Портрет

Глава 1. Несколько граммов золота

Длинноволосый обитатель Нового города мчался быстрее собственной тени; улицы расплывались в его глазах. Он рыскал, словно бешеная собака в поисках дозы. Мысль о наркотике полностью захватила его разум. Сухость во рту сменялась тошнотой. С каждой секундой желание превращалось в мучительный голод.

И вот уже виднеются аллеи, по которым ходят приличные люди. Проминая траву грязным ботинком, обитатель будто пересёк границу и очутился в другом мире. В тот миг город переменился: воздух стал чище, звуки – громче, а он почувствовал себя паразитом, вжившимся в здоровый организм.

«Всего несколько граммов…» – думал он, глядя на витрины, за которыми мерцали украшения.

Мысль о преступлении накатывала волнами, затмевая остатки здравого смысла. Он затаился, собирая последние силы, будто истощённый зверь, который готовился к решающему прыжку.

В ювелирном салоне «София» расхаживал молодой человек с видом знатока. Его звали Питер Мюллер, и он старательно выбирал обручальное кольцо, ни на миг не подозревая, что сегодняшний день уготовил ему.

– Господин Дойл, какая цена у этого кольца? Оно серебряное? – спросил он тонким, чуть дрожащим голосом и замер в ожидании ответа.

Владелец салона, господин Дойл Грант, одетый в строгий костюм и белую рубашку, не спешил отвечать. Он стоял у окна и смотрел на вечернюю улицу, на которую падали багряные листья. Дорога уже опустела; слышен был только сентябрьский ветер.

В этот вечер Дойл подменял Марию, свою дочь, которая уже второй год работала в их ювелирном салоне. Она уехала на несколько дней навестить тётю Сильвию – ворчливую и одинокую женщину, жившую в соседнем городке. В последнее время Сильвия хворала, но всегда радовалась приезду любимой племянницы, которая терпеливо ухаживала за ней.

– С камнем захотел? Золотое… – сказал Дойл приятным баритоном. – Четыре сотни, Питер.

– Ого.

Питер подошёл к кассе, посмотрел в глаза господина Дойла – в них чувствовалось что-то благородное, львиное – и сказал:

– Господин Дойл, мне не хватает почти сотни… Я люблю Нику и хочу для неё самого лучшего. Прошу дать мне в долг.

И Дойл улыбнулся, понимая, как важен этот момент для молодого Питера. Он похлопал его по плечу и, будто успокаивая, ответил:

– Это всего лишь несколько граммов золота…

Питер вздохнул:

– Извините, господин Дойл. Мне так неудобно. Осенью я буду очищать передний дворик от листьев, а зимой – от снега. Я вас не подведу!

– Не извиняйся, Питер. Я тоже был молод. Вот, держи, – добавил Дойл и передал ему кольцо.

– Завтра я займусь делом. Все листья будут в мешке! – сказал Питер и умчался.

В конце ювелирного салона Дойл приоткрыл окно и глубоко вдохнул. Он вспомнил жену – она часто снилась ему и возвращала память о прежней жизни, которой уже не существовало. Эти воспоминания одновременно грели и тяготили его.

Полчаса спустя Дойл вышел на улицу и запер большую дверь салона. Затем оглянулся и печально посмотрел на вывеску «София». Это было имя его жены, погибшей пару лет назад в автокатастрофе.

Дойл вздохнул и тоскливо произнёс:

– Эх… София.

Он спустился по гранитным ступенькам, и, выйдя на аллею, не поверил своим глазам: на земле лежал Питер. Дойл поспешно подбежал, оглядываясь по сторонам, пытаясь понять, что произошло.

– Питер! – сказал он и помог ему подняться.

Парень ухватился за тяжёлую ладонь Дойла и, морщась от боли, поднялся. Пальцы коснулись рассечённой брови. Он вздрогнул – перед глазами вспыхнули мутные, налитые кровью глаза нападавшего и короткий, резкий удар кулаком. Лицо быстро опухало, а взгляд метался, как у загнанного зверька.

– Меня ограбили! – растерянно произнёс Питер. Капли крови на его лице смешались со слезами, заливая глаза.

А тем временем обитатель, разглядывая золотое кольцо в дрожащей ладони, скрылся во мраке ветхих домов – без имени, без благородной цели, без любви в сердце, но с тихой улыбкой на лице.

Больше об обитателе ничего сказано не будет.

Навязчивые «друзья»

После того как Дойл отвёз Питера в больницу, он, как подобает приличному гражданину, связался с полицией и всё рассказал. Полицейские отнеслись к делу холодно. По их каменным лицам, которые словно умоляли оставить их в покое, было ясно – виновных искать никто не собирался: слишком мелкое происшествие, знаете ли.

Прошло несколько пасмурных суток. Дойл выглядел уставшим. Настроение было гадкое: он часто думал о том, что произошло с несчастным Питером. Погода за окном навевала крепкое желание поспать – хотелось закутаться в одеяло и провалиться в спячку. Казалось, сегодняшний хмурый вечер будет тянуться вечно.

Ювелирный пустовал. На улице стояло подозрительное затишье – воздух будто затаился. И как только Дойл собрался уходить, в салон вошли двое мужчин. Они были одеты со вкусом: кожаные туфли, добротные пиджаки. Дойл не разглядел лиц – перед ним стояли две тёмные фигуры. Как только они закрыли за собой дверь, ветер снаружи резко усилился, и электричество отключилось – лампочки погасли. Блеклый свет исходил только от окна – за стеклом сгущались сумерки.

– Мы закрываемся! Приходите завтра, – сказал Дойл.

Плавные шаги появившихся незнакомцев настораживали, словно вот-вот начнется спланированное ограбление.

– Здравствуйте! Это вы тот самый Дойл Грант? Владелец? Я Мартин Бирн, – спокойно почти шепотом сказал подошедший к кассе человек.

Мартин угрожающе пошевелил мясистыми губами, явно планируя перейти к запугиванию. И как показалось господину Дойлу, его уже запугали, несмотря на спокойный и даже приветливый тон Мартина. Дойл вдруг почувствовал себя кроликом, которому вот-вот придется бежать от стаи голодных собак; а затем он посмотрел на свое пузо, которое как бы намекало, что ни о каком побеге речи не может быть.

– Да это я. А вы кто такие? Господа, – ответил Дойл.

В этот момент лампочки вновь загорелись. Свет вернулся – и хозяин ювелирного салона смог разглядеть лицо Мартина: шрамы, грубая смуглая кожа, наглый прищур карих глаз, как у опытного вора.

Дойл больше не мог смотреть в его тёмные глаза. Казалось, Мартин заглядывает прямо в душу, будто готов судить за грехи. Но грехи самого Мартина были куда страшнее – это читалось в глубоко впавшем, поросячьем взгляде – наглом, обжигающем.

– Мы из охранной компании. Мы можем стать хорошими друзьями! – сказал Мартин, положил потные ладони на стол и, казалось, что он сейчас с некой злобой добавит: «Или врагами».

– Вы насчёт Питера? Нашли того, кто его ограбил? – произнёс Дойл, не понимая, кто перед ним находится…

Скованный напряжением, он будто съёжился, спина его невольно согнулась, но голову он не опустил.

Пытаясь выкарабкаться из внезапно нахлынувшей тревоги, он перевел взгляд на второго мужчину: на него будто не человек смотрел, а таращилась жуткая кукла, с пугающими как у мертвой рыбы глазами.

Партнёр Мартина был высоким, сутулым, худощавым; на лысеющем черепе – вмятина, прикрытая жидкими рыжими волосами; правый глаз косил в сторону. Глядя на него, Дойлу казалось, что у этого человека вместо костей и плоти – тонкие палки, обтянутые жёлтой кожей. Его звали Лени Рыжий, и он, как и Мартин Бирн, был частью организованной преступности Нового города.

– Поймите, господин Дойл. Я, как и вы, деловой человек. У меня разный бизнес, и я настоятельно советую вам подумать об охране. Мы с партнёром как раз этим занимаемся, – сказал Мартин и кивнул на Лени. Тот невозмутимо поправил пиджак и засунул руки в карманы. – Пару дней назад в конце этой улицы был налёт. Неприятная история. А если к вам вломятся наркоманы или кто похуже – что будете делать? Закидаете их золотом? Город становится опаснее, и таким, как вы, нужна защита. Мы можем её обеспечить – в отличие от местной администрации, которая лишь считает себя властью.

– Платить я не буду. Мне не нужна такая охрана. Уходите, – сказал Дойл и задумался о том, что сейчас его начнут бить.

Однако Мартин продолжал говорить крайне спокойно:

– Я пришёл с добрыми намерениями. Бояться вам стоит не нас, а тех, кто может однажды вломиться сюда. Мы с партнёром уважаем людей вроде вас и не занимаемся пустыми разговорами. Нам нужен лишь небольшой процент за охрану. В доме нельзя жить без крыши: зальёт дождём, засыплет снегом. Понимаете?

