Александр ЗОЛОТЬКО МОЛЧАНИЕ БОГА

Они могут сражаться в битвах Господа; воины Христа, они могут сражаться, будучи в полной безопасности. Пусть они убивают врагов или погибают сами, им не нужно бояться. Принять смерть ради Христа или покарать его врагов, в этом состоит одна слава, а не преступное деяние.

Св. Бернир Клервоский


От возбужденных людей не ждали, чтобы они хоть что-нибудь поняли... ожидалось лишь, чтобы они испытали определенное волнение и пришли в определенное состояние духа.

Аристотель

I

Сегодня всему наступает пора,

Что бредом казалось вчера...

Эмиль Верхарн

Безразлично, будешь ли ты наблюдать человеческую жизнь в течение сорока лет или же десяти тысяч лет. Ибо что увидишь ты нового?

Марк Аврелий


Особенно жителям Трех деревень нравились зимние шторма. Нет, сами в такую лихую погоду жители Трех деревень в волны не лезли. Ну разве что по колено. Или по пояс. Иногда могли и нырнуть с головой. Но всё это не ради удовольствия окунуться в морскую стихию. Удовольствия от зимнего купания жители Трех деревень не испытывали. А вот от результатов...

Чем хорош зимний шторм? А тем, что приходит он внезапно, бьет резко и приносит в результате неплохие доходы. Особенно у побережья Трех деревень. Чем обычно занимаются прибрежные жители? Ловят рыбу. В городах еще начинается морская торговля, извозом подрабатывают.

Иногда еще приморские жители прирабатывают на жизнь пиратством, но... Накладное это дело, мотаться по морям и по волнам за чужими кораблями, справедливо полагали жители Трех деревень. Мало того что рискуешь потонуть ко всем чертям, так еще и нарваться можно на какой-нибудь не такой корабль. Черт их разберет теперь – торговец плывет на Восток за пряностями, или он подрядился отвезти в Святую землю отряд крестоносцев. Вот так ворвешься на палубу с криками, размахивая кинжалами и топорами, а там – благородный сеньор в полном доспехе и еще сотня вооруженных уродов, собравшихся то ли пограбить язычников, то ли спасти Гроб Господень.

А что? Бывали такие случаи. Вон, в трех днях пути на север деревенька... Была деревенька. То, что от нее осталось, сейчас называют Мертвыми хатами. Ее жители сунулись вот так на пузатого двухмачтового торговца... Мало того что всех захваченных в плен участников абордажа повесили люди какого-то из герцогов, так еще и в деревню наведались сухим путем, чтобы под корень извести эту породу.

Жители Трех деревень того самого чужого герцога не особо и винили. Пиратство – дело обоюдное. Либо ты застал дурака со спущенными штанами, либо он тебе вставил по первое число. Что такое «по первое число», жители Трех деревень в большинстве своем не знали, но подозревали, что ничего приятного в нем нет. Глубоко.

Исходя из своего опыта и опыта соседей (бывших соседей), жители Трех деревень решили использовать старое, еще языческих времен, право на выброшенное на берег добро. То есть, пока купчина или даже сам герцог, хоть свой, хоть чужой, плывет на корабле по воле волн и ветра – пусть себе плывет. Но ежели корабль вдруг утонул, или просто сел на мель, или если мореходы, облегчая корабль, выбросили часть груза за борт – тут уж извини-подвинься. Все, что волной на берег выбросило, принадлежит тому, кто нашел. Например, жителям Трех деревень.

А море у их берега непростое, отмели и камни очень удачно раскиданы так, что и в хорошую погоду рулевому нужен глаз да глаз. А в погоду плохую рулевому – и всем остальным – следует не то что глядеть в оба, следует молиться не переставая и Господу, и всем святым.

Вот почему жители Трех деревень любили зимние шторма. И как их не любить? Скажем, подвернется под шквал лайба с Востока. Если из ее груза уцелеет треть или хотя бы четверть, на эти остатки все Три деревни смогут жить почти год. Пряность – она ой как ценится! А потому и дорого стоит. Если же с Запада корабль погибнет – тоже неплохо. Железо, одежа с утопленников, парусина, веревки... Да что там – половина домов в Трех деревнях построена из обломков корабельных.

Да...

Только сиди да жди.

Раньше, правда, времена поурожайнее были, рассказывали старики молодым. И кораблей вроде поменьше мимо них ходило, да попадали к ним чаще. Моряки эти как – плывут, значить, по морю, нос задрали, пусть, мол, за них ветер вкалывает... А как чуть заштормит, так тут же начинают по сторонам глядеть, в какую бы бухту забиться да переждать. А тут – огонек на берегу, да не один. Точно – прибрежная деревня или даже городок. Мореходы умные сразу за руль – и на огонь. Чисто комары ночью. Ну разве ж они знают, что между ними и кострами еще отмель и камни?

Вот и получалось: о камни – хрясь, мачты – хрусь, спасайся кто может! А куда спасаться, если ночь, а до берега еще с полтысячи сажен, если же кому и повезет на берег выбраться... если повезет... то совсем далее и не факт, что не помрет он в скорости... от простудной болезни... В этом месте старики обычно говорили туманно и торопливо, чтобы побыстрее перейти к перечислению богатств, выловленных из моря. Молодежь обычно всё понимала правильно: кладбище за холмом было большое, многолюдное. Это при том, что своих односельчан жители хоронили возле церкви прямо между деревнями. Церковь на все Три деревни была одна. С одной стороны, это выходило дешевле, а с другой – приходилось терпеть всего одного священника.

К священнику жители Трех деревень традиционно относились настороженно. Прийти в храм, бросить мелкую монету в кружку для пожертвований – это ладно, это пожалуйста. Еще, скрепя сердце, можно слегка исповедаться. В меру. Бог – он и так все знает, а пришлому священнику всего знать не положено. Тоже, придумали тайну исповеди! Жители честно примеряли эту тайну на себя и понимали, что нормальный человек чужую тайну особо сохранять не станет. А ежели ему еще и огнем пригрозить, так сдаст всё и всех.

Церковь появилась в Трех деревнях лет тридцать назад. И первые ее священники, бедняги, коротали свободное время в одиночестве. Скучали здорово и все норовили отсюда сбежать. Некоторые и вправду умудрялись уехать с разрешения епископа, а некоторые тут, на кладбище, и остались. Кто помер от простуды, кому повезло меньше. Один упал со скалы, а другой, не вовремя пришедший к бухте в самый разгар оказания помощи утопающим с очередного корабля, зрелища сего не выдержал и помер вскорости в подвале замка. Кстати, о замке.

Если зимние штормы жители Трех деревень любили, то замок, тот, что стоит на скале над бухтой, определенно недолюбливали. Замок...

Поначалу это была вроде как дозорная башня. От пиратов. Тех, что из Африки, а потом – и от северных тоже. Злобствовали морские разбойники несколько веков, посему в некоторых местах такие вот дозорные башни и поставили. Высоченные, из скальных глыб сложенные, с площадкой для костра на самой верхушке. Это чтобы в случае появления или, упаси Бог, нападения пиратов зажечь огонь и оповестить всех: пора бежать прятаться.

Хорошую башню построили, крепкую. Такую, что даже пиратам северным приглянулась. Они, стало быть, гарнизон аккуратненько вырезали, башню заняли, да еще и стену сложили так, чтобы отгородиться от берега. Там и стены-то понадобилось всего шагов пятьдесят. В ней, само собой, ворота проделали и пару небольших башен над воротами соорудили. Квадратных.

Пока местные хватились, уже не башня против пиратов оказалась, а вовсе даже замок. И пиратский. Их предводителя то ли Рыжим звали, то ли Рыжебородым. Ткнулось местное ополчение в стену, получило по зубам – и откатилось за холмы. А пираты Рыжебородого собрались было жить в замке долго и счастливо, да тоже, видать, просчитались.

Опять-таки, зимние шторма. Бухта у замка так себе: не защищает, если ветер прямо с севера, а совсем даже наоборот. Волны в бухте получаются вдвое выше, чем в море, и лупят аж до самых холмов. Вот из десятка пиратских кораблей только три и уцелело. Рыжебородый почесал в своей рыжей бороде и решил, что ну его к дьяволам, такое счастье. И уплыл.

Говорят, оставил он в замке тех, кто не вместился на те три корабля: обещал вернуться, да только вот не вернулся. Пираты посидели в замке, посидели, а потом куда-то исчезли. То ли вымерли от болезни, то ли еще что. И замок стоял пустой.

Долго стоял, деревенские на него даже и внимание обращать перестали, да только появился там барон, будь он неладен.

Его имени даже не запомнили толком. Барон и барон, скотина благородная. В Трех деревнях до сих пор детей Бароном на ночь пугают.

