Моды и цинизм

Вступление

Немецкий ученый, Фр. Теод. Дишер разразился в одном из небольших немецких журналов грозной филиппикой против безумия и неприличия нынешней моды. Совершенно не стесняясь в выражениях, он вызвал против себя громкие обвинения в цинизме, и теперь выступает на свою защиту с целым трактатом «о цинизме», приложенном им к прежней статье о модах, в котором он весьма пространно старается доказать, что циничен не тот, кто говорит о неприличных поступках, а тот, кто поступает неприлично, т. е. иными словами, не он, разбирающий моды, а те, кто носит эти моды. Не вполне соглашаясь с доводами почтенного ученого, мы сочли нужным выпустить или сгладить наиболее сильные его выражения. Очистив статью также и от многочисленных длиннот, бесполезно утомляющих внимание, мы в таком виде предлагаем ее читателям.

Учить дураков — признак глупости. Надо быть глупцом, чтобы писать о модах, надеясь хоть сколько-нибудь содействовать исцелению всеобщего безумия. Но зачем-же и писать тогда? спросите вы. С какой целью? Зачем-же непременно цель? ответим мы. Как будто все должно иметь цель? Не цель, а причину, основание, должно иметь все, и наша настоящая статья имеет также свое основание: мы пишем для будущих поколений, перед просветленным взором которых, нынешние моды явятся смешной карикатурой, а мы слепыми, неразумными их последователями. Пусть же потомки наши узнают, что не они первые прозрели, что не все мы шли, не рассуждая, подобно стаду баранов, туда, куда нас вела мода, что сознание существовало всегда, во все времена. Жалобы и насмешки на тщеславие и безумство моды также стары, как и сама цивилизация. Не говоря уже о более или менее известных сатириках XVIII, XVII, XVI, XV и в особенности XIV века, в средине которого, впервые после исчезновения классической древности, начались дикие вакханалии моды, мы готовы прозакладывать голову, что и египтяне, и ассирийцы, и персы, и древние индийцы, имели своих Ювеналов и Раблэ, хотя имена их не дошли до нас. Большая часть этих прозревавших считала возможным исправление, что, надо сознаться, отнимает значительную долю верности и ясности их взгляда, но как-бы то ни было, они видели, следовательно возвышались уже над слепой толпой своих современников. К тому же, человеку так свойственно надеяться, что право нельзя особенно осуждать их за сладкое заблуждение, будто они могут способствовать наступлению лучших времен.

История моды нераздельна с историей нравов; кто осмеивает платья, осмеивает и нравы известной эпохи — со смехом или с едким сарказмом, грубо или тонко, смотря по предмету и настроению минуты.

Резко или тонко? Грубо или деликатно? Вот великие вопросы для того, кто живописует пером! Говоря о модах, приходится говорить преимущественно о женских модах, и все эти шляпки, юбочки, ботинки, точно теснятся к нам, говоря: „поделикатнее! Не будь невежей“! Право, нужно иметь каменное сердце, чтобы остаться глухим к этим просьбам и не сделать всего от себя зависящего, чтобы угодить им. Но, что делать? Невозможное — невозможно!

И так начинаем.

Мы считали кринолин символом второй империи во Франции, ее надутой лжи, ее легкомыслия и наглости. Империя пала, мы начали надеяться на появление иных Форм, выражающих собою победу правды над ложью. И правда явилась, но не та правда, о которой мы мечтали. Парижское общество успело, еще до падения империи, ввести в женские моды другую черту своей нравственной физиономии, и не только республика приняла и поддержала новую Форму, но даже жены и дочери героев-победителей, вместе с прочими своими европейскими сестрицами, поспешили надеть на себя и свято хранить эту новую яркую эмблему распущенности парижских нравов, составляющую резкую противоположность знаменитой юбки с обручами.

По новым понятиям о красоте, платье должно кроиться узко и стягиваться поперек — ну вот! первое препятствие! Как тут прикажете выразиться поделикатнее? Поперек пластичной выпуклости середины корпуса? Или: известной местности, внутри которой совершается пищеварение? Но не будет-ли это циничнее, чем сказать прямо: поперек живота? Вот, как трудно выполнить доброе намерение, выражаться тонко, элегантно и грациозно!

Но, спросим мы: каково-же при таком покрое платья немолодым и нестройным? Казалось-бы, мода должна быть так устроена, чтобы и эти последние не краснея могли показываться в люди. А возможно-ли это при таком покрое, который выставляет наружу живот? Для молодых еще туда-сюда, еще можно примириться. Но зрелые, перезрелые, тучные? Кому не приходится по сто раз на день глядеть с отвращением на плотно перетянутые, выступающие вперед животы! Казалось бы, против такого обличительного покроя все обличенные должны выступить с копьем и мечом или по крайней мере с кочергой! Ничуть не бывало! Старые свищут, как поют молодые, и старухи и толстые самодовольно выставляют на показ свои животы на улицах, в театрах и в гостиных. Быть толстой — не составляет еще стыда. Мы не спартанцы, которые изгоняли своих растолстевших граждан; но зачем же выставлять на показ, зачем указывать пальцем на это, во всяком случае, неграциозное украшение.

Пойдем далее. Если платье обтянуто на животе, то бока и бедра обрисовываются уже в неизмеримо большей степени, чем в платье, падающем свободными складками. Мы вовсе не хотим высказать нелепого требования, чтобы женщина скрывала изящные линии своего стана, обусловливающие, в конце концов, ее назначение; не восстаем и против некоторого щегольства формами, потому только, что это щегольство производит известное впечатление на другую половину человеческого рода; но на все должна быть мера, а здесь мера эта приступается самым грубым образом. В особенности, когда женщина сидит, натянутое платье так рельефно обрисовывает все подробности ее фигуры, что даже самый неконфузливый мужчина невольно краснеет за женщину, нашедшую способ являться в платье — голою!

Мы слышим заранее раздраженный и негодующий ответ: „чистому все чисто; честная женщина не замечает и не сознает того, что хочет видеть ваш греховный взор“. Но нас не убедишь этим. Мы знаем с какой жадностью невинные создания набрасываются на все нечистые выдумки моды, и потому продолжаем не смущаясь.