– Крыша значит… Честно сказать, здесь всегда было спокойно. И в охране никто не нуждался, – ответил Дойл.

– Всё когда-нибудь случается впервые, верно? Вы сказали – раньше здесь было спокойно. Но времена меняются. Верно?

– Хорошо, я подумаю. А сейчас прошу вас уйти, – отстраненно добавил Дойл Грант.

Тут в разговор вмешался Лени Рыжий, и слова, которые он произнёс, прозвучали весьма убедительно:

– Ты лучше вот о чем подумай, где ты можешь оказаться, если вдруг некому будет защитить тебя: просто в больнице или сразу на кладбище?

После слов Лени губы Мартина тронула сдержанная улыбка, и он продолжил:

– Мой друг говорит о тех, кто сейчас рыщет по городу в поисках лёгкой добычи. Они куда менее любезны, чем мы с партнёром. Мы, по крайней мере, держим порядок на своей территории. Уже были случаи – и заканчивались они гибелью. Если не мы, придут те, кто не стучит в дверь. И тогда заплатите не только деньгами. Решение за вами.

– Хорошо, – с волнением ответил Дойл и достал из кассы деньги.

– Не сейчас… Каждую неделю мой человек будет заходить и получать определенную сумму, которая вас не разорит.

Глава 2. Поступай как хочешь, все равно потом будешь жалеть

На следующий день, прежде чем идти в полицию, Дойл приехал к Джозефу Басти – человеку, у которого в прошлом были серьёзные проблемы с законом.

Когда-то давно, ещё в детстве, Джозеф спас ему жизнь. Это был самый обычный летний день. Джозеф прикатил на велосипеде к озеру, чтобы покурить украденные у отца сигареты. Он уже закурил, когда услышал дикий крик. В воде тонул маленький Дойл. Не раздумывая, Джозеф бросился в озеро и сам чуть не утонул, но сил ему хватило. Он вытащил будущего приятеля на берег.

После тюрьмы Джозеф открыл небольшой магазин-ломбард. Там было всё, что удавалось раздобыть в то время: вазы для цветов, глиняная посуда, сувениры и прочий хлам на самый разный вкус. Со временем на витринах начали появляться действительно интересные вещи. Одной из них стал настоящий самурайский меч – катана, которую принесла старушка-путешественница загадочного вида. Джозеф даже пригласил эксперта. Тот, недолго рассматривая рукоятку с именем мастера, подтвердил подлинность клинка. Старушка получила приличную сумму, а меч стал украшением магазина-ломбарда.

Но больших денег это дело не приносило: заработка едва хватало на жизнь. Нищета Джозефа не привлекала. На безбедную старость он зарабатывал иначе – торговал оружием и боеприпасами с местной военной базы, где у него был толковый знакомый, занимавшийся транспортировкой списанного вооружения. Сделки проходили прямо в ломбарде, который служил витриной для другого, более прибыльного и куда более опасного бизнеса.

На давно небритом лице Джозефа появилась улыбка, когда он увидел знакомый автомобиль, подъехавший к магазину.

– Ничего удивительного, – сказал Джозеф, глядя на растерянного Дойла, уже рассказавшего о своей проблеме. – Мигранты, промышляющие грабежом, – это неорганизованная шпана. А вот мафия – совсем другое, Дойл. «Крышевание» – так это называется. А обстановка в городе сейчас – отличный повод поставить тебя на процент, а потом выжать досуха.

– И что мне делать? Они могут меня убить? Я пойду в полицию! – с волнением сказал Дойл.

– Тяжело сказать. Но одно знаю точно, если решишь кого-то из них посадить в тюрьму, можешь «случайно» споткнуться и упасть головой на бетон. Или где-нибудь в баре тебя пырнут ножом – для примера другим бизнесменам. Поэтому, если не хочешь стать проблемой для этих парней, я бы не рекомендовал идти в полицию.

– Я не хожу в бары, Джозеф. Мне теперь просто всё им отдать? – сказал Дойл, чувствуя, как напряжение внутри только усиливается.

– Они хорошо организованы. А что касается полиции – не знаю, насколько там готовы тебе помочь. Многие куплены. Ты подашь жалобу – и вежливый офицер тут же позвонит своим друзьям. Они сделают всё, что им скажут. Понимаешь?

– Я всё же схожу в полицию.

– Решать тебе.

Дойл тяжело вздохнул, осмотрел помещение и спросил:

– К тебе они тоже приходили?

– Здесь нет золота и серебра, друг. Этот магазин я открыл для души – не для денег, – сказал он с лёгкой улыбкой и, помолчав, добавил уже серьёзнее: – Если кому-то из моих знакомых нужна серьёзная вещь – я помогу. А если сюда сунутся грабители – им не поздоровится.

– Мне нужен пистолет. Так будет спокойнее. Я пришёл к тебе за помощью, Джозеф. Ты мой единственный друг, – сказал Дойл в отчаянии.

– Забавно. Минуту назад ты собирался идти в полицию. Зачем тебе пистолет в таком случае?

– Мало ли что.

– Хочешь оружие – пойдём.

И Джозеф провёл его в соседнюю комнату, служившую и кабинетом, и скрытой витриной. Он достал из-под стола чемоданчик и открыл его.

– Кольт девятнадцать-одиннадцать. Моя любимая модель. Его приятно держать в руке. Семь выстрелов – продырявит кого угодно. Патроны есть. Хочешь посмотреть другие? Есть револьвер – отдача, как пинок лошади. Ещё есть «Пустынный орёл». Но это больше для веселья на стрельбище. Для самообороны я бы взял кольт.

– Думаю, кольт вполне подойдёт, – сказал Дойл и взял пистолет сухой ладонью. – Холодный… Приятно держать. Вот деньги.

– Отличный выбор. Вот коробка и два магазина. Внутри инструкция. Если что-то будет непонятно – приходи. Будь осторожен. Пойдём, выпьем чаю. Как твоя дочь?

– Неплохо. Мария сейчас у тёти, слава богу. Хорошо, что её не было в салоне, когда пришли те двое.

Они вернулись в главную комнату. В углу стоял небольшой столик с чайником, заваркой и печеньем.

– О чём думаешь? – спросил Джозеф, слегка покашляв в кулак.

– Думаю о том, – сказал Дойл, кладя коробку на стол, – почему всё так несправедливо. Я годами жил спокойно, никого не трогал. Почему приходят именно ко мне? Вокруг столько работы, где можно честно заработать, не рискуя, но нет – надо искать проблемы и портить людям жизнь…

– Это и есть их работа, – сказал Джозеф Басти, усмехаясь. – И скажу тебе как человек, знакомый с подобными людьми: они получают от этого удовольствие. Как наркоманы. Или как те придурки, что без страховки лазают по скалам ради адреналина…

– Но это несправедливо! – вспыхнул Дойл. – Так с людьми нельзя поступать. Может, всё-таки пойти в полицию? Пусть сделают свою работу, чёрт побери! Не может же быть такого, что там все куплены… С одной стороны, на мне хочет нажиться мафия, а с другой – какие-то отморозки, которые в любой момент могут влететь в мой салон и напасть на меня или на мою дочь. Об этом я даже думать не хочу. С пистолетом мне будет спокойнее.

– Справедливость… – медленно повторил Джозеф.

Он помолчал, затем заговорил тише:

– Меня посадили за то, что я просто стал свидетелем. Я видел, как ограбили, а потом убили одну несчастную женщину. Позже выяснилось, что перед этим её изнасиловали. Тогда я был сильно пьян и не успел вмешаться вовремя. Я пришёл в полицию и всё рассказал – надеялся, что они разберутся. А через несколько недель меня сделали главным подозреваемым. Якобы это я её убил и изнасиловал.

Он усмехнулся – без радости.

– Мне пришлось искать правозащитника. Никто не соглашался – денег не было. Через десять лет, когда я вышел, я сам их нашёл. Этих двух ублюдков. И убил. Битой. И в тот момент мне было всё равно, посадят меня или нет.

Джозеф посмотрел на Дойла.

– Как видишь, после всего этого я до сих пор на свободе. Но об этом – ни слова, если собрался идти в полицию. Я говорю тебе это, потому что ты мой друг.

Голос его дрогнул. На глазах выступили слёзы.

– И как же быстро всё может перевернуться, брат… За один чёртов день. И когда это случается – неважно, сделал ты что-то намеренно или стал жертвой обстоятельств, как я, – весь мир встаёт против тебя. Ты не спишь ночами, глаза сжимает дикий стресс, и только и думаешь: что же со мной будет дальше?

– Ты поступил справедливо, – тихо сказал Дойл. – Мне бы на такое духу не хватило.

– Может быть… – Джозеф кивнул. – Но когда я пришёл к ним, я думал не об убитой ими женщине. Я думал о годах, которые потерял в тюрьме и своем сыне. Такая вот справедливость наоборот. Я отсидел наперёд – за то, что сделал позже. Понимаешь?