И ведь поначалу все было путем. Приезжает Барон со своей дружиной и говорит: мол, нужна вам, мужичье, защита от разбойников, как морских, так и сухопутных. Ведь озоруют? Озоруют, подтвердило мужичье. Бывает. Как обоз шлём в город, чтобы найденное на берегу продать, так того и жди, что нападут. Чистое баловство.

Так я, говорит, барон, в замке поселюсь, и за чисто символическую плату буду вас от разбойников защищать. А что ему скажешь? Сам в железе и с мечом, мордоворотов у него почти сотня, харя к харе, да они ежели захотели бы в деревенских домах поселиться, кто бы им возразил? Барон в замке жил и поначалу вел себя если не хорошо, то как бы осторожно. Жадности особой не проявлял, к обозам своих дружинников приставлял: ездить стало и впрямь безопасней. Брал себе десятую часть от прибрежного улова деревень. А если что-то нужно было по замку сделать, деревенских звал. Поставили ему еще одну стену, за ней конюшни соорудили, сараи всякие, ров прорубили в скале так, чтобы только по подъемному мосту можно было к замку добраться. Вот когда ров в скале прорубали, первые ссоры и произошли. Не привыкли деревенские особо горбатиться. Да еще с камнем. Не гномы ведь, или там, тролли – люди все-таки. Но барон пару недовольных повесил на стене, и люди поняли, что шутить он не будет. Ров закончили. В ширину шагов двадцать и в глубину – до моря.

Но ведь как повадился волк...

А, говорит барон, не слишком ли жирно вам, морды селянские, девять десятых с добычи брать? И десятины хватит. А против силы не попрешь. Он уже дружину до трех сотен довел, лучников да копейщиков. И этих, как их, новомодных – арбалетчиков. Что ему скажешь? Стерпели.

И ведь годы ж урожайные пошли. То крестоносцы на Восток, то трофеи с Востока. И тебе шелка, и золото, и серебро... Деревенские кровавыми слезами плакали, когда все это богатство в замок относили. А кровососу все мало. Костры снова жечь велел. Даже сам по ночам на башне костер палил. Большой такой – поленница дров, да еще жир – горело так, что от Двух Островов видно было.

Ночи не было, чтобы какой корабль на скалы не налетел. И далее не в шторм. Бывало, корабль на камни сядет, люди с него на берег и бросятся, не слишком лее далеко, да и вода не так чтоб холодная, если летом или осенью. Десятками, бывало, на берег выходили. Тут их люди Кровососа и встречали. Мужчины, женщины... Хотя женщин не всегда сразу убивали, а бывало что и погодя, через месяц-другой.

Благородные, простолюдины – все едино. Кровосос даже выкупа не брал. Зачем, чтобы кто-то знал о нем и о его небольшом заработке? И деревенские помалкивали. Знали ведь, что делится барон с кем надо, подбрасывает добра то епископу, то еще кому.

Тогдашний священник возмущаться стал. Увидел в бухте, как барон лично головы спасшимся рубит, пришел в сильное волнение, потерял осторожность – даже проклял Кровососа. Замучили священника в подвале замка, так что и не узнали деревенские, отменил священник свое проклятие или нет.

Так бы все и продолжалось, год за годом. Барон женился бы, сыночков завел... Но – не успел. Наверное, проклятие все-таки сработало. Однажды в деревню пришел Хозяин.

Тут жители Трех деревень обычно в рассказах противоречат друг другу или путаются. Иногда до драки доходит. Жители Верхней деревни клянутся и божатся, что пришел Хозяин поначалу к ним, к дому Бабника. Нижняя деревня стоит на том, что Хозяин появился прямо на поляне перед хатой Злой вдовы, а Новая деревня готова головой о камень биться, что в дом Злодея постучал Хозяин, под самое утро. Еще даже солнце не встало. Только пошли коров доить, как постучал. А Злодей его прямо через закрытые двери матерно послал, думал, кто из соседей приперся с утра пораньше.

В одном согласны все жители Трех деревень – Хозяин привел с собой нового священника. Если быть точным, сам Хозяин был на коне, при шпорах, кольчуге и мече с копьем, за ним было два вьючных коня и пять ослов. На одном из ослов был священник, в шерстяном плаще, мокром и заляпанном по краю грязью, по случаю ноябрьского дождя.

Хозяин сказал, что теперь у них снова будет священник, и еще сказал, что теперь у них снова не будет барона. И поехал к замку.

Деревенские посмотрели ему вслед с некоторым сочувствием. Приезжал тут как-то один бродячий рыцарь, молодой пацан, только, видать, цепь и шпоры получил. Поперся к замку вызывать барона на поединок, дабы защитить слабых и угнетенных. Прямо перед воротами его из арбалетов и луков и расстреляли. Замковые слуги потом божились, что десятка три стрел в мальчишку всадили, на спор, пока он не помер.

За Хозяином – тогда, правда, его так еще не называли, понятное дело, – увязалось несколько деревенских пацанов. Вот они-то потом и попытались рассказать, как все было. Им поначалу всыпали ремнем, чтобы не врали, а потом, прожив рядом с Хозяином первые годы, поняли, что правда о нем куда как фантастичнее любого вымысла. А история о том, как Хозяин Барона побеждал, стала самой любимой историей деревенской детворы.

Да и взрослые парни любили послушать об этом, сидя на прибрежной скале и поглядывая в сторону замка. А сиживать на этой самой скале приходилось парням регулярно. Каждую ночь. Особенно в зимнюю и, понятно, штормовую. Потому что Хозяин, хоть и запретил жечь обманные костры, однако кораблекрушения запретить не мог. Старинный обычай отменить он не то чтобы не мог, а просто не стал лишать Три деревни привычного заработка. Требовал при этом неукоснительно жизни спасшимся сохранять и даже помощь оказывать.

Вот и сидели наблюдатели на скалах, чтобы не прозевать людей и выброшенное на берег богатство. Сидели и мерзли, потому что жечь огни на скалах было запрещено категорически. И сколько бы ни надевали на себя дозорные, все быстро промокало от дождя и морских брызг. И оставалось парням только рассказывать друг другу разные истории, утешаясь тем, что первый нашедший остатки корабля имеет право выбрать себе любую вещь сверх своей доли.

Длинный, время от времени прикладывавшийся к кувшину с вином, прикидывал с самого захода солнца – может ли считаться мешок золота или сундук с драгоценными камнями одной вещью. С одной стороны выходило, что может, с другой – шибко умных не любили даже в родной деревне Длинного.

Двое других наблюдателей, Вдович и Заскока, коротали ночь, рассказывая друг другу всякие байки. И, естественно, дошли до истории Хозяина и Барона.

– И подъехал, значит, Хозяин к замку, – Вдовичу приходилось почти кричать, чтобы перекрыть рев штормящего моря, пытающегося проломить прибрежные скалы. – Остановился он возле того дерева, что на повороте. Там еще в позапрошлом году волк козу Плотничихи задрал...

– Это не волк задрал, это ты задрал, – не стерпел Заскока. – Какой там волк... Ваш Дедюк и зарезал козу. Еще и хвалился потом, что, мол, хороша дармовая козлятинка. Счастье его, что не потащила его Плотничиха к Хозяину. Он бы ему показал волка.

– Сам ты козел, – обиделся Вдович. – Сам посуди, зачем Дедюку коза, если у него самого...

– Это ты про Дедюка? – вмешался Длинный, услышав знакомое имя. – Тот еще урод. Долю ж получает с улова такую, как все, и на себя, и на двух сыновей, а ведь увидит, что плохо лежит и железными гвоздями не прибито, – обязательно стырит. Ему Кузнец обещал третьего дня шкворень раскаленный в задницу засунуть, если он еще хоть пылинку в кузнице стянет.

Волна ударила в скалу, брызги хлестнули в лицо Длинному и собравшемуся возразить Вдовичу. Вдович закашлялся, Длинный отпил из кувшина, не предлагая остальным. Все они в Верхней деревне жмоты. Хотя, конечно, и Вдовичу с Заскокой никто не мешал запастись выпивкой на ночь. Не подумали.

– Оставил Хозяин коня у дерева, – продолжил Вдович, решив не спорить с напарниками, – и пошел к мосту.

– А мост, значит, опущенный был? – въедливо спросил Заскока. – В замке, на восходе солнца – и чтоб опущенный? Фигня. Ты помнишь, весной в город с обозом ходили? Так там ворота не открыли, пока солнце не взошло.

– Не к мосту, так к тому месту, куда мост, значит, опускается...

– Опускается... – передразнил Заскока, – К мостовой башне подошел, понял? Это так правильно называется, деревня...

Вдович прикинул, не врезать ли паразиту в рожу или, на худой конец, по ребрам, но сообразил, что драться на мокрой скале может выйти себе дороже, и решил проигнорировать явный наезд.

Выручил Длинный.

– Не хочешь, не слушай, – сказал он и похлопал Вдовича по плечу. – Валяй, ври дальше.

– Ври, – недовольным тоном огрызнулся Вдович. – Я рассказываю, как мне говорили...