Той же откровенной обрисовке Фигуры, служит и другая часть женского платья. Как известно, колени женщины несколько вогнуты; это обусловливается шириной бедер, а ширина бедер — самым назначением женщины. Платье, падающее свободными складками, стыдливо скрывает эту особенность строения, нынешняя же мода намеренно выставляет ее. Оставив пониже бедер столько ширины в платье, сколько безусловно необходимо для передвижения ног, она снова стягивает его у колен. Таким образом, является ясный контур всего профиля, дающий нам полное право сказать: В платье — голая. Если слова наши приведут в негодование оскорбленную читательницу, то мы позволим себе только спросить: известно ли ей, что наиболее элегантные дамы носят теперь вместо прежней, более или менее толстой юбки, замшевые панталоны, чтобы как можно точнее и рельефнее обозначить все формы? Напомним кстати и о так называемой кирассе, которую часто приходится или по крайней мере приходилось видеть при нарядных туалетах. Она так гладко обхватывала талью, что вам невольно казалось, будто женщина стоит перед вами в одном корсете.

И так, в платье — голая. Но отчего же тогда не просто голая? Ответ нетруден: Так пикантнее, а то было бы наивнее.

Все это уже не ново. Во времена первой революции и далее, до времен первой империи, точно также обтягивали платье на бедрах, но только носили не длинную, а короткую талью. Наше время имеет то преимущество перед прежним, что теперь не вырезывают так нагло ворота. Но мы вернемся еще и к этому, а пока, стремление к натуральности выражается у нас не менее смело, в явственной обрисовке всей части корпуса от пояса и до колен. Впрочем, к чему все эти ссылки? Старое время наивно и искренно веровало, что мода эта антична, что если мать Гракхов, Портика, Октавия ходили так, значит оно достойно подражания, и это верование могло служить им до некоторой степени извинением, хотя ссылка на прошедшее не может вообще служить оправданием. То, что уже прошло, осуждено историей; браться за него снова — хуже, чем впадать в новую, неиспробованную еще ошибку. Рецидив судится строже, чем первое преступление. Да наконец, не хотите-ли, моя прекрасная, разгневанная читательница подержать со мной пари: станете-ли вы утверждать, что еслиб теперь снова явились Аспазии первой революции, с разрезом до колен, в сандалиях и без трико, они не нашли бы себе подражательниц?..

В наше время, открытая спина и грудь остались достоянием одной бальной залы, но зато там они утвердились прочно и, к сожалению, кажется на всегда. Скажем здесь несколько слов по этому поводу. Повторяем: только неисправимый ворчун и брюзга может утверждать, что прекрасные формы женского тела созданы для того, чтобы быть сокрытыми от всех. Женщина имеет полное право служить предметом эстетического наслаждения, как прекраснейшее произведение природы. Но вопрос, для кого? Неужели для каждого встречного? И называю каждым встречным все это блестящее и избранное общество, которое вы встречаете на балах, моя прекрасная читательница. Смею вас уверить, что все эти молодые и пожилые джентльмены смотрят на вас далеко не чистым взором скульптора или художника. А еслибы даже все ваши бальные танцоры и кавалеры были идеально настроенными Скопами и Праксителями, так неужели вы согласились бы служить моделью стольким художникам!

А между тем, явиться на бал с закрытым воротом считается неприличным! считается мещанством. Даже отцветшие красавицы принуждены по правилам света выставлять свои прелести (?) на показ. Тут мода переходит уже границы бесстыдного и становиться прямо отвратительной...

Вернемся однако к общему покрою платья.

Стянутое и связанное у колен, оно является при ходьбе положительными путами и, при помощи тюника и шлейфа, покрытого отделками всевозможных наименований, как-то: бахромами, воланами, плиссэ и т. п:, служит серьёзным препятствием при ходьбе. Коротенькая юбка была-бы очень красива сама по себе и уподобляла бы носящую ее женщину Диане, но разумеется, при том непременном условии, чтобы тюник падал свободными складками, а отнюдь не пересекался некрасивыми, поперечными линиями. По нынешним-же понятиям о красоте или, по крайней мере, законам моды, требуется как раз противоположное. Тюник, как можно плотнее обтягивающий колени, поднимается складками по направлению к бедрам и вместе с навешанными на нем отделками, задает немалую работу при ходьбе. Надо только удивляться силе, с которой нежные создания, обмотанные всеми этими прикрасами и обвешанные всевозможными побрякушками, прокладывают себе дорогу. „Она идет, точно со связанными ногами“, приходится слышать нередко. Бедняжка! Ходить, значит теперь двигаться в ножных кандалах, значит пробираться по тернистому кустарнику, который вдобавок, встречаешь не на пути, а носишь с собой сам! О ритм, о гармония грациозной походки, где ты? Как проявиться тебе сквозь весь этот ненужный, наносный хлам. В то время, как мы пишем эти строки, мода повидимому собирается сделать поворот, но все еще не решается вернуться к лучшему, к простейшему типу, к системе свободно падающих складок. Она ни как не хочет подойти к этой простой, естественной Форме, не напутав на пути к ней всевозможной дребедени. Неужели женщина не понимает, что только простое, длинное платье может идеализировать ее, уже благодаря одному тому, что делает ее выше!

Повернув фигуру задом на перед, мы убедимся к немалому нашему удовольствию, что тот, словно вздутый ветром пуфф, который еще недавно служил таким непременным, хотя и сомнительным украшением, исчез наконец. Положим, сама природа позволяет себе иногда шутки в том же роде. Она наделяет некоторых четвероногих и весьма многих пернатых великолепным хвостом, некоторым породам обезьян окрашивает задние, лишенные растительности плоскости киноварью или прелестным небесноголубым цветом, закручивает пинчеру два хорошеньких желтеньких завитка, но, черт возьми! неужели человек и именно женщина должна перенимать подобные шутки! А между тем, капризная, упрямая мода все еще не хочет совершенно покинуть этот пост. Она все еще навешивает и накручивает там чего-то, и, как непослушный ребенок, непременно тычет пальцами туда, куда не следует.

Что мы пишем здесь не капуцинаду, можно убедиться уже из того снисхождения и терпимости, с которыми мы относимся к шлейфу, разумеется в той мере, пока не злоупотребляют им. В нем есть действительно нечто античное, величественное, есть наконец стиль, который упрочивает за ним право на существование, несмотря на неудобство, как для носящих, так и для окружающих. Но его место отнюдь не на улице, где, поднимая столб пыли и волоча за собой кучу мусора, он роняет свое достоинство и превращается в непривлекательную, грязную тряпку. Место его и не в домашнем быту, где величие, в ущерб удобству, является неуместным. Он хорош только в исключительных, торжественных случаях, в бальной зале, при больших приемах и т. п.