Он чуть наклонился вперёд.

– Знаешь, что важнее всего в тюрьме? Я говорю о маленькой, но важной вещи.

– Нет… Книги?

– Какие уж тут книги. Тапочки для душа. В тюремных душевых происходят ужасные вещи, Дойл. Поэтому тапочки важнее всего. Запомни мой совет.

Джозеф посмотрел на коробку с пистолетом.

– Теперь у тебя есть оружие. А эта вещь может отнять не только чужую жизнь. Сейчас ты делаешь выбор, Дойл. Полиция – или вот эта коробка?

Дойл поднялся, накинул пальто и, выдохнув, сказал:

– Жаль, Джозеф, что когда с тобой всё это случилось, я был за границей и праздновал открытие ювелирного – с шлюхами и вином. Я обязан был тебя спасти, как ты спас меня в детстве. Мне пора. Коробку возьму с собой. Это мой выбор.

Джозеф остановил его и подошёл вплотную – так, что Дойл почувствовал его горячее дыхание.

– Прежде чем идти на дело, потренируйся на стрельбище. Я бы на твоём месте решил проблему иначе. Обо всём можно договориться. Запомни: в мафии всегда речь только о деньгах. Не горячись. Сядь и спокойно подумай, чем всё это может закончиться, если ты решишь напасть на человека из «организации».

Подумай прежде всего о дочке… Нехорошо, если она останется одна. Как остался мой сын, когда меня увезли в тюрьму. Я до сих пор не знаю, где он и жив ли вообще…

– Какой у меня выбор… – выдохнул Дойл.

– Джо! – раздались голоса за дверью.

– Видимо, пора работать, – сказал Джозеф. – Этот магазин – моё убежище, брат. Он спасает меня от дурных мыслей и успокаивает душу.

Он проводил Дойла до выхода, где уже выстроилась очередь желающих приобрести что-нибудь необычное в магазине-ломбарде Джозефа Басти.

– Вы ведь пошли в полицию, чтобы бороться с коррупцией и остановить полицейский беспредел?

– Нет. Я хочу принять участие!

Глядя на коробку с пистолетом, которая слегка покачивалась на заднем сиденье автомобиля, Дойл Грант почувствовал: он перешёл красную линию.

«Я купил пистолет. Что я наделал? Безумие», – пронеслось у него в голове.

По приезде домой Дойл незамедлительно направился в чулан и спрятал коробку с оружием среди старого хлама. Вместе с ней он пытался похоронить тревожную мысль – с возникшей проблемой придётся разбираться самому. Смотреть правде в глаза не хотелось; он убеждал себя, что ничего не изменилось – и всё же дорога привела его в полицейский участок.

Как только Дойл сел за стол в кабинете полицейского и начал излагать свою проблему, он впервые с момента встречи с Мартином Бирном и Лени Рыжим почувствовал себя защищённым.

Полицейский сидел, развалившись в кресле, будто находился в баре, а не в участке. Под рукавом формы блеснула золотая цепочка – слишком дорогая для простого служивого. Грубое кольцо сжимало его указательный палец; он медленно постукивал им по столу – глухо и настойчиво. От него пахло дорогим табаком, а из глубины кабинета веяло отчаянием. Дойлу вдруг показалось, что это запах тех, кто бывал здесь раньше.

– То есть вас хотят, как вы выразились, «поставить на процент»? – устало протянул полицейский. – Эти люди представились как «охранная компания», верно? И где вы таких слов нахватались? – добавил он с раздражением.

– Да, именно так. Но это были бандиты, а не представители компании, – отвечал Дойл, предчувствуя что-то нехорошее.

– С чего вы взяли? Вы знаете, что клевета – это тоже преступление? – лениво поднял глаза полицейский. – Вы просили предъявить соответствующие документы «охранной компании»?

Дойл хотел что-то сказать, но полицейский резко перебил:

– Чёрт… – он дёрнулся и начал почесываться в паху, словно что-то живое шевелилось под тканью.

– Этот грибок меня доконает… вот же шлюхи, – пробурчал он.

– Нет, я не просил. Но наверняка такого документа я бы не увидел! – сказал Дойл.

– Хм… – полицейский шумно втянул дым, выпуская его через ноздри. – Говорите, бандиты, которые предлагали вам свою защиту в обмен на деньги? Верно?

– Так точно.

– Ну и сколько вы им отдали?

– Пока ничего. Но тот, который представился Мартином Бир…

Полицейский резко перебил:

– То есть вы им ничего не дали? И они ничего не взяли?

– Я пришёл сюда за помощью! Я в опасности!

Полицейский хмыкнул и откинулся на спинку стула, скрипнув ею, как старой дверью.

– Хорошо, пишите заявление, – сказал он, чуть наклонившись вперёд; его улыбка стала тонкой, как порез. – Но я задам вам ещё один вопрос. Вы уверены, господин Дойл Грант, что хотите пойти таким путём?

Дойл побледнел.

– Извините, что?

– Я ничего не говорил, – сказал полицейский уже без тени улыбки. – Господин Дойл Грант, проживающий по адресу Кирпичная улица, дом двадцать один.

После этих слов воздух стал плотным, как перед выстрелом. Дойл тут же передумал писать заявление. Он встал и, выходя из кабинета, краем уха услышал тихий смешок.

Отцовское плечо

Время не приносило покоя – тревожное ожидание лишь сгущалось. Дойл стоял у окна ювелирного салона и смотрел на улицу, предвкушая скорый визит человека из «охранной компании».

После разговора с полицейским страх лишь усилился: вокруг будто прибавилось скрытых, выжидающих взглядов.

Проезжавшие мимо автомобили заставляли сердце биться чаще, а звук тормозов отзывался в груди холодком. И вдруг Дойл заметил парня в костюме, который без спешки шёл по сырой улице.

«Нельзя впутывать в это Марию», – подумал он и поспешил к дочери.

Осторожно взяв Марию за руку, Дойл попросил её сходить в подсобку за записной книжкой. Он хотел, чтобы к моменту появления незнакомца Марии рядом не было.

Вернувшись на работу, Мария сразу заметила перемену в отце: он выглядел уставшим и тревожным, словно после тяжёлой болезни. Она знала его спокойным и рассудительным. Подозрительным показалось и его утреннее поведение – он осторожно намекал, что Марии стоит отдохнуть ещё несколько дней.

Ей нравилось подглядывать, как склонные к романтике люди, с горящими глазами осторожно выбирают украшения. Эта внезапная вспышка внутри всегда казалась ей опасной: сегодня она пылает жизнью, а завтра может обернуться смертельной скукой. Влюблённость – словно зверь, который выбирает легко вдохновляемых и способных творить.

Как только Мария скрылась за дверью, Дойл шагнул к стеллажу. Рука легла на нижнюю полку, под стопку бумаг, где лежал пистолет. Холод металла отозвался в пальцах – и сразу всплыла прошлая ночь: слёзы, пыль, перевёрнутый хлам и коробка, которую он накануне принёс от Джозефа Басти.

Дойл сжал кольт так, что побелели пальцы. Он знал: ради семьи однажды придётся нажать на курок. Лицо Марии вспыхнуло перед глазами – и отчаяние отступило. На секунду ему показалось, что выпускать пистолет из руки опаснее, чем держать взведенным.

Дверь тихо щёлкнула, и в салон вошёл мужчина в строгом костюме. Он неторопливо снял перчатку и протянул руку:

– Добрый день. Меня зовут Эндрю Киль. Я из охранной компании.

Серый костюм сидел безупречно, тонкий галстук был завязан аккуратно, ногти – ухожены. Такой человек мог бы работать в банке или читать лекции по экономике. Всё в нём выглядело правильно.

Аккуратные тёмные волосы едва заметно качнулись, когда он прошёлся по салону. Его светлые глаза скользили по витринам иначе, чем у случайного посетителя.

– Две сотни, верно? – сказал Эндрю.

И Дойл почувствовал, как воздух стал гуще.

Когда Дойл Грант вложил купюры в ладонь Эндрю Киля воинственные мысли о том, чтобы применить оружие тут же исчезли. В первую очередь он думал: что скажет Мария, когда увидит отца с оружием в руках.

«Попробуй потом объясни ей, что этот человек – не мирный гражданин, а бандит, от которого нужно держаться подальше», – подумал он.

– Ещё что-то? – торопливо сказал Дойл и строго посмотрел на Эндрю, явно для того, чтобы тот побыстрее убрался.

При всей серьёзности Дойла в его взгляде не было искры первого убийства. У Эндрю – несмотря на молодость – такой след уже проступал.

– Если вдруг вас кто-то потревожит, сразу звоните мне – я решу вопрос. Вы теперь под нашей защитой, – сказал Эндрю, не отрывая взгляда от Марии, вышедшей из подсобки с записной книжкой в руке.

– Добрый день, – любезно сказала она. – Вот записная книжка, отец.