– У них в Новой все такие невдалые, – снова засмеялся Заскока. – Мой брательник взял себе жену оттуда, дочку Одноногого. Так эта дура не то что работать – играть не умеет. Ни в бессвязные речи, ни в святого Куана. Только и знает, что моего братана за собой в холмы таскать. Я как-то подглядел, чем они там...

– А твой брат знает? – спросил вдруг Длинный. – Большой знает, что ты подглядываешь, как он со своей супругой в зверя о двух спинах играет?

Заскока закашлялся. Большой мог за такое и голову отвернуть, даже брату.

– Так что ты там говорил о Хозяине? – спросил Заскока очень заинтересованным тоном.

– То и говорю. Он вначале кулаком вынес двери в башне... этой... приворотной... примостовой... – Вдович даже застонал от своего бессилия вспомнить, как правильно называется эта треклятая башня.

– Мостовая башня, – подсказал Заскока, удержавшись от комментария.

– Ага. Вынес, значит, дверь, вошел, а потом крик там начался, лязг железа... Потом они все...

– Кто? – уточнил Длинный.

– Эти, стражники, повылетали наружу, кто живой еще, а кто уже... готовый. На крик из замка высунулись. А как увидели, что в башне только один, мосток верхний убирать не стали. А даже туда еще с десяток своих вояк послали, в башню. И когда Хозяин и тех – кого в ров, а кого просто вниз поскидывал, стали в него из луков и ар... арбалетов лупить. Так он все стрелы мечом отбил и в замок прямо-таки запрыгнул. – Вдович замолчал и высунул голову из-под капюшона.

Темнота, рев моря, удары воды о камни. И ледяной холод.

– Чего там? – насторожился Длинный.

– Показалось.

– А... Ну и что там дальше с бароном?

– Ничего. Потом уже к полудню Хозяин вышел к церкви, ударили в колокол, собрали всех из деревень. И он сказал... это... – Вдович задумался, вспоминая. – Всё, сказал, барона больше нету, теперь не нужно бояться человека с мечом. И что теперь он будет жить в замке, что костров больше жечь нельзя, ну и такое другое... Сказал еще, что просит о помощи, чтобы, значит, прибрали в замке. Наши пошли, чтобы, значит, посмотреть, как там оно. Батя мой пошел вот, так, говорит, после этого дня три есть не мог.

– Ага, ага, – поспешил подтвердить Заскока. – Моя мать там полы в зале мыла, в башне, на втором этаже. Кровищи, говорит, там было – страсть. Руки-ноги поотрубленные валялись, головы. Говорила, что три сотни зарыли потом за холмами.

– Да... – протянул Длинный.

Сам-то он Хозяина видел неоднократно и ничего страшного и особо удивительного в нем не разглядел. Если честно, то ничего такого. Человек и человек. Кузнец вон и повыше будет, и в плечах покруче. Да и сам Длинный, понятно, выше Хозяина почти на ладонь. Такой себе худощавый, на вид – лет тридцать. Только глаза... А так – увидишь такого и в жизни не поверишь, что он один положил три сотни тертых баронских дружинников. Длинный как-то видел, как на ярмарке рыбаки с побережья задрались с городскими лучниками – из-за проигрыша в кости. Рыбаков десятка полтора, а лучников то ли пятеро, то ли шестеро... Пока вмешалась городская стража – пятеро рыбаков померли.

Длинный стер воду с лица и посмотрел в сторону замка. Светилось окно на самой башне.

– А шторм вроде, того, стихает, – сказал Длинный.

– Похоже, – подтвердил Вдович.

Теперь можно было даже разговаривать, не особо надсаживая горло.

– Окно светится... – указал на замок пальцем Длинный.

Заскока и Вдович оглянулись. . – Ничего, – сказал Вдович, – с моря этого огня не видно.

– Я не о том, – мотнул головой Длинный. – Не спит. Я бы сейчас...

– То ты, – рассудительно сказал Заскока, – а то – он. Квод лицет, это... бови или йови...

Заскока иногда прислуживал нынешнему священнику, а тот позволял себе время от времени поупражняться в латыни, не брезгуя языческими высказываниями. Вот этим самым священник пользовался особенно часто.

– Че материшься? – поинтересовался Вдович. Тихим, нормальным голосом поинтересовался. Ветер совсем стих.

– Я не матерюсь. Это значит, чего положено... этому... Юпитеру, то ни в жизнь нельзя быку.

– Кому положено?

– Это значит, что Хозяину можно больше, чем тебе. Он вообще может неделю не спать. Когда он с обозом в город ездил вот весной, вспомни. Так ни разу и не уснул. Я вот иногда думаю... – Заскока понизил голос.

Разом как-то вдруг стало тихо. И в разрыве туч вдруг показалась полная луна. Как раз над замком. Словно кто-то здоровенный из-за облаков решил заглянуть вниз, в замок. Одним глазом.

– Я вот иногда думаю, – повторил Заскока, глядя на замок. – А может, он и не человек вовсе...

– Думает он, – проворчал Длинный. – Думает... Твою мать!

Длинный вскочил на ноги, больно ударив коленом Вдовича в плечо.

– Думает он, придурок! Смотреть надо! – Длинный ткнул пальцем в сторону моря. – Есть! Я первым увидел, первым!

За линией прибоя, саженях в ста от берега словно появилась новая скала, отороченная пеной. Только все трое дозорных твердо знали, что скала там если и есть, то подводная. А громада эта – корабль. Долгожданная находка, прибрежный улов, принадлежащий тому, кто нашел. Трем деревням.

– Побежали на берег, – рванулся было Длинный, но Вдович удержал его за плащ.

– Убьешься, придурок. В замок нужно, Хозяину сказать.

– Успеем, – махнул рукой Заскока. – Успеем. Пошли глянем, что там принесло.

– И ведь главное, – усмехнулся Длинный. – И ветер закончился, и волны стихают. Целеньким будет корабль. Целеньким...

Это здорово, подумали все трое, осторожно спускаясь к бухте. Целый корабль. И груз целый. А если команда и пассажиры живы, то и ладно. Все равно, по обычаю, корабль принадлежит Трем деревням.

Снизу, от моря, зубцы замковой башни четким узором виднелись на фоне луны. Заскоке показалось, что между зубцами кто-то стоит. Парень остановился было, но его подтолкнул Вдович.

Стоял Хозяин? Заскока снова оглянулся, но прибрежная скала уже закрыла от него замок.

Хозяина на башне не было. Он сидел у камина и задумчиво смотрел в огонь. На соседнем табурете, укрытом ковром, сидел сельский священник, кутаясь в медвежью шкуру. В зале было холодно. Несмотря на декабрь и бурю, одно из окон не было закрыто ставней.

Священник потер озябшие руки и искоса посмотрел на хозяина замка. И вправду заснул? Или притворяется? Священнику иногда казалось, что хозяин замка относится к нему как к шуту, подтрунивая время от времени и ставя в неловкое положение. Главное – за что? Ничего плохого за пять лет службы в этом приходе священник хозяину замка не сделал. И далее не пытался. И... А о том, что священник регулярно отправляет в город письма с подробным описанием таких вот встреч, так этого не знает никто. Кроме самого священника, камня за дальним кладбищем и того неизвестного гонца, который раз в месяц забирает из-под камня послания святого отца и оставляет ему там же письма с инструкциями.

– Знаете, Хорек... – внезапно сказал хозяин замка, открывая глаза.

Огонь отразился в его глазах, и святому отцу показалось, что эти глаза светятся. Адским пламенем, чуть не пробормотал святой отец. На звериное прозвище он давно перестал обижаться. Он не давал разрешения называть себя таким прозвищем, да его никто и не спрашивал. Просто однажды хозяин замка поинтересовался, знает ли его гость, что прихожане называют его за глаза Хорьком? Святой отец кивнул, собрался было объяснить, что пакостная эта кличка требует искоренения, но хозяин замка перевел разговор на другое, а потом оказалось, что иначе как Хорьком он святого отца не зовет. И возмущаться было совершенно бессмысленно. Тем более что и в инструкциях строго рекомендовалось не перечить этому странному... человеку ни в чем важном.

– Знаете, Хорек, – внезапно сказал хозяин замка. – А ведь вы совершенно напрасно тут тратите свои силы и таланты.

– Тут, это где именно? – осторожно поинтересовался Хорек. – В замке?

– Ну что вы, – усмехнулся Хозяин. – Какие таланты вы можете тратить в этом замке. Талант покушать, выпить, поиграть в шахматы? Поддержать беседу? Нет, тут вы никаких талантов не тратите. Тут вы их оттачиваете. И даже приобретаете новые. Вот, скажем, вы ловко научились делать вид, что вам не обидны некоторые мои замечания.

– Ну...