Чтобы избежать упомянутых неудобств и вместе с тем сохранить некоторое подобие шлейфа, придумали несколько времени тому назад, прибегнуть к очень оригинальному компромиссу, который мы назовем зачаточной формой шлейфа. Это ничто иное, как пучок складок, едва доходящий до земли и который, при ходьбе, играет, по-истине, изумительную роль: левая пятка отбрасывает его в вправо, правая влево, и все вместе производит неприятно-комичное впечатление. Мы говорим неприятно-комичное, потому что комизм бывает двух родов: Вызывающий простой, весело-добродушный смех, как напр. какой нибудь беспорядок в костюме мужчины, и смех с досадой, смех против воли, когда предметом смеха является женщина, к которой мы по природе склонны относиться с уважением и снисхождением.

Впрочем, в последнее время, снова выплыл на поверхность и настоящий шлейф, который, во избежание неудобства и подметания улиц, принято носить на крючке и шнурке или просто в руке. Прекрасное украшение, от которого, во все время, пока женщина находится на улице, остается одно только неудобство! Чего доброго, настанет еще мода, что часть платья повезут за собой сзади в детской колясочке! Предпиши это Париж хоть завтра, наверное найдутся послушные подражатели. Может быть, дойдет и до того, что мужчины, идя в башмаках, понесут в руках пару высоких сапог. Что-ж, если веселый француз придумает такую остроумную шутку, отчего не перенять с него и солидному немцу?

Немалой помехой при ходьбе, служит и нынешняя дамская обувь, с непомерно высокими, не на месте поставленными каблуками. Что каблук утвердился прочно в дамском ботинке — совершенно понятно. Он рельефнее выдвигает линию несомненно прекрасную. В женской ноге, чаще чем в мужской, встречается высокий подъем, признак эластической походки, способности к плавным, ритмическим движениям. Что плоская нога не красива, никто не станет спорить. Но не лучше-ли оставить красивую от природы линию, так, как она есть, чем искусственно увеличивать, утрировать ее, при помощи обмана, со всеми сопряженными с ним неудобствами? А неудобства эти очень велики и ведут за собою очень неприятные последствия. А именно: продолжительное ношение высоких каблуков с течением времени придает коленам обезьянью форму! Мы говорим это не голословно, и готовы подтвердить нашу мысль анатомически, физиологически, механически и статистически, если она не понятна сама собой: При высоком каблуке пятка поднята выше носка; колено неизбежно сгибается, образуя с верхней частью ноги тупой угол, мало по малу, такое положение становится привычным, потом переходит в постоянное, как у обезьяны, ноги которой не приспособлены пока к ходьбе в совершенно прямом положении.

Сделав скачек от основания прямо к вершине, от обуви к прическе, мы и здесь заметим некоторую перемену к лучшему. Огромная башня из волос — гнездо всякой нечисти, называемое шиньоном — готовится повидимому исчезнуть. Казаться выше, чем он есть, естественное стремление каждого человека, как мужчины, так и женщины. Доказательством могут служить дикари, надевающие на голову огромные пучки перьев и других украшений, а также епископские митры на востоке, папские тиары, высокие меховые шапки персиян и т. п. Лютце, в своем „Микрокосме“, весьма остроумно доказывает, что человек воображает себя действительно продолженным такими украшениями, как будто они составляют часть его самого. Женская мода, во все почти времена, также не отступала от этого психологического закона, о чем свидетельствуют высокие прически, туго накрахмаленные оборки чепцов, и т. д. Все это прекрасно, но тут-то и встречается маленькое затруднение. Мода, как известно, царит самодержавно, неограниченно. Изменить или хотя бы приноровить ее законы для каждой отдельной личности — вещь далеко нелегкая и требующая трех непременных условий: Во-первых, доброй воли; это понятно само собой и не требует пояснения. Во-вторых, сознания своей индивидуальности, т. е. точного знания своей особы, что встречается крайне редко и у огромного большинства ограничивается самыми грубыми, элементарными понятиями, как-то: высокий, низенький, стройный, толстый, а об отношении отдельных частей между собою нет и тени подозрения. В третьих, вкуса. Само собою разумеется, что третье условие уже заключает в себе и второе, но для него требуется больше чем простое самосознание. Дело вкуса решить, как поступать в каждом случае, чтобы одежда гармонировала с данными от природы средствами. Для пояснения приведем примеры: В цветущие времена исчезающего теперь шиньона, случалось нередко встречать женщину, худощавую и сухую, с длинной тонкой шеей и очень маленькой головой. Так и хотелось сказать ей: Прибавь-же чего нибудь пошире на верху, чтобы уравновесить несколько бесконечную вертикальную линию, которую представляет твоя фигура. Ничуть не бывало! Как будто нарочно, она к маленькой головке приставляла целый обелиск из волос, и вот перед вами двигался длинный шест, разнообразившийся только несколькими арабесками внизу. Возьмем другой пример: Опять длинная шея, выступающая вперед на этот раз из широких плеч. Голова, с длинным острым подбородком, откинута назад и образует с длинной шеей тупой угол, а на выдающемся затылке, украшенном вдобавок большим шиньоном с локонами, сидит до смешного маленькая шляпка с перьями, лентами, цветами и кружевами. Все вместе производит такое впечатление, как будто на длинной палке несут за плечами пучок каких-то трав. Чего только не делает человек, чтобы исказить свой человеческий образ и снизойти в область не только животного, но растительного и даже неорганического мира!

Совершившийся в форме причесок поворот к лучшему, не исключает однако таких фантазий, как, спускающиеся на лоб локончики или прямая, коротко остриженная бахромка. По этому поводу, мы позволим себе одно общее рассуждение, которое впрочем одинаково относится и ко всем другим выдумкам моды.