Через мгновение их взгляды встретились. Мария улыбнулась, отвела глаза и набрала номер, оживлённо заговорив о предстоящей вечеринке.

В лице Эндрю едва заметно что-то дрогнуло – будто в нём вспыхнула мысль, к которой он оказался не готов. Его глаза задержались на Марии чуть дольше, чем следовало. Когда её тёмные брови мягко приподнялись, в нём мелькнул интерес – и едва ощутимый холод, словно это чувство пришло не вовремя.

– Я понял. А теперь идите, – сказал Дойл и с тихим предупреждением посмотрел на Эндрю, который не отводил наполненного любопытством взгляда от его дочери.

– Хорошего вечера, господин Дойл! – добавил Эндрю, положил свою визитку на стол, еще раз взглянул на Марию, точно для того, чтобы хорошо запомнить её.

На улице послышался шорох – мягкий, нерешительный. Дойл вышел на крыльцо и увидел Питера. Тот сгребал листья под деревом.

– Ты сильный человек, Питер. Ты молодец, – говорил Дойл. – Но сегодня не обязательно работать, лучше отдохни. Иди домой.

Питер продолжал сметать листья – так сосредоточенно, будто этот двор был последним местом, где он ещё что-то контролирует.

– Питер, – сказал Дойл негромко. – Что случилось?

Парень остановился. Пальцы сжали метлу слишком сильно.

– Мне… нужны мешки, – выдохнул он, не поднимая глаз. – Листья надо собрать.

– Чёрт с листьями. Я спрашиваю, что случилось? Отвечай!

И Питер выронил метлу. Деревянная ручка глухо стукнулась о крыльцо.

– Ника сказала, что со мной ей скучно – у меня нет денег на рестораны и наркотики. Мы расстались. Она связалась с плохой компанией, начала принимать какую-то дрянь. В последний раз её видели в притоне. С родителями не разговаривает… Они сходят с ума. Я не понимаю, как всё так быстро перевернулось. Она будто сошла с ума, а я ничего не могу сделать, господин Дойл.

– Чашечка кофе ничего не изменит, но явно лишний не будет, – сказал Дойл и повел Питера в ювелирный салон. – Как ее так угораздило? Я ведь знаю её родителей – приличные люди!

Замечая синяки Питера, Мария не удержалась и спросила:

– Питер, что с тобой?

Дойл резко вставил, не давая Питеру ответить:

– Подрался. Не донимай его, лучше приготовь ему кофе.

– Хорошо, – ответила Мария и удалилась.

Питер взял чашку обеими руками. Он с благодарностью взглянул на Марию, которая подбадривала его.

– Спасибо, – прошептал Питер. – Отличный кофе. Благодарю. Мне пора, – добавил он, пожал руку Дойлу и вышел за дверь.

Силуэт Питера постепенно растворялся в темноте; Мария провожала его взглядом. Потом взгляд её остановился на отце – внимательный, чуть настороженный.

– С тобой всё хорошо? Кто этот парень в костюме… который приходил сегодня? – спросила она негромко, но с интересом.

И Дойл на секунду замер. Он почувствовал, как внутри всё сжалось – тяжелая доля секунды перед ложью.

– Это… – он заставил себя выдохнуть – …парень из охранной компании.

Мария нахмурилась:

– С каких пор мы работаем с охраной?

– На соседней улице ограбили табачную лавку, – сказал Дойл, как будто заранее репетировал эту фразу. – У меня плохое предчувствие. Решил перестраховаться.

– А полиция? Ты звонил им?

– Да, – ответил он тихо. – Разберутся. Не переживай.

Мария кивнула, но по ее глазам было видно, что ей хочется продолжить эту тему.

– Ты прекрасно выглядишь, Мария… – сказал Дойл, словно чувствуя что нужно менять разговор. – Иногда я думаю: как бы твоя мать гордилась тобой.

Мария отвела взгляд, но на секунду её лицо смягчилось.

– Я рада вернуться домой… и слышать твои комплименты, – сказала она тихо.

В ювелирный вошла пожилая дама, и судя по ее виду, она явно любила разного рода украшения. Мария подошла к ней.

– Вам чем-нибудь помочь? – сказала она и улыбнулась.

– Хмм… Да, красотка, помощь мне пригодится. Иди-ка сюда, – сказала старушка с улыбкой и мягко взяла Марию за руку. – Мне нужно вот такое кольцо, – добавила она, показывая потёртую фотографию, на которой была молода и по красоте ничуть не уступала Марии Грант.

Иногда Дойл выходил на улицу, на несколько минут замирал на крыльце, затем возвращался в ювелирный и неторопливо обходил зал. На одной из витрин взгляд его остановился на золотых серьгах-гвоздиках «Безупречность» – такие же носила его жена. В ту минуту что-то внутри мягко отозвалось и успокоило его; вместе с холодным вечером нахлынули воспоминания о той жизни, где была сладкая любовь, которой, как ему казалось, уже не вернуть.

– Скоро закрываемся, отец… Можно я уйду пораньше? – Мария стояла у двери, сжимая ремешок сумки. – Хотела увидеться с подругами.

Она говорила почти виновато – как в детстве, когда просила мороженое перед ужином. Шаг её был медленным, осторожным; и всё же в нём угадывалась уверенность.

– Только вернулась, а уже уходишь раньше положенного. Иди, – проворчал он, не поднимая головы, занятой куда более тревожными мыслями.

– Спасибо! – выдохнула она с облегчением и, накидывая куртку, вылетела за дверь, будто кто-то гнал её. Дверь звякнула колокольчиком и стихла, оставив в воздухе след её торопливого дыхания.

Провожая дочь, Дойл вдруг ощутил короткий укол – знакомый каждому отцу и всегда возникающий без причины. Он подошёл к витрине, медленно провёл ладонью по стеклу… На бархатной подложке, где ещё минуту назад лежали золотые серьги-гвоздики, теперь пустовало место – будто из витрины вынули не украшение, а часть его памяти.

Дойл выпрямился; внутри всё похолодело. Он метнулся к двери и выбежал на улицу. Мария уже шла по тротуару – слишком прямая осанка, слишком напряжённые плечи для беззаботной прогулки.

– Мария! Подожди! – крикнул он, ускоряя шаг.

Она обернулась. В свете фонаря блеснуло что-то в её сжатом кулачке.

– Что случилось, пап? – сказала она, пытаясь не смотреть отцу в глаза.

– Просто… будь осторожна, – сказал Дойл, но по его голосу было понятно, что разговор только начинается. – Если у тебя есть какие-то проблемы или трудности, просто скажи мне. Я твой отец. Я помогу тебе.

И она дрогнула. В этот миг Дойл вдруг ясно увидел в ней ту самую маленькую Марию – с распухшими от слёз глазами и липкими руками, вымазанными шоколадом. В детстве её руки дрожали от страха быть пойманной. Сейчас – от чего-то гораздо большего.

– Что у тебя в руке?

– Ничего! – быстро ответила она.

– Мария… – голос Дойла стал тяжёлым.

Её плечи поникли. Слёзы мгновенно наполнили глаза, и она шагнула к нему, прижимаясь к отцовскому плечу в надежде на защиту.

– Я должна денег одному человеку… Ради Бога, прости! – прошептала Мария.

Дойл резко разжал её пальцы. На ладони блеснули серьги.

Мир вокруг будто качнулся.

– Кому ты должна, Мария? Говори! – вспыльчиво сказал Дойл.

– Неделю назад мы с подругой были в клубе, – торопливо начала Мария. – К нам подошёл парень. Мы купили у него экстази. А потом… разлили вино на его сумку. Он сказал, что там был товар, наркотики. Они обвинили нас. Угрожали… сказали, если не верну деньги – убьют меня.

– Господи, Мария… во что ты влезла… – сказал Дойл. Ещё недавно ему казалось, что его дочь всегда на виду, и он знает о ней абсолютно всё.

– Прости… я попробовала только одну, клянусь… – Мария разрыдалась, прижимая ладони к лицу.

– С кем ты была? С какой подружкой?

– С Эллисой.

– Я сейчас же позвоню её родителям, – произнёс Дойл. – Возвращайся обратно. Рабочий день еще не закончился.

Глава 3. Первый удар

Прошло несколько бессонных ночей. Глаза Дойла воспалились от тревоги и недосыпа – он всё ещё не мог поверить в происходящее.

Разговор с дочерью шёл тяжело. Мария сначала молчала, избегая отцовского взгляда. Лишь спустя несколько мучительных минут она назвала имя наркобарыги из клуба – и в ту же секунду ощутила, как в комнате стало теснее. В отцовском молчании уже не было сомнений. Ей стало стыдно – до слёз, до срыва в голосе. Она клялась, что больше никогда…

Немедля Дойл позвонил отцу Эллисы. Он говорил долго и жёстко. Это был не просто разговор – не просьба и не жалоба. Его слова звучали как призыв встать и защитить свои дома и семьи. Звонок тревоги. Признание того, что привычный мир дал трещину и начал осыпаться.