– А ведь обидно же, – Хозяин потянулся в кресле. – Но вы мужественно делаете вид. Эдакий многотерпеливый наставник... Или вот даже мудрецом прикидываетесь, мечущим бисер перед, извините, мной. А ведь бисер вы мечете не здесь, а вот там...

Хозяин указал пальцем в сторону открытого окна.

– В деревнях вы мечете бисер, в храме своем мечете... И вовсе не потому, что там живут свиньи или вы слишком уж тупы для своей службы... Да не спорьте вы со мной, – досадливо отмахнулся Хозяин, увидев, что Хорек хочет что-то возразить, – Не в вас дело. И даже не в них. Дело во всем этом...

Хозяин сделал движение руками, словно оглаживал невидимый шар перед собой.

– В этом мире все дело. В самой сути. Вы пришли к этим селянам и потребовали у них веры. Поверьте, сказали вы, и взамен получите царствие небесное. Что? Не так? А им оно нужно, это царствие небесное? Этим конкретным мужикам и бабам, которые если и молятся, то только о том, чтобы утонуло как можно больше кораблей... Царствие небесное... А что это такое? Там не работают? Так и они не работают. Делают что-то по дому. Они же прекрасно знают, что живут куда лучше, чем простолюдины на много дней пути вокруг, В Трех деревнях есть деньги. Деньги, святой отец. Вы знаете много сельских приходов, в которых на церковь жертвуют деньгами? Не пшеницей и вином, которые еще нужно будет продать, не овощами для святого отца или там жирными каплунами, а холодными гладкими монетами. И иногда даже серебряными. Серебряными! Вы сейчас много найдете свободного серебра вокруг? Даже в самом городе. Наконечники для стрел из серебра – да. Кинжалы из серебра – во множестве. Серебряные цепи, распятия – все что угодно. А вот монеты... Кстати, вы не задумывались, отчего так странно используют серебро?

Вопрос застал Хорька врасплох. Он как раз собирался отразить нападки на царствие небесное, а тут...

– Что вы сказали? – переспросил священник.

– Я спросил, отчего люди... – Хорьку очень не нравилось, как Хозяин произносил это слово «люди», отстранение и с некоторой иронией, – отчего люди стали ценить серебро даже выше, чем золото.

– Нет, – пробормотал Хорек. – Отчего же... И поговорка, вот, слово серебро, а молчание золото...

– Вы уверены, что верно ее трактуете? – осведомился Хозяин. – Вы уверены, что слово дешевле, чем молчание?

Хорек закашлялся.

– Не напрягайтесь так, святой отец, – засмеялся Хозяин и налил вино в кубок. – Выпейте вот, согрейтесь.

Хорек выпил залпом.

– Поверьте, все окрестности, каждый свободный или зависимый крестьянин на много дней пути полагает, что именно тутошние жители умудрились построить царствие Божие на земле в трех деревнях. Они не сеют и не жнут, а получают все готовое. Остается только высушить и употребить. Не так?

– Нет, – выпалил Хорек. – Не так, ибо...

– Ага, – кивнул Хозяин, – вы мне сейчас про второе пришествие и верблюда с игольным ушком. А им нужно про полную миску, кусок мяса и не по праздникам, а каждый божий день. Хотя слово «божий» в данном контексте можно опустить. Каждый день. Их кормят, одевают... И заметьте, ничего взамен не просят. Разве что я запретил резать уцелевших в катастрофах мореплавателей.

– И это зачтется вам, как...

– Да идите вы, святой отец, со своими зачетами, – засмеялся Хозяин. – Мне селян жалко. Детвора с рождения мародерством живет. Так еще и убийцами после становятся...

– А ведь это смертный грех... – подхватил Хорек. Попытался подхватить, потому что Хозяин тут же поинтересовался:

– Для убитых?

– Для убийц, – святой отец поджал губы.

Эти разговоры балансировали на самой грани греха. Или даже висели уже за гранью, над бездной. Над геенной огненной.

Громко треснуло полено в камине, выбросив сноп искр. Хорек перекрестился и опасливо посмотрел на Хозяина.

– О геенне подумали? – спросил Хозяин. Хорек промолчал.

– Ничего, спишем этот грех на меня. Тем более что вы сами обещали: мне зачтется. Как говорил один мой знакомый – минус на плюс...

– Что, простите?

– Как бы вам это объяснить... – Хозяин постучал пальцами по крышке стола. – Берем грех и кладем его на весы.

Хозяин показал руками, будто кладет что-то тяжелое.

– Чашка опускается. Потом берем подвиг во славу Божию и кладем его на другую чашу. И они уравновешиваются, будто пустые, будто не было ни греха, ни подвига.

Хорек набрал воздуха в грудь.

– Не сдерживайтесь, святой отец, – сказал Хозяин. – Говорите.

– Мне кажется, – чуть дрожащим от напряжения голосом произнес святой отец, – что за те пять лет, которые мы с вами знакомы, вы постоянно отягощаете одну из чаш ваших весов грехами. И она уже сейчас опустилась до самой земли, и вы...

– Стоп, – Хозяин поднял указательный палец. – Давайте будет последовательны. Если на обычные весы положить очень много... пусть грехов, то рано или поздно чаша дойдет до самого нижнего положения и перестанет опускаться, что бы там ни наложили еще.

– Она может оборваться! – выкрикнул Хорек.

– Тоже верно, – согласился Хозяин. – И из этого следует, что не следует ни слишком грешить, ни особо совершать подвиги и благие дела. Вторая чаша ведь тоже может оборваться... Нет? А кроме этого, вы не думаете, что когда-то я совершил нечто, что в глазах Рима перевешивает все грехи, которые я смогу совершить?

Сказано это было очень серьезно, так, что желание возражать пропало у Хорька совершенно. Что он, в самом деле, знает о своем собеседнике? Даже имя свое тот ему так и не открыл. А в инструкциях, пусть и не сказано прямо, но так и сквозит между строк, что можно Хозяину многое, даже такое, что и представить страшно. Действительно страшно Хорьку, хотя повидал он многое в своей жизни. Страшно, несмотря на то что он точно знает, почему так ценится серебро нынче.

И, словно опять угадав его мысли, Хозяин именно в этот момент спросил:

– А вы помните, что сегодня первый день полнолуния?

Хорек перекрестился.

– Не бойтесь, святой отец, – сказал Хозяин. – Полная луна – это всего лишь полная луна.

И был прав. Но только отчасти.


Полная луна. Боль, потоком льющаяся с небес, окрашивающая все вокруг в белый цвет. Камни возле дороги покрыты лунным светом, словно плесенью. Их тени извиваются и дрожат, словно пытаясь выбраться из-под леденящего давления лунного света. Скалы кажутся скользкими на вид, а дорога... Дорога словно вымощена серебряными слитками – жжет босые ноги.

Ноги. Ноги. Надо помнить, что это ноги, а не... Не смей, приказала она себе, даже вспоминать это слово. У нее есть ноги, и у нее есть руки.

Она посмотрела на свои ладони. В детстве гадалка долго рассматривала линии на ее руках, а потом молча встала и ушла. Неужели она поняла, что ждет ту девчонку? Какая из этих линий говорит о той осенней ночи? О том первом настоящем полнолунии? Эта, возле большого пальца? Или вот эта петелька на линии жизни?

В ту ночь все случилось первый раз. Луна вдруг плеснула ей в лицо свое ледяное молоко, и холод охватил все тело, сводя судорогой каждую жилку и каждый сустав. Стало так холодно, так безумно холодно, что...

Она почувствовала, как по телу пробежала знакомая дрожь. Не думай об этом. Не смей. Забудь, как тогда твое тело вдруг изогнулось, и сквозь кожу...

Не нужно думать об этом. Не нужно. Просто идти. Переставлять ноги по холодным камням старой дороги. И не смотреть на луну. Лучше бы совсем закрыть глаза, но тогда окружающий мир окончательно потеряет реальность – и наступит...

Не думать. Не думать об этом, а думать о монастыре. О старом монастыре в горах. И просто идти шаг за шагом по дороге, ведущей к нему. Сил хватит. Хватит... Она уже дважды проделывала этот путь. В первый раз она пришла к монастырю в полночь позавчера. И стояла на коленях перед монастырскими воротами, стараясь не касаться камней руками. Только на коленях. Она боялась, что если одновременно коснется скалы и коленями и руками, то не сможет... Не думать! Нельзя думать. Если ты хочешь, чтобы тебя приняли и защитили – нужно держаться.

И позапрошлой ночью, и прошлой было очень тяжело. Ей тогда казалось, что хуже уже не может быть. Казалось... Если бы она знала раньше, как будет тяжело в полнолуние... У нее могло не хватить мужества. И силы, чтобы пробираться мимо деревень и городов, чтобы каждый миг, каждый удар сердца держать себя в руках, бороться с голодом и с этим...

Холодно.