Женщина — т. е. собственно говоря девушка — поставлена, надо сознаться, в очень невыгодное положение. Она хочет иметь мужа, что совершенно понятно, совершенно в порядке вещей, в порядке природы и нравственности. Искать самой и свататься ей не дозволено: она должна ждать, пока ее найдут. Но найдет-ли ее тот, кому следует, найдет-ли ее вообще кто нибудь, это вопрос? Подобная неизвестность, подобная зависимость от случая, который однако должен решить всю ее судьбу, вносит в жизнь женщины состояние беспокойства, сомнения и неуверенности, в особенности в те годы, когда давно уже пришла пора. Но и раньше, и в самую цветущую пору жизни, надо же предпринимать что нибудь, чтоб дать найти себя, надо помочь чем нибудь слепому случаю. Мы право не беремся осуждать ее серьезно, если при этом у нее явится и такая мысль: „А как хорошо было бы, еслиб меня нашли многие! Еслиб я могла выбрать по своему вкусу, а остальных подразнить и помучить немножко!“ Удивительно только одно, что красоту всегда считают недостаточной для этой цели. Прибегают к нарядам во чтобы ни стало, хотя бы даже в ущерб самой красоте. И вот, все жаждущие быть найденными начинают придумывать средства, чтобы стать по заметнее. Одна подумает: „Дай-ка, я сделаю себя повыше; тут приколю бантик, там локон, лишний букетик на шляпу; тогда я буду выше других и меня легче найдут“. Другая видит это и говорит: „Как будто я не могу сделать себя еще выше!“ Она прибавляет еще на вершок, третья еще и еще и мера потеряна. Гёте говорил, что женщины наряжаются больше друг для друга, чем для мужчин; но это вовсе не противоречит одно другому. Первоначально, женщины наряжаются для мужчин; по тут у них является соревнование, которая лучше сумеет нарядиться для этой цели. Страсти разгораются. Пускаются в ход все средства, какие может изобрести зависть и отчаяние. Начинается открытая война, безумная гоньба высуня язык, кто перещеголяет друг друга, на которую тратится по меньшей мере столько же страстности и изобретательности, как и на непосредственную ловлю мужей.

Какой-нибудь милый ребенок подумал может быть, стоя перед зеркалом: „Вот что я сделаю; этого еще никто не пробовал; спущу-ка я на лоб ряд локончиков“. Выть может, она видела античные бюсты, статуи, помпейские фрески и слышала, что женщины древности очень любили такую прическу. Она только упустила из виду, что в то время не носили дамских шляпок и то, что хорошо при открытой голове, не всегда вяжется с этой причудливой покрышкой. Может быть, ей случилось видеть и портрет жены Карла I, белый лоб которой так прелестно оттеняли падающие на лоб локоны; но и здесь не обратила внимания, что голова не покрыта. Есть формы и образы, которые положительно не вяжутся с нынешними модами, и к числу их принадлежат падающие на лоб волосы. Известно, что понятия древних о красоте не допускали, чтобы лоб выдавался в ущерб другим чертам лица, и потому такая прическа особенно нравилась им. Но известно также, что она совпадала с общим характером их одежды, основанном на свободно падающих складках, чего уже никак нельзя сказать о нынешних модах. Одним словом, так или иначе, но нашей барышне пришла мысль повесить себе на лоб волосы и, стоя перед зеркалом, она размышляла про себя: „Это будет в одно и то же время, и мечтательно и пикантно, и так мило-наивно, и вместе с тем ново, о! это должно подействовать! Этому невозможно будет противустоять!“ Она поступает еще милостиво; спускает ряд маленьких локончиков, из под которых все-таки видна часть лба. Но другая, видит ее и говорит: „А, вот что! Наивно? Будто и я немогу сделать того-же? Я сделаю еще наивнее!“ она вешает уже не локончики, а прямо — подстриженную гриву, третья — уже целый колтун, четвертой не приходит в голову, что у нее и без того низок лоб, она закрывает его окончательно, и таким образом, установляется нелепая, бессмысленная мода скрывать красивейшую часть человеческого лица, лоб — храм мысли...

Маленькое блюдечко, наложенное на огромный шиньон, которое несколько лет тому назад заменяло шляпу, теперь уступило место несколько более осмысленным формам. Одна из них, так-называемая рембрандтовская, даже положительно красива; следует только делать несколько шире поля. Но наиболее распространенная в последние годы шляпа, суживающейся (как неправильно говорят, заостренной) кверху формы, очень невыгодна для широких лиц, встречающихся очень часто, особенно между женщинами, которым вообще более чем мужчинам свойственны широкие скулы. Здесь кстати установить одно общее положение, которое еще пригодится нам, когда мы будем говорить о мужских модах. Линии и профили неорганических форм, в применении к живым, органическим существам, заставляют работать нашу фантазию, которая невольно продолжает мысленно эти линии и производит полный обман зрения. Для примера, представим себе широкое лицо и на нем шляпу суживающейся кверху формы. Глаз видит две ниспадающие косые линии, которые он невольно продолжает по тому-же направлению, по обеим сторонам лица. А так как шляпа представляет не пустое тело, а выполненное человеческой головой, то и продолженные мысленно линии кажутся нам выполненными щеками, которые, как бы врастают в них, чрез что лицо представляется гораздо шире чем оно есть. Из этого следует, что остроконечная форма шляпы хороша только для тех народов, где преобладают узкие, продолговатые лица.

Совершенно обратное действие производит шляпа, несколько расширяющаяся кверху, глаз точно также продолжает мысленно, на этот раз суживающиеся линии и от лица, как бы порезается с обеих сторон по части; следовательно, это самая выгодная фформа для têtes-carrées. Просто цилиндрическая Форма не менее пригодна в этом случае, но должна конечно не быть слишком высока.

Впрочем, все эти более или менее определенные формы не в духе нашего времени. Нынешняя мода требует неясных, неопределенных очертаний, окончательно исчезающих под массой искусственных цветов, плодов, вишень, ягод и даже целых птиц. Немудрено, если сатирические журналы пользуются этими модами, чтобы изображать на дамских шляпках, то пару котлет, то сосиски с капустным соусом, то окорок, то половину гуся и т. д. Мы должны сознаться, что не говоря уже об этих невероятных украшениях, мы недолюбливаем даже и искусственных цветов. Женщине вообще идут цветы, потому что сама она цветок, (говорим это не как избитый комплимент, а серьезно, в ботаническом смысле), но, носить живые цветы невозможно уже потому, что они слишком скоро вянут, а искусственные имеют вид чего-то не натурального, лживого, не прочного и служат ярким доказательством отсутствия стиля в нынешней моде. Стиль требует ясных, точных, цельных и определенных форм и очертаний, а все нынешние бантики, рюши, вуалетки, плюмажи, оборочки, воланчики, плиссэ на вороте, плиссэ на рукавах, создают какие-то туманные, неясные, неопределенные, лишенные жизни и сочности образы. Весьма понятно, что ребяческая жажда новизны делает невозможными более солидные и ценные украшения, напр. золото и серебро. Даже самая богатая женщина не может позволить себе носить их, при ежеминутно меняющейся моде. Приходится по неволе прибегать ко всей этой мишуре и тряпкам, неимеющим никакой действительной цены.