Каждую ночь Дойла терзала одна и та же мысль: с Марией могло случиться непоправимое. Когда он выходил на улицу, ветер пах не привычной осенью, а войной – в облике отравы, которую распространяли наркобарыги. Улицы заполнялись героином и страхом.

Маленький, уютный мирок трескался по швам. Дойл больше не выглядел человеком, не способным постоять за себя. Когда речь зашла о дочери, он, обращаясь к Богу, сказал вслух:

– Я принимаю испытание. Я смогу. С твоей помощью…

Падал первый снег, заметно похолодало. Свет фонарных столбов освещал спокойную улицу. На балконы выходили дети – кто в пижамах, кто в куртках, кто просто в носках, несмотря на холод и родительские предупреждения. Они радовались, будто зачарованные: снежинки ложились на их тёплые лица и тут же таяли.

Вдыхая холодный воздух, Дойл задержал взгляд на соседских детях. В их глазах улица ещё оставалась сказкой – и это толкнуло его к решению. Ему казалось, что от его выбора зависит не одна судьба. Он убеждал себя, что идёт на преступление для защиты – не только дочери, но и этих детей.

Гул двигателя растворился в сумерках. Дойл ехал по заснеженным ночным улицам, настраивая себя на тяжкое преступление – первое в своей жизни.

Крупный снег медленно опускался на город, укрывая его ровным, бесшумным слоем и стирая резкие линии. В этой холодной тишине напряжение понемногу отпускало его.

Через пару километров он остановился, вышел из автомобиля и, будто ничего не замышляя, пошёл по людной, хорошо освещённой улице, где звучали голоса счастливых семей. Вокруг было спокойно и радостно. Взглянув на танцующую толпу, с каждой минутой становившуюся всё гуще, Дойл задумался… Сейчас он был на распутье: остаться здесь, среди мирных людей, тонущих в праздничном свете, или продолжить намеченный путь. Думал он недолго. Дойл свернул в тёмный переулок. Его наполнило отчётливое чувство: теперь он другой – не такой, как люди в толпе.

«Я должен во всём разобраться. Обязан защитить дочь», – подумал Дойл и взаимно улыбнулся прохожим.

В плохо освещённом закоулке, в начале Старой улицы, куда и направлялся Дойл, стоял человек по кличке «Мёртвый». По слухам, у него можно было купить всё – от лёгкой дряни до героина. Наркотики расходились повсюду: у Мёртвого были свои люди в каждом увеселительном заведении Нового города, подростки в школах – те, кого он сначала «подсаживал», а затем быстро находил способ использовать их дальше.

Прозвали его так не случайно. Он и вправду напоминал труп – желтовато-розовая кожа казалась уже отмирающей.

Мария и её подруга были не первыми и не последними, кто хотел лишь слегка развлечься, не понимая, куда на самом деле ведёт этот путь. Эти наивные девушки едва не угодили в лапы наркобарыг. Сначала из них сделали бы зависимых – тех, кто таскает из дома вещи ради очередной дозы, – а затем они перешли бы в другие руки, в лапы сутенёров.

Но Марию нельзя было назвать жертвой – до героиновой иглы дело не дошло. Однако она уже стояла на самой кромке: укради она серьги осторожнее, не заметил бы отец пропажи – и тот день стал бы началом совсем иной жизни.

Выдохнув, Дойл подошёл к нему:

– У меня к тебе дело. Слышал, ты тут продаёшь всякое?

Мёртвый скользнул взглядом по кожаным туфлям Дойла и его добротному пальто.

– Чё надо?

– Я в первый раз. Хочу развлечься. Что у тебя есть?

И Мёртвый усмехнулся, словно сейчас прозвучит что крайне остроумное:

– В первый раз… В первый раз я так ширнулся, что чуть вену не вскрыл.

Он уловил холодную реакцию Дойла и сухо добавил:

– Ладно, папаша, вижу – с юмором у тебя проблемы. Четыре сотки – и будет тебе первый. А там и второй, и третий… а потом сам меня найдёшь, даже если я под землёй гнить буду.

Мёртвый выхватил купюры быстрым, отработанным движением и, нервно оглянувшись, прижался к стене старого дома. Его карманы были набиты наличностью.

В глазах Мёртвого мелькнуло что-то мерзкое, словно демон, рвущийся наружу из прогнившей оболочки. Его взгляд был не просто злым – голодным, как у крысы, слишком долго просидевшей в клетке. В нём не отражалось ничего живого: лишь тупая тоска и упрямая, липкая злоба…

Ржавую трубу Дойл отпихнул ногой и увидел пакетик с таблетками, прикрытый белой тканью. Сдвинув её в сторону, он обнаружил и свёрток с героином – момент и его содержимое было раздавлено каблуком. Мёртвый заметил это. Смачно плюнув на асфальт, он поспешно подошёл ближе. Дойл выпрямился – глаза его наливались гневом, и повод для этого у него был.

После того как Мария попробовала экстази в клубе – словно впервые почувствовала вкус обманчивого счастья, – события могли развернуться самым непредсказуемым образом.

Экстази – на первый взгляд безобидный наркотик, так полюбившийся подросткам; а где есть спрос, там всегда находится и предложение – от какой-нибудь «новой подружки». У Дойла была лишь одна, но мучительная мысль: его дочь Мария представлялась ему героиновой наркоманкой – без семьи, без будущего, без той жизни, которую он хотел для неё.

И кого винить, если подобное горе бесцеремонно постучит в твой дом? Судьбу? Тех, кто по долгу службы должен с этим бороться? Винить было некого. У каждого, кто наживается на чужой слабости, есть имя. Мёртвый стоял позади и считал деньги; в его грязных пальцах бумага шуршала, словно свежеприобретённые души. Зло имело имя, запах и дыхание. И в этот момент Дойл понял: зло – это Мёртвый.

– Это делается не так! Тебе инструкция нужна, дебил? Что ты сделал с моим хмурым?! Заплати за это и вколи себе в мозг – может, поумнеешь и перестанешь портить мой товар, папаша! Или тебе объяснить, кто ты и кто я?

Глаза Мёртвого истерично выкатились. Он шагнул вперёд, угрожающе встав перед Дойлом, словно сейчас начнётся боксёрский поединок.

После услышанного Дойл оскалился, как бешеный зверь, и тяжёлой рукой ударил Мёртвого в лицо. На грязный асфальт вылетели два окровавленных зуба; следом, глухо и неловко, рухнул и сам Мёртвый. Дойл бил ногами – коротко, яростно. С каждым ударом он чувствовал, насколько наркобарыга тощий и хрупкий: рёбра трещали, смещались, ломались под каблуком. Всё длилось не больше десяти секунд. Когда Дойл отступил, его накрыла такая усталость, будто за это короткое время он разгрузил целый вагон кирпичей.

– Ну, посмотри на себя теперь. Попробуешь продать ещё хоть что-то – тебе конец, – сказал Дойл и ушёл, оставив Мёртвого лежать в крови, цепляющегося за воздух из последних сил.

Прохожий парнишка мерзкого вида бросил окурок и нагло уставился на Дойла, выходившего из переулка; на короткий миг Дойл едва не сорвался и не набросился на него. Адреналин всё ещё кипел в крови. Дойл попытался перевести дыхание, оглянулся и быстрым шагом направился к автомобилю.

Обратный удар

Домой он вернулся под утро и рухнул на постель.

Через шесть часов Дойл проснулся и вспомнил, как избил Мёртвого – ночь словно стёрлась, всё произошедшее казалось тяжёлым, выматывающим сном.

«Возможно, я его убил… Ну, как минимум он останется калекой…» – подумал он и попытался представить: поднялся ли Мёртвый или так и остался лежать. Впрочем, беспокоился он вовсе не о его здоровье. Прежде всего тревожило другое: посадят ли его в тюрьму после этого нападения? Волновало лишь одно – когда представители закона постучат в дверь.

Дойл Грант переоценивал возможности полиции, он верил в карающий порядок и всеобщий контроль. Это была иллюзия человека, привыкшего смотреть на мир сквозь витрину ювелирного салона.

Дойл, спеша, съел жареные яйца и колбаски. Затем он поцеловал Марию в щеку, поблагодарил за завтрак и направился к выходу.

– Спасибо, милая! Очень вкусно.

– Куда ты собрался? Сегодня выходной, – сказала Мария, глядя на отца, который в спешке надевал обувь.

– Заскочу в мясную лавку, приготовим стейки вечером.

После того как Дойл вышел, Мария подошла к холодильнику и, открыв его, увидела, что мяса у них полно…

Через двадцать минут Дойл подъехал к магазину-ломбарду. Снег, выпавший прошлой ночью, почти растаял. Но солнце, как и в прошлые дни, не показывалось. Редкие лучи лишь тускло освещали улицу, где обычно собирались пацаны, чтобы выпросить у дяди Джозефа несколько монет.