Она мельком взглянула на луну. Остановилась, потом медленно, с усилием отвела взгляд. Не смотреть, приказала она себе. Там, впереди, монастырь. Древний, как эти горы. Единственное место, где у нее есть шанс выжить. В долине ее ждет смерть. От серебра или от огня – смерть. Она видела, что делают люди, поймав такого, как она. Видела. Стояла на площади в толпе и смотрела. И слушала. И...

Она взглянула на свою левую ладонь. Она тогда чудом сумела прикрыть лицо от воды, которой окропил толпу священник. Подставила ладонь и смогла не закричать от огненной боли, пронзившей все тело. Если бы капля воды попала на лицо – ей не дали бы уйти с площади. Пузырящаяся язва выдала бы ее. И тогда...

Проклятый лунный свет. Он залил все вокруг. Весь мир наполнен ядовитым сиянием полной луны, как чаша болью. И сквозь это марево нужно идти. Не думая ни о чем, кроме... Монастырь. И страшная фигура у его ворот.

Капюшон скрывает лицо. Ни единого движения.

Она стоит на коленях и просит... Просит, просит, просит... А он стоит перед ней молча и неподвижно. Она, кажется, кричала, просила, чтобы он впустил, чтобы помог спастись... А он молчал. Нельзя даже было понять – слышит ли он хотя бы одно слово. Понимает ли, что она говорит.

Потом он молча повернулся к ней спиной, скрипнули ворота... Она метнулась следом, ударила кулаком в створку... И страшная боль отшвырнула ее прочь. Руку обожгло.

Ворота были покрыты серебром. Насмешка? Или напоминание таким, как она, что через эти ворота можно пройти только с разрешения... Этого страшного безмолвного изваяния?

Она ушла и вернулась на следующую ночь. И снова человек в плаще с капюшоном был молчалив. И снова она ползала у его ног, извивалась на камнях, покрытым жалящим лунным светом.

И тогда вдруг ударил колокол. Где-то совсем рядом. И боль скомкала ее и отшвырнула прочь. Бомм!

Не слышать этого, не слышать... больно... зачем... каждая капелька ее крови вдруг обратилась в расплавленное серебро, и все тело стало болью.

Бомм!

Зажать уши... Нет.

Она почувствовала на себе взгляд. Она прикусила губу... Не до крови, только бы не до крови... Встала на колени и замерла.

Бомм!

Боль кипела в ее жилах, бушевала и рвалась наружу криком.

Бомм!

И взгляд. Внимательный. Ожидающий. Она не чувствовала в нем жалости. И ей не нужна была жалость. Ей нужно было спасение.

Бомм!

Бесконечные удары колокола. Каждый из них тянулся бесконечно. И бесконечность сменялась бесконечностью. И боль перетекала из одной чаши в другую. И даже луна вздрагивала, когда колокол извергал очередной поток боли.

Ей тогда показалось, что она ослышалась. И он понял это. И повторил.

Завтра.

И в сердце что-то шевельнулось... Надежда? Нужно прийти завтра.

И она пришла... Идет... Неужели он не понимает, как ей трудно сейчас идти... Или он точно знал, что этой ночью пройти по дороге в скалах будет труднее... Гораздо труднее. Вчера ей казалось, что большей муки быть не может.

Может, сказала ей сегодня полная луна. Может, сказали молочно-белые скалы. Может, сказали камни мостовой.

Может, может, может, может, может, кричало сердце.

Последний поворот. Выбеленная лунным светом стена монастыря, похожего на крепость. И Он. Снова молча стоит перед воротами. Ждет.

Она приблизилась. Сделала три последних шага. Остановилась, бессильно опустив руки. Она уже не могла ничего ни хотеть, ни бояться. Все силы уходили на борьбу со своим телом. Лунный свет просочился сквозь ее кожу, смешался с кровью.

Не было сил даже на то, чтобы просить. И снова всплыло видение из детства: она тонет в озере, небольшом озере за деревней. Тогда она еще жила с людьми. И тогда она еще не боялась полной луны. Она купалась в озере и вдруг почувствовала, как силы оставили ее, как холод впился в ноги и потащил на дно. До берега – рукой подать. И на берегу стоит человек. И смотрит в ее глаза. А она не может даже крикнуть, не может позвать на помощь.

Вот как сейчас.

Тогда прохожий протянул ей руку и вытащил на берег. Сейчас...

Стоящий перед ней шевельнулся. Он действительно протянет ей руку? Он...

Влажный шлепок о камни. Запах. Ей не протянули руку, ее оттолкнули от берега.

Кусок мяса, сырого, пахнущего безумием, истекающего кровью.

Запах. Пар над мясом, словно остатки жизни все еще продолжают вытекать из него. Кровь.

И внимательный взгляд из-под капюшона. И полная луна.

Озноб пробежал по позвоночнику, от крестца к затылку, к плечам, по рукам до кончиков пальцев. И она уже ничего не могла сделать. Мостовая вздыбилась. Кровоточащее мясо приблизилось к самому лицу.

Зуд по всей коже. Боль в кончиках пальцев. И...

Нет! Она даже, кажется, выкрикнула это. Нет! Нет!

Выпрямиться. Встать и выпрямиться. Отвести взгляд от крови и посмотреть ему в лицо. Встретить его выжидающий взгляд.

Она не станет. Она сможет...

По лицу текли слезы. По лицу. Она посмотрела на свои руки. Руки... Это все еще руки. И...

Он отступил в сторону.

– Входи, – сказал он.

Входи, закричали скалы, содрогнувшись. И луна качнулась от этого крика.

Входи.

Еще не веря себе, не имея силы поверить, она шагнула к воротам, переступив через кровь.

Ворота.

Она протянула руку. Замерла.

Серебро.

Ворота покрыты серебром.

Нужно взяться за кольцо и потянуть на себя. Взяться за серебряное кольцо и потянуть на себя.

Она посмотрела на свои руки. Они еще помнили вчерашнюю боль. Тогда она просто ударила кулаками в ворота. И отлетела прочь. Сейчас...

Она снова протянула руку к кольцу, дракону, вцепившемуся зубами в свой хвост. И почувствовала, как потянуло от кольца... жаром?... холодом? Болью потянуло от серебряного дракона.

Пальцы сжались.

Она схватила дракона за скользкую шею, будто хотела его задушить. Он последний остался на ее пути. И она не позволит дракону остановить себя.

Кожа на ладони покрылась волдырями, которые тут же лопнули.

Створка ворот была тяжелой.

Это дракон терзает ее руку. Он не хочет, чтобы она вошла внутрь. Чтобы она обрела спасение в этой древней крепости, которую сейчас называют монастырем.

Сзади, в долине – смерть. Впереди – спасение. Даже не само спасение, а надежда на спасение. И между ними боль. Серебряный дракон.

Она закричала, вцепившись обеими руками в кольцо.

Створка подалась, открывая проход в темноту, туда, куда не попадал лунный свет.

Когда ворота монастыря закрылись, откуда-то из-за скал выполз волк. Он был громадным, этот волк, но столько было в его теле страха, так неуверенно он двигался по камням, что казался маленьким и тщедушным.

Волк осторожно ступил на освещенную луной площадку перед воротами, опустился на брюхо и пополз, поскуливая то ли от страха, то ли от голода.

Волк подполз к мясу, осторожно обнюхал его, оглянулся на монастырь. Верхняя губа волка задрожала и поднялась, обнажая клыки. Ненависть? Разочарование?

Волк взял мясо в зубы.

Кровь потекла по языку. Волк медленно двинулся по дороге вниз. Только спустившись почти до самой равнины, волк позволил себе остановиться и съесть мясо.

В монастыре ударил колокол.

Волк вздрогнул и замотал головой. Потом посмотрел в сторону монастыря, перевел взгляд на луну. Горло напряглось, спина выгнулась, словно что-то надавило волку на спину... Вой потянулся к небу, к луне, потянулся и бессильно упал в темноту, оборвавшись внезапно.

Волк побежал прочь от скал, держась так, что луна светила ему в спину.

Полная луна.


– Полная луна, всего лишь полная луна, – сказал Хозяин, подходя к открытому окну. – Символ, если хотите.

Хорек молча налил себе вина. Молча выпил. Хозяин продолжал смотреть в окно, словно ожидая ответа.

Не хочу, подумал, святой отец. Не буду. Он хочет, чтобы я снова возразил, и снова попал в ловушку. Ему скучно, он развлекается. Он пригласил Хорька к себе в гости, затеял этот нелепый, ненужный разговор, похожий точь-в-точь на предыдущие своей нелепостью и греховностью. Да, греховностью.

Вдобавок Хорек не выспится этой ночью. И завтра будет сонным и косноязычным. А Хозяин будет... Неизвестно, что будет делать Хозяин. Он может завтра с утра отправиться куда-то в дальний лес, а может весь день простоять на башенной площадке... А может просто закрыть ворота и сутки-двое-трое не выходить из замка.