Из перечисленных нами наиболее выдающихся черт, мы можем представить перед своим мысленным взором целую фигуру женщины, одетой по нынешней моде. Представим себе, что это дочь, родители которой еще живы и у нас невольно явится вопрос: как же мать позволяет ей следовать такой бесстыдной и безобразной моде? Как не сорвет она с глупой девочки это натянутое на живот и связанное в коленях платье, вместе со всеми напутанными на нем оборками, пуффами и мешками? И обезьяньи каблуки, и гору фальшивых волос и наивно падающую на лоб бахрому? Отчего не сорвет всего этого и не бросит в печку?

Кто? Она? Да глупая баба сама еще обтягивает себе живот и выставляет его на показ, точно собирается подарить своему супругу еще пару близнецов!

Ну, а он, супруг? Чего же смотрит то? Отчего не снимет позорный наряд с жены и дочери?

Он? Откуда же возьмется у него правильное суждение о них, если он не понимает безобразие своей собственной одежды? Взгляните! Разве не носит он на своей большой, шарообразной голове, маленького остроконечного улья, разве при этом не бреет лицо, оставляя только небольшую бородку клином, что делает его красное лицо еще шире? Разве не носит пуговицы на сюртуке на три дюйма ниже действительной тальи? Ты бы уж лучше велел прямо врыть себя фута на два в землю, фофан, если хочешь во что-бы ни стало, чтобы нижняя половина корпуса казалась короче верхней.

Мы перешли незаметным образом от дамских мод к мужским, и постараемся своим беспристрастным отношением к ним, загладить несколько свою вину перед прекрасным полом.

Года три тому назад, нам случилось встретить юношу, панталоны которого представляли над ступней какие-то колокольчики или опрокинутые полоскательные чашки. Должно быть мексиканец, подумали мы, зная что испанцы в Америке давно уже носят такие тюльпановидные панталоны. Но вслед за тем, появился другой, третий, четвертый, и безобразная нелепица оказалась модой. Уродовать таким образом самую красивую часть человеческой ноги, изящное суживание ее у щиколотки, что может быть бессмысленнее и невероятнее? Уклонения от органической формы могут еще иметь место, если яркие цвета, металлические пуговицы или украшения отвлекают глаз от общих очертаний; но при теперешнем господстве темных цветов, оно не имеет оправдания. Отчего, казалось бы, не удовольствоваться правильной, умеренно широкой формой панталон, которую толстый мог бы носить несколько уже, а худощавый шире?

Выше, мы упоминали уже об улье. Года четыре назад, мы увидели в окнах шляпных магазинов матовые касторовые шляпы, суженные и закругленные к верху, которые вполне оправдывали данное выше название. Рядом стояли и цилиндры, тоже суженные к верху, с узкими, прямыми полями. Так вот, что решено на последнем шляпном конгрессе, подумали мы, но конечно не будет принято. Напрасное самообольщение! Через несколько шагов нам попался уже интересный субъект с двойной головой, из которых верхняя — черная, напоминавшая редьку хвостом к верху, отделялась от нижней самыми узенькими полями. К счастью еще у него было не слишком широкое лицо, но вслед за ним, нам попался другой индивидуум, с толстым, красным, широким лицом и маленькая, черненькая яичная скорлупка сидела на нем, как детский чепчик на слоне. Голова казалась, конечно еще в шесть раз шире, как выше было нами научно доказано. У третьего был цилиндр описанной выше нормы. О нем мы скажем только одно: Нет лица, которое при такой норме шляпы, не показалось бы пошлым и бессмысленным. Оно слишком приближается к правильной геометрической фигуре, а человеческое существо, движущееся, одушевленное, живое, не выносит рядом с собой подобной нормы. Отчего бы тогда не выбрать и другую геометрическую фигуру, например четвероугольник? Что-нибудь на подобие ящика от комода! Можно пожалуй приделать и ручку и браться за нее при поклонах. Вероятно мы доживем и до этого.

Чтобы показать-насколько шляпа может изменить весь характер человека приведем примеры. Так, шляпа надетая совершенно прямо, с первого взгляда рекомендует человека солидного, филистера; напротив, надетая набекрень — дает понятие о человеке легкомысленном, о вертопрахе. Молодые французы и итальянцы имеют обыкновение носить шляпу на затылок, но они делают это только в кафе-ресторанах, чтобы освежить себе лоб, так как хорошо понимают, что это придает распущенный и беспорядочный вид; а потому, я всегда удивляюсь, когда мне приходится встречать людей солидных и почтенных, носящих шляпу таким же образом.

Удивительно, как часто люди, повидимому не лишенные вкуса и понимания красоты, не сознают, что может идти к их физиономии и как им следует одеваться, чтобы не казаться смешными!

Известно, что нельзя найти двух человек с совершенно одинаковым строением голов и корпуса, а тем более с одинаковым взаимным отношением между корпусом и головой; следовательно, два человека не могут носить совершенно одинаковые шляпы. А между тем, шляпные фабриканты признают только один шаблон — моду, и навязывают толстому, маленькому, коротенькому, большеголовому, ту же форму, как и высокому, худому и длинношеему. Заметьте, мы привели здесь только самые грубые, резкие отличительные черты, а не надо забывать, что число их бесконечно, не говоря уже о разнообразных комбинациях этих же черт.

Конечно, тут виноваты не одни фабриканты, но и сама публика. Многие ли из покупателей подозревают, что головной убор должен соответствовать всей фигуре человека? Большинство рассматривает шляпу как отдельный объект и судит о ней, видя ее на выставке магазина. Другой, пожалуй и примерит перед зеркалом, но к чему служит это, если у него нет глаза?