Дойл вошёл в магазин-ломбард, любезно пропустив мужчину и женщину с детьми, которые только что вышли на улицу, с какой-то коробкой в руках.

– Здравствуй, Джозеф. Ты занят?

– Нет. Только что отпустил хороших клиентов, не жалеющих денег на хорошие вещи. Но сегодня больше никто не придет. Ну? – сказал Джозеф. Он был рад видеть давнего друга и с интересом ждал, что тот скажет, ведь судя по его виду, он явно что-то учудил.

– Да я не знаю, в чём проблема, – говорил Дойл, присаживаясь за стол. – Моя дочь во что-то влипла, связалась с какими-то подругами, которые предложили ей наркотики – по крайней мере, так она мне сказала… Я всё понимаю, я тоже был подростком: первый секс, первый наркотик, первая вечеринка.

Он сделал паузу и добавил:

– Но это моя дочь, понимаешь? Вчера я сел в автомобиль и нашёл того, кто продаёт эту дрянь детям…

Джозеф сделал несколько глотков чая, затем заинтересованно посмотрел на Дойла и подумал: «Ну! Говори же!»

– Я избил наркобарыгу, может даже насмерть.

На лице Джозефа появилась улыбка, он выдохнул и сказал:

– Ну ты дал! Чисто мститель! Может придумаем тебе супер-геройское имя?

– Не смешно, Джозеф. Я серьезно. Мне не по себе…

– Глядишь и порядок так наведешь! Только боюсь от твоих кулаков живого места не останется… Наркобарыг в нашем городе полно! Но я рад, что ты жив, – улыбаясь, сказал Джозеф, точно видом своим он сейчас походил на того, кто сделал крупную ставку и выиграл.

– Хорошо, что оставил пистолет дома. Меня в такую злость кинуло, что я был готов вцепиться зубами в его шею. Назвал меня «папашей». Представляешь?

– Тебя начнут искать. Пистолет всё-таки надо было взять. Если делаешь – делай до конца, не оставляй свидетелей. Если ты его убил, значит, он больше не откроет рот и не укажет на тебя.

Джозеф несколько секунд помолчал, достал сигареты и неторопливо закурил, будто разговор шёл о чём-то обыденном:

– Был у меня когда-то знакомый, Пепе. Полный отморозок. Решился однажды ограбить банк. План у них был безупречный: никаких жертв, холодный расчёт, всё по шагам. Так, по крайней мере, рассказывал его подельник, когда мы сидели в тюрьме.

Он стряхнул пепел на пол и продолжил:

– Но в день ограбления Пепе сорвался. Вошёл – и через минуту начал валить всех подряд. Кончил тем, что снова оказался за решёткой и через месяц повесился.

Джозеф поднял глаза, помедлил, будто решая, стоит ли договаривать, и добавил:

– Ты ведь уже не пацан. А с эмоциями справиться не можешь.

– Это тяжело, Джозеф. Когда речь о семье, эмоции берут верх. Когда я закончил с наркобарыгой, мне захотелось найти тех, на кого он работает. Я готов нажать на курок – без колебаний. Раньше думал, что бить людей морально тяжело… но, признаюсь, когда избил его, я почувствовал себя молодым атлетом.

– Это тоже своего рода наркотик, Дойл. Помнишь мои слова про тюрьму и тапочки?

– Помню.

– Думаю, сейчас тебя волнует другое… В такие моменты любого нормального человека прежде всего беспокоит страх перед тюрьмой.

– Ты прав! Но я сделал это ради дочери. И если понадобится, я сделаю это снова!

– Мне бы твою уверенность – жил бы сейчас во дворце, писал книжки и трахал сельчанок. Я не думаю, что парочка дохлых наркобарыг что-то изменит… Это как мазать шанкры зелёнкой вместо того, чтобы лечить саму болезнь… Друг, если задумал умереть, то есть способ гораздо легче, – сказал Джозеф и направил руку к своей голове, имитируя выстрел.

– А как же дети, Джозеф? У моей соседки умерла дочь, совсем юная, умерла от передоза. Моя собственная дочь чуть не подсела на эту дрянь, а может, уже сидит на ней и просто нагло врёт. Мы должны защитить людей! Мы на войне!

– И что ты предлагаешь? Завалить пару наркобарыг? От этого ничего не изменится. Это даже не по поверхности пройти – чтобы добиться того, о чём ты говоришь, копать придётся глубоко. У нас нет такой силы.

Джозеф встал со стула и подошёл к окну.

– Да и возвращаться в эту грязь я не хочу. Ты просто ещё не понимаешь, как она затягивает. Манит, словно молодая танцовщица.

– Мне пора, – сказал Дойл и ушёл.

По дороге домой он заехал в мясную лавку, где обычно закупался продуктами и добротной говядиной.

– Мне два куска, как обычно. Спасибо! – сказал Дойл продавщице, дождавшись очереди.

Продавщица положила мясо в пакет и протянула его Дойлу, который о чём-то глубоко задумался, но потом, словно вернувшись в реальность, поблагодарил её и вышел из лавки.

На улице рядом с его автомобилем стояла компания молодых людей: они курили сигареты и громко смеялись. Дойл подошёл к автомобилю, не обращая на них внимания, и тут неприятно удивился, увидев Мёртвого, находившегося среди них. После того как их взгляды встретились, Мёртвый слегка вздрогнул… В этом взгляде отразилось воспоминание, которое нельзя изгнать: как Дойл яростно избивал его ногами и не позволял подняться…

Мёртвый на миг застыл, словно кто-то дёрнул за нитку недавно зашитой раны. В его слабом теле было немного физической силы, но ненависти присутствовало сполна:

– Это он! – выкрикнул Мёртвый.

По Дойлу пробежали мурашки. К нему быстро приближались, сжимая кольцо. Шаг за шагом он отступал к автомобилю; сейчас ему казалось, что он не посреди города, а будто в степи, окружённый стаей шакалов. Он выпустил из руки пакет с мясом, и тот упал на мокрый асфальт. Дойл глядел на их азартные лица, предвкушавшие, как они начнут глумиться над его телом.

Дойла захлестнул животный страх; он всё больше столбенел, словно перед ним стояли отборные нацисты, внезапно заметившие еврея, который в голодное время с наглой ухмылкой тащит домой куски мраморной говядины и ещё недовольно бурчит, глядя на пасмурное небо.

Он вспомнил о пистолете, спрятанном под пиджаком. Пальто было расстёгнуто, и он успел выхватить оружие, направив его на подбегающих неприятелей. Хватит ли патронов, чтобы перестрелять всех?

Никакой стрельбы не было. Вся компания Мёртвого остановилась, увидев направленный на них пистолет, – никто не хотел получить пулю.

Паникуя, Дойл судорожно нажал на курок, но выстрела не последовало. В спешке он забыл снять оружие с предохранителя. Затем мигом сел в автомобиль и уехал.

В заднее стекло прилетел камень и разбил его. Позади Мёртвый держался за ребра и истерично кричал Дойлу вслед:

– Считай, что ты труп! Я съем твоих детей!

В зеркалах таяли лица, а в автомобиле у Дойла дрожали руки так, будто он только что вылез из ледяной воды.

Глава 4. Эхо демократии

Хафиза прилетела в Новый город в надежде обрести новую жизнь. На ее родину ступил суровый, пропитанный либеральными «ценностями» сапог демократии и теперь страна, где она родилась, разрушена войной. Когда Хафиза эмигрировала, она не рассчитывала на лёгкую жизнь, которая ей была чужда. По приезде она не брезговала работой – уборщица, официантка или садовница. Она была готова прокормить себя. Молодая Хафиза готовилась к худшему, но она даже представить не могла, что окажется измождённой и избитой в багажнике патрульного автомобиля; ей казалось, что все это дурной сон, который вот-вот отнимет последние силы и сведёт с ума.

Патрульный Горни с улыбкой на лице разжёвывал шоколадку и крутил руль: ночь, тихая улица, глухие, еле слышные удары по стенкам багажника – так выглядит романтика социопата в полицейской форме.

Глава 5. Богу не нужны овцы. Богу нужны боевые волки, сражающиеся на его стороне

Сосед Дойла, который жил через дорогу, застрелился. Его дочь покончила с собой несколькими днями ранее, и этот мощный удар он не выдержал. Ранее Дойл пытался помочь их семье – он рассказал отцу Эллисы о ночных клубах и наркотиках, но было уже поздно. Девушка жила с зависимостью, а позже выяснилось: на одной из «вечеринок» её изнасиловали.

Соседская собака третьи сутки подряд выла, не отходя от пустого дома. Эллису знали как тихую, воспитанную гражданку, но чьё-то желание нажиться на доверчивости юной девушки оказалось сильнее родительских наставлений.