Ему хорошо вот так стоять у окна и нести околесицу. Хорек еще не понял, что выпитое ударило ему в голову. Просто мысли стали яркими и обидными. А еще придется утром сидеть и писать отчет об этой беседе, вспоминать подробности: что и как говорил Хозяин... Кому-то в Риме это интересно... Кто-то жаждет знать о каждом слове этого странного обитателя замка. С каким большим интересом прочитает не известный Хорьку адресат о том, что, по мнению Хозяина, полная луна только символ.

– Чушь! – не выдержал, наконец, Хорек. – Вы же прекрасно знаете, что творится в полнолуние. Мы же вместе с вами выезжали в ту деревню... На берегу. Там еще оборотень напал на обоз. Вы же сами... Вспомните! Ничего себе символ! Да сейчас, наверное, по всей... по всему миру сотни и тысячи продавшихся дьяволу, извиваясь и вопия, покрываются шерстью. Как тот, в деревне... вспомнил, в Дубах. Вы сами видели... И десятки отрядов, осененных крестом, именно сейчас охотятся на эти исчадия Ада.

Хорек снова налил себе вина.

Хозяин отошел от окна и прошел к камину, бросил в огонь несколько поленьев.

– Сотни и тысячи... – сказал Хозяин. – И десятки осененных отрядов. Ловят оборотней, протыкают их серебром, жгут огнем и заливают святой водой. И с ними бог...

– Да, с ними Бог! – закричал Хорек.

– Тысячи оборотней и десятки отрядов. В полнолуние, – Хозяин вернулся на свое место возле стола. – Вы считать умеете, святой отец?

– Пере... представьте себе, – сказал священник. – Умею. Или вы полагаете, что имеете дело с неучем?

– Отчего же? Не с неучем, хотя латынь ваша оставляет желать лучшего. В падежах. Вы постоянно путаете окончания... хотя это не важно сейчас. Вернемся к арифметике.

– Вернемся, – обиженным тоном согласился Хорек. Падежи ему не нравятся... Хотя этот грех у Хорька был, и всё никак не удавалось от него избавиться.

– Тысячи оборотней, – сказал Хозяин.

– Да.

– Десятки отрядов.

– Десятки.

– Оборотня можно ловить только в полнолуние.

– Ну... – пожал плечами святой отец.

– Да, конечно, можно и в обычные дни, но как вы определите, оборотень он или нет? – Отсветы пламени играли на лице Хозяина, словно перемешивая на нем черты. – Только в полнолуние они себя не контролируют. Так что, в лучшем случае – двух-трех оборотней в месяц могут уничтожить эти ваши отряды. Отрядов десятки, оборотней – тысячи. И если такой отряд охотников оборотня настигает, то вовсе не понятно, кто чьи уши отрежет. Сколько отрядов церковь потеряла на вашей памяти?

– Пять. За два прошлых года – пять, – ответил Хорек.

Перед глазами у него начинало плыть.

– А в этом году? – спросил Хозяин.

– Не знаю, – честно сказал Хорек. – Два-три, наверное...

– Вот и получается, что полная луна – только символ, – подвел итог Хозяин. – Символ человеческой слабости. И безысходности.

Хорек помотал головой. В ушах шумело.

– Вы рассказываете людям о Боге и обещаете Царствие Божие, а люди не видели Бога, они видят только друг друга и своих добрых господ. Оборотни жрут людей, а еще есть ведьмы, колдуны, маги, упыри... – а вы всё обещаете и обещаете. И спасение к селянам приходит не с неба, а от провонявших потом и прокисшим вином охотничьих отрядов, которые, уничтожая нечисть, уничтожают еще припасы и выпивку в деревнях, обрывают юбки у баб и девок, да еще и с удовольствием пускают в ход свое освященное оружие против мужиков, которым это не нравится... – Хозяин говорил холодно, как бы отстраненно.

– Деяния Врага рода человеческого... – пробормотал священник. – Попущением Господним...

– Ага, – легко согласился Хозяин. – Попущением. Мы с вами исколесили округу в поисках чуда. Вы ко мне, святой отец, и приставлены для того, чтобы сопровождать меня, когда я отправляюсь к месту, где, по слухам, совершилось чудо. Выздоровление, прозрение, видение, спасение... И сколько мы с вами нашли настоящих чудес? За пять лет, святой отец. И с вашими предшественниками за долгие-долгие годы.

– Ну... – протянул священник.

– Ни одного, – сказал Хозяин. – Ровным счетом. Либо сумасшедшая девка рассказывает, как к ней спускался ангел небесный, либо настоятель монастыря принял меры к увеличению числа молящихся, либо просто откровенный мошенник выкачивал у простачков добро, обещая спасение и лечение. Тысячи происков дьявола и ни одного чуда.

Хорек качнул головой. Хозяин был прав. То, что Рим признал некоторые из этих чудес настоящими, не меняло ничего. Может быть, другим везло больше, но то, что видел Хорек, путешествуя пять лет вместе с Хозяином, которого вне Трех деревень называли Серым всадником, не могло не огорчать.

– Но знаете, что самое страшное? – спросил Хозяин.

– Что?

– А то, что и происков дьявола мне не удалось найти, – печально сказал Хозяин.

– Это вы бросьте, – погрозил пальцем Хорек. – Я пьян, но не настолько. Вы сами только что сказали...

– Оборотни, маги, колдуны, упыри? – спросил Хозяин.

– Да.

– Они были уже тогда, когда Бога еще не было, – тихо сказал Хозяин.

Хмель куда-то вылетел из головы священника.

– Вы сейчас...

– Богохульствую?

– Именно. Бог был всегда...

– Если бы вы были правы, – почти прошептал Хозяин. – Если бы вы были правы.

И столько в этом голосе было искренней печали и даже тоски, что святой отец ничего не сказал в ответ. Он потрясение молчал, теребя нагрудный крест.

– Наверное, вам пора спать, – вставая с кресла, сказал Хозяин.

Но, видимо, не суждено было священнику в ту ночь заснуть.

От замковых ворот послышался грохот – кто-то колотил молотком в бронзовую доску, вывешенную возле моста. И не перестал этого делать, пока Хозяин, выйдя из замка, не отобрал молоток у него из рук. Присмотревшись, Хозяин узнал Длинного.

– Что случилось? – спросил Хозяин.

– Это... – сказал Длинный. – Т-там...

Он сглотнул слюну и оглянулся в сторону дороги, ведущей к бухте. Глаза парня блуждали, словно боясь увидеть что-то страшное, губы дрожали.

– Ну?

– Корабль... на Черной скале – корабль. И... Я первый заметил... мы с Заскокой и Вдовичем сегодня... на Дозорной... и я увидел... как раз луна... ветер затих... смотрю – корабль... стоит... и целый, главное... я говорю, пошли, глянем, а Заскока... или Вдович... кто-то, в общем, говорит, в замок надо... а потом глянем, говорит... мы пошли... оно уже светло от луны... и море сразу у-успокои-лось, мы к самому кораблю по камням и подошли.

Длинный вдруг сел прямо на мокрые камни, прижал кулаки к щекам и заговорил торопливо, словно боясь, что его перебьют.

– Целый корабль. Его как подняло волной и посадило дном на Черную скалу. Он ровно сел, чисто. Мачта только одна сломанная, на канатах весела, мы и полезли... Светло ведь... По канатам. А на палубе... На палубе... никого нет. Только из трюма – крышка открыта – свет, значит, факелы. Вдович туда пошел, а я к корме, к каютам... и Заскока со мной... это, значит, нам-то хозяева корабля зачем? Теперь уже все наше... И дверь в ка-каюту открыта... Смотрю – лежит кто-то... Думаю, чего лежит, не утонул ведь корабль. А он лежит, я до него дотронулся, а он еще теплый, только... мертвый только, и в спине у него рана... И дальше еще лежат... я видел человек пять... – Длинный посмотрел на свою растопыренную пятерню. – Пять. Мы дальше хотели идти, а тут крик с палубы... Вдовича... Только тонкий такой и жалостный... как у зайца подраненного... Заскока говорит, что-то там случилось... мы на палубу, к трюму, глядь, а там... сразу под люком... Вдович... живой еще, но в луже кровищи и... это... живот распорот, как у рыбы потрошеной... Факела два горят, воткнуты, видно, хорошо. А вдоль борта люди сидят... лежат... в колодках... и все... горло у всех располосовано. У каждого. И кровь везде... И чего туда Вдовича понесло, чего он полез?

Длинный посмотрел снизу вверх на Хозяина, потом на священника, который стоял у того за спиной.

– Меня как громом ударило, – дрожащим голосом пробормотал Длинный. – Стою так, смотрю, а потом Заскока вот...

Длинный протянул руку, показывая, как близко от него стоял приятель.