По счастью, удержалась еще матовая, полу-мягкая касторовая шляпа с широкими полями, которую каждый может видоизменять сообразно своей физиономии; но находится весьма немного людей, умеющих ценить в ней это достоинство. Вообще, заметим здесь, что прямые, ровные, незагнутые поля идут только узким, выразительным лицам и курчавым волосам; между тем, как широкое лицо с гладкими волосами они делают окончательно плоским и неинтересным, тогда, как приподнятые с боков поля сообщают ему жизнь, разнообразие, смысл и движение.

Говоря о форме шляпы, следовало-бы сказать несколько слов и о ее цвете, но это вопрос слишком растяжимый, который завел-бы нас слишком далеко; поэтому мы не поднимали его вовсе, говоря и о женских модах. Заметим только, что в этом отношении какой-то фатум повидимому толкает людей надевать как раз то, что не следует! Так рыжий, выбирает себе красновато-коричневую шляпу, блондин светлую — не замечая, что светлая шляпа делает его похожим на булочника или ливрейного лакея.

Наше время представляет между прочим ту выгоду в сравнении с предыдущим, что позволяет носить бороду по желанию каждого, и тем исправлять или скрывать недостатки лица и подбородка. Так напр. тот, у кого подбородок выдается вперед, может носить усы и брить бороду. Наоборот, человек с мышиным профилем, т. е. с выдающейся верхней челюстью, может сгладить этот недостаток, обрив усы и отпустив бороду; это некрасиво само по себе, но в данном случае представляет из двух зол меньшее. Собственно говоря, полная борода совершенно не соответствует нынешнему футлярообразному покрою платья, потому что в ней есть стиль, а в нынешней моде его нет; но она составляет по крайней мере шаг к природе, что во всяком случае, уже большое преимущество.

Перейдя затем к сюртуку, заметим, что полы продолжают почему-то сохранять форму сложенных плавательных перьев, хотя, как реакция против бывшей когда-то в употреблении падающей густыми складками, кринолинообразной юбки, они потеряли уже свое значение. Так как в груди всегда стараются придать платью большую ширину — что совершенно понятно, потому что широкая грудь составляет красоту мужчины — то симметрия требует некоторого, хотя небольшого расширения и книзу, на боках, конечно не переступая меры и избегая женоподобной формы.

Какая бесцеремонность! подумали мы несколько лет тому назад в Карлсбаде, увидя какого-то господина, который шел пить воды в утреннем deshabillé — в сером клетчатом халате. Наивное заблуждение! Это был не халат, а модное пальто, которому предстояло войти во всеобщее употребление и вытеснить прежнюю, во всяком случае, более удобную и красивую форму. Оно делалось непомерно длинным, вследствие чего бестолково болталось вокруг икр и ног, а несколько выше, так плотно обхватывало фигуру, как будто владелец его только-что получил хорошего пинка сзади. Человек, с мало-мальски развитым вкусом, положительно не согласился бы показаться в таком костюме на улицу. Достойным дополнением к нему являются простые костяные пуговицы. Удивительно, как много могут значить пуговицы, это повидимому пустое украшение. Военное пальто (в Германии), несколько напоминающее по покрою вышеописанное, но не столь безобразно длинное и узкое, выигрывает именно потому, что имеет металлические пуговицы. Металл всегда поднимает, всегда придает что-то рыцарское. Только благодаря металлу, мундир покоряет сердце женщины.

Если представить себе все эти карикатуры, которые наше слабое перо пыталось провести перед глазами читателей и которые мы ежедневно встречаем на улицах, то право не знаешь, плакать-ли или смеяться. Впрочем, не надо забывать, что как бы нелепы и безрассудны ни казались нам моды, они не должны особенно раздражать нас, так как зависят не вполне от нашего произвола, а подчинены известному закону. Вся эта лишенная вкуса масса воображает только, что тешится по своему капризу, а в сущности, подчиняется невидимому двигателю, который побуждает ее выражать символически, в одежде, сокровенный характер данного времени, его нравы, его дух и направление. Это какой-то инстинкт, какое-то непреодолимое стремление обнаружить в одежде свое внутреннее я. Инстинкт этот создает одинаково и моду и национальную одежду. На первый взгляд может показаться, что только последняя подчиняется инстинкту, мода же произволу. Но это не верно; закон один и тот же. Национальная одежда постояннее и консервативнее, хотя тоже не вечна; она также меняется, вместе с характером эпох и народов, но меняется медленно, постепенно, в мелочах, пока не созреют в истории народа более крупные перемены. Так было при падении Греции, когда исчезли древние формы; так было в Риме, во времена цезаризма. То, что мы называем собственно модой, появилось впервые около половины XIV века, после того, как крестовые походы привели народы в более оживленные взаимные сношения. По мере того, как развивалось самосознание, мода все точнее и точнее отражала в себе характер времени, но полной выразительницей эпохи, она сделалась только с прошлого столетия. Даже все эти беспрестанные перемены ее служат, как бы невольным признанием в суетливости, неустойчивости, недосужности нашего времени. По временам, некоторые части модной одежды переходили и в национальную. Возникая и царствуя в городах, мода перебрасывала иногда свои выдумки то хорошие, то дурные, и за городские стены, где они подхватывались деревенским людом. Так, тирольская и итальянская остроконечная шляпа — остаток моды шестнадцатого столетия. Так, в некоторых местностях Зальцбургских Альпов, женщины до сих пор носят отвратительные вальки на бедрах, с бесконечным множеством складок, остаток золотушных городских фантазий моды семнадцатого века, вызывавшей и в то время нескончаемые насмешки.

И так, с тех пор как мода заняла место одежды, мы не можем уже расстаться с ней и вернуться к прошлому. Она служит символом новейшей цивилизации, конечно, со всеми ее недостатками, тогда, как национальная одежда принадлежит к области скованного, еще не проснувшегося человеческого ума. Тирольский костюм живописен, но там где он царствует, царит невежество и суеверие и, хотя бы мы проливали по нем кровавые слезы, он должен исчезнуть, как только в его родные горы проникнет не много больше света. Турок одевается ярко, пестро, величественно, но его кривая сабля служит религии, которая считает добрым делом умертвить и замучить гяура. Мысль, что такой варвар владеет лучшими странами Европы, не дает нам покоя. Мы стараемся цивилизовать и исправить его и, когда нам это удастся, он променяет свою чалму и кафтан на сюртук и шляпу. — Как ни грустно, но надо сознаться, что интересы цивилизации и интересы прекрасного — если под ним подразумевать все непосредственно прекрасное в жизни, диаметрально противоположны между собою, и каждый шаг новейшей культуры безжалостно топчет цветы, расцветшие на почве наивно-прекрасного. Немудрено поэтому, если люди одаренные разумом и страстностью, нередко горячо сетуют на успехи культуры. Но изменить этого нельзя; цивилизация уничтожит со временем все живописные национальные одежды; это грустно, по неизбежно; неизбежно, хотя и грустно...