Впрочем, не все сочувствовали соседской семье – здесь хватало и тех, кто изо всех сил старался уснуть тем сном, которым засыпают люди, не имеющие слишком сильных умственных способностей. Были и такие, кто заплатил бы хорошие деньги, чтобы воющий ещё недавно всеми любимый соседский пёс наконец замолчал навсегда – как его хозяин. Дойл Грант не был среди них.

В последнее время Дойл всё чаще заходил к Марии, спрашивал, что она приготовит на ужин, задавал простые вопросы. Так он пытался быть рядом – внимательнее, чем прежде, замечая, как скука всё сильнее овладевает ею.

Телефон зазвонил резко и громко. Он подбежал к трубке и, чувствуя лёгкую дрожь в пальцах, ответил:

– Слушаю!

– Это я, Джозеф.

– Что случилось?

– Можешь приехать?

– Через двадцать минут буду у тебя.

Пакет, привязанный вместо разбитого заднего стекла, хлопал на ветру, заставляя его то и дело оглядываться и невольно вспоминать последнюю встречу с Мёртвым.

У магазина Джозефа стоял припаркованный автомобиль, которого Дойл прежде здесь не видел.

На улице поднялся сильный ветер – настолько сильный, что во всей округе отключилось электричество. Джозеф зажёг свечу, и язычок пламени едва освещал лица собравшихся за столом: свет лил на одну сторону лица Джозефа, с которой он был самым обычным мужчиной, а с другой – той, что тонула в темноте, – глядел жуткий, волчий глаз, наполненный любопытством.

– Новости печальные. Помнишь моего сына?

– Помню. Ты его нашёл? Неужели? – сказал Дойл, с надеждой.

Джозеф на мгновение замолчал. Раньше в его голосе всегда слышалось нежелание ввязываться в чужую войну – он предпочитал оставаться в тени. Теперь же голос был другим:

– Я долгое время платил сыщику, чтобы он нашёл моего сына. И вот, когда я уже смирился с тем, что больше никогда его не увижу, мне позвонили и сказали: полгода назад моего мальчика зарезали в одном из наркоманских притонов Каменного Города.

Он сделал короткую паузу, чтобы продышаться, и продолжил:

– Очень странные ощущения накрыли меня тогда. Единственное, что помогало выживать в тюрьме, – безумное желание вернуться к сыну. А теперь я не знаю, чего хочу больше: застрелиться и уйти из этого мира, где меня больше ничто не держит, или застрелить каждую мразь, что безнаказанно торгует этой дрянью.

– Соболезную, Джозеф. Не знаю, что сказать…

– Сегодня мне приснилось… Нет, скорее это было воспоминание – яркое, из детства, когда у меня потерялся пёс. Тогда мама говорила: сходи, походи по улице, поищи Акселя, он не мог далеко убежать. А я ленился и не считал нужным искать своего единственного друга. Настоящего друга – того, кто был готов умереть за тебя. Через несколько дней я всё-таки пошёл его искать. Нашёл на дороге: собаку сбила машина. От Акселя уже смердело, тело начинало раздуваться. Я подошёл к нему, снял куртку, закутал и взял на руки. Нести было тяжело – он был крупный, породистая лайка, а я ещё мелкий. Но я нёс и даже не допускал мысли оставить его там. Цель была одна – вернуть друга домой. Мне было всё равно, что он уже мёртв. Когда до дома оставалось всего несколько метров, силы кончились. Я опустил его на землю, схватил за лапы и потащил по дороге. Старался не смотреть в мутные, залитые кровью глаза – мне было дико стыдно, до такой степени, что я готов был оказаться на его месте. Так я и похоронил его – в своей куртке.

– А у меня никогда не было собаки. У отца была аллергия.

– Ты был прав… – тихо произнёс Джозеф. В его голосе не было ни злости, ни горечи – лишь сдержанный призыв к действию. – Тяжело справляться с эмоциями, когда что-то касается близких. В тот день, когда ты пришёл, и мы говорили о наркобарыге, которого ты отрифтовал, помнишь семью с близнецами? Они выходили из магазина.

– Да. Прекрасная семья, – коротко ответил Дойл, не понимая, к чему ведёт Джозеф.

– Так вот, эти ребята попали в аварию. Какой-то наркоман выехал на встречную полосу. Один ребёнок – в тяжёлом состоянии, второй, слава Богу, жив. Родители – одни синяки и пустые глаза. Ты был прав, Дойл… мы на войне. Нам нужно разобраться.

– Разобраться? – повторил Дойл; слово вырвалось неуверенно, словно застряло между горлом и сердцем.

Дойл и сам удивился, как это прозвучало. Тут же вспомнился Мёртвый: лицо, хрип, кровь на асфальте, то чувство, когда адреналин закипал. Однако он его не убил – и где-то в глубине оставалось сомнение: смог бы он переступить эту черту или нет.

– Вчера ночью ко мне пристал наркоман и пытался купить ствол – прямо на улице. Разумеется, я ему ничего не продал: без нужды я оружие с собой не ношу. Оказалось, парень был под кайфом и в тот вечер подходил не только ко мне. Я как раз получил новости о сыне и возвращался из церкви. Этот придурок рыдал и твердил одно имя – Грязный Том. Говорил, будто Том его убьёт; за что – не знаю. Разговаривать с ним было невозможно, но было видно: он знает слишком много. Я воспользовался моментом и заманил его в свой гараж на окраине города – под предлогом, что продам пистолет…

Дойл его перебил:

– Зачем, Джозеф? Зачем ты его заманил?

– Ты дашь рассказать или нет? – продолжил Джозеф. – Наркомана зовут Кен. Он приближённый Грязного Тома – известного наркобарыги из соседнего города. Кен просадил часть товара, который должен был продать, и всерьёз испугался: решил, что за это Том его завалит. Потому и захотел обзавестись оружием. Видимо, капля инстинкта самосохранения в его гнилом теле всё-таки осталась… Я запер Кена в гараже и дождался, пока у него начнётся ломка. Он рассказал много интересного и даже назвал адрес Грязного Тома. Но главное – он лично ему позвонил и порекомендовал новых покупателей, то есть нас с тобой. По сути, организовал встречу, на которую мы бы так просто не попали. Ты удивишься, как ловко врут наркоманы, если трясти перед ними героином во время ломки. Я немного походил, поговорил там и здесь и убедился: Грязный Том действительно крупная фигура.

– Зачем нам эта встреча, Джозеф? – сказал Дойл, продолжая делать вид, что не понимает, к чему его подводят.

Джозеф наклонился ближе, голос стал твёрже:

– Предлагаю завалить Грязного Тома. Судьба подкинула мне шанс сделать этот мир чуточку лучше.

– Ты говоришь – соседний город… Каменный Город? – добавил Дойл, приоткрыв рот, словно ему не хватало воздуха.

– Именно так! Среди мафии начнутся разборки из-за убийства Грязного Тома. Никто и не подумает, что это сделали, по сути, обычные люди – если нас так можно назвать… Машина готова, оружие почищено. Я хочу, чтобы этой ночью хотя бы одной тварью стало меньше. Так что ты со мной? С тобой или без тебя – я всё равно пойду!

Ему показалось, что Джозеф слегка бредит. И всё же в этом безумии было что-то заразительное. На миг захотелось просто уехать домой, закрыться в комнате, вымыть руки и забыть обо всём, как о дурном сне. Но взгляд Джозефа удерживал – глаза горели не как у скорбящего отца, а как у человека, нашедшего смысл в собственной боли.

В памяти Дойла Гранта всплыло, как он избивал Мёртвого. Тогда впервые возникло чувство, что он не жертва, а человек, способный дать отпор и влиять на мир. Но сейчас, когда адреналин больше не бурлил в крови, решиться было куда сложнее.

И всё же он поддержал друга:

– Да, Джозеф. Я с тобой.

Судьба обошлась с Джозефом Басти жестоко, но сдаваться он не собирался. Ни украденные десять лет, ни гибель единственного сына не сломали его окончательно. Он верил: жизнь любого мужчины – это череда испытаний, которые нужно принять и пройти. Теперь, почти безумно, он был убеждён, что стал орудием в Божьих руках, а наркоторговец, о котором шла речь, – не человек, а демон.

– В церкви говорил со священником. Он сказал мне: Богу не нужны овцы. Богу нужны боевые волки – те, кто сражается на его стороне. На святое дело идём, Дойл, – сказал Джозеф.

С позиции личной ответственности

– Так… четвёртый… А вот и пятый дом. Мы приехали, Дойл, – сказал Джозеф спустя несколько часов езды.

– Пройдёмся, не будем подъезжать вплотную, – добавил он и нащупал пистолет под ремнём.

Двери автомобиля скрипнули. Впереди тянулись ветхие, прогнившие дома – казалось, ещё немного, и они сложатся, превратившись в груду досок. Неужели здесь живут люди?

На улице, по которой они шли, постоянно оглядываясь, было подозрительно тихо – настолько спокойно, что начинало казаться: их поджидают. Во всей округе выделялся лишь один приличный дом с номером «5», и только в нём горел свет.