– Заскока вдруг всхлипнул так, оби... обиженно, я на него глянул, а у него из груди с ладонь лезвия торчит... и даже вроде как дымится... а за спиной – словно тень какая... Я на лезвие смотрю, а с него кровь так – кап-кап-кап... и Заскока вроде как дернулся раз, другой, а лезвие дымится и вроде как опускается... А это тот, который сзади, кинжал дергает, вынуть хочет... Застрял кинжал... Длинный вдруг хихикнул:

– Кинжал застрял, Заскока костлявым оказался. Тот кинжал дергает, а вытащить не может, а Заскока в трюм валится и кинжал за собой тянет.

Длинный засмеялся в полный голос. По лицу потекли слезы. Длинный ударил себе по лицу. Еще раз. С силой ударил, так, что губа лопнула, и потекла кровь.

– Застрял! – сквозь рыдания выкрикнул Длинный. – В костях застрял.

Священник перекрестился.

– Соберите людей, – сказал Хозяин.

Священник не ответил, глядя застывшим взглядом на кровь, стекающую по лицу Длинного.

– Я к вам обращаюсь, святой отец, – повысил голос Хозяин, и священник, вздрогнув, кивнул. – Заберите парня к себе, ударьте в колокол, соберите людей. Пусть они идут на корабль, может, кто-нибудь остался живой. И пусть ждут меня к рассвету у церкви.

Священник снова кивнул.

– Вы меня поняли?

– Ждать у храма, – сказал священник.

– А я убежал, – кривя губы выкрикнул Длинный, – прямо в море прыгнул за борт. И к берегу. И сюда. А он... Он тоже с корабля ушел, к холмам.

Хозяина рядом не было. Он словно исчез в сумраке. Священник взял Длинного за руку и повел вниз, к деревням.

Луна бесстрастно наблюдала за всем происходящим, улегшись на гребень скалы. Ей было все равно. Ей было все равно, что там, в мире, освещенном ее светом, делают людишки, было совершенно безразлично, что они списывают на нее чужие грехи, что называют ее то злом, то просто символом.

Ей было наплевать, что поднятые ночным набатом жители Трех деревень пришли с факелами к кораблю, что, обыскав его, деревенские жители нашли полторы сотни мертвых тел, закованных в колодки, и еще три десятка убитых на палубе матросов из команды.

Луна видала и не такое. И давно разучилась удивляться или пугаться. Сверху, с неба, все выглядело мелким и ничтожным. Три крохотных кукольных деревушки, шахматная фигурка замка над впадинкой бухточки.

Полторы сотни зарезанных... Если бы у луны были плечи, она бы ими наверняка пожала, увидев, как чуть в стороне от Трех деревень, всего днях в двух пути для людей, волк рвал горло двенадцатилетней девчонке, ничего не замечая вокруг, не замечая даже людей, бесшумно окружавших поляну, на которой пировал зверь.


О том, что девочке придется умереть, все знали еще с утра. Им об этом сказал Ловчий. Никто и не возражал. Разве что мать немного помялась, прикидывая, что можно из всего этого выторговать для себя и остающихся детей. Многодетным вдовам приходится думать о детях и многим жертвовать ради них.

Оборотень пришел к деревне месяца три назад. За это время успел зарезать с десяток коров и двадцать четыре человека. Большей частью одиноких путников, но и семерых деревенских тоже не помиловал.

Неделю назад в деревеньку прибыл охотничий отряд во главе с самим Ловчим. Вместе с отрядом прибыл какой-то монах и человек от графа. Ловчий и его люди всю неделю шастали вокруг деревни, а сегодня утром Ловчий что-то сказал графскому посланцу, посланец вызвал к себе местного старосту, тот, внимательно выслушав, назвал Паучиху и ее дочь. Одну из девяти.

Привели в дом старосты Паучиху. Дом был лучший в деревне, полностью из дерева, а не глиняный, как у остальных, было две комнаты, в одной, повинуясь окрику старосты, спрятались его домашние, а в другой состоялся разговор с Паучихой.

Ловчий молчал, сидя на ларе возле единственного в доме окна. На скамейке, возле противоположной стены, сидели монах и посланец графа, молодой оруженосец, кажется из простолюдинов. В этих местах выходцы из деревень еще имели шанс за особые заслуги получить рыцарство. И парень очень хотел заслужить. Особые. За поимку оборотня. В последнее время пришел приказ от епископа: оборотней, ведьм, упырей и прочую нечисть не уничтожать, а ловить по возможности и доставлять епископу. И награда за это была достаточно большой, чтобы заставить охотников рискнуть. Хотя как раз Ловчий за деньгами и не гнался.

Ловчий сидел на ларе, покрытом сплетенной из толстой шерстяной нити попоной, и ждал, пока староста выпутается из начала своего выступления и перейдет к делу. Дело, если вдуматься, было обычное и житейское. Имелся оборотень и надвигающееся полнолуние. Некоторые ученые в городах полагали, что оборотень превращается только в полнолуние и само превращение от него не зависит. В полнолуние – да. Не зависит... или почти не зависит, а вот в обычные дни оборотень сам решает – человеком ему ходить или зверем. И пусть эти умники говорят, что им угодно, Ловчий знает точно. За последние годы он насмотрелся этого зверья предостаточно. И охотники его отряда разобрались с несколькими десятками оборотней.

И еще Ловчий знал, что в полнолуние оборотень не сможет противиться запаху девственницы. Как единорог. Тот, бедняга, услышав редкий аромат, выходит и кладет голову на колени девице, а оборотень... Приблизительно то же самое. Только заканчивается кровью. И пока оборотень не насытится – он ничего не слышит вокруг себя. К нему нужно просто подойти и набросить веревку с вплетенными серебряными нитями.

Нужно также уговорить Паучиху.

В селах найти девицу трудно. А найти такую, чтобы она пошла к ночи в лес... Третья дочь Паучихи, пожалуй, согласилась бы. Что-то у нее было с головой не в порядке, настолько не в порядке, что на нее, на Паучихину дочку, даже никто из местных парней не позарился.

– Значит, баба, то есть, это, – сказал староста. – Нужно за мир пострадать, за всю деревню. Он же, проклятый, уже десяток коров задрал, ну и людишек тоже жалко, даже этих, пришлых. А твоя дура...

– Не дура она, – запричитала Паучиха, не меняясь в лице. – Задумчивая она у меня, красавица. Задумчивая.

Ловчий вспомнил пустые глаза девчонки и ниточку слюны в уголке рта и посмотрел на графского оруженосца. Тот только пожал плечами. Свет из единственного окна узким лезвием прорезал сумрак комнаты, освещая положенную вместо стола на козлы старую дверь, остатки еды и сено, которым был устлан пол.

– А мы тебе за это... всем миром, общиной, значить, – староста почесал в затылке.

Много обещать не хотелось, сколько там могла стоить смерть этой дурочки, но что-то отдать придется.

– Кто ж мне поможет, кто за младшенькими присмотрит, в старости мне воды подаст! – с неподвижным лицом заголосила Паучиха и прижала край платка к сухим глазам. – Коровку бы мне... Две. Мои младшие так молочко любят...

Ловчий закрыл глаза. Захотелось сплюнуть, но Ловчий решил сдержаться. Он так и не смог свыкнуться с нынешней простой манерой вести себя хоть в хижине, хоть в замке.

– Да ты что, баба! – всплеснул руками староста. – Две коровы! Да за две коровы, то есть, и тебя и пащенков твоих можно в супе сварить.

– А ты нас не вари, не надо! Я свою девочку за просто так не отдам. Я свою кровинушку...

– Ты свою кровинушку, – вмешался в разговор монах, – отправишь сегодня к вечеру в лес. За хворостом. Или...

– Да к бабке, то есть, пусть и отправит. Та на выселках, это, живет. К ней если идти – как раз через лес, – сказал староста. – Так Паучиха сама и гоняет дурочку свою, то есть дочку, к бабке, то репы отнести, то хлеба...

– Маслица в горшочке, – зачастила Паучиха, – пирожков. Я свою маму...

– Вот и отправишь, чтобы дочка ничего не заподозрила, – сказал монах. – А тебе за это...

– Две коровы, сукна на одежу для деток моих, и...

– Всего ты получишь десять золотых, – сказал монах и взглянул на оруженосца.

Тот согласно кивнул. Граф деньги на богоугодное дело предоставил. А десять золотых – громадные деньги. Это поняла и Паучиха, поэтому прервала причитания и деловым голосом потребовала, чтобы масло и пироги были также предоставлены общиной.

– Нету у меня маслица сейчас, и мучица закончилась, – грустным голосом пропела Паучиха и протянула руку. – А денежки, значит, вперед. Они мне душу согреют и силы поддержут, когда я миленькую свою буду на верную смерть в холодный лес к голодному волку посылать.

Ловец встал и вышел, не прикрыв за собой дверь. Сзади звякнул брошенный на пол мешочек с деньгами.

Мясо в капкан положено. Теперь нужно подготовить охотников.