И так, мода производит нивелирующее влияние. Она сглаживает различие между народами и отдельными личностями и отражает в себе все наиболее существенные черты, — хотя нередко и с противоречивыми отступлениями, все свойства, общие новейшим цивилизованным нациям. Одно из таких общих свойств, которому должна подчиняться мода, есть быстрота и отрывочность движений. Мы стремимся подчинить себе материю и нам некогда. Резким подтверждением того же самого, может служить и человеческая речь. Нам нет времени для полных, органических голосовых звуков, протяжных слогов, вычурных оборотов; поэтому, все новейшие языки — обломки старых. Из романских языков, итальянский сохранил более других полноту и плавность звуков, и потому, по итальянски нельзя например командовать; приходится сокращать и искажать слова. Al piede l’arma (к ноге!) было бы слишком протяжно, и потому заменено искаженным pè l’arm.

Точно также, как говорить протяжно, нам нет времени и драпироваться в плащи. Нынешнее платье должно быть скроено, сшито и пригнано по нашей фигуре так, чтобы мы могли забыть о нем. Неудобство некоторых женских мод, напр. длинных шлейфов, не изменяет основного, общего правила. Какая бы женщина сумела теперь справиться с греческой тогой.

Второе основное правило, требуемое духом времени, гласит так: Не отличаться от других одеждой. Правило это относится одинаково и к мужчинам и к женщинам, хотя и в несколько различном смысле. Мужская одежда вообще не должна бросаться в глаза; человек может выделяться из толпы своей наружностью, фигурой, манерами, речью, поступками, чем угодно, но ни как не костюмом. Впрочем, правило это относительно ново; оно утвердилось немногим более четверти века тому назад. Нашим дедам и прадедам казалось весьма естественным, чтобы один старался обратить на себя внимание красным кафтаном с золотыми позументами и синими чулками, другой зеленым с серебром кафтаном при чулках нежно-персикового цвета; но сглаживающее влияние времени прошло и здесь, — и теперь человек, который вздумает поразить вас своей одеждой, вызовет одну усталую улыбку. Женские моды, как на первый раз может показаться, требуют совершенно противоположного. Во-первых, они любят все, что бросается в глаза, во-вторых, оставляют женщине большую свободу выбора. Вот эта свобода выбора и делает возможным то завистливое соревнование, ту ожесточенную войну, о которых мы упоминали выше. Подобное соревнование, хотя и в менее страстной степени, несомненно существовало и между мужчинами, пока наконец, как более благоразумные и деятельные, они не образумились, глядя на пагубный пример женщин, и не пришли к безмолвному соглашению отказаться на будущее время от всякого соревнования в области одежды.

Нивелирующий характер мод требует централистической системы правления, требует, чтобы кто-нибудь шел впереди, обобщая и проводя в жизнь новые, выработанные временем формы. С тех пор, как мода стала модой, такой передовой пост занимали французы. Немцы, славяне, англичане, венгерцы, итальянцы, вводили в общее употребление только отдельные части своей национальной одежды, и никогда не вводили целого. Впрочем, ни один из порабощенных народов не стыдится своей подчиненности. Мода прежде всего подвижна; а подвижность есть выдающееся свойство кельтского племени; к ней присоединяется у французов какой-то прирожденный шик, прирожденное изящество и элегантность, какой то талант, которого нет у других народов, и потому никто не оспаривает у них в этой области пальмы первенства.

Мы сказали выше, что правило: „не отличаться от других одеждой“ относится одинаково к мужчинам и женщинам; но для женщины оно формулируется несколько иначе: Не отличаться от других одеждой в общих, главных чертах, как-бы эти главные черты не били в глаза сами по себе. Если мода в данную минуту требует скромной, почти монашеской одежды, будьте и вы скромны, если она бесстыдна и эксцентрична, будьте и вы эксцентричны, только не дерзайте быть эксцентричною в том, чтобы не следовать общей эксцентричности! Затем, вам представляется еще обширная свобода в выборе цветов, даже фасонов, нельзя только переступать общего характера моды. В этом смысле и женщина, также как и мужчина, не должна бросаться в глаза своей одеждой. Парижские модистки, вместе с дамами света и полусвета изрекают как Пифии, сидящие на треножнике, новые законы моды, которых нельзя преступать, но испарения опьяняющие их, поднимаются из почвы истории! Они думают, что поступают произвольно, но в сущности, подчиняются известному закону, точно также как и мы, воображающие, что по собственной охоте повинуемся им, следуем тому-же закону.

Так значит, человек не свободен в выборе своей одежды? Значит нельзя и винить и осуждать его за все нелепые, безумные, безобразные извращения вкуса?

Прежде всего, мы различаем два рода людей: Одни, которые слепо, не рассуждая и не разбирая повинуются велениям моды; о них не станем и говорить, имеют ли они свободу выбора или нет. И другие — благоразумное меньшинство, составляющее оппозицию. Но и это меньшинство далеко не свободно. Быть смешным, неприятно всякому. Носить одежду, совершенно абсолютно отличающуюся от той, которую носят все, невозможно. Все станут показывать пальцами; уличные мальчишки забросают каменьями. Кто решился-бы теперь пройтись по улицам в тоге и сандалиях? К счастью, есть маленькая лазейка: Обязательно только самое выразительное в корме одежды, только то, что историографы моды называют типом. Мелочи меняются с быстротою мысли, но тип сохраняется более или менее продолжительное время, иногда целые десятилетия, и он то собственно и служит выразителем духа времени, он составляет предел, его же не прейдеши. Так напр., с давних пор и до конца тридцатых годов, типом верхней одежды была шинель, для всех классов общества. Она имела стиль, чувствовалось, что отдаленным предком ее была римская тога, но та соответствовала эпохе, менее деятельной чем наша, так как длинный капюшон стеснял свободу рук. Теперь мы стали настолько деловитее и подвижнее, что нам необходима верхняя одежда, не стесняющая движений и потому в наше время, типом стало пальто, а те, что продолжают носить шинели, представляют обломки старины и ходят по улицам как последние могиканы, древние римляне. Сарматский-же халат, о котором мы говорили выше, надо надеяться, окажется не типом, а просто модой.