– Стой! – сказал Джозеф и, замирая, присел, прислушиваясь. – Слышишь? Кто-то едет… – добавил он и спрятался за бетонной плитой.

К дому Грязного Тома свернул патрульный автомобиль. В глубине души Дойл вдруг почувствовал разочарование – азарт уже проснулся, и вместе с ним странная, пугающая мысль: каково это – стрелять в человека?

Полицейский Горни открыл дверь, медленно вышел, огляделся и подошёл к багажнику. Оттуда он вытащил девушку, схватив её за волосы. Она мычала сквозь скотч, дёргалась, пыталась освободить рот и закричать – о помощи, которой на этой глухой улице ждать было бессмысленно.

Из-за бетонной плиты они наблюдали за происходящим, скрипя зубами от злости.

– Что будем делать? – сказал Дойл, глядя на тёмную фигуру полицейского. – Это арабский? – добавил он, услышав истеричный голос девушки, которой всё же удалось содрать со рта скотч и закричать.

Но даже если бы кто-то на этой улице и услышал женский вопль о помощи, то предпочёл бы заткнуть уши и не становиться поневоле свидетелем преступления. Это была общая тенденция местных жителей.

– Не знаю. На этот случай плана у меня нет, – ответил Джозеф.

В блеске его светлых глаз, где отражались патрульный автомобиль, асфальт и дом, читалось одно: сидим тихо и не высовываемся.

– Заткнись, сука! – грозно сказал Горни. Он поставил девушку на ноги, ударил коленом в живот и поволок к дому – словно демон, волокущий обречённую в пекло.

– Будешь знать, как перебегать дорогу в неположенном месте! А если бы тебя сбил приличный человек? Тогда у него были бы проблемы! – добавил он и на его лице показалась улыбка.

Для него это давно стало обыденностью. Горни делал это не первый год – спокойно, без лишних мыслей. Нелегалов здесь не считали за людей по двум простым причинам: у них не было паспорта, и они нигде не числились.

Девушку передадут Грязному Тому – торговцу «живым товаром». Сначала её оформят в околотке: проверят документы, выждут – не объявится ли родня. И если за ней никто не придёт, если её имя растворится в бумагах – механизм заработает.

Перед отправкой страж порядка, отлично понимая беспомощность жертвы, мог изнасиловать её. В этом коррумпированные полицейские не видели преступления – лишь часть привычной схемы. Деньги, добытые таким образом, быстро притупляли остатки совести.

Это была лишь одна из нитей, из которых сплетена организованная преступность.

Горни шагал обратно к автомобилю, насвистывая детскую песенку – словно репетировал колыбельную для своей дочери. Патрульный уехал.

– Пошли, – сказал Джозеф и поднялся.

Адреналин бурлил в крови, обостряя чувства; ладони слегка дрожали. Дойл держал руки в карманах – будто боялся выдать себя раньше времени и спугнуть Грязного Тома. К дому они подошли медленно, без суеты, и так же спокойно постучали в дверь – мягко, без намёка на грубость.

В этот момент Дойл почувствовал, как входит в незнакомое прежде состояние. Поднималась первобытная свирепость – та самая, что у современных мужчин атрофирована, из-за чего они лишний раз стараются не смотреть друг другу в глаза. Сейчас он был настроен решительно, холодно, словно старый якудза.

– Тёлку или дурь? – раздался за дверью весёлый, писклявый голос.

– Шесть! Шесть! Шесть! – ответил Джозеф.

– Правильно! – отозвался Грязный Том.

Дверь открылась, и в лицо ударил запах – такой, будто за этими стенами сгнивали души. На пороге появился он: человек отвратительного вида, похожий на оживший труп в домашнем халате. Грязному Тому было всего тридцать пять лет, но по его лицу казалось, что он старше Дойла и Джозефа вместе взятых.

Это место не просто пахло пороком – оно им дышало. Казалось, они стоят не у порога дома, а перед входом в филиал ада, выстроенный посреди города.

Сейчас достаточно было вытащить пистолет и нажать на курок. Всё могло закончиться в одно движение. Но Джозеф внезапно решил – это слишком просто, подумал он.

– Покажешь товар? – сказал Джозеф.

– Что интересует? Есть свежее мясо, студентки. Хочешь взглянуть? – отозвался Грязный Том.

– Нас интересует другое…

– А-а… Понял. Вы же от Кена. – Том усмехнулся. – Этот Кен не перестаёт меня удивлять. Наконец-то от него хоть какая-то польза. Девять часов… точно, сделка. Пойдём за мной.

Они шагнули внутрь. Джозеф Басти сразу начал выхватывать взглядом тёмные углы, пытаясь понять, кто ещё есть в этом доме. За спиной тихо захлопнулась дверь.

Грязный Том торопливо поднимался по лестнице. На ступенях сидели две измученные девушки – будто прошедшие долгий путь через пустыню. Дырявые чулки, запястья в следах от иглы, болезненно бледная кожа. Они оживлённо обсуждали половые болезни, и в их смехе чувствовалась грязь, к которой их тянуло, словно свиней.

Внезапно Дойл узнал знакомое лицо – Нику. Спустя мгновение он понял: она уже далеко от того мира, где жизнь текла спокойно и где был влюблённый в неё Питер. На миг, уловив взгляд Дойла, Ника словно узнала его – но это был не зов о помощи, а короткий всплеск памяти, который тут же погас.

Из соседней комнаты донёсся стон.

Там была Хафиза – связанная, с заткнутым ртом; её борьба была не привычной усталостью, а отчаянным сопротивлением. Она не выбирала этого места – в отличие от девушек, сидевших на лестнице.

Внутри Джозефа всё напряглось. На лестнице – женщины, которые сделали свой выбор. За дверью – пленница. Мысль была ясной и тревожной: в доме может быть кто-то ещё. И если это так – кого придётся застрелить первым?

Джозеф посмотрел на девушек: стеклянные глаза, дрожащие руки, полуприкрытые веки – они были под кайфом. Значит, есть шанс, что они ничего не поймут, когда пуля оборвёт жизнь Грязного Тома. Они даже не заметят его смерти – просто моргнут, и воздух станет чище.

Но как отреагирует Дойл, если Джозеф начнёт убивать девушек? Речь ведь шла только о наркобарыге – человеке, который действительно заслужил смерть. Никто не договаривался убивать наркоманок и жертв сексуального рабства.

И всё же Джозеф Басти знал, как быстро «невиновные» превращаются в свидетелей. А свидетели – это всегда угроза.

В тюрьму Джозеф возвращаться не собирался. Взглянув на Дойла, он понял: тот думает не о деле, а о последствиях. Под пальто Дойл сжимал пистолет, но мысли его были не о выстреле. Убивать он не был готов.

Если девушки с лестницы расскажут, кого видели в этом доме, Мария останется без отца. А скорее всего – её убьют вместе с ним. Вот почему именно Дойл, а не Джозеф, должен был в первую очередь думать о свидетелях.

У Джозефа же не осталось ничего – единственный сын был мёртв. О будущем он больше не думал. А у Дойла жизнь ещё была. И именно поэтому кровь наркобарыги на его руках могла обернуться настоящей катастрофой.

– Не обращайте внимания. Там новенькая шлюха. Скоро за ней приедут и увезут к моим постоянным клиентам – те ребята любят экзотику, – сказал Грязный Том и трясущейся рукой указал на дверь, за которой, словно раненый кабан, дышала Хафиза.

– Что за новенькая? – неожиданно спросил Дойл; его терзало любопытство.

– Ты сюда вопросы пришёл задавать?! – со злобой бросил Грязный Том и уставился на него, как уголовник на новичка в камере. – Как вмажетесь, можете выбрать любую тёлку – бонус от Грязного Тома! Снимите стресс и перестаньте задавать тупые вопросы! – весело добавил он, поднимаясь по лестнице.

Дойл поднимался по лестнице последним и чувствовал, как под весом Джозефа дерево слегка проседает и скрипит. Самому хозяину дома ступени давались тяжело – он карабкался вверх не как человек с длинными ногами, а как скользкое насекомое.

– Здесь пять кило хмурого! И пятьдесят таблов кислоты! Если хотите, можете вмазаться прямо здесь и убедиться, что товара лучше вы не найдёте. Кен назвал цену? – сказал Грязный Том и криво улыбнулся.

Дойл старался держаться от него подальше, будто опасаясь, что из его рта брызнет слюна, попадёт в глаз и занесёт какую-нибудь жуткую инфекцию.

– Это всё? – произнёс он и холодно посмотрел на хозяина дома.

– Нет! Под матрасом ещё столько же. Здесь что тебе – завод? В некоторых местах люди в жопе таскают по нескольку граммов герыча, лишь бы ширнуться в сортире. А тут целых пять кило! Мне не нравится твой тон. Давайте деньги и валите отсюда. Ширнётесь на улице!