секретариат. Служащие входили в кабинет директора отсюда, а не через приемную. Борович заметил, что госпожи Богны нет за столом, поздоровался с блеклой блондинкой, барабанящей по клавишам пишущей машинки, и постучал в большую дверь, хотя над ней горела красная лампочка – знак того, что директор занят.

Кабинет Шуберта, огромное помещение с двумя окнами от пола до потолка, всегда удивлял Боровича. Его вызывали сюда нечасто, поэтому он никак не мог привыкнуть к такому нагромождению контрастов. Между окнами, скрытыми за дешевыми шторами, на стене раскинулся флаг с белым орлом, ниже висели два портрета глав государства, разделенные скрещенными ружьями. За тяжелым гданьским столом черного дуба стояли желтое винтовое американское кресло и тростниковая корзинка для мусора. На противоположной стене висел превосходный гобелен, изображающий Афродиту, выходящую из раковины, и именно наготу богини, в самой нескромной ее части, заслоняли скрещенные корабела^[3] и простая сабля в железных ножнах. Над гобеленом в овальной позолоченной раме присягал народу на краковском рынке Костюшко^[4], под го…