С грустью и болью в сердце, мы должны сознаться, что два уродливых, карикатурных явления — цилиндр и фрак — составляют более чем моду, составляют тип. Одно нам служит утешением. Настолько нравственной силы выказали последние десятилетия, что сфера этих безобразных аномалий человеческого вкуса постепенно суживается и теперь они употребляются только при парадных визитах, балах, представлениях и вообще при самых торжественных случаях. Надо надеяться, что разум человеческий — пойдет и далее, и окончательно выведет их из всеобщего употребления.

В женской одежде, стянутое на животе и в коленах платье так крепко держалось несколько лет, что грозило повидимому перейти в тип; но оно слишком противоестественно и неудобно, чтобы сделаться типом и оказалось только, более обыкновенного, упрямой модой.

Следовательно, свобода, которой может пользоваться избранное, составляющее оппозицию меньшинство, формулируется так: Не выходя за пределы типа данного времени, руководствоваться собственным вкусом, а если не хватает вкуса, так по крайней мере, силой воли, чтобы противиться нелепой, уродующей, непристойной моде. Положим вкус считается вещью условной; часто приходится слышать выражения: „Это дело вкуса;“ „у всякого свой вкус;“ „о вкусах не спорят;“ но не менее часто повторяется и другая фраза: „У такой-то (или такого-то) есть вкус“ — или — „нет вкуса“; следовательно, и в этой сфере есть свои законы.

Иметь вкус — значит признавать и чувствовать законы красоты, значит понимать и выбирать то, что идет одно к другому. Напр. вы бледны, и любите голубой цвет; голубое платье сделает ваше лицо желто-зеленым, но что делать, таков ваш вкус. Если-же вы победите свое пристрастие к голубому и выберете яркие цвета, которые выдвинут ту каплю крови, какая есть у вас в лице, тогда у вас есть вкус вообще. Если-же у вас нет вкуса, имейте по крайней мере настолько упрямства, чтобы не дать навязать себе то, что хотя с первого взгляда, сначала, пока было ново, неприятно поражало вас. Мы знаем хорошо язык модных журналов: „Так носят,“ „так не носят“ „Это не допускается больше!“ Как? Кто не допускает? Кто позволяет? Откуда такой авторитетный тон? Неужели мы непременно хотим быть рабами и слепо, беспрекословно повиноваться чьим то велениям. Ты может быть и действительно не понимает, милое скромное дитя, что думали там на берегах Сены, когда предписывали тебе так бесстыдно выставлять па показ свои члены! Чувство благопристойности при виде тебя, печально опускает голову. Прости тебе, отец небесный; ты не ведаешь, что творишь!

Какой-же вывод из всего этого? Что скажем мы в заключение? К стыду нашему, мы должны признаться, что, не довольствуясь констатированием фактов, мы имеем в запасе одно предложение, один совет который, мы сознаем вполне, навлечет на нас одни насмешки.

Пусть только злые языки не воображают, что мы хотим предложить немецкую национальную одежду. Мы уже выше доказали, что это невозможно, так как мы не едим больше желудей, не одеваемся в звериные шкуры, и национальные одежды лежат за нами, а не впереди нас. Нет, мы не можем выйти окончательно из области моды, мы должны считаться с духом времени, но нам кажется, что разумное меньшинство могло-бы соединиться вместе и общими силами противодействовать, по крайней мере, самым безумным крайностям моды.

Мы сказали, что для женщин правило гласит так: лучше быть нескромной со всеми, чем отличаться от других своей скромностью. Если все одеваются нескромно, то это считается меньшей не скромностью, чем носить не то,что носят другие; Вот основное правило. Заставлять показывать на себя пальцами, требует почти сверхчеловеческого мужества. Да и на конец к чему? Один в поле не воин. Да, один, мы согласны, но многие? Предположим например, что в каком-нибудь большом городе, двести, триста дам собираются вместе и обсуждают сообща с известными, обладающими вкусом художниками, какую-нибудь разумную норму одежды — конечно не что-нибудь театральное, вычурное, но и не пуритански скромное. Единственным, непременным условием, должны быть возврат к свободно и просто падающим складкам, а в остальном предоставлялась-бы полная свобода и только в общих, выдающихся чертах, были-бы обозначены украшения, головные уборы, верхняя одежда и пр. Все члены повой лиги клятвенно обязались-бы, в известный день и по возможности в один и тот-же час, появиться в платьях нового образца.

Они отправилась-бы в сопровождении мужей, братьев, женихов, дядей, одним словом, имеющихся на лицо покровителей, в мастерские портних и модисток, предъявили бы им нарисованные образцы одежды и потребовали-бы с револьвером в руках, точного, буквального их выполнения.

В назначенный день, когда костюмы будут готовы, они принесли-бы в исполнение данное друг другу обещание. Разумеется, все триста человек не могут идти вдруг, но, во всяком случае, они должны появиться не иначе как группами, и по возможности одновременно. Начнется всеобщее удивление, подталкивание друг друга под локоть, презрительные усмешки и насмешливый шепот среди образованной публики. Более грубая, будет останавливаться, указывать пальцами и громко хохотать. Но, во-первых, все это придется испытывать не одной, а нескольким сразу, во-вторых, хор насмешников смолкнет в самом непродолжительном времени; и — хотите пари, мои смелые новаторши героини! — через несколько дней, введенные вами, чистые, прекрасные формы одежды появятся уже в окнах магазинов, а через две недели нынешние обезьяньи моды будут изгнаны со стыдом, будут казаться такими-же смешными, такими же невероятными, каким показалось с первого взгляда всей этой тупой толпе, ваше новое, благопристойное платье, и бесстыдству уже нельзя будет прикрываться фразой, что лучше быть нескромной со всеми, чем бросаться в глаза скромностью!

Я кончил.

„Кардинал, я сделал свое дело, сделайте вы ваше!“

Вы качаете головой и смеетесь? Ну что-же, значит вторая половина фразы отпадает и остается только первая. Dixi et animam salvavi.