Все шло гладко. И все могло гладко закончиться. Девчонка пошла после заката с корзинкой к бабушке, не почувствовав ничего опасного в виноватой суетливости матери. Охотники шли за ней следом, весь десяток, полукольцом, держась так, чтобы слышать девчонку, но не попасть ей на глаза. И оборотень вначале почуял дурочку и больше уже ни о чем думать не мог...

Ловчий не слышал девичьего вскрика, сразу послышалось рычание и чавканье. Оборотень безумствовал на поляне, залитой кровью. Можно было просто... Если бы оруженосец не поперся за своим подвигом. Нужно было чуть подождать, дать оборотню въесться в пьянящую плоть, и только когда отяжелеет он от съеденного... Или хотя бы, решив набросить петлю, сделать это быстро, а не замереть потрясенно при виде пирующего зверя, как замер оруженосец, будущий рыцарь, защитник церкви, мать его так.

Уже поняв, что все пошло наперекосяк, Ловец метнулся через залитую лунным светом поляну, вскидывая для удара кинжал, уже рванулись, не таясь, треща кустами, остальные охотники, поднимая арбалеты, осознав, что живым оборотня не взять...

А оруженосец стоял столбом, с петлей в опущенной руке, потом его вдруг согнуло...

Маменькин сынок, успел подумать Ловчий, когда оруженосца вырвало. Острый, чужой запах.

Оборотень прыгнул без раздумий. Удар клыков пришелся в предплечье оруженосца. Зверь мотнул головой, и жертва его отлетела в сторону, как кукла.

Щелкнула тетива арбалета.

Оборотень взвыл, падая на бок, пытаясь зубами достать серебро, впившееся в бок. Еще три стрелы впились в брюхо. Это была смерть. Шансов уйти не было. Оборотень перестал биться на заледеневших пожухлых листьях и прыгнул на своих врагов. На одного из них. Больше до смерти он ничего не смог бы сделать, а вот забрать с собой еще одного...

Жертва была выбрана неправильно. Ловчий.

Он уже в полете вцепился левой рукой в глотку громадному зверю и, даже не покачнувшись, всадил кинжал в брюхо оборотню. Снизу вверх. И оборотень, громадная мускулистая туша, способная в броске проломить саманную стену деревенских домов, обвис на руке опустевшим враз мешком.

– Да, – уважительно сказал кто-то из охотников, кажется, Левша. – Если бы я сам не увидел – ни в жизнь бы не поверил.

Ловчий бросил мертвое тело на землю. Отвернулся. То, как оборотень превращается после смерти в человека, вызывало у Ловчего отвращение.

Оруженосец застонал. Странно, подумал Ловчий. Подошел к лежащему на листьях парню. Кожаная куртка была разорвана, рука висела на лоскутах кожи. Кровь текла, не переставая.

Откуда-то из темноты вынырнул монах.

– Причасти его, – сказал Ловчий.

Оруженосец был еще жив, что-то пытался сказать.

Монах опустился возле него на колени. Ловец глубоко вздохнул и поднял голову к небу, посмотрел на луну. Глупо. Столько лет потрачено на такую вот ерунду, вместо того чтобы искать первопричину. Чтобы найти разгадку того самого важного вопроса.

Бросить все, наплевать на Договор, на обещания, на потраченное время – и уйти. К единственному другу, который остался у Ловчего с очень давних времен. Говорят, его сейчас называют Хозяином. Серый всадник звучало лучше. Серый. Не белый и не черный.

Что-то невнятно сказал монах. Не оборачиваясь, взмахнул рукой, попал Ловчему по колену.

– Что там? – спросил Ловчий.

Монах молча указал пальцем на рану оруженосца. Так, подумал Ловчий, у них все-таки появился шанс привезти в замок живого оборотня.

Кровь перестала вытекать из раны, запеклась, а оруженосец дышал мелко, часто, но – дышал. Вот такие дела, подумал Ловчий. Кинжал он все еще держал в руке.

Монах встал с колен, отряхнул одежду и посмотрел в лицо Ловчему.

– Иди, – коротко бросил Ловчий. – Он умер в бою. Сразу.

– В бою, – сказал монах. – Он героически дрался. Ловчий не любил монаха, но знал, что тот слова не нарушит, что понимает – так надо. Иначе – нельзя.

Нельзя. Ловчий шагнул вперед, опускаясь на колено, левой рукой прикрыл глаза оруженосца, а правой, державшей кинжал, провел по горлу. Тело забилось. Ловчий взмахнул оружием, отрубая голову. Встал, вытерши лезвие об одежду убитого.

Никто из охотников не сказал ни слова. Они просто не заметили ничего. Все они почему-то в тот момент были заняты своими делами. Все произошедшее осталось между Ловчим, монахом и оруженосцем.

– Вот ведь сука! – сказал Левша.

– Что? – обернулся Ловчий.

– Баба эта, мамаша девчонки, – пояснил Левша. – Она ж, зараза, вместо масла в горшок глину сунула, и пироги тоже из глины.

– А зачем ей масло переводить и еду, – откликнулся вечный оппонент Левши, Стук, – ей семью кормить.

Ловец сунул кинжал в ножны и снова посмотрел на луну.

Бросить все. Все. И уйти за океан, на Запад. И просто жить.

Вот прямо сейчас седлать коня, пару дней – и можно будет спокойно поговорить с Хозяином. С Серым всадником. С... Ловец улыбнулся, вспомнив все имена, которые они с приятелем сменили со времени знакомства.

Он, наверное, сейчас спит в своем замке, да еще, наверное, не один. Он всегда был ходок по женскому полу! Задумавшись, Ловчий не заметил, как ушла луна и стало темно.

– Туши забираем с собой? – спросил Стук.

– Зверь – уже?..

– Уже, – сказал Стук. – Рыжий гад, видать, либо из Британии, либо с Севера.

– Забрать, – сказал Ловчий. – И пацана... Тоже заберите.

К деревне они вышли только к рассвету.


И к рассвету к церкви Трех деревень вышел Хозяин. Легко, словно тюк тряпья, нес он в опущенной правой руке человеческое тело. Толпа качнулась вперед, каждому хотелось увидеть, кто это убил их земляков, кто убил всех тех людей на корабле. Жители Трех деревень могли собачиться между собой сколько угодно, но никому чужому не было позволено обижать одного из них. В округе это, кстати, хорошо знали.

Небо было чистым, серо-синим по-зимнему. Ветра не было. Молчали люди, только облачка пара взлетали над их головами. Что-то крикнула ворона, пристроившись на кресте церкви.

– Вот он, – просто сказал Хозяин и бросил то, что принес, на промерзшую землю.

Сухощавое тело, темное лицо, немного раскосые глаза.

– Сарацин, – сказал кто-то в толпе.

– Ассасин, – сказал Хозяин.

Толпа дрогнула, но не отступила. Слухи о страшных посланцах Старца с Горы достигли и этих мест, но люди Трех деревень очень не любили, когда убивают их знакомых.

– Он ваш, – сказал Хозяин и, отвернувшись, пошел к замку.

Люди не набросились на убийцу. Они посмотрели на Кузнеца.

– Несите доски, – сказал Кузнец, – А ты, Сморчок, беги в кузню и принеси в горшке жару... И клещи там у меня лежат справа. Ты, Дедюк, давай за дровами. Много не нужно. И палку там зацепи, в сажень и не слишком толстую... А ты, Бедный, ослов своих приведи, обоих...

Хозяин шел к замку медленно, размеренно переставляя ноги. В левой руке он нес какой-то небольшой сверток.

Его догнали шаги.

– Что вам, святой отец? – не останавливаясь, спросил Хозяин.

– Остановите их, – задыхаясь, попросил Хорек. – Возле Божьего дома...

– Дурак вы, батюшка, – Хозяин оглянулся на священника. – Попробуйте сами!

– Это вы... Вы их подтолкнули... И этот...

Хозяин вдруг оказался прямо перед священником, сгреб его за грудки и поднял так, чтобы заглянуть в его глаза.

– Может быть, они хоть сейчас подумают, хоть на мгновение, что Бог защищает их, дает шанс на отмщение? – сказал Хозяин.

– Вы... Вам...

– Да, я отвечу, – Хозяин поставил священника на землю. – Но не перед тобой, Хорек. Не перед тобой.

– Нельзя ведь так... – пробормотал Хорек.

– А как можно? И не забудьте написать в своем доносе, что ассасин, убив команду корабля и закованных рабов, пытался унести только книгу. Вот эту, – Хозяин подпил левой рукой сверток над головой. – Книгу Младшего Дракона. Я ее уже лет пятьсот не видел.

И Хозяин пошел к замку. Хорек замер, глядя ему вслед.

– Да не забудьте, – крикнул Хозяин, не оборачиваясь.

Струйка пара поднялась вверх, и восходящее солнце окрасило ее в розовый цвет.

– Что – не забыть? – спросил Хорек.

– Рождество скоро. Не забудьте.

Загрузка...